зачет зарубежка 20

1) Общая характеристика литературного процесса первой половины ХХ века.
Введение

Наступающий XXI век делает ХХ столетие предшествующим, как совсем недавно XIX век был прошлым по отношению к ХХ. Смена столетий всегда продуцировала подведение итогов и появление прогностических предположений о будущем. Предположение, что ХХ век будет чем-то необычным по сравнению с XIX, возникло еще до того, как он начался. Кризис цивилизации, который интуитивно предвидели романтики, в полной мере был реализован уходящим веком: он открывается англо-бурской войной, затем погружается в две мировые войны, угрозу атомной энтропии, огромное количество военных локальных конфликтов.


Дж. Пиранези "Carceri d'invenzione"
Вера в то, что расцвет естественных наук, новые открытия непременно изменят жизнь людей к лучшему, разрушается исторической практикой. Хронология ХХ века обнажила горькую истину: на пути усовершенствования технологий теряется гуманистическое наполнение человеческого существования. Эта идея становится уже тавтологичной в конце ХХ столетия. Но предчувствие неверно избранной дороги появилось у философов, художников еще раньше, тогда, когда завершался XIX и начинался новый век. Ф.Ницше писал о том, что цивилизация - это тонкий слой позолоты на звериной сущности человека, а О.Шпенглер в работе "Причинность и судьба. Закат Европы" (1923) говорил о фатальной и неизбежной гибели европейской культуры.

Первая мировая война, разрушив достаточно устойчивые социальные и государственные отношения XIX века, поставила человека перед неумолимой настоятельностью пересмотра прежних ценностей, поисками собственного места в изменившейся реальности, пониманием того, что внешний мир враждебен и агрессивен. Результатом переосмысления феномена современной жизни стало то, что большинство европейских писателей, особенно пришедшее в литературу после первой мировой войны молодое поколение, скептически воспринимали главенство социальной практики над духовным микрокосмом человека.  Утратив иллюзии в оценке выпестовавшего их мира и отшатнувшись от сытого мещанства, интеллигенция воспринимала кризисное состояние общества как крах европейской цивилизации вообще. Это породило пессимизм и недоверие молодых авторов (О.Хаксли, Д.Лоуренс, А.Барбюс,[ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ]). Та же потеря устойчивых ориентиров поколебала оптимистическое восприятие писателей старшего поколения (Г.Уэллс, Д.Голсуорси, А.Франс). Первая мировая война, которую прошло молодое поколение писателей, стала для них тяжелейшим испытанием и прозрением в лживости лжепатриотических лозунгов, что еще более усилило необходимость поисков новых авторитетов и нравственных ценностей и привело многих из них к бегству в мир интимных переживаний. Это был своеобразный путь спасения от воздействия внешних реалий. В то же время, писатели, познавшие страх и боль, ужас близкой насильственной смерти, не могли оставаться прежними эстетами, взирающими свысока на отталкивающие стороны жизни.  Погибшие и вернувшиеся авторы (Р.Олдингтон, А.Барбюс, [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ], З.Сассун, Ф.С.Фицджеральд) были отнесены критикой к так называемому "потерянному поколению". Хотя термин не соответствует значительному следу, который оставили эти художники в национальных литературах, тем не менее, литературоведческие штудии продолжают акцентировать их обостренное понимание человека на войне и после войны. Можно сказать, что писатели "потерянного поклонения" были первыми авторами, которые привлекли внимание читателей к тому феномену, получившему во второй половине ХХ века название "военный синдром". Мощнейшей эстетической системой, формирующейся в первой половине столетия, стал модернизм, который анализировал частную жизнь человека, самоценность его индивидуальной судьбы в процессе "моментов бытия" ([ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ], [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ], [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ], [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ], Ф.Кафка). С точки зрения модернистов внешняя реальность враждебна личности, она продуцирует трагизм ее существования. Писатели полагали, что исследование духовного начала является своего рода возвращением к первоистокам и обретением истинного "я", потому что человек вначале осознает себя в качестве субъекта и затем создает субъектно-объектные отношения с миром. Психологический роман [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ], ориентированный на анализ разных состояний личности в различные этапы жизни, оказал несомненное влияние на развитие прозы ХХ столетия. Эксперимент [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] в области романа, его попытка создать современную одиссею породила массу дискуссий и подражаний.  В поэзии первой половины ХХ века происходили те же процессы, что и в прозе. Так же как и для прозы, для поэзии характерно критическое отношение к техногенной цивилизации и ее результатам. Поэтические эксперименты Т.Тзара, А.Бретона, [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ], [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ], [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] способствовали преображению стихотворного языка. Изменения касались и художественной формы, которая стала более изощренной (очевидно проявился синтез разных родов искусства) и сущностной стороны, когда поэты стремились проникнуть в подсознание. Поэзия больше, чем прежде, тяготеет к субъективизму, символу, зашифрованности, активно используется свободная форма стиха (верлибр). Реалистическое направление в литературе расширяло границы традиционного опыта художественного исследования мира, заложенного в XIX веке. [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] подверг сомнению тезис о "жизнеподобии", то есть подражательности реалистического искусства как непременном и непреложном его свойстве. Бальзаковский и толстовский опыт был важен с точки зрения сохранения традиции, понимания интертекстуальных связей. Но писатель считал, что любое эстетическое явление, пусть даже вершинное, не может быть искусственно "законсервировано", в противном случае оно превращается в догму, мешающую органичному развитию литературы. Следует особо подчеркнуть, что реализм достаточно свободно использовал принципы нереалистической эстетики. Реалистическое искусство ХХ столетия столь отличается от классических вариантов предшествующего века, что чаще всего необходимо исследование творчества каждого отдельного писателя. Проблемы гуманистического развития человека и общества, поиски истины, которая, по выражению британского автора второй половины столетия У. Голдинга, "всегда одна", волновали в равной мере и модернистов, и немодернистов. ХХ век был так сложен и противоречив, столь неодномерен, что писатели модернистской и немодернистской направленности, понимая глобальность происходивших в мире процессов и решая зачастую одни и те же задачи, делали при этом прямо противоположные выводы. Аналитическое дробление явлений, предпринятое модернистами в поисках скрытых смыслов, сочетается в общем потоке литературы первой половины века с исканиями реалистов, стремящихся синтезировать усилия по осмыслению общих принципов художественного отражения мира, чтобы остановить распад ценностей и уничтожение традиции, чтобы не прерывать связь времен.

Конец 19 века вызывает ощущение, что эпоха кончается, накопилось много изменений в формах и способах человеческого существования, это вызывает брожение умов, мироощущение конца глубоко проникло в души людей.
В политике сложились определенные государственные структуры, мир был поделен, сформировались империи, стало ясно, что этот дележ не всегда нравственен и справедлив. Поэтому, например, возникло негативное отношение к англо-бурской войне, такого никогда не было в 19 веке. Это показало, что мир начал мыслить иными категориями, произошел сдвиг восприятия колонизаторской политики, началось духовное противостояние колониализму. Единая Германия выходит на арену мировой политики. Она не участвовала в дележе мира, но в этот период она очень бурно развивалась и начала претендовать на свой кусок, в этом причина будущих войн в Европе.
Экономическая система также менялась. Произошел промышленный переворот в США и странах Европы, начали вводится иные технологии, достижения, меняющие возможности человека. Возникла сеть железных дорог, появились автомобили, самолеты.
Создалась и иная ситуация в попытках человека познать мир. Начинаются многие исследования, из которых возникает наука в современном представлении, появляются психология, лингвистика, социология. Общие науки начинают делиться на частные, и эти частные науки при помощи экспериментов достигают неожиданных результатов: строится модель атома, создается квантовая теория, пересматривается теория Ньютона, фундаментальные законы физики. Люди постигают главное, они понимают, что материя может куда-то исчезнуть, картина мира, которая сложилась в их представлениях, размывается, поэтому происходят существенные сдвиги и в философии. Это проявляется в отказе от рационализма и позитивизма, которые доминировали во второй половине 19 века и которые породили литературу критического реализма и натурализма.
Становятся популярными иные принципы, происходит возрождение идеализма, причем не объективного идеализма Гегеля, Шлегеля и Шеллинга, а субъективного, который все меряет личностью, причем это не идеализм 18 века, не идеализм Беркли, который был продуктом все же рационального мышления. Этот новый субъективный идеализм прошел школу позитивизма, он лишен диалектики как, например, идеализм Нищие. Философы этого направления исходят из концепции иррационального познания бытия. Шопенгауэр, например, утверждал, что при познании мира разум нам мешает, бытие иррационально, это нельзя познавать при помощи рационального, познание может быть только иррациональным. Из этих концепций выросла философия Анри Бергсона, философия "интуитивизма". Согласно этой концепции не разум, а интуиция является единственной основой для познания единой, живой вселенной. Кроме того рождается философия экзистенциализма, концепция бытия как абсурда, согласно которой бытие вообще не подлежит познанию, оно абсурд и хаос.
Все это укрепляло людей в сознании того, что эпоха кончается, и это оказывает сильнейшее влияние на художественную литературу и звучит в литературе, определяет ее тематику и проблематику, позднее оказывает влияние и на поэтику. Конкретные результаты этого процесса очень разные.
Эволюция происходит прежде всего в творчестве молодых писателей. В их творчестве происходит пересмотр традиционных принципов литературы критического реализма. Эти принципы сложились в середине 19 века, они существуют и развиваются на протяжении всего 20 века, это одно из магистральных направлений литературы 20 века. Но эти принцины присутствуют только в массовой литературу, только в такой литературе можно найти схему 19 века, схему Бальзака. Серьезная литература 20 века многое меняет в методологии реализма, она вносит в нее свои изменения и дополнения. У 20 века два начала, это начало календарное - 1901 год и начало реальное август 1914 гола, начало первой мировой войны. Война стала рубежом, барьером, о который сломались все остатки 19 века. Первое десятилетие 20 века это только переходный этап, плавное перетекание из одной эпохи в другую.
2)
2) Творчество Б. Шоу в контексте поэтики новой драмы (на материале пьес «Пигмалион», «Дом, где разбиваются сердца»
Экспериментальная драма была частью истории, а основное место на театральных подмостках занимали так называемые "хорошо сделанные" пьесы мелодрамы. Они закладываются явно в 19 веке. У мелодрамы свои задачи, своя структура, своя поэтика, свой зритель. Драматургические жанры это трагедия, комедия, драма (в порядке возникновения). Трагедия и комедия существуют с античных времен, драма возникла последней. Мистерия особый вид средневековой пьесы. В 18 веке появляется мещанская драма, а в 19 веке формируется ее знаменитая разновидность мелодрама. С этих пор любая пьеса, поставленная в театре, именуется драмой. В 20 веке трагедии в натуральном виде можно пересчитать по пальцам в жанровом отношении. Их появление связано с той или иной философией. Комедии уходят в область кино. А все, что в театре, мы привыкли называть драмой, возводя как бы наше определение к литературному роду.
Шоу тоже относится к числу тех, кто разбивает каноны мелодрамы, лишая этот жанр господства на английской, возможно европейской сцене. Главное, Шоу не только атаковал прошлое, он в своей драматургии создал определенные основы, на которых стала расти драма уже 20 века. Разные драматурги в 20 веке шли своим путем. Шоу начинал свою деятельность в конце (80-90-е годы) 19 века прежде всего как критик театральный, музыкальный в своих статьях он осуществлял критику театра, критику ситуаций, когда большинство составляют авантюрные любовные мелодрамы. Специфика английской сцены мемориальный Шекспир. У англичан колоссальное умение его ставить, кроме колоссального уважения. Во времена Шоу он считал, что это были музейные, антикварные постановки, с богатой обстановкой, костюмами, декламацией текста. Шоу понимал, что Шекспир здесь ни при чем. Все дело в интерпретаторах. Но в то же время он понимал; что культ Шекспира во многом мешает развитию английского театра, который сидит под сенью Шекспира и боится оттуда выбраться.
Шекспир всегда присутствовал в сознании Шоу. Есть у него одноактная пьеса "Шекс против Шо" - - воображаемый диалог его с Шекспиром по поводу того, что нужно, а что не нужно писать. Еще одноактная пьеса "Смуглая леди сонетов", где речь идет о Шекспире. Часто пишут, что Шоу критиковал Шекспира. Он критиковал не Шекспира. Вся его полемика как бы с Шекспиром направлена на то, чтобы побудить своих современников выйти из ступора, когда произносилось имя Шекспира, потому что Шекспир прекрасный драматург, и нельзя делать из него мумию, ореол из его пьес, спектаклей и т.д. Позднее Шоу издаст лучшие статьи раннего периода в сборнике под названием "Квинтэссенция ибсенизма". Это красноречивое название, которое выдает Шоу с головой помимо критики у него существовала положительная программа, она была связана с моделью, разработанной Генрихом Ибсеном. Шоу превозносил социально-психологические пьесы Ибсена, он подчеркивал, что вот это новый герой, современный, с современными проблемами, выведенный на сцену. Это то, что нужно современному зрителю.
Когда в Лондоне открылся Независимый театр режиссерами, актерами, которые тоже (Шоу был не одинок в желании реформировать театр) попытались что-то сделать для реформы английского театра, то в нем в начале 90-х годов стали ставить пьесы Ибсена. Затем они стали испытывать некоторые затруднения с репертуаром. Тогда руководитель и главный режиссер театра предложил молодому критику, который хорошо рассказывал, какими должны быть пьесы, и был автором нескольких романов, попробовать себя в драматургии. Романы были неудачными, хотя были изданы, но Шоу был недоволен, когда их вспоминали.
Шоу попробовал себя в драматургии и написал 3 пьесы, которые позже были опубликованы в качестве сборника "Неприятные пьесы". Для автора судьба их была не очень приятной: одну пьесу из этого сборника цензура запретила сразу (она была поставлена в начале века на частной сцене, ставили на Бродвее, потом она вернулась в Лондон). Вторая пьеса была со скандалом снята после нескольких представлении. Была поставлена третья, которая сейчас практически неизвестна, это самая слабая с нашей точки зрения пьеса этого сборника. Остановлюсь на этих пьесах.
Шоу написал за свою жизнь достаточно много. Умер в 1950 году из-за несчастного случая. Работал в своем поместье в саду, подрезал изгородь из высокого кустарника. Он стоял на верху садовой лестницы (это в 94 года!) и, к несчастью, упал с нее, сломал шейку бедра. В те времена исход был предрешен. Если бы не этот несчастный случай, вполне возможно, он справил бы 100-летний юбилей при жизни.
Шоу обвиняли не сколько в том, что он выдвигает идеи марксизма, а столько в том, что он не умеет писать пьесы, что он настолько сосредоточен на бредовых идеях, что у него нет характеров, нет действия, нет интриги и т.д. Шоу на эти обвинения отвечал очень четко: " Особенность моего таланта состоит в том. что я умею собрать на сцене несколько человек и дать им выговориться". С течением времени становится ясно, что (может быть, в первых пьесах чувствуется ослабленность действия как недостаток) мы не найдем во всем творчестве Шоу пьес с чрезвычайно развитой, лихо закрученной интригой, с тем. что можно назвать "динамичный сюжет". Шоу действует другим образом: он создает ситуацию, в которой принимают участие определенные люди. И в ходе диалогов, разговоров эта ситуация развивается как-то, и вместе с тем она постоянно обсуждается. Ее причины, основы, производные, следствия все это есть предмет разговора. Отсюда та формула, которой обозначается подобный тип драмы. Шоу становится создателем пьесы-дискуссии. Какую бы пьесу Шоу мы не взяли - - например, самая известная пьеса "Пигмалион". Какое там действие? Приходит Элиза Дулитл к профессору Хиггинсу и говорит: "Научите меня правильно говорить". И он ее учит и выучивает. Все. Конец истории. Вот этой развитой событийной интриги, неожиданных поворотов нет. Есть ситуация, внутри себя развитие проходит, сохраняется до конца. Важно не что происходит с героями, а как они понимают или не понимают; важно, как они пытаются осознать, как они обсуждают, что с ними происходит. Потому самое важное в пьесах Шоу что герои думают о той ситуации, в которой они оказались. А их позиции реализуются через диалог, через дискуссию. Но это не просто пьесы-дискуссии ради каких-то споров, обсуждений, обсуждения ради обсуждений. Каждый из участников дискуссии имеет какое-то отношение к какой-то идее, которую хочет донести до читателя, зрителя Шоу. Эти дискуссии, речи идейно заряжены. И вот тут авторский выбор и произвол. Ему нужно обсудить какую-то идею, представить ее зрителю, свое понимание этой идеи зрителям. И он может сделать все что угодно.
Возникает тогда вопрос, как сделать пьесу (это было для Шоу чрезвычайно важно) зрительски интересной, как ее собрать воедино. И Шоу разрабатывает свою систему художественных средств, чтобы эта пьеса-дискуссия стала не менее интересной, чем мелодрама, насыщенная интригами. Зритель существо любопытное, поэтому на этом можно строить всегда произведение: "Что будет дальше?". Шоу разрабатывает свою систему, на что нужно направлять интерес зрителей, чтобы им было не скучно, интересно. В принципе в "Цезаре и Клеопатре" мы знаем, что будет дальше по истории. Все так и происходит. Цезарь появляется в Александрии, пребывает там некоторое время, возвращается в Рим. В этом плане история соблюдена. НО: пьеса начинается с того, что Клеопатра узнала, что высадился Цезарь со своими легионами, а нянька сказала, что придет Цезарь -страшный человек и ее съест. Не очень согласуется с нашим представлением о Клеопатре, что она от кого-то прячется, боится, что ее съедят. Клеопатра прячется от Цезаря. Это четко обозначено в ремарке: "маленькая, тощенькая, смуглая черноволосая девчонка 13 лет". Портреты Цезаря скульптурные есть но всему миру, портретов Клеопатры нет, но это роскошная женщина. А перед нами, тощая девица, то есть возникает контраст с привычным стереотипным знанием и тем, что предлагает шоу. Наличие этого контраста вызывает наш интерес. Зачем, почему так сделано? Наш интерес сосредоточен не на самом событии, а на том, что какие-то известные, привычные вещи вдруг начинают выглядеть по-другому. Для чего? Зачем? Почему?
Так выстроить пьесу помогло Шоу его владение словом. Этот принцип пьесы дискуссии, является одним из классических вариантов социальной драмы. Таким образом, можно сказать, что Шоу это создатель социальной драмы в этом ее варианте. С другой стороны, основная часть серьезной драматургии 20 века это именно драматургия идей, пьесы идей. Это может быть событийная, дискуссионная драматургия, но чаще дискуссионная, но практически всегда драма каких-то идей. Этот принцип Шоу ввел, и в этом смысле р оль Шоу колоссальна.

Бернард Шоу


Джордж Бернард Шоу (1856-1950), английский драматург, известен как автор новой европейской драмы ХХ столетия, принципы которой проявились на рубеже веков в творчестве Ибсена, Чехова, Метерлинка, Гауптмана. Шоу сформулировал положения новой драмы в работе "Квинтэссенция ибсенизма" (1891), где он противопоставил развлекательность проблемному, идейному театру. Шоу настаивал на смене устойчивых драматургических жанров, акцентируя необходимость создания пьес-дискуссий, где зритель мог увидеть столкновение разных точек зрения. Шоу выступал против "костюмированных" постановок пьес Шекспира, он высоко ценил творчество великого гуманиста, но не делал из него эстетический культ. Шоу утверждал, что каждое время требует своих форм отражения реальности. Свои первые пьесы Шоу объединил в циклы "Пьесы неприятные" и "Пьесы приятные". В первый цикл входят "Дома вдовца" (1892), "Сердцеед" (1893), "Профессия миссис Уоррен" (1898). Второй цикл включает "Оружие и человек" (1894), "Кандида" (1894), "Избранник судьбы" (1895), "Поживем - увидим" (1895). В первых пьесах Шоу поставил себе задачу заставить читателя и зрителя понять, что зло заключено не в персонаже, а в реальных людях. В 1913 году появляется одна из самых популярных пьес Шоу - "Пигмалион", в котором закрытый ученый мирок разрушается при столкновении с внешней реальностью. Шоу искренне интересовался русской драмой, его притягивали пьесы Чехова, Толстого. "Дом, где разбиваются сердца" (1919) являет собой английский парафраз чеховских драм. Шоу обращается к теме ответственности каждого человека за происходящее. Герои пьесы, красивые, блестяще образованные, гордящиеся своим аристократизмом, не желают принимать участие в "грязной политике", но природа не терпит пустоты. Корабль-дом, олицетворяющий и Англию, и весь мир, несется без руля и ветрил, потому что тонко чувствующая интеллигенция слишком ленива и поверхностна, она зависит от дельцов нового типа. Многие герои этой пьесы не способны избежать отчаяния после разоблачения иллюзорной мифологемы собственного избранничества, им трудно существовать в ежеминутной повседневности.


3). Драматургическое новаторство Л. Пиранделло. Анализ пьесы «Шесть персонажей в поисках автора».
Пиранделло считается создателем в Италии в начале XX века новой философской драмы.
К 1920-м годам основной задачей Пиранделло становится воплощение на сцене новых идей о театре как зрелище, что потребовало от него коренной ломки старых представлений о режиссуре. Именно в эти годы, развивая традиции интеллектуальной драмы Ибсена и особенно Шоу и обогащая их достижениями театра «гротеска», Пиранделло создает свои самые известные философские пьесы: «Шесть персонажей в поисках автора» (1921), «Генрих IV» (1922), «Каждый по-своему» (1924), «Сегодня мы импровизируем» (1930) и др. В этих пьесах с особой остротой ставится проблема отчуждения и невозможности самовыражения человека, противоречия «лица» и «маски», реальности и мечты, относительности истины и т. п. Первой попыткой сценического воплощения идеи «драмы-спектакля», в которой действующим лицом выступает сам театр, стала программная пьеса Пиранделло «Шесть персонажей в поисках автора». Драматург предпослал ей предисловие, в котором обосновывает философские принципы своей пьесы и рассказывает историю ее написания. Тема «нереализованного» персонажа была подсказана Пиранделло Капуаной, который в последней новелле сборника «Малый Декамерон» (1901) набросал драму двух влюбленных, «требовавших» от автора завершить их историю.13 LINK "javascript:ShowPopupNote('id243807')" \o "5 См.: Капуана Л. Рассказ докт" 14[5]15 Но то, что для Капуаны осталось психологическим «казусом», превратилось для Пиранделло в важный эстетический принцип. Этой темы он коснулся в новелле «Трагедия персонажа» (1911) и более подробно разработал ее в пьесе. Относя себя к «писателям-философам», Пиранделло не нашел «особого» смысла в жизненной драме шести персонажей, которых однажды привела к нему его «служанка» (фантазия), и не стал писать о них ни новеллу, ни роман. Но, созданные воображением и не получившие воплощения в произведении искусства, персонажи обрели неполную жизнь и мучились своей «недосозданностью». Желая избавиться от них, Пиранделло решил выпустить их на сцену. Он попытался вскрыть творческий процесс, показать, как создается художественное произведение и как соотносятся в этом процессе воображение и действительность, искусство и жизнь.
Идея придать действию большую театральность заставила Пиранделло обратиться к приему «театра в театре», популярному еще в эпоху Возрождения. В пьесе Пиранделло занавес поднят, на сцене актеры, занятые репетицией новой пьесы. В этот момент из зрительного зала появляются освещенные ярким светом шесть персонажей: Отец, Мать, Сын, Падчерица, мальчик 14 лет и девочка 4 лет. Чтобы отделить персонажей от актеров труппы, Пиранделло использовал прием импровизированной комедии и «надел» на персонажей маски, выражающие суть каждого из них: Отец – угрызение совести, Мать – страдание, Сын – презрение, Падчерица – месть. Персонажи ищут автора, который воплотил бы их в художественные образы, и предлагают режиссеру поставить их драму на сцене. Пиранделло намеренно сталкивает два плана: реальный (актеры, репетирующие пьесу) и нереальный, фантастический (персонажи из ненаписанной комедии). Созданные воображением персонажи, по мысли Пиранделло, так же реальны, как и актеры, и еще более реальны, чем сама жизнь.
Драма персонажей начинается обыденно и заканчивается трагически. Это история семьи, в которой Отец, думая, что жена влюблена в другого, оставляет ее. Она уходит к секретарю своего мужа и счастливо живет с ним, оставя старшего сына. У нее рождается еще трое детей. После смерти секретаря семья возвращается в родной город. Это – прошлое. Настоящее семьи более драматично. Старшая дочь (Падчерица), чтобы спасти родных от нищеты, становится на путь порока, встречаясь с мужчинами в заведении некоей мадам Паче. Отец, узнав обо всем, раскаивается и поселяет семью в своем доме. Здесь разыгрывается новая трагедия. Старший сын отворачивается от Матери и не признает ее незаконных детей, Падчерица не хочет примириться с Отцом. Семейный конфликт завершается смертью детей: в бассейне тонет маленькая девочка и стреляется Младший сын. Режиссер, сбитый с толку всем, что происходит, не может отличить, где игра, а где реальность, и прерывает спектакль. Четверо персонажей покидают сцену – им так и не удалось воплотить себя в искусстве.
В пьесе нет последовательного развития сюжета. Драма персонажей раскрывается то в их рассказе, то в показе на сцене отдельных моментов из их жизни (например, встреча Падчерицы и Отца в заведении мадам Паче), то в финале – смерти двух детей. Эта смерть такая же фантастика, превращенная в реальность, как и появление на сцене мадам Паче, которой не было в числе персонажей. Такова сила искусства, которое может, по утверждению Пиранделло, не только заменять жизнь, но и опережать ее. Он поставил искусство на уровень действительности, противопоставив правдоподобию реальность иллюзии.
Прошлое, настоящее и непосредственная реальность как бы сосуществуют в пьесе Пиранделло, что позволяет ему глубже раскрыть драму персонажей. Эта драма психологическая, однако в ней отразился и социальный момент – трагическое положение индивида в современном писателю обществе, что он подчеркнул в судьбе Падчерицы.
Проблему отчуждения и разобщенности людей своего времени драматург попытался обосновать философски с помощью неадекватности «лица» и «маски». В пьесе «маски» всех персонажей отражают лишь малую долю их глубинной внутренней жизни. Только «маска» Матери совпадает с ее истинным лицом страдающей женщины, целиком поглощенной одним чувством – любовью к детям.
Постановка «Шести персонажей» в Риме ознаменовалась скандалом; пьеса шла под громкие крики негодования и одобрения зрителей, большинству из которых трудно было отказаться от традиционных представлений о театре и воспринять новаторские идеи Пиранделло.
4)  Соединение реалистических и натуралистических тенденций в творчестве Т. Драйзера. Концепция героя и общества в романе «Финансист».
социально-реалистическая литература появляется в литературе США в начале 20 века. Человеком, который ввел роман в американскую литературу и благодаря этому оказался в истории этой литературы навсегда, а Теодор Драйзер.
Творчество Драйзера это одновременно и высший взлет, и стремительный закат классического социального романа на американской почве. Натуралист золаистской школы ([ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ], стойкий приверженец идей [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ], уравнивающего законы биологии и общественного развития, писал он размашисто и неуклюже, отдавая явное предпочтение типам в ущерб индивидам, обстоятельствам и фактам в ущерб психологии, крупному плану в ущерб тонкой мозаике, жесткой линии и ясному тезису в ущерб непредсказуемым движениям души. Тем не менее, по словам[ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ], художника принципиально иного по самому творческому духу, именно Драйзер своей тяжелой поступью проложил дорогу новым писательским поколениям, тем, что еще при жизни передвинули его из центра на периферию литературной действительности.
И это не просто ритуальный жест в сторону переживающего свой осенний час патриарха. Драйзер действительно первым попытался, отрешившись от всяческих иллюзий, окинуть национальную жизнь беспощадным взглядом реалиста, первым решительно нарушил канон, сформулированный его старшим современником [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ]  «изображать более приятные стороны жизни, которые одновременно являются и более американскими». Отчасти это, по-видимому, объясняется жизненной биографией писателя.
Самый молодой из всех американских натуралистов (за вычетом Дж. Лондона), Драйзер пришел в литературу, когда уже были опубликованы наиболее значительные натуралистические произведения: книга рассказов Х. Гарленда "Главные проезжие дороги" (1891), "Мэгги, девушка улиц" (1893), "Алый знак доблести" (1895) и "Шлюпка" (1899) С. Крейна, "Мактиг" (1899) Ф. Норриса. Драйзер характерным образом развил основные принципы их творчества.
Драйзер и другие писатели-натуралисты его и следующего за ним поколения, которых в США называли "разгребателями грязи", сверяли свое творчество с художественным опытом европейских приверженцев "натуральной школы" (Золя, Гиссинг, Мур и др.), а также неоромантиков (Стивенсон, Киплинг), что сделало возможным скрещение в их произведениях интереса к позитивизму, ницшеанских идей и социальной проблематики.
Т. Драйзер-романист, хотя и отдает должное теме "проклятия" плоти, природы, пола, выступает не бесстрастным наблюдателем некоего "эксперимента", а лицом, явно сочувствующим своим персонажам. В основе всех его произведений лежит конкретный факт, и зачастую этот факт заимствован из его личной жизни. Драйзер неизменно сострадает героям своих романов; даже когда они совершают преступление, автор перекладывает вину на общество и на равнодушие к человеку космических сил природы. Неотразимый американизм его честолюбцев, таких, как Каупервуд и Каролина Мибер, меткие детали, репортерское умение увлечь "напором" материала искупают излишний порой мелодраматизм ситуаций и склонность к "красотам" стиля.

Автор ведет читателя в банки, торговые конторы, ростовщические "офисы", в муниципалитет и на биржу, подробно объясняет технику спекулятивных операций, способы, посредством которых делаются деньги из "ничего", показывает, каким образом финансисты прибирают к рукам городское самоуправление и получают возможность хозяйничать в городской казне как в собственном кармане. Информация, посвященная этим аспектам жизни Филадельфии, занимает значительную часть романа и помогает читателю превратить общее понятие в конкретное знание. Писатель срывает вуаль таинственности с "больших денег" и обнажает безнравственность титанов финансового мира. В центр этого мира Драйзер поставил своего героя - Фрэнка Алджернона Каупервуда, характер сложный, неоднозначный и, так сказать, многофункциональный. В некотором смысле Драйзер следовал укоренившейся уже в американской литературе традиции "романа успеха", наиболее отчетливо представленной сочинениями Горацио Алджера, герои которых, начиная "снизу" (чистильщики сапог, продавцы газет, мальчики на побегушках), неизменно достигали вершин славы и богатства благодаря усердию, трудолюбию, предприимчивости и сообразительности. Однако, в отличие от Алджера, Драйзер писал не апологию героя, а, скорее, его разоблачение. Писатель рассказывает историю Каупервуда, начиная с детских лет. Он изначально наделяет своего героя физической силой, красотой, энергичностью, острым умом, обаянием, способностью внушать доверие - человеческими качествами, которые Каупервуд сохраняет до конца. В этом смысле характер Каупервуда статичен и неизменно вызывает симпатию читателя. Если говорить об эволюции образа, то она будет сосредоточена преимущественно в двух взаимосвязанных областях - профессиональной и нравственной. Каупервуд наживает профессиональный опыт, и в этом процессе разрушаются моральные устои его личности. Он не становится "злодеем". Он просто становится человеком, лишенным нравственности. Она подменяется примитивной этической системой, в основе которой лежит принцип: "мои желания прежде всего". Отсюда, кстати говоря, и название всего цикла - "Трилогия желания". Задавшись целью разоблачить воротил "большого бизнеса", Драйзер мог бы, конечно, сделать своего героя выродком, человеконенавистником, одержимым патологической страстью к наживе и т. д., то есть, говоря иными словами, превратить его в "злодея". Но "злодей" - это всегда отклонение от нормы. Писателя же интересовала сама норма, выраженная в "нулевой нравственности". Та Америка, которую Драйзер теперь "открывал" для своих читателей, и была Америка с "нулевой нравственностью". Трудность задачи писателя была сопряжена с тем, что деловая Америка тщательно скрывала это отсутствие нравственных принципов. В ходу были моральные системы, восходящие отчасти к заповедям Христа, отчасти к просветительской этике, запечатленной в "Декларации независимости" и творениях Бенджамина Франклина. Они служили "фасадом", прикрытием, маской, скрывающей "нулевую нравственность". Отсюда чудовищное лицемерие, пронизывающее общественную и частную жизнь американцев, лицемерие столь привычное, что оно даже не осознавалось как лицемерие. Многие деловые люди совершенно искренне верили в собственную добродетель и столь же искренне верили в необходимость совершения безнравственных поступков, даже не задумываясь об их безнравственности. Характерным примером в этом: смысле может служить Батлер - один из персонажей "Финансиста", который обвиняет Каупервуда в том, что тот "банкрот, мошенник и вор", и даже взывает к закону. При этом ему ни на мгновение не приходит в голову, что ои точно такой же мошенник и вор и что, строго говоря, по нему тоже "тюрьма плачет". Одна из важных функций образа Каупервуда в "Финансисте" заключается в том, что в этом характере отсутствие нравственного принципа, присущее всем выведенным в романе финансовым тузам Филадельфии (Молленхауэру, Батлеру, Симпсону и др.), представлено в концентрированной и открытой форме. Разумеется, Каупервуд не возглашает с амвона, что он не признает общепринятой морали, но и не обманывает себя и других. В разговоре со своей возлюбленной Эйлин он высказывается на сей предмет довольно откровенно: "Для того, чтобы добиться успеха... человеку не обходимо - пусть чисто внешне - считаться с общепринятыми нормами. Больше ничего не требуется". Каупервуд с легкостью лжет другим, но никогда не лжет себе. Он не прячет истинных мотивов своих поступков и, в отличие от других, не носит маску с постоянством, благодаря которому она, бывает, прирастает к лицу.
Сила Драйзера, его гениальность - в способности пронзительного видения жизни, в умении обнаружить, осмыслить и воспроизвести в художественных образах огромной обобщающей силы новые, важные пласты национальной действительности. Он обладал даром анализа и предвидения. Образы, созданные им, и обстоятельства, их окружающие, не просто типичны. Они концентрируют в себе такие черты общественного бытия Америки, которые еще не были доминирующими, но должны были стать таковыми спустя некоторое время. Именно эта способность делала Драйзера лидером литературного развития Соединенных Штатов начала XX столетия. Заметим, однако, что силе художественного прозрения у Драйзера сопутствовала слабость философского истолкования действительности. Подобно многим своим современникам - Фрэнку Норрису, Джеку Лондону, Элтону Синклеру и другим - писатель испытал мощное воздействие популярной в те времена философии позитивизма в ее спенсерианском варианте и идей социального дарвинизма с некоторым налетом ницшеанства. В своем сознании Драйзер подчинил общественное развитие естественному закону. Он находил (и показывал) проявление этого естественного закона и в целом, и в частностях. Простейший пример - сцена, которую писатель рисует на первых же страницах романа: маленький Фрэнк Каупервуд наблюдает битву омара и каракатицы в аквариуме на рыбном рынке. Омар, естественно, пожирает каракатицу, поскольку той нечем защищаться. Это, можно сказать, простейшая иллюстрация дарвиновского тезиса о выживании наиболее приспособленных или, если угодно, ницшеанского тезиса о том, что в беге побеждает быстрейший, а в драке - сильнейший. Юный Фрэнк извлекает отсюда "ответ на загадку, долго мучившую его: как устроена жизнь? Так все живое и существует - одно за счет другого. Омары пожирают каракатиц и других тварей. Кто пожирает омаров? Разумеется, человек... Ну, а кто пожирает человека?.. Да, да, конечно! Одни люди живут за счет других". Вот, с позволения сказать, и вся философия, и ничто на последующих страницах романа ей не противоречит.
Теодору Драйзеру (18711945) суждено было стать ключевой фигурой натурализма в США. Значение написанного им для понимания эволюции натурализма от XIX в. к XX в. крайне важно..
В то же время, вчитываясь в драйзеровские произведения, внимательный читатель не пройдет мимо того обстоятельства, что принадлежат они, скорее, не перу материалиста и жесткого сторонника научности метода, а агностика, который, хотя и отдает должное фактографичное™ и теме «проклятия» плоти, земли и капитала, но не выступает бесстрастным наблюдателем «эксперимента» и обнаруживает явно сочувственное отношение к персонажам, проецируя на них обстоятельства собственной биографии. Наконец, вопреки общему натуралистическому тезису о безусловной подчиненности характера среде, персонажи Драйзера слишком индивидуалисты и не во всем подчинены закономерностям детерминистской механики. «Теплое» представление о личности, стремящейся, несмотря на ограничения, накладываемые на нее социальным окружением, к самовыражению, парадоксально отразилось как на сильных, так и на уязвимых моментах драйзеровской творческой манеры. Неотразимый американизм его персонажей, намеренных пройти путь от чистильщика сапог до миллионера, выразительность зарисовок, репортерское умение увлечь читателя «напором» материала сосуществуют с аморфностью композиционного рисунка, мелодраматическим многословием, некоторой тривиальностью обобщений.
Драйзер романтик от натурализма. Неудивительно, что и современники, и позднейшие американские прозаики (Менкен, Ф.С. Фицджералд, Р.П. Уоррен) сравнивали его с неоромантиком Дж. Конрадом. С некоторым допущением образ конрадовско-драй-зеровского мировидения можно было бы сформулировать так: в
основе бытия бурление жизненной силы, равнодушной к человеку и играющей им, как пушинкой. Непознаваемая феноменальность мира подчеркивается действием «случая» основного принципа, приводящего в динамическое равновесие действие и противодействие. Как природное существо, человек ограничен во всем (природа не терпит «аномалии») и терпит поражение. Этот, по выражению Драйзера, «демон» механистичности внушает американскому писателю пессимизм. Однако параллельно существует и человек мечты, пытающийся утвердить себя посредством «иллюзии» идеального ориентира во вселенной, где сила и случай заведомо не оставляют места для «идей». Философское обоснование своей картины мира Драйзер во многом заимствует у Г. Спенсера, «Основными началами» которого он, подобно Мартину Идену, центральному персонажу одноименного романа Дж. Лондона (1909), начинает зачитываться с 1894 г.
Помимо Спенсера Драйзер в юности зачитывался Р.У. Эмерсоном, Н. Готорном, Р.Л. Стивенсоном. Но самым большим впечатлением после знакомства с английским позитивизмом стало для него открытие Бальзака писателя, возвысившего в восприятии Драйзера детерминистскую механику до Искусства, комедии человеческих нравов. Интеллектуальное развитие Драйзера было подытожено характерной для писателей натуралистической генерации деятельностью репортера. В 1890-е годы он познал дно городской жизни Питтсбурга, Кливленда, Нью-Йорка быт ночлежек, салунов, борделей, гостиниц. Но не менее важна для понимания драйзеровского творчества и романтическая струнка, отразившая его отношение к становлению новейшего американского урбанизма: «Чикаго был так нов, так молод, так радостен. Такое же отношение, вероятно, было у молодых флорентинцев к Флоренции времен расцвета».
Драйзер как натуралист менялся. Подобно ранним романам Золя «Сестра Керри» (1900) посвящена изучению траектории социальных перемещений главным образом одного человека, «маленького солдата удачи». Характерный натуралистический «треугольник» (Керри, Друэ, Герствуд) подчеркивает трактовку темы приспособления
организма к среде. «Успех», возвышение одного персонажа должны компенсироваться «поражением», падением другого. Как и в философии позитивизма, регулирует процесс социального равновесия (нарушаемый волей к самоутверждению незаурядных личностей, к которым по-разному относятся как Керри, так и Герствуд) случай. Массивная дверь стального сейфа, откуда Герствуд вынул значительную сумму не принадлежащих ему денег, «неожиданно» захлопывается, и он «вынужден» бежать с Керри навстречу своей нищете и гибели.
Жизнеспособность Керри в определенном смысле объясняется тем, что, являясь в силу своей привлекательности «сестрой» и Друэ и Герствуду, реально она не испытывает живого чувства ни к одному из своих покровителей, ценя в них прежде всего умение одеваться, которое является в романе, пожалуй, главным символом социального успеха. Внутренний мир Керри Драйзером предельно овнеш-нен: она думает так, как видит. Сознание Керри равнозначно кожаным ботинкам, зеленым банкнотам, меховым жакетам, ботикам и т. д., под ее взглядом почти оживающим. Керри добивается максимальной победы, возможной в столице для бальзаковско-зо-лаистского провинциала: ей суждено стать звездой театра, читающей в свободное от работы время «Отца Горио». Но Каролина Мибер (таково ее полное имя) отнюдь не «размышляющий тростник», а как бы сама стихия приспособления, воплощенная в ласкательном прозвище «Керри».
С одной стороны, Драйзер явно отдает должное ее карьере, состоявшейся, как это происходит и в мире раннего Б. Шоу («Профессия госпожи Уоррен»), вопреки традиционному представлению социально обездоленных о «добре и зле». С другой, как скептик в духе Г. Спенсера, Драйзер не сомневается в иллюзорности успеха Керри: все в мире «химизмов» относительно, что подчеркивается в финале романа точной деталью: смутно неудовлетворенная собой, Керри раскачивается в кресле-качалке.
Несколько иначе расставлены акценты в «Трилогии желания» («Финансист», 1912; «Титан», 1914; «Стоик», 1946). На этот раз перед читателями не «солдат удачи», а подлинный Наполеон финансового мира. Как и в «Сестре Керри», в романах о Фрэнке Каупервуде не противоречат друг другу натуралистическо-позитивистская картина мира и образ незаурядной личности. Трилогия фактографична. Драйзер специально изучал биографию Чарлза Йеркса и достаточно точно воспроизвел ее основные вехи. Это касается не только махинаций в Филадельфии или заключения в чикагскую тюрьму, но и ненасытной страсти Йеркса коллекционировать предметы искусства, а также покорять женские сердца. Вселенной Йеркса Каупервуда правят те же слепые силы, что и в первом крупном драйзеровском произведении: всеуравнивающий закон материи,
или «случай», всегда нейтрализует порывы индивидуума, ставящего себя выше среды. Однако в отличие от Герствуда у Каупервуда нет никакого комплекса вины, ему не знакома раздвоенность. Он хищник, так сказать, по призванию, и Драйзер позволяет себе сравнить его с леопардом. Определенная эстетизация деятельности Каупервуда делает его подобием «сверхчеловека» и «художника»: без его деятельности мир новейшего капитала состояться не может, чем объясняется эффектность одной из ключевых сцен в этом в высшей степени американском «романе воспитания». Юный Каупервуд специально ходит на рынок, чтобы стать свидетелем разворачивающейся в аквариуме битвы между слабым и сильным омаром и каракатицей. Каупервудразмышляющий натуралистический персонаж, «философ»; все свои временные поражения в мире бизнеса он воспринимает со стоическим спокойствием, и это дает ему возможность добиваться новых успехов после любых ударов судьбы.
В плане художественного мастерства трилогия все же заметно уступает «Сестре Керри» и аналогичным европейским романам («Деньги» Золя). Не столь уж оригинальна и важнейшая для трилогии мысль, ранее разработанная в романах Дж. Конрада. Каупервуд формулирует ее следующим образом: «Горе тому, кто вкладывает свою веру в иллюзию единственную реальность, и горе тому, кто не делает этого». Вместе с тем «Трилогия желания» бесспорно завораживает читателей магией своего американизма.


5) Поэтика литературного авангарда начала ХХ века. Анализ программы футуризма.
Манифест футуризма (полное название «Обоснование и манифест футуризма»)  [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ], основополагающий документ [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] авангардистских течений в европейском искусстве начала [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ], опубликованный [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] в виде платного объявления на первой странице французской газеты «[ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ]» [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ][ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ].
Манифест провозгласил культ будущего и разрушение прошлого. В нём восхвалялось стремление к скорости, бесстрашие, необычные формы. Отвергались страхи и пассивность. Отрицались все логические, любые синтаксические связи и правила.
Манифест состоял из двух частей: текста-вступления и программы, включавшей одиннадцать основополагающих тезисов.
Позднее свои, доработанные или же новые манифесты появились буквально в каждом кружке футуристов разных направлений искусства в Италии[ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ], России и других странах Европы. Тезисы часто рождались спонтанно, нередко в порывах агрессии. Так, футуристы часто разрабатывали новые манифесты творческими вечерами, [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] выступая перед публикой и зачитывая со сцены отдельные пункты. При этом часто возникали бурные споры и драки как друг с другом, так и с публикой. «Сила кулака» со временем придала футуризму скандальную известность[ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ].
Мы намерены воспеть любовь к опасности, привычку к энергии и бесстрашию.
Мужество, отвага и бунт будут основными чертами нашей поэзии.
До сих пор литература восхваляла задумчивую неподвижность, экстаз и сон. Мы намерены воспеть агрессивное действие, лихорадочную бессонницу, бег гонщика, смертельный прыжок, удар кулаком и пощечину.
Мы утверждаем, что великолепие мира обогатилось новой красотой - красотой скорости. Гоночная машина, капот которой, как огнедышащие змеи, украшают большие трубы; ревущая машина, мотор которой работает как на крупной картечи, - она прекраснее, чем статуя Ники Самофракийской.
Мы хотим воспеть человека у руля машины, который метает копье своего духа над Землей, по ее орбите.
Поэт должен тратить себя без остатка, с блеском и щедростью, чтобы наполнить восторженную страсть первобытных стихий.
Красота может быть только в борьбе. Никакое произведение, лишенное агрессивного характера, не может быть шедевром. Поэзию надо рассматривать как яростную атаку против неведомых сил, чтобы покорить их и заставить склониться перед человеком.
Мы стоим на последнем рубеже столетий!.. Зачем оглядываться назад, если мы хотим сокрушить таинственные двери Невозможного? Время и Пространство умерли вчера. Мы уже живем в абсолюте, потому что мы создали вечную, вездесущую скорость.
Мы будем восхвалять войну - единственную гигиену мира, милитаризм, патриотизм, разрушительные действия освободителей, прекрасные идеи, за которые не жалко умереть, и презрение к женщине.
Мы разрушим музеи, библиотеки, учебные заведения всех типов, мы будем бороться против морализма, феминизма, против всякой оппортунистической или утилитарной трусости.
Мы будем воспевать огромные толпы, возбужденные работой, удовольствием и бунтом; мы будем воспевать многоцветные, многозвучные приливы революции в современных столицах; мы будем воспевать дрожь и ночной жар арсеналов и верфей, освещенных электрическими лунами; жадные железнодорожные вокзалы, поглощающие змей, разодетых в перья из дыма; фабрики, подвешенные к облакам кривыми струями дыма; мосты, подобно гигантским гимнастам, оседлавшие реки и сверкающие на солнце блеском ножей; пытливые пароходы, пытающиеся проникнуть за горизонт; неутомимые паровозы, чьи колеса стучат по рельсам, словно подковы огромных стальных лошадей, обузданных трубами; и стройное звено самолетов, чьи пропеллеры, словно транспаранты, шелестят на ветру и, как восторженные зрители, шумом выражают свое одобрение[ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ].


6)  Поэтика литературного авангарда начала ХХ века. Анализ программы сюрреализма.
Сюрреализм


Первая мировая война и ее результаты привели к тому, что в художественном осмыслении мира проявляются мотивы тотального отрицания, потому что исторические реалии выявили антигуманность социальной морали. Предшественником сюрреализма является "совершенно новое искусство", о котором говорил [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ]. Кроме этого, о неподчинении прежней морали и ее разрушении заявили дадаисты, огласив в 1916 году в Цюрихе "Манифест господина Антипирина", автором которого был Тристан Тцара. Бунт отрицания и разрушения дадаизма стал отражением всеобщего абсурда, но эпатажный вызов миру, доведенный дадаизмом до абсолюта, привел поэзию дада к исчезновению с литературной сцены.  В шумной и вызывающей кампании, обращенной против классических традиций в искусстве, были высказаны основные постулаты модернистской техники. Дадаисты сформулировали принципы авангардистского письма: распад целого на отдельные части как отражение негармоничности мира, произвольное размещение фрагментов, использование техники коллажа. Для дадаистов литературные и художественные границы становятся прозрачными, они намеренно "обесценивают искусство", вовлекая в сферу эстетического интереса объекты и явления, которые не имеют знака художественности, например, рекламный слоган, объявление и т.д.


Dali. "Carolineta on the beach at Roses"

После войны в Париже сформировалась группа сюрреалистов, в 1924 году был опубликован "Первый манифест сюрреализма", в котором Андре Бретон (1896-1966) обосновал одну из заповедей сюрреализма - "автоматическое письмо", то есть фиксацию возникающих неясных образов, слов, обрывков фраз без контроля сознания. Очевидно, что на подобную технику письма оказало влияние фрейдистское толкование подсознательного. В 1924 году [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] (1897-1982) издает эссе "Волна грез", акцентируя важность "сна" или "грезы", которые освобождают поэта от влияния социальной реальности.
Идея грезы наяву звучит в "Предисловии к первому номеру журнала "Сюрреалистическая революция", в котором авторы настаивают на сближении двух реальностей - существующей вовне человека и существующей в его сознании и подсознании, причем второе объявляется более важным. Сюрреалисты, основываясь на философии интуитивизма А. Бретона и психоанализе З. Фрейда, отдают приоритет личности в противовес социуму.


 

Сюрреализм
(М. Эрнст)
Основатель: А. Бретон, «Магнитные поля», «Надя».
Луи Арагон
метод соц. реализма
Поль Элюар
Антонэн Арто «Театр и его двойники»
Филип Супо
Раймон Кено
Мишель Лэйрис «Возраст мужчины»
Роте Кайуа «Самка богомола»

20е гг. - стабилизация зап. общ-ва. Преодоление антропоцентризма. Оценка всего с точки зр. человека. Чел-к - высш. форма жизни. Хазяин на земле.
Культура - репрессированность чел-ка. Искусственная сформированность. Чел-кие поступки, мысли очевидны и предсказуемы.
Сюрреалисты смотрят на все иными глазами. Люди видят человеческое, не видят сущности и энергии. Сюрр. хотят уничтожить чел-ка этического, чел-ка Ренессанса. Выход за пределы антропоцентризма. Разум и зрение разводятся. Гуманисты без стереотипов. Скандальное - как жест, повод выйти за переделы себя.
Жорж Батай - «История глаза». Глаз отожд. с божеств. разумом. Посмотреть на мир взглядом животного.
Журнал « Коллеж Социологии». Этика - репрессия, насилие над человеком. Лит-ра - репрессия. Иск-во - форма навязанная, м. б. пропагандой, примеряет чел-ка с действительностью. Ех: красивые батальные сцены - пропаганда войны.
Сюрр. стремятся встать над формой, уничтожить ее. Шаг за пределы иск-ва. Иск-во умирает, когда мир просыпается. Главное не слово. Шаг за пределы слова. Художник - творец. Работа разума в шир. смысле слова. Выход из человеческого. Автоматическое письмо (Бретон, Супо) - гл. метод сюрреалистов. На бумаге - все слова и образы, пришедшие в голову, без обработки. Разум не успело их обработать. Текст тела, не разума. Разум не успевает зафиксировать отрешенное. Бретон - пассивн. Арагон - активн.
Настоящ. антиискусство. «Магнитные поля» Бретон, Супо. Обнаруж. черновики.
Энергия самого письма.
От теории Соссюра: означающее «приклеено» к означаемому. Сюрр. освобождают яз. от долга «означать». Освобождение означающ. от означаемого. Сюр. яз. - яз. наслаждения. Невидан. формы реальности. Реальность такая - как мы ее произнесем. Задача сюрр.: заново проговорить. Язык бессознательного. На основании желаний нельзя строить реальность. Фантазия, воображение не главное в жизни, обуздать реализмом. Романтики - в жизни главное воображение. Пафос вообр. в повседневн. жизни.
Культура вытесняет на переферию вообр., фант «либидо». Сюрр. - целостность пытается вернуть.
Сюрреализм и психоанализ.
пытались сделать Фрйда «коллегой». Бретон считал психоанализ базой сюрр. Вывел и назвал бессозн. комплексы. Психоанализ - терапия.
Фрейд лечит больного и пытается вернуть обществу социально здорового человека. Невроз - конфликт либидо и сверх Я. Человека надо социализировать, реализовать его энергию. У Бретона все наоборот.
Сюрреализм и безумие.
Свержение репрессивного разума.
По Декарту слово и язык неразрывно связаны с разумом (cogito ergo sum).
Сюрр. считают, что яз. не по праву подчинен разуму. Не д. б. коммуникативным. Интерес сюрр. к безумию. Автоматическое письмо = безумие.
Мишель Фуко - не явл. сюрреалистом, но связан с ними. «История безумия в классическую эпоху». Созд. генеалогию совр. культуры. Культура строится на бинарных оппозициях. Надо определить границы и отделиться: «я» и «другой». культура всегда ищет чужого и стремится дистанцироваться: в 15-16 вв. - прокаженные, 2500 лепрозориев. Сумасшедший - новый чужой. В 17 в. жили среди остальных, особо тяжелые - либо в больницах (с обычными больными), либо в тюрьмах. Безумие = неразумие. В 17-18 в. - спец. дома. => безумие -часть нашего «я», раз есть тело - есть частица безумного. Кул-ра отрезает безумие от себя. Никакого контакта с безумцами, «расщепленные» люди. В произведениях Расина обязат. присутствовали сумасшедшие - «Безумие в тисках разума»: без. с т.зр. разума. Босх, Дюрер - без. с т.зр. Дюрера.
Культура общается с безумием - искусство.
Бретон и Элюар «Непорочное зачатие». Часто изобр. безумцев. Симулировали без.
Открытое письмо директорам лечебниц для душевнобольных с просьбой выпустить без. на свободу.
Сальвадор Дали - наиболее иск. симуляция без.
Ст. «Дохлый осел».
Критикопараноидальная шизофрения. Метод видения одного образа сквозь другой .
Основная ед-ца сюрреализма - коллаж. Соединение в рамках одного объекта разных гетерогенных элементов (Ех: Пикассо). Метафора: перенесение по принципу сложности. В коллаже нет общего, но есть непредсказуемость и неожиданность.
Фуко «Слова и вещи», «очарование нового способа мыслить».
Сюрреализм и революция.
Нацисты наз. свое движение революцией. Ленин в 18 пишет: «победила революция», тоже самое пишет Гитлер в 34. Троцкий - «революция не может победить, это постоянное состояние, то, что внутри теья, постоянное осуществление, мы не знаем, что будет дальше».
Революция в себе, постоянный эксцесс, выход за пределы себя.
Отношение сюрреалистов к рев. меняется. Рев. осуществляется маргиналами (не пролетариями). Бретон (друг Советской России), Элюар, Арагон (кто-то из них вступил в ком. партию) приветствуют рев. в России. Журнал сюрр. назыв. «Сюрреалистическая революция». Новый журнал «Сюрреализм на службе у революции» - уже отделяет себя от социал. рев. Меняется отношение к советск. власти. Бретон: «не по пути с русск. коммунизмом». Бьет по лицу Эренбурга. Жест «расставания», перфоманс. Разоблачение процессов (моск., Каменева и Зиновьева и т.д.). В Европе 2 крайности: либо фашизм, либо коммунизм. Неизвестно, кто лучше: Сталин или Гитлер.
7) Поэзия П. Элюара в контексте сюрреализма. Анализ художественного мира и стилевых особенностей сборников: «Животные и их люди, люди и их животные», «Град скорби», «Свободные руки».
Это противоречие проходит и через творчество Поля Элюара (18951952), предопределив в конечном счете отход этого поэта от сюрреализма, от Бретона, с которым он сотрудничал и в 20-е, и в 30-е годы (сборники «Умирать от неумирания», 1924, «Средоточие боли», 1926, «Непосредственная жизнь», 1932, и др.). Будучи причастен к тому «колдовству», которое увлекало сюрреалистов, Элюар вращался в карусели изощренных образов, уводившей его от постоянного желания писать об «осязаемом мире». Элюар так «умножал образы», что даже простое, интимное преобразовывалось в абстрактно-абсолютное, космическое, фантасмагорическое. Но и этот вымытый до состояния стерильности мир время от времени отодвигался, уступая место искреннему чувству и истинной поэзии.
Французский поэт-сюрреалист. Настоящее имя Эжен Грендель. В 1919 году Элюар заинтересовался творчеством поэтом-дадаистов. Вдохновлённый идеями дадаизма, поэт написал  ряд оригинальных стихотворений, которые объединил в сборнике  «Животные и их люди, люди и их животные». В 1921 году  выходит его сборник «Примеры», в котором также преобладает модернистское начало.
  В  1924 году Поль Элюар  вместе с Андре  Бретоном, Луи  Арагоном  возглавил группу сюрреалистов. В конце 30-х гг. поэт отошёл от темы сюрреализма. В значительной  степени этому способствовала политическая обстановка, царившая  на тот момент в Европе.  Творчество Поля  всё больше  наполнялось демократическим содержанием. Во время второй мировой войны  Элюар являлся  активным участником французского движения Сопротивления. Стихотворение «Свобода»  из сборника  Элюара  «Поэзия и правда 1942 года»  стало поэтическим знаменем Сопротивления.  Поль  во многом отрицал идеи иррационализма,  противостоявшие  разуму и культурному наследию. В своих философских стихах поэт  стремится переосмыслить реальность, он размышляет  о всемогущем  человеке-чудотворце. Этой теме посвящены книги Элюара  «Сама жизнь»,  «Град скорби» и пр. 
"Поэт следует собственной идее, но эта идея приводит его к необходимости вписать себя в кривую человеческого прогресса. И мало-помалу мир входит в него, мир поет через него". Этими словами, сказанными  одним из величайших французских поэтов 20 века Полем Элюаром, можно было бы охарактеризовать все творчество этого гениального поэта.  Поль Элюар прожил яркую жизнь. Представитель «потерянного поколения», он стоял у истоков дадаизма и сюрреализма, он участвовал в двух мировых войнах и выпустил более ста своих книг, а его женой и музой была Елена Дьяконова, легендарная Гала Творческое наследие поэта нельзя свести к банальному примитивизму, дадаизму и сюрреализму, слишком уж сложны и многогранны его стихи.
[ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ]

Поль Элюар

Анализировать творчество Поля Элюара нелегко. Дело в том, что за почти 40 лет творчества, поэт многократно менял свои взгляды, переходил от течения к течению, от направления к направлению. Неизменным оставался лишь трагический лиризм, присутствующий во всех произведениях поэта и его верность идеалам гуманизма. Сверхидея поэзии Поля Элюара – вера в победу добра, вера в человеческое братство, в прогресс. Все творчество Поля Элюара отражает тревоги и чаянья времени, в которое поэту выпало жить и творить. По Элюару – жить здесь и сейчас, значит жить и делить этот мир с другими людьми. Лирический герой Элюара – человек, страдающий от внутренней разорванности и стремящийся обрести мир, мир с самим собой и с окружающей его действительностью. Верлибр стал основным творческим методом поэта.

Я скрываю печальные клады
Уединенных убежищ
Сердце лесов сонливость
Раскаленной ракеты
И ночной горизонт что меня
Короной своей венчает
Я шагаю вперед упрямо
 Приветствуя новой тайной
 Рождение образов.
(Словно образ. Из сборника Любовь Поэзия)

Свои первые стихи Поль Элюар написал в возрасте 17 лет, после того, как познакомился на швейцарском курорте с русской девушкой Еленой Дьяконовой, которую он называл Гала. Именно тогда влюбленный молодой человек  решивший покорить сердце женщины, активно интересующейся авангардным искусством, выпустил свой первый сборничек стихов. Книжка называлась «Развлечения, Пьеро, пять кругов каждого молодого человека», была подписана настоящим именем поэта – Эжен Поль Грендель и была напечатана на деньги семьи поэта. Однако родителям поэта крайне не понравился выбор юноши, и Елена вернулась в Россию, а Поль – во Францию, откуда он вскоре отправился в окопы Первой мировой войны. Увиденное им на фронте навсегда изменило взгляды молодого человека на мир. Первоначальное его бравурное патриотическое настроение сменяется сначала растерянностью, а потом ужасом. Этот ужас перед бессмысленной жестокостью не покинет его уже до конца жизни. Став свидетелем гибели сотен своих ровесников, поэт пишет цикл стихов «Долг» - о разочарованиях своего поколения, которое Хеменгуей позже назовет «потерянным». Этот сборник поэт впервые подписал как Поль Элюар, взяв в качестве псевдонима фамилию своей бабушки по материнской линии.

Смутная тень.
Все несчастья на свете,
А над ними любовь моя
Псом бесприютным.
(из сборника Умирать от того что не умираешь)

Вернувшись к мирной жизни, Поль Элюар женится на Елене Дьяконовой (она окажет огромное влияние на его творчество) публикует сборники «Долг и тревога»,  «Стихи для мирного времени», становится одним из основателей дадаизма и даже основывает собственный журнал – «Пословица», в котором публикует стихи поэтов-дадаистов. Однако Элюар быстро разочаровывается в новом движении. Дадаисты выступали против духовных ценностей западной культуры, считая, что заскорузлый быт старого мира необходимо полностью разрушить для того, чтобы построить на его руинах новое общество. Однако практически вся деятельность дадаистов сводилась к бунтарским акциям, пощечинам обывателям, насмешками над рутиной. Элюар же пытался найти новые выразительные средства, выработать свой собственный неповторимый стиль письма, собственный взгляд. Для него игра в дадаизм была своего рода творческим поиском. Именно это стало точкой раздора между Полем Элюаром и Тристаном Тцара – лидером дадаистов. В конце концов, в 1923 году после драки с Тцара Элюар покидает ряды дада.

В тишине ее тела таился
Снежный цветок пушистый
 У нее на плечах лежала
 Пятном молчанья и розы
      Тень ее ореола
  Ее певучие гибкие руки
  Свет преломляли

  Бессонная она воспевала минуты.
(Единственная. Из сборника Град Скорби)
Вскоре после этого Поль Элюар присоединился к известной группе сюрреалистов – памфлетистов «Труп». Вместе с другими сюрреалистами поэт вступил в коммунистическую партию (из которой его исключили несколько лет спустя – за антисоветские высказывания), издал ряд сборников, в том числе и замечательную книгу – «Умирать от того, что не умираешь». Стоит отметить, что сюрреалистический бунт был так же чужд Элюару, как протест дадаистов. Сюрреализм Элюара – это не антиреализм, а попытка осмыслить и передать поверх текста нечто, скрытое  от поверхностного взора. Несмотря на то, что Поль Элюар более 15 лет был одним из самых известных приверженцев сюрреализма, в произведениях поэта так и не появилось характерного для сюрреалистов черного юмора, пренебрежения реальностью во имя «сверхреальности». Лидер французских сюрреалистов Андре Бретон обвинял Элюара в том, что тот остался «традиционным поэтом», да и к тому же позволял себе выступать со злободневными произведениями, что в группе сюрреалистов строго запрещалось.
В 1929 году Элюара покинула любимая жена и муза – Гала. Она ушла от поэта к молодому художнику Сальвадору Дали. Влюбленный Дали написал портрет Поля Элюара, заявив что он обязан был написать портрет поэта, у которого он похитил музу. В том же году Элюар познакомился с Марией Бенц (Нуш) и вскоре женился на ней.
Про одного зверя

Люблю зверье я знаю Маяковский
 Так говорил Люблю зверье и тут же
 Свою любовь доказывал он улыбался
 Собакам и встречал ответную улыбку

  У нас была собака с мордой слишком черной
 Для туловища серого потом она взбесилась
 Ее пришлось убить я слышу до сих нор
  Звук выстрела убившего ее

  Источник жизни клонится к концу
  Мы с каждым днем склоняемся все ниже
  Над нашей мертвой и взыскательной собакой.
Со временем все больше внимания уделяет гражданской лирике, оттачивает слог, его образы становятся все более сложными, слог – виртуозным.
Поэт выступает против франкистов по время войны в Испании, и становится одним из активных участников Сопротивления во время Второй мировой войны. Все это время он продолжает активно и плодотворно работать. Выпускает целый ряд сборников, в том числе  «Поэзия и Правда 1942» и «Лицом к лицу с немцами». Листовки со стихотворениями Элюара британские летчики разбрасывали над оккупированной Францией. В 1942 году Элюар вновь вступил в коммунистическую партию.

"Свобода" (La libertй) На школьных своих тетрадках На парте и на деревьях На песке на снегу Имя твое пишу На всех страницах прочтенных На нетронутых чистых страницах Камень кровь ли бумага пепел Имя твое пишу На золотистых виденьях На рыцарских латах На королевских коронах Имя твое пишу На джунглях и на пустынях На гнездах на дроке На отзвуках детства Имя твое пишу

После войны поэт стал активным борцом за мир и много путешествовал, принимая участие в самых разных конгрессах посвященных миру. Он умер в возрасте 57 лет – от инфаркта.
8) Поэтика литературного авангарда начала ХХ века. Идеологические и художественные основы экспрессионизма.
. Экспрессионизм
Одно из самых значительных явлений в немецкой культуре первой четверти XX в. экспрессионизм. Теперь экспрессионизм изучен, осмыслен, классифицирован. Возвращены публике, за исключением безвозвратно погибшего, экспрессионистическая живопись, графика, скульптура, объявленные фашистами «выродившимся искусством» и выброшенные из музеев Германии. Вновь изданы книги, горевшие на кострах в мае 1933 г. Переизданы тексты, в том числе знаменитые антологии экспрессионистической поэзии «Сумерки человечества» и «Товарищи человечества» (обе увидели свет в 1919 г.).
Читая сегодня книги экспрессионистов, листая альбомы их живописи и графики, мы с должным спокойствием и подготовленностью воспринимаем выработанную ими манеру. Но задевает не столько неистовство этого искусства, деформировавшее образы, искажавшее реальные пропорции в живописи и графике, превращавшее пьесы экспрессионизма в «драму крика», а многие стихи поэтов в памфлеты и воззвания, сколько аскетическое самоограничение, неспособность видеть жизнь в ее многокрасочной сложности, думать о чем-либо, кроме того, что казалось единственно важным судьбе человеческого в бесчеловечном мире. Такая сосредоточенность рождала новый художественный язык, обладавший у ряда экспрессионистов большой выразительной силой.
Экспрессионизм возник в середине 900-х годов. Его родиной была Германия, хотя некоторое распространение он получил в Австро-Венгрии, а отчасти и в Бельгии, Румынии, Польше. В России с экспрессионистической эстетикой принято связывать творчество Леонида Андреева, но гораздо заметней его сходство с русским футуризмом. Экспрессионисты видели своих предшественников в Ван-Гоге, Гогене, Руо, Мунке (Норвегия). В Бельгии им близка живопись Энсора.
Отрицая пассивность и эстетизм 900-х годов, экспрессионизм начал с того, что счел себя в ответе за действительность. Он отодвинул все частное, пренебрег деталями, полутонами и нюансировкой, ибо видел свою обязанность в обнаружении главного, существа и сути жизни, скрытой поверхностным слоем «видимостей».
Среди всех авангардистских течений начала века именно экспрессионизм отличается истовой серьезностью своих намерений. В нем меньше всего от того шутовства, формального трюкачества, эпатажа, которые свойственны, например, дадаизму. За наслоениями буржуазной цивилизации, не помешавшей начавшейся вскоре при всенародном ликовании в Германии мировой войне, экспрессионисты пытались увидеть первичный смысл вещей.
Тут и проясняется смысл того тяготения к абстракции, которое присуще течению в целом. На мировоззрение, а значит, и эстетику экспрессионистов существенное влияние оказали философы разных школ и направлений. Экспрессионисты были восприимчивы к интуитивизму А. Бергсона, учившему воспринимать мир вне анализа, целиком и сразу. Некоторые их идеи будто заимствованы из теории познания Э. Гуссерля, выступившего в своих «Логических исследованиях» (1900) с идеей редукции, абстрагирования, обнажения закона и «идеальных сущностей». Некоторым экспрессионистам близок и витализм «философии жизни». Но эти и многие другие учения воспринимались экспрессионистами неполно, частично и, так сказать, в своих интересах. Гораздо существенней было другое. На глазах экспрессионистов рушилось старое и начиналось новое время. Новый жизненный материал требовал осмысления. Свои представления о действительности экспрессионисты пытались выразить в обобщенных абстрактных образах. «Не падающий камень, а закон тяготения!» вот формулировка одного из главных эстетических принципов экспрессионизма.
В характере времени коренится и другая особенность экспрессионизма напряженная субъективность. Задолго до рождения термина, обозначавшего новое течение, под пером его адептов повторяются слова «интенсивность», «экстаз», «радикализм», «непомерность чувства». В эстетических программах и манифестах пестрят выражения, более уместные в религиозной проповеди, философском трактате или политической статье: речь идет о преображении мира силой человеческого духа. В противовес сюрреализму, объявившему общим для всех только область бессознательного, экспрессионизм хотел сломать всякие (в том числе и социальные) перегородки между людьми, найти общее для всех в сфере духовной и общественной жизни. «Не индивидуальное, а свойственное всем людям, не разделяющее, а объединяющее, не действительность, но дух», писал в предисловии к антологии «Сумерки человечества» ее составитель Курт Пинтус.
Объединивший многих писателей и художников журнал «Штурм» (Август Штрамм, Рудольф Блюмнер и др.; журнал выходил в Берлине с 1910 г.; издатель Герхарт Вальден)
Литературный экспрессионизм начался с творчества нескольких больших поэтов. Двое из них Георг Тракль и Эрнст Штадлер так же, как художники Франц Марк, Август Маке и многие другие, стали жертвами мировой войны. Война будто смела их с лица земли. Открыв путь экспрессионизму, ими созданному, они были участниками общего движения только на небольшой части пути.
Мир был воспринят экспрессионистами двояко: и как изживший себя, дряхлый, и как способный к обновлению. Это двойственное восприятие заметно даже в названии антологии экспрессионистической лирики: «Сумерки человечества» это и сумерки, это и рассвет, перед которым стоит человечество. Современная жизнь понималась как неестественная и потому неединственная, необязательная форма человеческого существования. Возможно было перевоссоздание жизни, новые пути эволюции, которые найдет для себя не только человеческое общество, но и сама природа. «Спящие формы», «Борющиеся формы», «Играющие формы» так подписал художник Франс Марк последние рисунки, сделанные им во фронтовом блокноте незадолго до гибели. Если судить экспрессионизм, вникая в смысл его поисков, надо признать, что трагически воспринявшего войну Марка занимали не формальные изыски, а мысль о множественности путей, которые может проложить себе жизнь, мысль о возможности перевоссоздания мира.
9) Поэтика модернизма.
В 1924 г. в лекции «Мистер Беннетт и миссис Браун» В. Вулф провозгласила: «Где-то в декабре 1910 г. человеческая природа изменилась». Уже в 1919 г. она увидела новую литературу, которую назвала модернистской, употребив впервые слово «модерн» в качественном значении. Почва для развития модернизма была подготовлена. После войны появились произведения, объяснившие существо и характер нового феномена в духовной жизни XX в.: «Влюбленные женщины» Д.Г. Лоуренса (1920), «Бесплодная земля» Т.С. Элиота (1922), «Улисс» Д. Джойса (1922), «Миссис Дэллоуэй» В. Вулф(1925).
Модернизм в Англии объединил разные тенденции в искусстве, различных писателей и поэтов и на ранней стадии связан с экспериментаторством. Даже в пределах творчества одного писателя могут быть отражены самые великие достижения модернизма («Улисс» Джойса) и его тупик («Поминки по Финнегану»), новое понимание традиции (Элиот), признание за русской литературой права быть органичной и необходимой частью мирового литературного процесса (В. Вулф). Вместе с тем различные группировки и течения отразили совершенно очевидно некоторые общие черты. Прежде всего зависимость литературы от психологии 3. Фрейда, влияние психоанализа и концепции искусства, творчества как формы сублимации. Другой фигурой, оказавшей существенное влияние на формирование английского модернизма, был Джордж Фрейзер (18541941), заведовавший первой кафедрой социальной антропологии в Ливерпуле и проведший большую часть жизни в Кембридже, где преподавал начиная с 1879 г. Двенадцатитомное исследование «Золотая ветвь» (18901915) Фрейзера посвящено эволюции человеческого сознания от магического к религиозному и научному. Это труд, знаменитый пристальным вниманием к особенностям примитивного сознания, тотемизма и сравнительным изучением верований людей в разные периоды развития человеческой истории.
Отвергая на первой экспериментальной стадии традиционные типы повествования, провозглашая технику потока сознания единственно верным способом познания индивидуальности, модернисты открыли зависимость художественного образа как основного инструмента эстетической коммуникации от мифа, ставшего структурообразующим фактором («Улисс» Джойса, поэзия Т.С. Элиота). Модернизм порывает в историческом и эстетическом планах с преемственностью культур, идя по пути дегуманизации. «История, говорит Стивен Дедалус («Улисс»), это кошмар, от которого я пытаюсь пробудиться».
Отказ от существующих стереотипов и систем, реорганизация и перестановка отдельных атомов этого материала, приспособление к новому строю, еще тем не менее окончательно не сформировавшемуся, текучесть жизни и мысли, отказ от однолинейной зависимости причины и следствия, разъединение вещей, ранее казавшихся неразъемными, война всякой определенности, культ относительности и дезинтеграции вот очевидные признаки модернизма. Изменилось и отношение писателя к материалуот равноправия, допускающего мысль о мире как концентрации определенных категорий, абстрактных концепций и известных законов, поэт переходит на позицию активную, стимулированную интенсивностью поэтического видения: его сознание становится центром и координатором происходящего. Т.С. Элиот писал: «Поэтическое сознание собирает разрозненный опыт: сознание обыкновенного человека хаотично, неправильно, фрагментарно. Последний влюбляется или читает Спинозу, и эти два вида опыта не имеют ничего общего друг с другом, или с шумом печатной машинки, или с запахом кухни: в сознании поэта эти виды опыта всегда образуют новые целостности». Если представить себе развитие литературы от подражания к воссозданию новой реальности, то модернисты сосредоточиваются на самом процессе воссоздания, на языке, повествовательные формы становятся интровертными, сконцентрированными на внутреннем, индивидуальном сознании. Предыдущие века через и посредством действительности создавали характер, рисовали индивидуальность или тип. Модернист через огромный анатомизированный, разорванный, интровертный мир индивида создает внешний мир. Эпическое создается лирическим, материя духом.
Внутренний мир Леопольда Блума («Улисс»), рассеченный ассоциациями, аллюзиями, странными и причудливыми сочетаниями высказанного и невысказанного, продуманного и спонтанно возникающего, рождает тем не менее видимый и довольно хорошо очерченный внешний мир города Дублина, континуума жизни обыкновенного человека. Странствия ОдиссеяУлисса заняли много лет, блуждания Блума только один день, но вымышленность самого романа, лирического эпоса обнажена, она является предметом и инструментом романа, способом использования мифа, восстановления реальности в системе других вещественных, материальных и духовных измерений. Панорама сознания миссис Дэллоуэй в одноименном романе В. Вулф изображена в течение дня, такова интенсивность художнического мышления и творчества. Не случайно рядом с обыкновенным героем, героем каждого дня, усредненным, массовидным сознанием присутствует другой, олицетворяющий собой творческое сознание, с помощью которого создается необычная модернистская картина. Тривиальное и каждодневное мифологизируются: Блум превращается в легендарного героя древнего эпоса, Стивен Дедалус с его богатой духовностью и организованной системой мышления создает бесконечный контекст, в котором искусство романа может демонстрировать все свои богатства. Пародия и пастиш, множественность языка повествования, наличие различных стилистических уровней серьезного и ироничного, компенсируют отсутствие сюжета и относительность материала, представляемого внешним миром.
В. Вулф выразила отличие модернистов от их предшественников в следующем пассаже «Современной художественной прозы»: «Исследуйте, например, обычное сознание в течение обычного дня. Сознание воспринимает мириады впечатлений бесхитростных, фантастических, мимолетных, запечатленных с остротой стали. Они повсюду проникают в сознание, непрекращающимся потоком бесчисленных атомов, оседая, принимают форму жизни понедельника или вторника, акцент может переместиться важный момент окажется не здесь, а там... Жизнь это не серия симметрично расположенных светильников, а светящийся ореол, полупрозрачная оболочка, окружающая нас с момента зарождения «я» сознания до его угасания. Не является ли все же задачей романиста передать верно и точно этот неизвестный, меняющийся и неуловимый дух, каким бы сложным он ни был?» В этом смысле искусство и В. Вулф, и Джойса направлено на то, чтобы осветить вспышками внутреннего огня сознание, вызвать главный интерес к тому, что расположено в подсознании, в труднодоступных глубинах психологии. Не диалектика жизни, а парадоксальность индивида, его внутреннего «я» рождала открытость концовок и многозначность символов, релятивизм и постоянное стремление взывать к активности читателя, к его необъятному «я».
Все английские писатели-модернисты были изгнанниками в собственной стране, страдали от непонимания, пренебрежительного холодного любопытства, попадали в нелепые двусмысленные ситуации, их жизни в большинстве своем трагически обрывались. Одной из черт, объединяющих английских модернистов, является отрицание устойчивой моральной определенности, исключающей движение. «Мне никогда не узнать, писал Лоуренс в эссе «Почему важен роман», в чем именно заложена моя цельность, моя индивидуальность, мое «я». Мне не дано узнать это. Распространяться о моем «я» бессмысленно: это всего лишь означало бы, что я составил какое-то представление о самом себе и теперь пытаюсь построить и выровнять себя согласно данной модели. Что заведомо обречено на неудачу». Мораль в этом смысле убивает искусство, предлагая ему в разные времена разные модели поведения общественного и индивидуального. А это приведет к утрате человеком способности ощутить вкус жизни. Страх перед дегуманизацией жизни и человека в век эпохальных научных и технических открытий заставил английских модернистов взглянуть на природу человека, экспериментально поставленную в разную степень зависимости от этого универсума. Романтическая ностальгия по естественной природе как могучему источнику энергии для человека, если он ощущает свою непрекращающуюся связь с ней, была естественной реакцией на ушедший XIX век и на все более разверзающуюся пропасть между современным человеком и природой.
10) Поэтика лирики Р.М. Рильке. Неомифологизм лирического цикла «Сонеты к Орфею».
Райнер Мария Рильке
Райнер Мария Рильке (18751926) вошел в немецкоязычную поэзию на самом исходе XIX столетия, и дебют его был вполне успешным: начиная с 1894 г. к каждому Рождеству читающая публика неизменно получала томик стихов юного поэта так вплоть до 1899 г. Продуктивность, достойная восхищения но и сомнения. Усомнился позже и сам поэт: целые сборники ранних стихов он не включил в собрание своих сочинений, многие стихи неоднократно перерабатывал. Вся мозаика литературных мод конца века нашла доступ в его лирику импрессионистическая техника впечатлений и нюансов, неоромантическое скорбничество и стилизованное народничество, мирно уживающееся с наивным аристократизмом. Пестроте этой способствовало своеобразие «анкетного» статуса молодого поэта: уроженец Праги, гражданин обреченной закату лоскутной Австро-Венгерской монархии, поэт немецкого языка, Рильке жил в межнациональной атмосфере, и в ранней его лирике и прозе немецкоязычная традиция сплавляется со славянскими и венгерскими влияниями. Это, однако, и обогащало его: в стилизованные «юношеские страдания» врывалась чистая струя от фольклорных истоков, как, например, в знаменитом «Народном мотиве» трогательно-искреннем гимне чешской народной песне.
Но в целом ранняя лирика Рильке («Жизнь и песни», 1894; «Жертвы ларам», 1896; «Венчанный снами», 1897)это еще не Рильке. В ней живет пока лишь его глубоко лиричная душа, на Удивление богатая и открытая миру, но и не очень взыскательная в своей отзывчивости, еще не отличающая властный зов вдохновенья
от почти рефлекторного отклика на любое впечатление. Стихия лиризма, всезахлестывающий поток чувства и непреложный формальный закон; порыв излить переполненную душу и жажда воплотить, облечь в чувственный образ этот порыв, отлить его в единственно обязательную форму, такая дилемма выкристаллизовывается в поэтических исканиях юного Рильке. Между этими полюсами колеблется его лирическое «я»; они же определяют и весь дальнейший путь зрелого поэта.
Тот взрыв и взлет гимнического энтузиазма, которым станут «Сонеты к Орфею», подготовлен уже в «Элегиях». Но он не был неожиданностью в творческой эволюции поэта, резкой сменой принципов. Жизнь Рильке любил и принимал всегда. Еще в «Письмах к молодому поэту», предостерегая от поспешного и легковесного сомнения, он сказал прямо и четко: «Жизнь всегда права, в любом случае». Итак, в принятии жизни Рильке целен от начала до конца. Но и за пределы «души мира» при всей своей тяге к внешнему миру он тоже не вышел.

«Сонеты к Орфею» Рильке создавал одновременно с последними элегиями и, судя по всему, создавал, уже как бы спеша обогнать «время элегий», время трагической раздвоенности. Как светлый античный храм возвышаются «Сонеты к Орфею» рядом с темной готикой «Элегий». Если в последних принцип «быть на земле прекрасно» находился еще, так сказать, в обороне, то здесь в обороне сила мрака и небытия.
И здесь очевидней всего, что их преодоление поэтическое преодоление. После «безбожного» мира элегий в поэзию Рильке снова вернулся Бог вершинная точка мироздания, как и в пространстве «Часослова». Но теперь это«звонкий Бог», Орфей, поэт-певец, слившийся с образом поэта Рильке.
По-прежнему оставаясь преимущественно в пределах «души мира» и по-прежнему сознавая всю противоречивость и весь трагизм жизни реального мира, Рильке и к ней теперь относится как-то интимней и уравновешенней одновременно. Он славит труд тех, кто обрабатывает землю (25-й сонет второй части). Но и машинная цивилизация его уже не так. страшит, как прежде, неоромантический комплекс машиноборчества и новой патриархальности его уже не тяготит пусть и машине воздастся по заслугам (18-й сонет первой части).
Все прежние темы возникают в сонетах Рильке, но все в высветленных, «сияющими слезами омытых» тонах (образ из десятой дуинской элегии). Всплывает и тема России (в 20-м сонете первой части), оформляемая как подарок, как благодарное и благоговейное посвящение. Образ уже не мистически-стилизованный, а земной и радостный образ вольного, галопом скачущего коня. Свобода, раскованность, радость бытия.
В «Сонетах к Орфею» Рильке поднялся из бездны сомнений и отчаяния, завершил круг. И утвердил изначальную, устоявшую перед всеми потрясениями основу своего поэтического дара мысль о красоте бытия: «Быть на земле прекрасно».
11) Поэзия Т.С. Элиота в контексте имажизма. Анализ поэм «Бесплодная земля», «Полые люди».
Творчество Томаса Стернза Элиота традиционно рассматривается в контексте литературы начала ХХ в. Исследователи творчества Элиота отмечают, что ранние его произведения отмечены настроениями бунта против окружающего мира, что является воздействием французского символизма (прежде всего Ж. Лафорта и Т. Корбьера), а дальнейшее его творчество тесно связано с группой имажистских поэтов. Имажини
·зм (от лат. imagо  [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ])  литературное течение в русской [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ], представители которого заявляли, что цель творчества состоит в создании [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ]. Основное выразительное средство имажинистов  [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ], часто метафорические цепи, сопоставляющие различные элементы двух образов  прямого и переносного. Для творческой практики имажинистов характерен [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ], [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] мотивы.
В поэме разворачивается тема напрасных усилий и бессмысленных волнений человека, которые одинаково приводят к неумолимой смерти. В ассоциативных образах [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] воссоздал свои представления о деградации современного общества, о его упадке и мертвенной сущности. В первой части поэмы («Погребение умершего») появляется тема смерти. Ее пророчит ясновидица Созострис: «Я покажу тебе сам ужас в горсти пороха». Во второй части («Игра в шахматы») звучит мысль о том, что [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] похожа на игру передвижение фигур, изменение ситуаций. Здесь также речь идет о смерти. В третьей части («Огненная проповедь») слышно «костей глухое тарахтение и хихиканья, как угроза». Слепой вещун Тиресий рассказывает о мужчинах и женщинах, которые не испытали любви. В пятой части («Что нагремел гром») [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] акцентирует [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] гибели всего живого.
В безводной скалистой пустыне гремит гром, но нет дождя. Люди скованы страхом, будто кандалами. Поэма завершается мотивом безумия и трижды повторенным санскритским словом «schantih» («мир, высшее всякого понимания»). Поэме присущ мифологизм. [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] использует [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] о святом Граале, о Адонисе и Озирисе. Обращение к мифу связано со стремлением создать универсалию бытия. Ведущими становятся образы бесплодной земли и долины костей. Стихи Элиота иронические и пасмурные. Они отличаются усложненностью и фрагментарностью формы. Поэма построена на ассоциативной связи разных образов, мотивов, сцен. В поэтическую систему включены штрихи из «Ада» [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ], «Бури» Шекспира. Встречаются фразы на разных языках.


Прежде всего выясним, что же составляет содержание идеального плана. Оно связано с целью, к которой стремится герой поэмы, - преодолеть собственное бесплодие (физическое и духовное), выйти из состояния смерти-в-жизни, возродиться к новой, подлинной жизни, наполненной смыслом. Герой должен завершить свое существование в качестве единичного, отчужденного субъекта и приобщиться к некоему вечному началу в мире. Такого рода предельно упрощенная схема идеи возрождения (метаморфозы человека) лежит в основе элиотовского понимания древних ритуалов, описанных Дж.Фрэзером. Кроме того, схема объясняет, согласно Элиоту, два литературных памятника: «Метаморфозы» Овидия и «Бурю» Шекспира. Реминисценции и цитаты из этих двух произведений постоянно возникают на страницах «Бесплодной земли». Особое значение для понимания поэмы имеет упоминание мифа о Филомеле, заимствованного из «Метаморфоз» и фразы «жемчужинами стали глаза», взятой из «Бури» Шекспира.[ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] Овидиевский миф и песня Ариэля объединены в представлении Элиота общей идеей: человек умирает и одновременно возрождается в новой форме. Он преодолевает собственную ограниченность телесным началом, отчужденность от мира и сливается с природой. Напомним, что метаморфоза всегда была для Элиота метафорой истинного искусства. Она очень точно воссоздает логику его рассуждений в поэтической форме. Согласно теории Элиота, частные идеи человека, личностные эмоции возрождаются и обретают универсальный смысл в искусстве, трансформировавшись в «новые единства».[ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ]

Наряду с фразами, цитатами, описаниями, функцию лейтмотивов осуществляют в «Бесплодной земле» образы, в частности образы скалы (rock), воды (water), реки (river), тумана (fog), города (city), крысы (rat) и т.д.
Наконец, в роли лейтмотивов могут выступать отдельные слова. При этом они обретают большую смысловую насыщенность и выявляют внутреннюю тождественность различных эпизодов, в которых они возникают. Такими словами-лейтмотивами становятся, к примеру, «stir» (шевелить), «antique» (древний, дряхлый). Первое появляется в главе «Погребение мертвого» и в «Огненной проповеди». О втором слове мы уже говорили в первой части нашей работы.
Особую роль для понимания лейтмотивной структуры поэмы играет сцена гадания мадам Созострис (глава «Погребение Мертвого»). Карты Таро, используемые гадалкой, представляют собой набор символов-лейтмотивов. Начиная со следующей главы поэмы, они подробнейшим образом раскрываются повествователем. Так, финикийский моряк, Колесо, и Смерть от Воды возникнут во IV главе поэмы; Беладонна - во II и в III; одноглазый купец - в III, в образе мистера Евгенида; толпы людей, которые видит мадам Созострис, появятся в V главе, так же как Повешенный и «человек с тремя опорами».
Отличительное свойство поэтики «Бесплодной земли» - актуализация многозначности ключевых слов. Слово помещается поэтом в контекст, способный выявить все его основные значения, многие из которых утрачиваются в обыденной речи.
Достаточно привести два примера. В главе «Погребение мертвого» мадам Созострис появляется с картами Таро. Ее колоду повествователь аттестует, как “a wicked pack of cards” (64). Слово “wicked” употребляется не только в значении “коварный”(Э,48) или “ведьминский”[ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ], но и в значении “греховный”. Согласно Элиоту, гадание современной шарлатанки, то есть неподлинное постижение мира, всегда является греховным.
Одним из вершинных [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] Элиота есть [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] «Пустые люди» (1925). [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] имеет два эпиграфа. Первый - «Мистер Куртц - он умер» - ассоциативно сближает лирического героя с фигурой Куртца Конрада, который долго во тьме, в неизвестности, а потом ради создания внутреннего идеала уничтожил всех и умер со словами: «[ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ]! Гроза!» Такого кардинального изменения сути ожидает и герой, стараясь выйти из тьмы жизни и открыть для себя настоящий идеал. Второй эпиграф - «Шлягер для старого Гая» - возрождает культурологический [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] английского католика Гая Фавкеса, автора переписи от 5 ноября 1605 г. За иронией судьбы, этот глубоко верующий человек стал патроном обряда огня (английские дети носили по дворам куклу Гая, прося для него, чтобы потом эту куклу сжечь на огне).  И католик стал посмешищем в своей отчизне, дети, которые сжигали куклу Гая, не знали, что этот мужчина имел большую душу. Автор «Пустых людей» описует собственную неуместность в современной ему Англии.
В начале поэмы автор изображает опустошенных, сломанных неизвестной силой людей. Они подобны чучелам, напиханным соломой:
Мы люди пустые,
Опустошенные люди,
Соломой напиханные,
Скучиваемся и мозги соломенные имеем.
В стихотворении есть много выражений типа: «контур без формы», «без цвета тень»,  «жесты без движений» - автор сознательно возвращает читателя к поэзии XVII ст., в которой поэты благодаря таким художественным средствам описывали борьбу человека, ее несогласование с миром. Во второй  части [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] автор старается разгадать тайну посмертной жизни людей и после смерти жизнь такая же безнадежна и одинока?
Страна мертвая,  В Кактусовому краю,
Где идолы каменные встали, чтобы принять
Моление из ладоней у мертвеца.
В четвертой части появляется надежда на воскресение души благодаря терпению.
Пятая, последняя часть «Пустых людей» начинается безнадежной дорогой эту  мертвую стране кактусов:
Оттанцуем кактус кругом
Кактус кругом кактус кругом.
Между реальностью и желательным идеалом «падает Тень»:
Между мысленным взором
И действительностью
Между намерением
И действием
Падает Тень
Это же так как царство Твое.
Финал поэмы звучит как посвящение жизни человека Богу. Элиот утверждает содержание человеческого существования:
Для Тебя Жизнь
Для Тебя то что
Мир для тебя
Смысл поэмы все же остается неотъемлемым от содержания:  «Соломой напиханые», бездушные «пустые люди» не имеют права на выживание.
12) Поэтика «романа-реки» М. Пруста «В поисках утраченного времени». Анализ художественного мира романа «По направлению к Свану».
Устойчивая традиция «романа-реки» по распространенному во Франции наименованию, т. е. традиция многотомного романа, является одним из очевидных подтверждений связи литературы XX века с реализмом и романтизмом XIX века. Самым значительным явлением прозы конца века был 20-томный роман Золя «Ругон-Маккары», создававшийся в прямой зависимости от «Человеческой комедии» Бальзака. Потребовалось, однако, некоторое время, чтобы зависимость эта писателем была осознана.
«Давно уже я привык укладываться рано» такими словами начинается «роман-река» Пруста «В поисках утраченного времени»1. Эти слова знаменательны, они выявляют образ жизни героя и творческую позицию писателя.

«В сторону Свана» (1913),
«Под сенью девушек в цвету» (1918),
«Сторона Германтов» (1921),
«Содом и Гоморра» (1922),
«Пленница» (1924),
«Беглянка» (1925),
«Найденное время» (1927).

«В поисках утраченного времени» написано тяжело больным, обреченным человеком, изолированным болезнью от жизни. Бесконечная ткань его произведения, которую Пруст вряд ли перестал бы ткать, если бы не смерть, кажется единственным доступным писателю средством замедлить бег времени, поймать уходящее время в гигантских сетях слов. Для прикованного болезнью к постели воспоминания остаются единственной и достоверной реальностью. (113)
Однако необыкновенная эстетика «Поисков» оформляла не только личный опыт писателя. Корни романа уходят в импрессионизм конца XIX века, о чем свидетельствует его первое произведение (сборник фрагментов, импрессионистических зарисовок «Наслаждения и дни», 1896). Все гигантское сооружение романа Пруста покоится на фундаменте тщательно обдуманных, лаконично и жестко сформулированных принципов: «Все в сознании», «Впечатление критерий истины» принципов импрессионистических.
Центральное место в механизме творчества занимает «инстинктивная память». Разум бессилен «мое тело припоминало», припоминает «оцепеневший бок». Весь необъятный материал жизненных впечатлений увековечивается в матрицах различных материальных объектов. Вызвать эти впечатления к жизни, «припомнить», вернуть утраченное время в состоянии лишь ощущение, лишь чувство. Таким образом, писательское «я» пассивный воспроизводитель тех запасов, которые хранятся в глубинах подсознания.
Словесная ткань прустовского романа, необычайный синтаксис непосредственное выражение этого пассивного, порой полудремотного состояния, в котором пребывает повествователь. Невозможно представить, чем закончится предложение, как построится его капризная линия. В языке Пруста, как кажется, ничто заранее не продумано, фраза свободно разливается, обрастая сравнениями, перечислениями, метафорами.
Своеобразие искусства Пруста в импрессионистическом фиксировании микрокосма субъективных впечатлений, расчленяющихся на мельчайшие частицы. Пруст ловит каждый миг, все стадии перемен вечно изменчивого мира «элементарных частиц». С детских лет Пруст обладал способностью необычайно интенсивно воспринимать различные детали внешнего мира, запоминая их на всю жизнь. Внешний мир оборачивается к воспринимающему своей чувственной стороной, своей плотью, запахами, цветами, звуками, составляя подлинно импрессионистические пейзажи, которыми насыщен роман Пруста.
Как бы ни складывалась жизнь повествователя, что бы с ним ни случалось, его память одержима первыми, казалось бы, незначительными впечатлениями детства, прогулок то в сторону Свана, то в сторону Германтов, видом местной колокольни, деревьев, запахами придорожных трав. Эти впечатления навсегда остаются пробным камнем и истинно живой реальностью, законсервировавшись и выходя на поверхность сознания в живом виде. Все огромное сооружение романа в ракурсе этих мелочей бытия, реставрация которых сопровождается острым чувством радости, ибо таким образом обретается утраченное время, таким образом начинается искусство. Припоминание, по Прусту, сродни художественному творчеству, плоды его сопоставимы с произведениями искусства.
Поскольку «все в сознании», роман необычно построен, он лишен хронологической ясности и определенности, с величайшим трудом определяется время действия. (114)
Господствует «инстинктивная память», прихотливая игра субъективных ассоциаций, то пропадают целые годы рассказанной истории, то разрастаются мгновения. Да и о какой традиционной «истории» можно говорить в данном случае, когда целое подчинено детали, когда отстраняется объективная иерархия ценностей. Значение определяется только данным «я» а для него, например, поцелуй матери перед отходом ко сну несравненно значительнее, чем первая мировая война. Война и упоминается вскользь, тогда как обряд поцелуя становится темой подлинного эпоса.
«Все в сознании». Но в сознании оказался огромный мир, разместившийся в семи частях романа. Из чашки чаю, из ее запахов и вкусов, пробудивших воспоминания, внезапно выплывает «весь Комбре со своими окрестностями», вся жизнь повествователя, жизнь множества других лиц, наконец, жизнь Франции конца XIX начала XX века. Портреты Германтов, Вердюренов, Норпуа и некоторых других персонажей выполнены в характерных подробностях, из которых можно извлечь множество сведений о парижских салонах, завсегдатаем которых был Марсель Пруст, о быте и нравах аристократов и богатых буржуа.
Вначале рассказчик относится к «стороне Германтов», т. е. к миру богатых и родовитых аристократов, восторженно. Для него этот мир загадочен и притягателен, он отождествляется с внешним блеском, с веками отшлифованной элегантностью, остроумием, тонкостью речей, природным изяществом. (115)
Молодой человек проникает в этот мир и с удовольствием его описывает в бесконечно повторяющихся обстоятельствах великосветских приемов и обедов.
Однако от пристального взгляда писателя не может укрыться и бессердечие, и предрассудки, и скудоумие, прикрытые импозантной внешностью. Появляются иронические интонации, сатирические характеристики, не скрывает Пруст и прямых оценок «деградирующей аристократии». В романе развертывается традиционная тема «утраченных иллюзий», бальзаковская тема.
13) Общая характеристика литературы потерянного поколения. Анализ романа Э.М. Ремарка «На Западном фронте без перемен».
Если говорить о других произведениях о I мировой войне, то нужно говорить о том, что называется литературой потерянного поколения, которая многое сказала о войне, но во многом о войне говорили так, как об этом говорил Барбюс. И каждый искал свои художественные средства и приемы.
Например, Хемингуэй далеко не так красноречиво натуралистичен, он прост, сдержан, рисунок Ремарка тоньше, но иной раз он эпатирует читателя так, как никто другой. Один из романов Ремарка начинается с описания отдыха солдат, все описано очень подробно. Эти писатели показывали как изменяется психология, отношение человека к своей жизни. Мы не найдем у них пространных описаний сражений, как у Барбюса, только отдельные черты, эпизоды, штрихи, в основном они описывают быт войны. И это самое сложное для человека - война как быт, как повседневность, а быт плавно перерастает в бытие.
Эти писатели главным считали, что произойдет с теми, кто станет потерянным поколением, а именно утрата веры в какие бы то ни было ценности бытия. Это попытка создать для себя какие-то ценности, которые помогали бы выжить тебе самому, сохранить себя как личность. Выживание это дело личное, индивидуальное, так как мир безнадежно жесток, в лучшем случае абсолютно равнодушен, и они имеют право быть столь же равнодушными к этому миру. Это не значит, что они становятся абсолютными одиночками, у них есть то, что поможет им выжить, это обретенная на войне любовь, фронтовое братство, но все это исключительно личностные отношения, это очень хрупкие вещи, которые не всегда могут противостоять миру, этой жестокой реальности.
"Звездный час" литературы потерянного поколения это 1929 год. После войны прошло 10 лет, когда появились самое знаменитые произведения о ней, это "На западном фронте без перемен" Ремарка, "Смерть героя" Олдингтона и "Прощая оружие" Хемингуэя. Необходима дистанция, необходимо время для того, чтобы этот опыт был пережит и воплощен в художественно, и высококачественном произведении, а не каких-то зарисовках, рассказах и публицистических произведениях.
Ремарк. Его произведения проникнуты прежде всего рассказами о фронтовом братстве, о том, как хрупкие слабые связи это единственное, что помогает человеку выжить в этой жестокой реальности, о том, как уязвимо фронтовое братство, и в этом оно похоже на любовь, которая чаще всего обречена на гибель.
Эрих Мария Ремарк


Немецкий писатель Эрих Мария Ремарк (1898-1970) ушел с гимназической скамьи добровольцем на фронт, пять раз был ранен. После войны работал учителем, каменотесом, бухгалтером, коммивояжером, репортером. В 1928 году стал широко известен после выхода романа "На Западном фронте без перемен". Перу Ремарка принадлежат романы "Возвращение" (1931), "Три товарища" (1937), "Возлюби ближнего своего" (1940), "Триумфальная арка" (1946), "Искра жизни" (1952), "Время жить и время умирать" (1954), "Черный обелиск" (1956), "Жизнь взаймы" (1959), "Ночь в Лиссабоне" (1962), "Тени в раю" (1971). В 1932 году после ухудшения здоровья Ремарк уезжает в Итальянскую Швейцарию, где узнает о сожжении книг фашистами и лишении его немецкого гражданства. В 1939 году писатель переехал в США, в 1942 году он принял американское гражданство, после второй мировой войны Ремарк поселился в Порто Ронко (Швейцария). Появление романа "На Западном фронте без перемен" ставит Ремарка в ряд писателей, которые представили изображение войны как потерю иллюзий и гибели целого поколения (Хемингуэй, Олдингтон, Фицджеральд). Это произведение во многом автобиографично, главный герой Пауль Боймер, поддавшись пропаганде, уходит на фронт вместе со своими друзьями Мюллером, Кроппом, Леером, Кеммерихом. Наивный молодой человек проходит тяжелейшую дорогу утраты друзей, в грязных окопах он теряет восторженное стремление защищать "счастье народа".  Приехав в отпуск, Пауль Боймер сталкивается в мирном городке с тем, что немцы не понимают войны, они не страдают от вшей, холода, постоянного страха, но агрессивно требуют от героя бравурной победы. Пауль не может войти в мирную жизнь, потому что его горький опыт, иное видение действительности не совпадает с восприятием войны в тылу. Для героев Ремарка экзистенциально важным становится дружество, "окопная солидарность", которую писатель идеализирует. Автор показывает бессмысленность и жестокость войны глазами простого человека, сосредоточиваясь на изменении психологии личности в экстремальных условиях. Пафос военного героизма разрушается в романе немецкого прозаика, человек перестает быть личностью, он становится безликим винтиком милитаристской машины. Ремарк, акцентируя дегуманизацию мира, прибегает в этом произведении к интересному повествовательному приему - созданию "новой вещности", когда предметы замещают индивида, потому что их век более долог, чем человеческая жизнь на войне.

«Эта книга не является ни обвинением, ни исповедью. Это только попытка рассказать о поколении, которое погубила война, о тех, кто стал её жертвой, даже если спасся от снарядов.»
Антивоенный роман повествует о всем пережитом, увиденном на фронте молодым солдатом Паулем Боймером, а также его фронтовыми товарищами в [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ]. Как и [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ], Ремарк использовал понятие «[ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ]», чтобы описать молодых людей, которые из-за полученных ими на войне душевных травм не в состоянии были устроиться в гражданской жизни. Произведение Ремарка таким образом стояло в остром противоречии с правоконсервативной военной литературой, превалировавшей в эпоху [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ], которая, как правило, старалась оправдать проигранную Германией войну и героизировать её солдат.
Ремарк описывает события войны от лица простого солдата.
14)  Общая характеристика литературы потерянного поколения. Анализ романа Р. Олдингтона «Смерть героя».
ОЛДИНГТОН "СМЕРТЬ ГЕРОЯ"
Это наиболее обстоятельный рассказ о том. что такое вообще война с точки зрения потерянного поколения, о том, как формируется это потерянное поколение. Это произведение отличается от произведений Ремарка и Хемингуэя своей масштабностью. Повествование начинается уже в конце 19 века, показывая, что война это только итог того что начиналось гораздо раньше, это итог политики, социального развития, итог морального развития и деградации. Поэтому роман имеет колоссальное значение в литературе потерянного поколения, это обличительно критический пафос. С другой стороны, это рассказ о том, как человек теряет себя на войне. Он прослеживает своего героя с детства до самой его смерти. Ричард Винтерборо оказывается экстремумом, в итоге войны он понимает, что жизнь бессмысленна не только на войне, но и в мирном мире, который ничему не научился и ничего не понял. Существование его настолько бессмысленно, что он кончает жизнь самоубийством в последний день войны, в первый день перемирия. Суть мироощущения человека потерянного поколения это не только потрясение войной, это еще и потрясение тем, что мир прошел мимо нее. Мирная реальность, в которую возвращаются потерянные, для них неприемлема, так как в этом мире нет опыта войны, он их отторгает, они не могут войти в эту реальность. Этот невоенный мир не знает трагедий этой войны, он не хочет знать о масштабе великих вещей, которые они испытали. Их фронтовое братство не может сравниться ни с какими приятельскими отношениями. Война это трагедия, ужас, но оказавшись внутри трагедии, человек теряет возможность врать, он раскрывается, ты знаешь, кто чего стоит. Мирная действительность не знает ни трагедий, ни побед, ни искренности. То есть у потерянного поколения не только ужас перед войной, но и привязанность к войне.
Точнее, литература потерянного поколения это не только литература о I мировой войне, она показывает, как человек сохранял себя, сознательно теряя свое место в обществе становясь потерянным для общества. Сюжетно она может быть любой. Для человека потерянного поколение главное это сохранение себя как личности, здесь не важен сюжет и время, важна позиция.
Все авторы литературы потерянного поколения тоже становятся экспериментаторами. Наиболее традиционен в этом плане Ремарк, но это очень тонкая психологическая проза, он добирается до малейших движений человеческой души, на этом сосредотачивается и отыскивает средства отражения в словах.
Гораздо более экспериментален Олдингтон. В первую мировую войну он начинал как поэт и принадлежал к одному из модернистских течений в поэзии. Опыт войны заставил его критически отнестись к модернизму, заставил его говорить о том, что реалистическая литература человеку более важна в тот момент, так как она рассматривает социально-исторические изменения и существование в них человека. Поэтому его роман "Смерть героя" это роман реалистический, но это один из лучших в 20-ые годы опытов использования приемов модернизма для написания художественного произведения. У этого романа есть подзаголовок "роман-джаз", здесь проявляется характерное для модернизма слияние всех родов искусства. Роман написан по законам джазовой композиции. Герой погиб в последний день войны. Вопрос о том, была ли это роковая случайность или сознательный шаг самоубийства, открыто сформулирован в самом начале, а весь текст романа это попытка ответа на этот вопрос. Тема нам дана, далее вариации на нее. В этой книге меняется ритм, тональность, там очень часто применяется техника потока сознания.
Таким же экспериментатором стал Хемингуэй, но его эксперименты замаскированы и не столь очевидны.
15) Крушение «американской мечты» в романе Ф.С. Фицджеральда «Великий Гэтсби»
Ко времени появления романа “Великий Гэтсби” (The Great Gatsby, 1925) писатель и эпоха, в которую взошла его звезда, настолько отождествились в массовом представлении, что книгу, оказавшуюся высшим завоеванием Фицджеральда, читали как еще одну грустную “сказку века джаза”, хотя ее проблематика намного сложнее. Определяя значение этого романа, А. Зверев писал: “Вобрав в себя гамму распространенных тогда настроений, “Великий Гэтсби” резко выделился на фоне всего написанного Фицджеральдом прежде, главным образом за счет обретенного историзма мышления, что позволило автору связать кризис веры, который происходил в 20-е гг., с драматической эволюцией давнего национального мифа“американской мечты” [11, c.517].  В самом романе “Великий Гэтсби” нашло отражение дело крупного нью-йоркского маклера Фуллера-Макджи, объявившего себя банкротом, о котором много писали в 1923 году американские газеты. Роман "Великий Гэтсби" появился одновременно с "Американской трагедией" Драйзера. Герои обеих книг стремятся воплотить в жизнь "американскую мечту", которая сводится для них к богатству и престижности, и терпят сокрушительное поражение. Клайд Грифитс и Джей Гэтсби, как пишет А.Н. Николюкин, "два варианта одного и того же социального типа, молодого человека, готового идти на все ради осуществления своей мечты, прислушивающегося лишь к одному зову - "барабанным зорям своей судьбы". Роскошные и беспорядочные приемы на вилле Гэтсби - микрокосм американского "века джаза", сквозь который просвечивают иллюзии и мечты самого Гэтсби, его смешная вульгарность и мнимое величие" .
История эволюции и крушения мечты Гэтсби - это история его тщетной и трагической попытки приобщиться к уровню жизни американских богачей, в самом голосе которых "звучат деньги". Краткое содержание проблематики романа А.Н. Николюкин передает такими словами: "Пылкое воображение толкает Гэтсби к самоутверждению по образцу Бенджамина Франклина или героев популярных в свое время романов Хорейшо Элджера о преуспевающем молодом человеке. Он страстно жаждал стать богачом, хотя и не знал еще, что означает на деле богатство и успех. Встреча с миллионером Дэном Коди решает его судьбу. Осознав свой идеал, Гэтсби стремится найти вне себя нечто такое, ради чего стоило бы жить. Эта вторая мечта Гэтсби осуществляется, когда он знакомится с Дэзи, дочерью богатых родителей, становится ее возлюбленным. Однако связь с миром богатства ведет к гибели Гэтсби с такой же закономерной неизбежностью, как и гибель драйзеровского Клайда, пожалевшего приобщиться к тому же миру богатства. Сама "американская мечта" таит в себе ловушку" [11, c.49-50].  Но проблематику романа нельзя свести к коллизиям, характерным для недолговечной “джазовой” эпохи американской жизни. По мнению А. Зверева, “трагедия, описанная в “Великом Гэтсби”, оказалась типично американской трагедией, до такой степени не новой, что вину за нее было невозможно возложить лишь на золотой ажиотаж времен “процветания”, погубивший не одну жизнь. Корни главного конфликта уходят гораздо глубже. Они тянутся к истокам всего общественного опыта Америки, освященного недостижимой мечтой о “земном святилище для человека-одиночки”, о полном равенстве возможностей и безграничном просторе для личности. Они уходят в “американскую мечту”, завладевшую и героем романа Джеем Гэтсби. Правила, которые он с юности для себя установил, это в своем роде законченный кодекс поведения для всякого верующего в “мечту” и твердо вознамерившегося старанием, бережливостью, трезвым расчетом и упорным трудом пробить себе путь в жизни, собственным примером доказать, что шансы равны для всех и решают только качества самого человека” [9, c.39].  Гэтсби ведомы и устремления совсем другого рода не утилитарные, не своекорыстные. И такие устремления тоже созвучны “мечте”. Впервые и сама “мечта” начала осознаваться как трагическая иллюзия, не только не возвышающая личность, но, наоборот, отдающая ее во власть губительных индивидуалистических побуждений или обманывающая заведомо пустыми и тщетными надеждами. Это была тема Драйзера и Льюиса. Фицджеральд нашел свой угол зрения и свою тональность. Сказалась его особая чуткость к болезненным явлениям “века джаза”. Сказалась “незатухающая ненависть” к богатым, к людям типа Тома Бьюкенена, который олицетворяет в романе мир бездушного утилитаризма, агрессивного своекорыстия, воинствующей буржуазной аморальности. Сказалась способность Фицджеральда безошибочно распознавать трагедию, даже когда она скрыта за блистательным маскарадом. Сказалось, наконец, его недоверие к любым иллюзиям и “легендам”, обострившееся и оттого, что “легенда” уже сопутствовала ему самому, став для писателя непереносимой и побудив его весной 1924 года уехать в Европу с единственной целью “отбросить мое прежнее “я” раз и навсегда” [9, c.40].  “В “Гэтсби” авторское сознание “удерживает” всю противоречивость содержания “американской мечты” и главное постигнутую Фицджеральдом закономерность ее банкротства” [9, c.45]. . Все повествование насыщено метафорами, своим контрастом подчеркивающими эту двойную перспективу происходящих в нем событий: карнавал в поместье Гэтсби - и соседствующая с его домом свалка отбросов, “зеленый огонек” счастья, на миг посветивший герою, - и мертвые глаза, смотрящие с гигантского рекламного щита, и т.п.
К дому Гэтсби, в котором, как в загородном увеселительном парке, всегда оживленно и радостно, нужно ехать мимо рекламного щита с нарисованными на нем пустыми и холодными глазами доктора Эклберга мертвого идола, царящего над свалкой несбывшихся надежд.  Фицджеральд настойчиво стремится создать у читателя ощущение какой-то загадки, таящейся в судьбе Гэтсби, и это стремление, безусловно, не продиктовано лишь требованиями детективного жанра. Двойственность заглавного персонажа, в котором стойкая приверженность идеалу “нового Адама”, доверяющего лишь голосу сердца, сочетается с оправданием аморализма в борьбе за житейский успех, придает трагический колорит образу этого бутлегера, воплотившего в себе исходное противоречие национального сознания.  Соединение столь полярных начал в образе героя, конечно же, не может не закончиться “взрывом”. И гибель Гэтсби, по первому впечатлению нелепая, на деле закономерный, единственно возможный финал. Дело в том, что средства, избранные героем для завоевания счастья, каким он себе его представляет, неспособны обеспечить его, каким его. “Мечта” рушится не только потому, что Дэзи оказывается продажной, но и потому, что“непреодолимо духовное заблуждение самого Гэтсби, который “естественное” счастье вознамерился завоевать бесчестным, противоестественным путем, выплатив за Дэзи большую, чем Бьюкенен, сумму и не брезгуя ничем, чтобы ее собрать. А без “мечты” существование “нового Адама” бессмысленно. Выстрел обманутого автомеханика, который должен был настичь Бьюкенена, а угодил в Гэтсби, подобен удару кинжала, каким в средневековье из милосердия приканчивали умирающего от ран”  Конечно, Гэтсби понимал всю несовместимость этих образов. Но он был “велик” именно своей стойкой приверженностью идеалу “нового Адама”. Как пишет Фицджеральд, подводя итог роману, “Гэтсби верил в зеленый огонек, свет неимоверного будущего счастья, которое отодвигается с каждым годом. Пусть оно ускользнуло сегодня, не беда – завтра мы побежим еще быстрее, еще дальше станем протягивать руки И в одно прекрасное утро” 
Идеал недостижим. Ибо “мы пытаемся плыть вперед, борясь с течением, а оно все сносит и сносит наши суденышки обратно в прошлое” 
16) Общая характеристика литературы потерянного поколения. Анализ романов Э. Хемингуэя «Прощай, оружие!», «Фиеста».
Он сам очень сердился, когда его причисляли к потерянному поколению, и в чем-то был прав, хотя для нас он первый ассоциируется с такой литературой. Само это определение вошло в обиход, благодаря ему, оно из эпиграфа к его первому роману "И восходит солнце" "Все мы потерянное поколение".
Его произведения 20-х годов это классические произведения литературы потерянного поколения. Это прежде всего его первый сборник рассказов "Наше время", который вышел в 1925 году. В нем это мироощущение очень хорошо зафиксировано. В этих рассказах разделение тематическое: война, до войны, после войны. Этот цикл выстроен в технике потока сознания..
"И восходит солнце".
Это роман о послевоенном времени, война присутствует как часть воспоминаний об этом времени, но именно война определяет все поступки героев. Война в них живет.
"Прощай, оружие". (1929)
Этот роман описывает события первой мировой войны. Он показывает, что в этой ситуации люди пытаются защитить себя, свое собственное я. Война это колоссальная молотилка. У Хемингуэя позиция циническая, ироническое отношение, отчужденный взгляд на все это. И девочки в борделе, которых не меняют уже вторую неделю, это уже старые боевые товарищи. Но это цинизм во спасение. В этом контексте практическая вещь это бегство от войны. Это прежде всего формальное бегство - дезертирство. Именно это и делает герой, он бежит от войны. Но это не акт трусости, а акт мужественности, акт сопротивления. За этим стоит целый пласт первой мировой войны. Но любовь это тоже способ отстоять себя, способ сохранить себя. Любовь молодых людей это тоже акт мужества. Вопреки той реальности, которая давит и уничтожает тебя как личность, это большое чувство помогает тебе выстоять. Это мужество в себе. Любовь, дружба в итоге оказываются слишком хрупкими и спастись не помогают.
Надо посмотреть на повествование несколько попристальнее, так как Хемингуэй совсем не так прост. Как это кажется на первый взгляд. Его простой способ письма хранит в себе большие глубины. Это происходит оттого, что Хемингуэи не только изучает окружающую реальность, но и бросает внимательный взгляд на литературу вокруг него. Повествование в романе ведется от первого лица, перед нами рассказ самого Фредерика Генри о событиях, которые с ним происходят. Человек, который рассказывает сам о том, что он пережил минуту назад, дает вольно или невольно, но всегда, свою версию событий и то, каким ему это событие представляется на данный момент. Если событие произошло вчера, то он показывает, как он это событие видит сегодня. Человек каждый раз об одном и том же событии будет говорить по-разному, даже пытаясь передать одно и то же. Это закон психологии реальной личности. Рассказ Фредерика Генри, это не одномоментное повествование, а рассказ с некоторой дистанции.
Мотив дождя становится мотивом всего произведения, там постоянно упоминается погода, это важно на фоне лаконичного стиля. В этом повествовании отсутствуют лишние детали. И вот в нем солнце светит всего два раза. Второй раз тогда, когда Фредерик вместе с Кэтрин убежали от войны и наслаждались мирным утром. А вот остальное время, если речь идет о погоде, то это дождь. Но та часть Европы, где происходит действие, обладает хорошим климатом, поэтому трудно поверить, что там действительно все время идет дождь. Ответ на этот дождь заключается в самом романе. Солнце светит только тогда, когдаесть надежда, что жизнь сделает новый поворот. Мы понимаем, что Фредерик всю свою жизнь будет помнить этот дождь. Ведь мы, рассказывая о том или ином событии, отбираем те или иные детали, которые потом представляются значимыми. В подсознании Фредерика в первую очередь всплывает этот дождь, дождливая погода и настроение, связанное с ней. В этом гладком повествовании есть фразы, которые не очень понятны, это, например странная фраза о ловушке. Эти фразы это не часть повествования, не часть размышлений Фредерика, относящихся к моменту события. Это те невольные автокомментарии, которые всегда делает человек, рассказывающий о событии уже после его завершения. Отсюда возникает расширенное толкование. В этом контексте оказывается значимым хвостик фразы «Жизнь ломает каждого». Фредерик это то, кого жизнь сломала. Но сам факт того, что он нам об этом рассказывает, означает, что он выжил, выжил со шрамом в душе, но он стал крепче на излом. Таким образом, перед нами не просто повествование о том, как появляются на свете люди потерянного поколения. А это рассказ человека, который сам все это испытал, сам через это прошел. Это очень существенный момент этого романа, который выделяет этот роман во всей литературе потерянного поколения.
Да, всегда есть в мире хотя бы 20% людей, которые уверены, что человек должен жить дальше, что человек даже с изломами в душе, может выжить и стать крепче. Не просто выжить и не просто существовать. Человек обязан и дальше жить полноценно. Последующие произведения, а это прежде всего повести и рассказы, содержат кодекс чести хемингуэйевского героя. Это жизнь с полной, отдачей сил в каждодневной, ежеминутной готовностью к смерти. Но человек не должен пребывать в ожидании смерти, он должен жить. Отсюда все эти мотивы большой охоты, большого спорта, бокса, корриды. Коррида это единоборство слабого человека и огромного сильного животного. Бык это жизнь, жизнь яростная, сильная, беспощадная, которая стремится тебя уничтожить. Слабый человек может устоять перед напором жизни, только борясь с ней на грани всех своих сил. Если матадор расслабился, начнет халтурить, то он погиб однозначно. Только на пределе своих возможностей можно выстоять.
«Фиеста»
Психологич. роман. Связ. с романт. идеологией. Антипсих. и антиром. Нач. с диалога. Биография героя, внешн. и внутр. Роберт Кон - субъект псих. модели. Чел-к пытается наладить связь с миром, понять. Все время пытается концептуализировать мир. Реакция на мир - мир м.б. враждебен, а на самом деле безразличен. Суета. Ром. герой пыт. уйти от реальности за ром. концепции. Любуется своей ром. позой, неадекватен реальности. псевдопсих. герой. Вносит в реальность смысл, кот. там нет. Х разделяет зрение и умозрение. Понимать не значит видеть. Р.К. понимает, связывает мир на свой лад, т.к. ему страшно (предш. экзистенциализма). Закрыться перед абсурдом. Наст. Х герой - признает, что мир абсурден, что он безразличен. Р.К. - европейский герой, думающий, понимающий. Х герой - подчеркнуто анти-интеллигентн, антиромант, принимает все как данность. Матадор. Быку все равно. Активизируется только тело, остальное исчезает. Джейкоб Барнс - видит, но не желает понимать (Мерсо). Алкоголь - слабость, смягчает враждебность мира, устанавл. связь с действительностью.
Фрагментарность. Предельно суживает панораму действия. Нет доп. сюжетных линий .Нет биографий, продуман. панорамы. Герои появл. и исчезают. Абзацы не связаны с предыдущими. Телеграфный стиль. Видит, понимает, но ничего сделать не может. Противопост. зрения и мировоззрения. Вокруг чел-ка - хаос. Псих. герой. Эмоц. мир чел-ка = чужой мир. Антилитературный роман. Позиция активного человека. (до Фиесты написал 3 романа).
17) Жанр «романа большого города»: анализ романа «Манхэттен» Дж. Дос Пассоса.
В романе «Манхэттен» монтаж является основным принципом,
организующим нарративную структуру произведения.
Повествование в романе выстраивается по принципу киноленты и
представляет собой череду быстро сменяющих друг друга
отдельных эпизодов-событий, выхваченных в динамике единого
потока жизни мегаполиса и скрепленных тремя основными
сюжетными линиями, фиксирующими судьбы ключевых
персонажей романа – Джимми Херфа, Элен Тэтчер и Джорджа
Болдуина. Композиция романа, структура образов, мотивов,
коллизий подчинены единой цели – передать ритм полной
противоречий жизни Нью-Йорка, «показать в причудливом
калейдоскопе человеческих лиц, эпизодов и сцен судьбу его
жителей»
, которые вершатся огромным городом. Подчеркнем,
образ города в «Манхэттене» предстает смыслообразующей
доминантой и центральным узлом композиции, замыкающем на себе
все сквозные мотивы романа, из которых ключевым является
заявленный уже в поэтике заглавия мотив обмана
.
Напомним, что в оригинале роман Дос Пассоса называется
«Manhattan Transfer» и как вариант перевода может звучать как
«Манхэттенский поток», что заключает в себе семантику движения.
Таким образом, уже в заглавии романа выявляется момент
обманного движения, фиксирующий тщетность устремлений
персонажей, призрачность их надежд, крушащихся под напором
города. Семантическое поле мотива обманного движения
обнаруживает реминисценцию с образом ярмарки житейской суеты
в романе У.Теккерея «Ярмарка тщеславия», традируя классику в
модернистской интерпретации (модификации).Джимми Херфу, Эллен Тэтчер и Джорджу Болдуину Нью-Йорк
представляется городом неограниченных возможностей, локусом
успеха, славы и богатства, достижимых, как кажется, для каждого.
Однако по мере развития действия обманчивость этой мечты
становится очевидной.
В нарративном пространстве романа мотив обмана реализуется
в монтажной стыковке эпиграфов, предпосланных главам, топосов
Нью-Йорка, эпизодов и портретов персонажей.
Мотив обмана звучит в монтажном сцеплении эпизодов
эпиграфов и сцен романа. Анализируя «Манхэттен», А.Зверев
отмечал:
Когда на смену монотонности осколочных фрагментов почти
анонимного существования множества людей, утративших свою
индивидуальность, приходит поэтическая насыщенность эпиграфов,
возникает резкий перебив, органично вводится ощущение бесцельности
жизни, конечной обреченности Нью-Йорка
.
Явленный в эпиграфах поэтический образ величественного
города-оплота цивилизации заметно снижается эпизодами безликой
жизни персонажей, полной обманутых надежд и потерпевших
крушение иллюзий. Так, в 3 главе І части романа ключевая фраза
эпиграфа «Америка – страна больших возможностей»
перебивается сценой отчаяния молодого адвоката Джорджа
Болдуина, доказывающей полное отсутствие какой-либо
возможности: «Какая польза от того, что я кончил университет и
имею право выступать в суде, если я не могу найти ни одного
клиента?» (51).
Важную роль в реализации мотива обмана в романе играют
городские топосы как слагаемые Нью-Йоркского пейзажа. Топосы
Манхэттена в романе продуцируют целую сферу смыслов,
заключающих основную идею нью-йоркского текста Дос Пассоса. В
романе в основном встречаются две категории манхэттенских
топосов. Условно обозначим их как сенсорные (включающие звуки,
запахи и цвета в обрисовке городского пейзажа) и культурные
(представляющие непосредственно топосы города, которые
складываются из образов улиц, площадей, парков – Бродвей, 5-я
Авеню, Уолл Стрит, Риверсайд Драйв; городских сооружений –
Статуя Свободы, Бруклинский мост; Нью-Йоркской гавани и т. д.).
Композиционная расстановка топосов – монтаж – организует
психологический фон романа, создавая ту атмосферу быстрой смены
впечатлений, событий, сцен, которая, по мнению Г.Зиммеля,
приводит жителя мегаполиса в состояние повышенной нервозности
и разочарованности, следствием чего является полная атрофия
чувств
.Композиционно мотив обманного движения усиливается в
монтажных стыках пейзажных зарисовок города, перебивающих
эпизоды и отделяющих один эпизод от другого. Таким образом
используется прием параллелизма в изображении пейзажа и
психологических состояний персонажей: Бродвей глазами
безработного и ослабевшего от голода Бэда – «Бэд плелся по
Бродвею мимо пустырей, на которых в траве среди крапивы и
бессмертника блестели консервные банки, мимо рекламных щитов и
вывесок, мимо лачуг и брошенных будок, мимо канав, полных
щебня и раздавленных колесами отбросов, мимо серых каменных
холмов» (28) и Бродвей глазами Болдуина – «Деревья
распростерли на фоне серо-синеватого неба хрупкие багряные ветки.
Великолепные здания с широкими окнами пылали розово,
беззаботно, богато» (52);
18) Поэтика творчества У. Фолкнера. Анализ романа «Шум и ярость».
20е гг. - литературная игра. Лит. обращается к себе, как она работает, ее законы. Ф. по своей структуре очень европейский писатель, американский по содержанию. Европейские традиции.
Род. на юге США (там люди мыслят, живут иначе). Самообразование. Имидж простого американского парня, хотя был очень образован. Война. Школа авиации. => Темы пилота, полета, америк. ковбоя. Очень любил мистифицировать своих читателей. Сборник стих.: «Мраморный фавн» (примерно символизм).
Шервуд Андерсон - амер. писатель. Сборн. рассказов «Вайднсбург Огайо». Посоветовал Ф. писать о том, что он хорошо знает. Ф. стал воссоздавать окружающий его мир. В Америке не было эпоса. У Андерсона не были выполнены задачи эпоса, а у Ф - да. => первый амер. писатель 20 в.
Ф. едет в Париж, рекоменд. письма к г. Стайн (бабушка амер. авангарда) и к Джойсу. Но постеснялся ими пользоваться. Оч. внимательно читал Джойса, хотя утверждал обратное.
«Поверженные знамена» (“Flags on the dust”) - сокращенный вариант «Сарториса».
«Шум и ярость» - написан уже так, как он хотел, ни под кого не подстраивался.
Не участвовал в лит. полемике и дискуссиях. Одинокий лит. волк, что не оч. хар-но для той эпохи.

"Шум и ярость" (1929), большая часть семейства Кобсонов тоже живет с головой, повернутой назад. Один из героев просто-напросто кончает жизнь самоубийством. Семейство Кобсонов это тоже старый плантаторский род, который в гражданскую войну, в реконструкцию все потерял, и теперь у них только воспоминания о былом блеске, величии, и этим они живут. Квентин Кобсон кончает жизнь самоубийством в начале 20 века, потому что никак не может свести реальность, в которой он существует, и предъявляемые требования мифа. И в его психике рождается раздвоенность. Ему принадлежат знаменитые фолкнеровскяе слова: "Нет никакого "было", а есть только "есть", а если бы "было" существовало", то страдания и горе исчезли". Это превосходная характеристика, закон нашей жизни. "Утро вечера мудренее". Утром вы встаете и начинаете спокойно разбираться в том, что было вчера,†
· и можно жить дальше, а для Квентина вот это "было" и "есть" слиты воедино. Он воспринимает все как свою личную трагедию. Для него все становится драмой, когда он узнает, что его сестра завела роман, забеременела, потом этот человек ее бросает, она выходит замуж за другого, чтобы все скрыть, но все выясняется, и семья распадается. Это драма. Но для Квентина драматично то, что он в этих новых жизненных обстоятельствах не может защитить честь сестры, что он не может вести себя, как полагается джентльмену, и груз мифа убивает его.
Одновременно Фолкнер рассматривает другую сторону мифа, другой вариант действий. Брат Квентина и Кедди Джейсон принадлежит к тем людям, которые считают необходимым забыть о прошлом, это вериги на ногах, семья клонится к упадку, но живет под сенью этого прошлого. Но Фолкнер не был бы южанин, если бы эту идею принял. Джейсон один из самых грубых, жестоких персонажей. Это отличает Фолкнера вообще. Американцы вообще настроены на сегодняшнее и будущее, прошлое пусть мертвые хоронят своих мертвецов. Джефферсон говорит, что каждые 20 лет надо пересматривать конституцию. Поколение меняется. Эта устремленность в будущее часть американской мечты. Важно, что ТЫ построишь в этой жизни, как ТЫ будешь жить. Для Фолкнера вот такое пренебрежение прошлым и расчет на настоящее, будущее не близок. Во времена Фолкнера это было существенное отличие. Для него забвение прошлого ведет к регрессии. Ты перестаешь понимать существенную часть самого себя. Знание прошлого ответит тебе на вопрос: "Кто ты такой? Откуда ты такой взялся?" «Шум и ярость»
Пишет роман, не оглядываясь на читателя. Семейство Компсонов из Пакнопатофа. Причины, следствия события, но само событие не упоминается. Но роман структурирован. Решает разные проблемы. 4 повествователя (3 брата + негритянка) => 4 т.зр. Нет автора (в модернист. произв. автор мертв). Тут нет даже стороннего взгляда. 4 разных стиля и языка. Все эти стили обнажаются. Эпиграф - монолог Макбета: «Жизнь - история полная шума и ярости, рассказанная идиотом». (Жизнь - хаос). Реализация (обнажение) метафоры = составленные метафоры мы воспринимаем как нечто реальное.
1я часть романа расс. идиот - Бэнджи, мы его видим только в конце (образ). Кэди - сестра этих 4х братьев, ее соблазняют и бросают. Братья обсуждают это событие, кот. опр. всю их жизнь, структ. всю их речь. Бэнджи - идиот; не выст. линию. Он видит, воспринимает мир, но не понимает его.
Чередование разных эпизодов в произв. Когда Б 33, ей 5 лет. Ощущение изъятия из истории.
Отношение к языку: слова - прямые значения чувств. Нереальная речь. Ее не существует. Яз. без смысла. Некая утопия. Яз., в кот. нет концепции. Яз. непонимания.
Б. думает о К., сестре, кот. уехала. Ему плохо и он не может понять «почему?». Б. живет настоящим и уход сестры для него вечная трагедия.
Символика: в конце романа - нарцисс, замкнут сам на себе.
Квентин - оч. умный. Расс. о причинах, последствиях того, что произошло с сестрой. Выдумывает все (неправда). Концепция, идея вместо реальности. К. все понимает и чувствует, но все закрывает концепциями. Мотив неподлинного раскаяния (герой лжет самому себе) (=Достоевский). К. кончает жизнь самоубийством. Попытка остановить время (будильник, тень и т.д.). Для К. произошедшее с Кэдди - трагедия. Одна из концепций У: Кэдди соблазнил какой-то мерзавец, кот. разваливается.
Джейсон: им рассказана 3я часть - action, читается оч. быстро. Кэдди, по его мнению, шлюха. Но он воспитывает дочь Кэдди, кот. он тиранит, обкрадывает, «воспитывает».
Дж. - садист, отсутствует этика, стереотипы. Отсутствует чел. взгляд на жизнь. Для него все - предметы, объекты. Отказ от антропоцентризма. Ром. оставляет впечатление глубочайшего кошмара. Последняя глава: негритянка говорит о добре, религии, сплошные штампы. (Ф. все-таки не верит). Он лишь представл. нам возможное добро, не хочет оставлять нас в этом кошмаре, хочет успокоить.
Через 10 лет лит-ра меняется. Становится пропагандистской.

19) Поэтика творчества У. Фолкнера. Анализ романа «Свет в августе».Герой романа (одного из знаменитых) "Свет в августе" Джо Крисмас подкидыш, он не знает, кто его родители, и для него это источник колоссальной трагедии. Он не знает, кто он, и потому он НИКТО. Не может занять место в социальной структуре, на него в Джефферсоне смотрят как на изгоя. Откуда он, из белой швали, из джентльменов? ведь к каждым отношение свое. И как там насчет чистоты крови? И он в какой-то момент готов признать, что его отец цветной, это нехорошо для белого человека, но по крайней мере даст ему возможность ответить на вопрос "Кто он?". Все переплетено, социальное, сугубо южные исторические проблемы. Человек должен знать историю, но историю, а не миф. Миф это возвышенно, но это миф.
20) Поэтика романа Дж. Джойса «Улисс» в контексте модернизма.
. Но. когда в 1922 году вышел второй его роман "Улисс". Джойса встретила слава. Сначала в узких кругах, затем в более широких, постепенно возводя его в разряд классиков. "Улисс" - одна из крупнейших книг 20-того века. Ее можно назвать и библией модернизма - и это правильно, и пиком современной литературы вообще, что тоже правильно. И вряд ли найдется еще такое произведение современной литературы 20-того века, который имеет такое воздействие на человека, как "Улисс".
Понадобилось время до 28-го года и 7 или 8 судебных процессов, чтобы судья вынес вердикт, что "Улисс" Деймса Джойса - это не порнография, а художественная литература. И только после этого книгу Джойса можно было продавать.
Почему это все происходит: и скандальная слава, и этот титул самого знаменитого романа 20-го века? Прежде всего потому, что эта книга Джойса - один из немногих примеров литературы, доныне существующих, когда автору точно удается сделать все то, что он хочет, и то, что он задумал. Если мы будем пытаться смотреть на эту книгу с традиционной точки зрения, с традиционной позиции, попытаемся рассказывать об этой книге как обычно: в этом романе автор рассказывает ..., то дальше мы запнемся, потому что в двух словах сказать о том, что он в этой книге рассказывает, это надо пересказать ее слово в слово, или сказать, что она рассказывает о том, как один человек пошел по Дублину, потом второй человек пошел по Дублину, а потом его жена проснулась и тоже пошла по Дублину, или один человек пришел ночью в бордель, другой, человек пришел ночью в бордель, и они познакомились. И все! То есть, если рассказывать сюжетную линию произведения традиционно - то вот она вся. Но, это произведение построено на принципиально иной основе. В качестве этого стержня, вокруг которого все организуется в этом романе выступает не событие, не история какая-то, а Время.
Время действия этого романа - сутки, и главы, если так это можно сказать. организованны вокруг какой-то точки во времени. Эти сутки точно датированы - это 16 июня 1904 года. Эти сутки разбиты на временные кусочки: 8 часов утра. 10. 11. 12, 2 часа дня, 3, 4, 5, полночь, час ночи. 2 часа, 3 часа ночи. И в этих главах Джонс рассказывает, что происходит с каждым героем в тот. или иной временной отрезок.
Первый эпизод - это 8 часов утра из жизни Стивена Дедалуса. того Стивена Дедалуса. которого он создал в "Портрете". "Портрет" становится как бы нредпсторнен к жизни также, как он был подготовкой к написанию текста. Второй эпизод - это 10 часов утра из жизни Стивена-Дедалуса. Третий - это 11 часов утра из жизни Стивена Дедалуса. Четвертый эпизод - это 8 часов утра из жизни другого героя. Леопольда Блума. Пятый эпизод - это 10 часов утра из жизни Леопольда Блума. Шестой - это 11 часов утра из жизни Леопольда Блума. Далее все идет таким же образом до поздней ночи, когда они встречаются. Где-то там еще влезает линия Молли, жены Леопольда. То есть каждый раз это как бы точка во времени.
Этот день 16 июня был особенным для Джойса - это был день первого свидания Джойса с его будущей женой, и это первое свидание не состоялось, потому что они ждали друг друга в разных местах.
Большая часть повествования как раз и состоит в том, что Стивен Дедалус и Леопольд Блум живут в одном и том же городе Дублине, движутся по одним и тем же, или близким улицам, но навстречу друг другу. Их встреча все же состоялась в самом конце дня, в самом конце повествования. И Джонс вложил в один из объектов своего повествования свой личный опыт. Случай и великий смысл. Люди встречаются, влюбляются, женятся, разводятся, но обязательно встречаются. Но есть мнение, что за этой случайностью стоит какая-то Высокая Закономерность. Вся ситуация со Стивеном н Леопольдом построена вокруг этого - произойдет эта встреча или не произойдет, случайная или не случайная, есть тут смысл или нет тут смысла. За всем этим, несмотря на то, что это связано с конкретной житейской ситуацией, за всем этим стоит огромный философский вопрос: Есть ли смысл во всем, что с нами происходит, или же все это частно и случайно? Как частный пример - конкретная дата, указанная в "произведении, мы можем воспринять ее как 16 июня 1904 года, как какое-то число июня 1904 года, как середина лета 1904 года, или как какое-то число начала века, а можем залезть в биографию писателя и связать это с конкретными событиями. А прочтя ее ( дату ), как кусочек биографии, мы можем понять эту коллизию Случайностей и Закономерностей. И уже сам текст мы воспринимаем через призму коллизий случайностей и закономерностей. А с третьей точки зрения - это чисто личная житейская история, которую Джойс вставил в свою книгу.
Далее еще эта дата - и точка во времени, и рассказ о том, как вокруг нее существуют герои романа. Это то, что касается сложности, неоднозначности повествования. Эта определенная дата - вроде бы просто, но если мы задумаемся - как это не просто! Миг существования - это то, что я делаю, ощущаю, говорю, вижу и т.д. Временная точка у Джойса - это и есть кусочек существования его действующего лица.
На первый взгляд кусок текста напоминает что-то вроде бреда, на самом деле это попытка максимально точно, не преукрашивая, не организуя в форму стиля "...шел по берегу моря и размышлял... смотрел на море, на водоросли и думал о том, что..." вот эта вся логическая структура, логическая организация изложения рассказа о том, где идет и что видит, что думает человек, она убрана. Это один из характерных примеров фиксации без обработки того, что одномоментно присутствует в сознании любого человека, в данном случае действующего лица того, что возникает по законам ассоциации, а не логики. "...Стивен, закрыв глаза, прислушался, как хрустят мелкие ракушки и водоросли под его ногами..." - такая традиционная авторская фраза. Опять же организованное авторское повествование, и тут же поток сознания самого героя:
"...Так или иначе ты сквозь это идешь. Иду шажок за шажком, за малый шажок во времени сквозь малый шажок в пространстве; пять, шесть, совершенно верно, и это не отменимая модальность свыше нам. Открой глаза! Нет, Господи! Если я свалюсь с утеса, грозно нависшим над морем...". Герой обращается к собственному "Я" -"Открой глаза!", которое потом исчезает. Это поток сознания Стивена Дидалуса. Поток сознания другого героя Леопольда Блума будет иным, герой размышляет о том. что он очень любит внутренние органы животных, особенно почки, пахнущие свежей мочей. Эти потоки сознания принадлежат двум разным героям. Джойс называет этих героев, хотя мог обойтись и без этого. Вы можете почувствовать разницу - один поток сложный, фразы задумчивы, длинные, выплывают воспоминания детства со сказочными ассоциациями, легендами. Второй поток сознания четкий, конкретный, вещный - что возникает с сознании Леопольда Блума, когда он наблюдает за тем, как жарятся почки. И все остальные его мысли тоже очень четкие и. конкретные. Таким образом Джойсу нет никакой необходимости говорить о том, что его Стивен был таким-то, таким-то и таким-то. А Леопольд Блум был таким-то, таким-то и таким-то. Мы просто это видим. Этот прием представления мира через восприятие человека оказывается максимально продуктивен для того, чтобы представить самого этого человека. Потому что личность человеческая не в поступках, а в сознании, в той работе сознания, в том качестве сознания, имеется в виду рациональное и иррациональное на подсознательном уровне, в том качестве работы сознания вместе с подсознанием, которое протекает внутри нас непрерывным процессом в результате чего и возникает поток сознания внутри нас. Он есть суть нашей индивидуальности, там наше, человеческое "Я''.
А если внешне подходить, то они оба занимают одинаковое незначительное положение в этой жизни. Один - несчастный школьный учитель, другой - агент по сбору рекламных объявлений для газет, то есть низы социальной лестницы. Один и другой бродят по Дублину, только один бродит потому, что ему нужно обойти и собрать рекламные объявления для издательства, а другой бродит по Дублину потому, что его практически выгнали из дома, выгнали с работы, и он бродит потому, что ему некуда податься. И отсюда у них разные настроения, разные состояния, и это тоже акссимилируется в качестве этого потока в сознании. И Стивен Дедалус, тот самый Стивен из "Портрета", мы знаем его предисторию, но если бы мы даже и не знали, то мы бы поняли, что это человек действительно очень сложный, мыслящий, со сложными цепочками ассоциаций, со сложными течениями, со сложными ассоциациями.
Всякие цитаты: из Библии, из философии, из литературы входят неотъемлемой частью в поток мысли Стивена, потому что это его мир. А мир Блума совсем другой -мир, в котором существуют конкретные вещи, плотские радости. Его душа реагирует не на серые глаза Гейнца, а на картинку на банке кофе на витрине, с изображением шейха под пааьмами с опахалами в окружении прекрасных андалузок. Когда мы добираемся в этом повествовании до Молли, там мы видим прежде всего воинствующее сексуальное начало,
Каждый из героев охарактеризован. По мере того как движется время, движутся герои в своей жизни, движется поток, и постепенно начннаег выступать еще олнн слой, поверхностный слой - что делается в сознании и подсознании, ведь они как личности, совершенно разные люди, но внутри появляется что-то, что их роднит, что делает их жизнь общей - это недовольство жизнью, разочарованность конкретной формой существования.
Для характеристики этой универсалии есть один термин Архетип. Есть эта картина, такая вот статичная картина мира, когда есть некие первоначала, какие-то основополагающие принципы, основополагающие константы, которые не меняются в течении всей жизни человека. Но они постоянно реализуются в каких-то конкретных ситуациях. Собственно вот так представленна и психологическая жизнь, так представлена и собственно вся цивилизация человечества у Карла Юнга, автора этого знаменитого понятия Архетип. Ну а через него, так сказать, и после него, и вместе с ним используют это понятие и другие. И все знают, что это понятие Архетип жестко связано со всякими единицами, так сказать, мифологическими, связано с древнегреческим эпосом. Это не значит, что в эпосе представлены эти архетипы, как таковые, как первоосновные какие-то элементы человеческого существования, это означает, что в эпосе древне-греческом, в Библии эти Архетипы были тоже в свою очередь реализованы в образах.
Архетип - он сам вообще фигуры не имеет. Архетип, как говорил Юнг, это не образ, а структура образа. Это некий код генетический, по которому разворачиваются какие-то определенные ситуации, образы, структуры и так далее. Но так как до нас дошли первые из реализации образов, реализации архетипов - это древние мифы, то соответственно мы обозначаем эти архетипы по названию мифов, по тем или иным мифологемам, кусочкам. Отсюда архетипы и мифы, они вот как бы. связаны между собой. Миф - это есть реализация архетипа. И соответственно на уровне такой же мифологемы образной обозначается и то. что происходит со Стивеном и Блумом. Вот этот Архетип поиска и обретения Сыном Отца и Отцом Сына, со всей этой нагрузкой, которая есть в Библии. - этот Архетип последовательно в разных ситуациях и в разных произведениях реализуется. В самом чистом виде, в самом первом, дошедшем до нас виде он был реализован с точки зрения того же Джойса в истории утраты и поиска, и встречи Одисcеем своего сына Птелемака в "0дисcее". И вот отступив от всей насыщенности книги, Вы можете легко разглядеть, да и сам Джойс вам это подсказывает, что то, что происходит с Леопольдом и Стивеном, это, собственно то же самое, что происходит с Птелемаком и Одиcсеем, когда они встречают друг друга, они не знают, что они биологические отец и сын, они никогда не видели друг друга во взрослом состоянии, да еще они оба вынуждены скрывать свои настоящие имена, но когда они встречаются, они чувствуют друг друга, и вот это самое ощущение Отца и Сына в большом своем назначении возникает, и только потом, уже в конце выясняется, что Одиcсей - это его отец, а Птелемак - это его родной сын. А так, они как бы чужие, но есть чувство родства.
Для Джойса, как и вобщем-то для всех сторонников и последователей этой идеи - это как бы одна из тех литературных и художественно описанных ситуаций, в которой каждый раз повторяется, реализуется в конкретном виде та самая история, когда Отец и Сын обретают друг друга. Поэтому Джойс впускает в свои произведения намек, ассоциацию с Одиссеем, недаром Одиссей становится у него Улиссом, это вобщем-то все равно. Улисс - это римская мифология, это в римской мифологии Одиссей стал Улиссом,
Одной из основных задач этой книги Джойса - снять всяческую патетику по отношению к жизни. Джойс всячески заботиться об этом. Эту книгу можно характеризовать по-разному: патетическая, ироническая, циническая, кто как хотел, тот так и характеризовал. Но, дело в том, что там есть и то, и другое, и трегье. И именно таким, и только таким образом, с точки зрения Джойса и модернистов этого периода, можно решить то, что является задачей литературы - отобразить человеческую жизнь во всей ее полноте. Эту задачу и выполняет модернисгская литература. На это претендуют и реалисты, но они воспроизводят ее частично.
Удача, величие "Улисса" в том и заключается, что в этой книге он. стремясь приблизиться к бесконечности, многовариантности, многослойности реальности, держится все-таки в каких-то определенных границах, хотя они, конечно, очень широко размыты.
Есть некая точность того, что есть Стивен, что есть Леопольд и что есть Молли. Отсюда и признание этой книги, хотя сам Джойс на этом останавливаться не хотел. Он хотел создать произведение, которое будет неисчерпаемо в своих значениях, также как жизнь, также как реальность. Он хотел реализовать принцип многозначности на всех уровнях. Вот здесь хотя бы есть точка, собирающая, локализующая все это константа -это время и место.

Напоминает Бож. Ком. Данте (если мы знаем прошлое, то мы знаем настоящее и будущее). Дж. развернут и в прошл., и в будущ. (как и Данте).
Действие р. - 18 часов, 1 день. Место действ. - Дублин (карта!). Блумсдей (праздник). Существует параллель между мифом и романом.
Стивен Дедал - Телемах, Леопольд Блум - Одиссей (every man), Молли Блум (певица) - Пенелопа, мистер Дейзи - старец Нестор.
21) Творчество Ф. Кафки. Поэтика романа-притчи «Процесс».
Третьим крупным писателем - модернистом после Пруста и Джойса был Кафка. Ему повезло меньше, так как его имя всегда упоминается третьим в этой "святой троице" - это три "кита" модернизма.
Произведения Кафки приобрели определенную известность только в пределах Германии и Австрии - германоязычных странах. Его романы "Процесс", "Замок" и "Америка" были опубликованы в 1926 - 27 годах, незадолго до кризиса, потом был 33-тий год и никому это стало уже неинтересным. Третьим "китом" Кафка стал уже после войны, когда его, как бы по второму разу, открыли американцы. И через Штаты он приходят сначала в Англию, затем в Германию, Австрию, Италию. И 40 - 50 годы называют временем "кафковского ренесанса". У его литературного наследия несколько особый путь, хотя он и был современником наших предыдущих героев и даже написал свои литературные произведения несколько раньше чем они.
Кафка все время как бы находился в стороне от литературных событий, и поэтому это действительно можно.назвать миром Кафки, мир, который он потихонечку выстраивал в своих произведениях, постоянно работая над ними, перерабатывая их. переделывая.
Мир кафковских произведении почти напрямую неподвнжен. Первое, что поражает, когда начинаешь читать кафковские произведения - это такая статическая картина пути. Манера повествования Кафки более традиционная. Вы не найдете техники потока сознания в развитом виде. Чаще всего это заканчивается не собственно прямой речью в монологах. Но эти произведения того же плана, движение в ту же сторону, о которой мы с вами говорим - чтобы представить универсальную картину бытия в ее первоосновах. И первоосновами они являются потому, потому что они неизменны. И Кафке это удается сделать.
Отсюда возникает вторая характерная черта кафковских произведений -отчетливая двуплановость. причем на заднем плане выступает вот эта вот выстроенная жесткая конструкция, абсолютно неподвижная. А на переднем плане происходит постоянное движение частных ситуаций, частных случаев жизни. Из этой установки рождается свойство кафковского и мира, которое, впрочем говоря, в первую очередь и бросается в глаза. Это первое, что ассоциируется с понятием "мир Кафки". Этот мир удивительно похож на наш повседневный, вместе с тем абсолютно фантасмогоричен.
То же самое в "Процессе" Йозеф Каа в свой день рождения, в день своего 30-тилетия к нему являются какие-то личности, и говорят, что он находится под следствием и судом. И вот он должен выполнять какие-то определенные действия, он их выполняет, шастает по всем этим канцеляриям, все прекрасно. Там он узнает, что оказывается, практически всех в этом городе судят, и псе подвалы, все чердаки - все это оказывается присутственные места, залы судебных заседаний, и так далее, о чем он и не подозревал раньше. Он узнает, что огромное число народа судимо, и что еще такое же огромное число народа - судопроизводители, какие варианты существуют, теоретически могут быть оправданиями, но фактически там никого не оправдывали. Можно получить обвинительный приговор, как делать, что делать, он должен во все это проникнуть. И ни разу не возникает один единственный вопрос: "За что?", "В чем он вниат?''. Вот ему сказали, и он виноват. Но дальше идет огромный поток, опять же, все тех же ассоциаций, конструкции, которые уже можем сделать мы, и вот отсюда вот эта параболичность. А собственно говоря, что это такое? Да и сам Йозеф, он тоже ведь задумывается над этим, в конце концов он доходит до того, что у него возникает мысль, что да, он виноват, и у него такая экзистенциальная вина. Он виноват, как всякий существующий человек, виноват как мы следом за ним можем говорить, виноват как бы фактом своего рождения (вспоминается первородный грех сразу). Как угодно. То есть вы можете эту виноватость, вину из чего угодно выводить. Ее нет в тексте, она в мире как бы отсутствует, но именно вокруг того: в чем?, как?, почему виноват Йозеф?, и вообще любой человек в этом мире, и выстраивается цепочка наших размышлений, суждений, когда мы читаем это произведение. Он может отрицать-свою вину, он может признавать свою вину, проходит, так сказать, разные стадии отношения к своей вине, кроме одной - в чем конкретно. Вина есть вина. Вот некий факт вины. А вот в столкновении вот этого ощущении вины и виновности, и размышлении о том, в чем вообще человек виноват. Виноват он конкретно, или он виноват вообще, своим фактом своего существования - вот на этом мы с вами, читатели, начинаем уже выстраивать свои дополнительные догадки.
22) Творчество Ф. Кафки. Поэтика романа-причти «Замок».
«Замок»
Незаконченный текст. Реальность условна. Гл. герой - К.
Деревня, кот. выполняет все распоряжения Замка. Мир Замка неясен. К. пост. стать своим, для этого ему нежно получить разрешение Замка. Пространство: нет дороги к З. К. пытается понять, что такое З., а З. с ним играет. З. - воплощение некой власти, идея Бога. Власть символична, т.к. она недоступна. Анонимность власти, ее неочевидность. Если чел. ее понимает, то она перестает быть властью (настоящей). Важно, чтобы чел-к не понимал, что от него хочет власть => полный контроль. Надо соответствовать власти, но как? Чел. должен думать сам, догадаться. К. постеп. теряет все чел связи. Роман должен был закончится смертью К. Но не был закончен.
Все в мире противоречит чел, не считается с ним. Миром правит абсурд. С т. зр. Кафки мир невозможно понять, им правит абсурд, а чел - пассивная жертва обстоятельств. Познание власти, также неподчинение ей приведет чел-ка к смерти. Мы чужды миру. Первый автор, кот. показал, что мир враждебен чел-ку, где все противоречит, не считается с чел. Философия экзистенциализма (Сартр, Камю - его последователи).


23) Творчество Ф. Кафки. Поэтика новелл «Голодарь», «Приговор», «Превращение», «В исправительной колонии».
Род. в Праге. Нем. община. Дома говорили по-чешски, писал по-немецки. На стыке культур, диалог культур, стран, эпох.
Вокруг безразл. предметы, воспр. себя как постороннее. Полное неумение вписаться в к-то систему, т.к. это требует твоей тотальной смерти. Системы слишком замкнуты. Завещал сжечь свои произведения: Америка, Процесс, Замок.
Кафка восприним. как некий пророк (т.к. предсказал почти все, что произ. в 20 в). Кафка был чудовищн. пессимистом (Шопенгауэр). Не революционер. «Тихий интеллектуал». Большое негативное влияние оказал на К его отец. Как некая инстанция, вмешивался в его жизнь => определен. отнош. к Богу. Осн. принцип = трансцендентность Бога. Вынесенность за пределы мира. Призрачный и символичный характер власти. Бог и власть не верифицированы. Влияние есть, но проверить его нельзя. Бог не счит. с нашими интересами и слабостями, логикой. Б. враждебен нам или безразличен. Требует от нас преодоления человеческого, а для К. это = смерти. Мы не ощущаем, но чувствуем влияние Б. Не понимаем, что от нас ему нужно. Специфическое отношения с богом, властью, т.е. всякой трансцендентной силой. Чтобы вписаться в какую-то систему, надо отказаться от антропоцентр. т.зр., от своего «я», от субъективности стать частью нек. тотальной системы. Принцип бога - принцип отчуждения между людьми.
«Превращение» («Человек-насекомое», «Метаморфозы»)
Абсурдный мир. Новый взгляд. Действие происх. вне времени и места. Предельно сужено. Семья: сын и дочь. Но в действ. показывает, что на самом деле нет родств. связей, дружбы, отношения - фикция. Изменение сознания гл. героя. Превращается в жука => у остал. чл. семьи негативное отношение. Грегор понимает, что чел. отношения фиктивны. Отрешившись от мира, от чел. связей, он понял, что Бог - отсутствие смысла, а все чел-е лживо, поверхностно, недолговечно. Понимание принципа, на кот. строится мир = принцип отчуждения. Превращаясь в насекомое лишается антропоцентр. т. зр.
«В исправительной колонии»
О власти. Неизвестно, где происх. действ. Приглашение присутств. на казни. Власть в сознании намного опаснее, чем на расстоянии. Метафора власти, кот. вписывает человека в свое пространство, кот. проникает в подсознание, стан. частью сентенции. Идея власти в человеке. Чтобы проникнуться идеей власти, надо очиститься от идей чел. Офицер сам не явл. частью власти, сопротивляется системе, противостоит, поэтому такой финал. Машина его уничтожает. Власть = насилие - Кафка это понимал еще в 1910е гг.
Часто говорят, что мир произведений Кафки - это мир ночного кошмара, когда все очень реально, предметы, объекты, ситуации, и вместе с тем ирреален. Все вроде бы абсолютно реалистично, и в то же время частью ума вы понимаете, что этого не может быть. для Кафки существенной характеристикой мира, мира повседневного и мира вообще, состоящего из констант и абсолютов является принцип абсурда, одной из констант является ' константа абсурда. Это одна из примет того времени. Именно в это время складывается философия абсурда. В это время актуализируется идея абсурдности бытия. В быту понятие абсурд означает глупость. В философском смысле понятие абсурд не содержит никаких отрицательных оценочных аннотаций, а означает отсутствие логических связей, отсутствие причинно-следственных связей, отсутствие логики. Возьмем к примеру его известный рассказ "Превращение". Всем известно, что этот рассказ начинается с того, что мелкий комивояжер Грегор Замза однажды утром просыпается как бы и самим собой Грегором Замзой, сознание Грегбра Замзы, но внешне он просыпается огромным насекомым. Он превращается в насекомое, и далее следует такое вот клиническое описание жизни этого насекомого и людей, которые его окружают. Там и ужас, и возмущение, и отвращение, и страх Замзы, и так далее, и тому подобное. Все что угодно. Все описано чрезвычайно подробно, все очерчено, все обсказано, как там его служанка, которая убирает в комнате пытается каждый раз шваброй его шваркнуть за голову, потому что он ей страшно не нравится, втихоря естественно, потому что он все же хозяин, хотя и насекомое. Все описано, вот такие мельчайшие детали, кроме одной единственной вещи - никто, ни Замза, ни те, кто его окружает не задаются ни разу одним единственным вопросом: "Почему ?", "Как так получилось, что Замза стал насекомым?". Каждый из них, в принципе, принимает это, как кошмар, трагедию, как позор семьи, и так далее, но никто не задает вопроса: "Почему?". Все принимают это, как данность. А в мире, где как данность принимается превращение человека в насекомое, этот мир мы "своим" признать не можем. Наше уже читательское "Я" оно этому будет сопротивляться. И вот отсюда возникает ощущение того, что это мир и "наш", и "не наш". Это мир Кафки. Он знаком, и он чужой. В нем есть все, что есть у нас, и есть что-то, нельзя сказать фантастическое, это не фантастика, конечно, в нем есть что-то странное, в нем есть что-то абсурдное вот в этом философском смысле. Вот так произошло. Никто не спрашивает: "Почему?" -просто потому что событие происходит. Все. Вот это и есть абсурдизм. Событие происходит. Оно не хорошее, не плохое, оно ни чем не вызвано, но оно есть, и мы его принимаем.

24) Жанр философско-мифологического романа в творчестве Т. Манна. Анализ романа «Доктор Фаустус».
«Интеллектуальный роман»
Термин «интеллектуальный роман» был впервые предложен Томасом Манном. В 1924 г., в год выхода в свет романа «Волшебная гора», писатель заметил в статье «Об учении Шпенглера», что «исторический и мировой перелом» 19141923 гг. с необычайной силой обострил в сознании современников потребность постижения эпохи, и это определенным образом преломилось в художественном творчестве. «Процесс этот, писал Т. Манн, стирает границы между наукой и искусством, вливает живую, пульсирующую кровь в отвлеченную мысль, одухотворяет пластический образ и создает тот тип книги, который... может быть назван «интеллектуальным романом». К «интеллектуальным романам» Т. Манн относил и работы Фр. Ницше. Именно «интеллектуальный роман» стал жанром, впервые реализовавшим одну из характерных новых особенностей реализма XX в. обостренную потребность в интерпретации жизни, ее осмыслении, истолковании, превышавшую потребность в «рассказывании», воплощении жизни в художественных образах. В мировой литературе он представлен не только немцами Т. Манном, Г. Гессе, А. Дёблином, но и австрийцами Р. Музилем и Г. Брохом, русским М. Булгаковым, чехом К. Чапеком, американцами У. Фолкнером и Т. Вулфом, и многими другими. Но у истоков его стоял Т. Манн.
Многослойность, многосоставность, присутствие в едином художественном целом далеко отстоящих друг от друга пластов действительности стало одним из самых распространенных принципов в построении романов XX в. Романисты членят действительность. Они делят ее на жизнь в долине и на Волшебной горе (Т. Манн), на море житейское и строгую уединенность республики Касталии (Г. Гессе). Вычленяют жизнь биологическую, инстинктивную и жизнь духа (немецкий «интеллектуальный роман»). Создают провинцию Йокнапатофу (Фолкнер), которая и становится второй вселенной, представительствующей за современность.
Первая половина XX в. выдвинула особое понимание и функциональное употребление мифа. Миф перестал быть, как это обычно Для литературы прошлого, условным одеянием современности. Как и многое другое, под пером писателей XX в. миф обрел исторические черты, был воспринят в своей самостоятельности и отдельности как порождение далекой давности, освещающей повторяющиеся закономерности в общей жизни человечества. Обращение к мифу широко раздвигало временные границы произведения. Но помимо этого миф, заполнявший собой все пространство произведения («Иосиф и его братья» Т. Манна) или являвшийся в отдельных напоминаниях, а порою только в названии («Иов» австрийца И. Рота), давал возможность для бесконечной художественной игры, бесчисленных аналогий и параллелей, неожиданных «встреч», соответствий, бросающих свет на современность и ее объясняющих.
Немецкий «интеллектуальный роман» можно было бы назвать философским, имея в виду его очевидную связь с традиционным для немецкой литературы, начиная с ее классики, философствованием в художественном творчестве. Немецкая литература всегда стремилась понять мироздание. Прочной опорой для этого был «Фауст» Гёте. Поднявшись на высоту, не достигавшуюся немецкой прозой на протяжении всей второй половины XIX в., «интеллектуальный роман» стал уникальным явлением мировой культуры именно благодаря своему своеобразию.
«Доктор Фаустус» (1947) трагический роман, выросший из пережитого человечеством в годы фашизма и мировой войны, лишь внешне построен как последовательное хронологическое жизнеописание композитора Адриана Леверкюна. Подведен итог 1 половине 20 века. Мировая литература реагирует на то, что с концом воины начинается современная эпоха. Он был первым, кто подвел итоги. Это рубежное произведение, одно из самых известных, сложных, один из самых последовательных вариантов литературы. История жизни Адриана Леверкюна - это метафора важных, достаточно абстрактных вещей. Манн выбирает довольно сложную структуру, каркас который трещит под тяжестью. Во-первых, Адриан воспринимается как воплощение Фауста (продавшего душу дьяволу). Если приглядимся поближе, то мы увидим, что соблюдены все каноны. Манн говорит о Фаусте другом, ни в коем случае не о таком, как у Гете. Им движет гордыня и холодность души. Томас помогает вспомнить из народной книжки конца 16 века. Манн мастер лейтмотива. Холодность души, а кто холоден тот становился добычей дьявола. Вот набор ассоциаций, вспоминается Данте. Встреча с гетерой Эсмеральдой (есть такая бабочка, которая мимикрирует изменяет цвет). Она награждает Леверкюна болезнью, которая вот так же скрывается в его теле. Эсмерааьда предупреждала о том, что больна. Он же испытывает себя, как далеко он может зайти. Это эгоцентрум, любование. Судьба предоставляет ему шансы. Последний шанс эхо мальчик, который заболевает менингитом. Он полюбил этого мальчика. Если этот мир допускает страдания, значит, этот мир стоит на зле, а я буду поклоняться этому злу. И тут приходит черт. История выдержана в определенном ключе. Леверкюн заплатил собственной дезинтеграцией, но когда эта музыка исполняется, она ввергает слушателя в ужас.
Наряду с темой Фауста образованный немецкий читатель видит, что биография Леверкюна это парафраз на тему Фридриха Нищие.
Встречаются Леверкюн и Черт, они собеседуют не только цитатами Ницше, Леверкюн в этот момент читает книжку датского философа Киркегора (?). "Моцарт, Дон Жуан". А Киркегор одним из основоположников философии экзистенцнонализм философия существования, основы которой хаос, неопределенность бытия, неуправляемость. Киркигор здесь тоже присутствует, Манн здесь упоминает всех, кто способствовал разрушению гармонического мировосприятия.
Хронист, друг Леверкюна Цейтблом, рассказывает сначала о его семье и увлечении отца Леверкюна Ионатана алхимией, различными странными и загадочными фокусами природы и вообще «размышлениями о стихиях». Затем разговор заходит о сохранившем средневековый облик родном городе Леверкюна Кайзерсашерне. Потом в строго хронологической последовательности о годах учения Леверкюна композиции у Кречмара и их общих взглядах на музыку.
Но чему бы ни посвящались эти и следующие главы «Доктора Фаустуса», речь, в сущности, идет не о выдвинутых на передний план предметах, а об отражении на разных плоскостях все тех же нескольких важных для автора тем. О том же самом толкует автор и когда в романе заходит разговор о природе музыки. Музыка в понимании Кречмара и в творчестве Леверкюна и архисистемна, и в то же время иррациональна. На примере истории музыки в ткань произведения вплетены идеи о кризисе европейского гуманизма, питавшего культуру со времен Возрождения. На примере Бетховена, самого звучания его произведений, переданного в слове (гл. VIII), в романе косвенно преподнесена широко усвоенная после работ Ницше концепция, согласно которой вслед за горделивым вознесением и отрывом самонадеянного «я» от природы, вслед за последовавшими за этим муками его невыносимой изолированности происходит возврат личности к мистическому, элементарному и инстинктивному, к иррациональным основам жизни. Этот последний этап совершается уже в современной музыке, в творчестве Леверкюна, одновременно и точнейше выверенного, и «пышущего жаром преисподней». Далеко за пределами этого творчества, в исторической жизни разгул инстинктов в 1933 г., когда в Германии на двенадцать лет восторжествовало варварство.
Роман, рассказывающий о трагической жизни Леворкюна, согласившегося, как Фауст из средневековых немецких народных книг, на сговор с чертом (не ради познания, а ради неограниченных возможностей в музыкальном творчестве), роман, повествующий о расплате не только гибелью, но и невозможностью для героя любить, «озвучен» контрапунктом многих мотивов и тем. Совокупность их звучания и создает одно из самых глубоких художественных отражений судеб Германии в первой половине XX в.
Огромное значение в произведениях Томаса Манна имеет идея «середины» идея творческого посредничества человека как центра мироздания между сферой «духа» и сферой органического, инстинктивного, иррационального, нуждающихся во взаимном ограничении, но и в оплодотворении друг другом. Эта идея, как и контрастное видение жизни, всегда распадавшейся под пером писателя на противоположные начала: дух жизнь, болезнь здоровье, хаос порядок и т.д. не произвольная конструкция. Подобное же биполярное восприятие действительности характерно и для других представителей «интеллектуального романа» в Германии (у Г. Гессе это те же дух жизнь, но и сиюминутность вечность, молодость старость), и для немецкой классики (Фауст и Мефистофель в трагедии Гёте). Через множество опосредовании они отражают трагическую особенность немецкой истории высочайшие взлеты культуры и «духа» веками не находили здесь реализации в практической общественной жизни. Как писал К. Маркс, «... немцы размышляли в политике о том, что другие народы делали*1. Немецкий «интеллектуальный роман» XX в., к каким бы заоблачным высям он ни устремлялся, отзывался на одно из самых глубоких противоречий национальной действительности. Более того, он звал воссоздать целое, соединить воедино разошедшиеся ряды жизни.
25) Жанр философско-мифологического романа в творчестве Т. Манна. Анализ романа «Волшебная гора».
Томас Манн (18751955) может считаться создателем романа нового типа не потому, что он опередил других писателей: вышедший в 1924 г. роман «Волшебная гора» был не только одним из первых, но и самым определенным образцом новой интеллектуальной прозы.
До «Волшебной горы» писатель только искал новые способы отражения жизни. После «Будденброков» (1901), раннего шедевра, вобравшего опыт реализма XIX в., а отчасти и технику импрессионистического письма, после ряда не менее знаменитых новелл
199(«Тристан», «Тонио Крегер») он ставит себе новые задачи разве что в новелле «Смерть в Венеции» (1912) и в романе «Королевское высочество» (1909). Произошедшие после этого изменения его поэтики в самых общих чертах состояли в том, что суть и существо действительности, как они представали писателю, не растворялись больше без остатка в единичном и индивидуальном. Если история семьи Будденброков еще естественно отражала в себе конец целой эпохи и особым образом организованной ею жизни, то в дальнейшем после мировой войны и периода революционных потрясений во много раз усложнившееся существо современной жизни выражалось писателем иными способами.
Главным предметом его исследования было не то, что он описывал в своих новых романах. Нарисованная им вполне конкретно и осязаемо жизнь, хоть и увлекала читателя сама по себе, все же играла служебную роль, роль посредника между ней и не выражавшейся ею более сложной сутью действительности. Об этой-то сути и велась речь в романе. После выхода в свет «Волшебной горы» писатель опубликовал специальную статью, полемизируя с теми, кто, не успев освоить новые формы литературы, увидел в романе только сатиру на нравы в привилегированном высокогорном санатории для легочных больных. Содержание «Волшебной горы» не сводилось и к тем откровенным диспутам о важных общественных, политических тенденциях эпохи, которыми заняты десятки страниц этого романа.
Ничем не примечательный инженер из Гамбурга Ганс Касторп попадает в санаторий «Бергхоф» и застревает тут на семь долгих лет по достаточно сложным и смутным причинам, отнюдь не сводящимся к его влюбленности в русскую Клавдию Шоша. Воспитателями и наставниками его незрелого ума становятся Лодовико Сеттембрини и Лео Нафта, в спорах которых скрещиваются многие важнейшие проблемы Европы, стоящей на историческом перепутье.
Время, изображенное Т. Манном в романе, эпоха, предшествовавшая первой мировой войне. Но насыщен этот роман вопросами, обретшими острейшую актуальность после войны и революции 1918 г. в Германии. Сеттембрини представляет в романе благородный пафос старого гуманизма и либерализма и поэтому гораздо привлекательнее своего отталкивающего противника Нафты, защищающего силу, жестокость, перевес в человеке и человечестве темного инстинктивного начала над светом разума. Ганс Касторп, однако, отнюдь не сразу отдает предпочтение первому своему наставнику. Разрешение их споров вообще не может привести к развязке идейных узлов романа, хотя в фигуре Нафты Т. Манн отразил многие общественные тенденции, приведшие к победе фашизма в Германии. Причина колебаний Касторпа не только в практической слабости отвлеченных идеалов Сеттембрини, поте-
рявших в XX в. опору в реальной действительности. Причина в том, что споры Сеттембрини и Нафты не отражают всей сложности жизни, как не отражают они и сложности романа.
Политический либерализм и идеологический комплекс, близкий фашизму (Нафта в романе не фашист, а иезуит, мечтающий о тоталитаризме и диктатуре церкви с кострами инквизиции, казнями еретиков, запрещением вольнодумных книг и т. д.), писатель выразил еще относительно традиционным «представительным» способом. Чрезвычаен лишь упор, который делается на столкновениях Сеттембрини и Нафты, количество страниц, которые отведены их спорам в романе. Но самый этот нажим и эта чрезвычайность нужны автору для того, чтобы возможно более ясно обозначить для читателя некоторые важнейшие мотивы произведения. Столкновение дистиллированной духовности и разгула инстинктов происходят в «Волшебной горе» далеко не только в диспутах двух наставников, как не только в политических общественных программах реализуется оно и в жизни. Интеллектуальное содержание романа глубоко и выражено гораздо тоньше.
Вторым слоем, поверх написанного, придавая живой художественной конкретности высший символический смысл (как придан он, например, и самой изолированной от внешнего мира Волшебной горе испытательной колбе, где ставится опыт познания жизни), ведет Т. Манн важнейшие для него темы, и среди них тему об элементарном, необузданно-инстинктивном, сильном не только в горячечных видениях Нафты, но и в самой жизни.
При первой же прогулке Ганса Касторпа по коридору санатория за одной из дверей раздается необычный кашель, «будто видишь нутро человека». Смерть не влезает в санатории Бергхоф в то торжественное фрачное облачение, в каком герой привык встречать ее на равнине. Но и многие стороны праздного существования обитателей санатория отмечены в романе подчеркнутым биологизмом. Устрашают обильные трапезы, с жадностью поглощаемые больными, а часто и полуживыми людьми. Устрашает царящая здесь взвинченная эротичность. Сама болезнь начинает восприниматься как следствие распущенности, отсутствия дисциплины, непозволительного разгула телесного начала.
Через приглядывание к болезни и смерти (посещение Гансом Касторпом комнат умирающих), а заодно и к рождению, смене поколений (главы, посвященные воспоминаниям о дедовском доме и купельной чаше), через упорное чтение героем книг о системе кровообращения, строении кожи и т. д. и т. п. («Я заставил его пережить явление медицины как событие», писал впоследствии автор) ведет Томас Манн одну и ту же важнейшую для него тему.
Постепенно и исподволь читатель улавливает сходство разнообразных явлений, постепенно осознает, что взаимоборство хаоса и порядка, телесного и духовного, инстинктов и разума происходит не только в санатории Бергхоф, но и во всеобщем существовании и в человеческой истории.
26) Поэтика новеллы «Смерть Венеции» в контексте культурной мысли рубежа XIX-XX веков (Шпенглер, Ницше, Вагнер).
Смерть в Венеции»
Cочинения по теме
[ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ]
[ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ]
[ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ]
[ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ]
[ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ]
Среди новелл Т. Манна необыкновенно ярко выделяется «Смерть в Венеции» (1911). Интересен процесс создания новеллы. Критика видит в «Смерти в Венеции» отражение многогранных интересов Т. Манна. Перед нами пестрая мозаика. В ней - фрагменты биографии [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] и Вагнера, портреты поэта Платена и Андрэ Жида, философские мотивы Гомера и Гафиза, Ницше и Шопенгауэра. В Ашенбахе мы узнаем некоторые внешние формы жизни Гете и Вагнера. Он умирает там же, где и Вагнер, он, как и Гете, испытывает смятение чувств во время одной из поездок по Германии.
В новелле перед нами словно два варианта видения мира, две концепции реальности. Это миры Ашенбаха и Тадзио. Трагический, ложный, вынужденно убогий, субъективный мир Ашенбаха в изображении Манна - вместе с тем единственная реальность для человека его данных и его судьбы.
В новелле «Смерть в Венеции» Т. Манн сумел раскрыть нерасторжимую органическую связь декадентского видения мира с неполным развитием личности. Он увидел их связь с особым комплексом мастерства и вкуса в области искусства. Все эти три сферы (лиричность, видение мира, стиль искусства) словно отражают друг друга. Величие Т. Манна-новеллиста в том, что этот мерцающий, утроенный, отраженный мираж Ашенбаха он накладывает на яркое полотно совершенно иного видения мира, на пленительную реальность подлинной красоты жизни. Миражи в новелле Т. Манна - это субъективное восприятие мира в духе Ницше и Шопенгауэра ([ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] именно в этой новелле доказывает, как чужеродны для него их голоса). Это и преступная ограниченность официальных властей буржуазной Венеции, но главный мираж для Томаса Манна - несравненно более утонченная, чем ницшеанство или буржуазный прагматизм, пантеистическая концепция мира, присущая Лшенбаху. Видение мира самого Томаса Манна, определяющее структуру его метода, ничего общего не имеет с миром «глазами Лшонбаха». Картина мира у Манна - результат классических традиций немецкой и мировой культуры, концентрация, фокус творческих философских веяний ганзейской культуры и венецианского искусства, севера и юга Европы, западной и восточной гуманистических традиций. В эпоху опубликования новеллы наиболее проницательные критики почувствовали, что видение мира Т. Манна, панорама Венеции не совпадает с широко распространенной позитивистской концепцией жизни.
Вместе с тем «Смерть в Венеции» - совершенно оригинальное произведение. Метод Т. Манна отличается здесь, прежде всего чрезвычайной сложностью и адекватностью жизни. Сначала жизнь в новелле - это мир глазами Лшенбаха и - что важно для Манна- глазами его почитателей, мир глазами декадентской Европы. Композиция новеллы - это рассеивание обманчивой химеры, это «выход из-за кулис» подлинной картины мира. Это словно проявление цветного фото, приобретающего краски на наших глазах. Различные варианты восприятия мира переплетаются в новелле и создают очень сложную художественную ткань. Для понимания новеллы надо тщательно отделить иллюзии Ашенбаха, концепции пантеизма и позитивизма, а также миражи в духе Шопенгауэра и Ницше от взглядов Т. Манна. Так уже в начале новеллы не совпадают взгляд Ашенбаха на себя и оценка Т. Манна. В своих собственных глазах Ашенбах - олицетворение подлинно художественной натуры. Однако Т. Манн сразу же употребляет в отношении его работы иронический термин - «продуцирующий механизм». Ашенбах не творит, а совершает нечто механическое. С удивительной зоркостью Т. Манн видит в Ашенбахе все аспекты пантеизма. Он видит в нем жажду абсолютного созерцания, абсолютной истины: «его фантазия воплощала в единый [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] все чудеса и все ужасы пестрой нашей земли, ибо стремилась их представить себе все зараз». В творчестве Ашенбаха он как главный мотив выделяет покорность судьбе, подчиненность внешней силе.
Т. Майи сумел: в новелле раскрыть и распространение особого массового смещения художественных и человеческих критериев. Так, символом мудрости и искусства становится для Ашенбаха святой Себастьян, который «стоит не шевелясь, когда меч и копья пронзают ему тело». Так «возникает мысль о том, что на свете нет иного героизма, кроме героизма слабых, героизма терпения. Т. Манн умеет саркастично отмести эти критерии. Это, по его мнению, критерии «недоумков» со скудными средствами, умеющих «па время обрядиться в величие».
В новелле мы чувствуем гордость Т. Манна, презревшего современный ему эстетический конформизм. Успех Ашенбаха, успех в мире искаженных критериев, по мнению Т. Манна,- жалкий успех. «Недоумки» узнавали себя в творении Ашенбаха, в нем «они были утверждены, .возвышены, воспеты, и они умели быть благодарными и прославляли его имя». В интонации Т. Манна появляется ненависть к круговой поруке льстящих друг другу писателей и читателей поддельного искусства.
Писатель с удивительной проницательностью замечает, что художник, подобный Ашенбаху, не может воспеть подлинную, радостную стихию мира. Когда Ашенбах искренне взволнован красотой Венеции, весь опыт механического искусства ему не помогает: он в восторге шепчет чужое стихотворение, может быть Гете иди Байрона.
Уже в этой сцене - еще до появления Тадзио - Т. Мани раскрыл несостоятельность Ашенбаха перед чудом жизни, глубокую отчужденность его от красоты бытия.
Тадзио появляется в новелле как олицетворение реального чуда, как естественное воплощение эволюции: «его тело было сотворено из необычайного прозрачного вещества. Какой отбор кровей, какая точность мысли были воплощены в этом юношески совершенном теле!» Т. Манн рассматривает идеальную красоту в гетеанской манере мышления: «видеть, как это живое создание в своей строгой предмужественной прелести, со спутанными мокрыми кудрями, внезапно появившееся из глубин моря и неба, выходит из водной стихии значило проникнуться мифическими представлениями. Словно то была весть об изначальных временах, о возникновении формы, о рождении богов». В этом эпизоде Т. Манн варьирует «Классическую вальпургиеву ночь» из II части «Фауста» Гете. Тадзио, как и Прекрасная Елена,- чудесное достижение бессчетных тысячелетий эволюции, показатель ее устремления к совершенству, синтез всех ее сил. Т. Манн постоянно подчеркивает в Тадзио не только красоту, но и интеллигентность, «заставляющую относиться к нему не по годам серьезно», «обаятельную целомудренную внимательность к ближнему и аристократическую обязательность». Т. Манн пишет о глубоком внутреннем такте мальчика, который интуитивно понял трагедию Ашенбаха и интуитивно отнесся к ней серьезно. Сама [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] Тадзио - это очарование высшего, а не только физического порядка, на ней печать не стандартной смазливости, а личности. Т. Манн подчеркивает редкие, неповторимые детали - сумеречно-серые глаза, прозрачные тени на висках  знак мысли и глубины. Томас Мани, введя в новеллу Тадзио, словно раскрывает читателю самые фундаментальные черты мира.


27). Жанр философского романа-притчи в творчестве Г. Гессе. Анализ романа «Степной волк» в свете философских и психологических концепций (Кьеркегор, Юнг, Фрейд).
Творческий облик Германа Гессе (18771962) во многом близок Томасу Манну. Сами писатели отдавали себе отчет в этой близости, проявившейся и в органичной для каждого опоре на немецкую классику, и в часто совпадавшем отношении к действительности XX в. Сходство, разумеется, не исключало различий. «Интеллектуальные романы» Гессе неповторимый художественный мир, построенный по своим особым законам. Если для обоих писателей высоким образцом оставалось творчество Гёте, то Гессе свойственно живое восприятие романтизма Гельдерлина, Новалиса, Эйхендорфа.
Как и для Томаса Манна, вехой в развитии Гессе стала первая мировая война, коренным образом изменившая восприятие им действительности.
Тем не менее творчество Гессе отразило современность с большой точностью. Писатель имел, например, право утверждать в 1946 г., что предсказал в своем вышедшем в 1927 г. романе «Степной волк» опасность фашизма.
Средоточием интереса Гессе были те изменения, которые ход истории совершал в душах людей, и обратный процесс то мощное воздействие, которое оказывала скрытая от глаз внутренняя жизнь человека и человечества на повороты истории. Именно в этом чрезвычайном внимании к невидимой внутренней жизни, невидимой действительности Гессе и был продолжателем романтизма.
Следуя главному направлению своего творчества, Гессе острее, чем многие немецкие писатели, воспринял увеличение доли бессознательного в частной и общественной жизни людей (всенародное одобрение первой мировой войны в Германии, успех фашистской демагогии). В годы первой мировой войны писателя особенно поразило, что культуры, духовности, «духа» как обособленной чистой сферы больше не существовало: огромное большинство деятелей культуры выступило на стороне своих империалистических
правительств. Писателем было глубоко пережито особое положение человека в мире, утратившем всякие нравственные ориентиры.
В романе «Степной волк», Гессе показал человека будто выкроенным из разных материалов. Такой человек лабилен. Два лица преследуемого и преследователя проглядывают в облике главного героя «Степного волка» Гарри Галлера. Попав в волшебный Магический театр, служащий автору своего рода экраном, на который проецировалось состояние душ в предфашистской Германии, Гарри Галлер видит в зеркале тысячи лиц, на которые распадается его лицо. Школьный товарищ Гарри, ставший профессором богословия, в Магическом театре с удовольствием стреляет в проезжающие автомобили. Но смешение всех понятий и правил простирается куда шире. Подозрительный саксофонист и наркоман Пабло, как и его подруга Термина, оказываются для Гарри учителями жизни. Больше того, Пабло обнаруживает неожиданное сходство с Моцартом.
Огромное значение для Гессе имело исследование бессознательной жизни человека в работах 3. Фрейда и, особенно, Г. К. Юнга. Гессе был страстным защитником личности. Но для того, чтобы прийти к себе, личность должна была, полагал Гессе, сбросить навязанные ей маски, стать в полном смысле собой или, как выражается Юнг, «самостью», включающей как сознание, так" и бессознательные порывы человека. При этом, в отличие от многих современных ему писателей (например, Ст. Цвейга), Гессе занимали не прихотливые изгибы индивидуальной психологии, не то, что разъединяет людей, а то, что их объединяет. В нарисованном в «Степном волке» Магическом театре происходит распадение лица Гарри на множество лиц. Образы теряют четкие контуры, сходятся, сближаются друг с другом. И это тайное единство золотой нитью проходит через многие произведения Гессе.
«Степной волк», так же как роман «Демиан» и повесть «Клейн и Вагнер», входят в тот ряд произведений Гессе, которые в наибольшей степени отразили хаотичность и разорванность своего времени.
28. Жанр философского романа-притчи в творчестве Г. Гессе. Анализ романа «Игра в бисер» в контексте модернизма и предвосхищения идей постмодернизма.
Эти книги составляют резкий контраст с его поздним творчеством, с произведениями, важнейшими из которых была повесть «Паломничество в страну Востока» (1932) и роман «Игра в бисер» (1930 1943). Но противоречие это поверхностно. И не только потому, что и в 10-х, и в 20-х годах Гессе создавал произведения, исполненные гармонии («Сиддхарта», 1922), а гармония позднего его творчества включает в себя трагизм времени.
Гессе всегда был верен главному направлению своей работы он был сосредоточен на внутренней жизни людей. В сравнительно мирные годы Веймарской республики, не доверяя этому, по его выражению, «шаткому и мрачному государству», он писал книги,
полные ощущения приближающейся катастрофы. Напротив, когда катастрофа свершилась, в его произведениях засиял ровный неугасимый свет.
Точно так же и в «Игре в бисер» есть несколько взаимно дополняющих и корректирующих друг друга пластов содержания. Сюжет не раскрывает, как может показаться, полного смысла романа.
Действие «Игры в бисер» отнесено к будущему, оставившему далеко позади эпоху мировых войн. На развалинах культуры, из неистребимой способности духа возрождаться возникает республика Касталия, сохраняющая в недосягаемости для бурь истории богатства культуры, накопленные человечеством. Роман Гессе ставил вопрос, актуальнейший для XX в.: должны ли хоть в одном-единственном месте мира храниться во всей чистоте и неприкосновенности богатства духа, ибо при их «практическом употреблении», как доказал тот же XX век, они часто теряют свою чистоту, превращаясь в антикультуру и антидуховность? Или же в «неупотреблении» дух лишь бессодержательная абстракция?
Именно на столкновении этих идей строится главный сюжетный стержень романа диспуты двух друзей-противников, Иозефа Кнехта, скромного ученика, а потом студента, ставшего с годами главным магистром Игры в Касталии, и отпрыска знатного патрицианского рода, представляющего море житейское Плинио Дезиньори. Если следовать логике сюжета, победа оказывается на стороне Плинио. Кнехт покидает Касталию, придя к выводу о призрачности ее существования вне мировой истории, он идет к людям и гибнет, пытаясь спасти своего единственного ученика. Но в романе, как и в предшествовавшей ему повести, ясно выражена и обратная по смыслу идея. В приложенных к основному тексту жизнеописаниях Кнехта, других возможных вариантах его жизни, главный герой одной из них Даса, т. е. тот же Кнехт, навеки покидает
мир и видит смысл своего существования в уединенном служении лесному йогу.
Содержательнейшая для Гессе идея, почерпнутая им из религий и философий Востока, заключалась в относительности противоположностей. Глубокий трагизм этой гармоничной книги, трагизм, отражавший ситуацию современной действительности, заключался в том, что ни одна из утверждавшихся в романе истин не была абсолютной, что ни одной из них нельзя было, по мысли Гессе, отдаться навечно. Абсолютной истиной не была ни идея созерцательной жизни, провозглашенная лесным йогом, ни идея творческой активности, за которой стояла вековая традиция европейского гуманизма. Антагонисты в романах Гессе не только противостоят друг другу они и связаны. Таинственно связаны противоположные друг другу персонажи Гарри Галлер и Термина, Моцарт и Пабло в «Степном волке». Точно так же не только яростно спорят, но соглашаются, видят правоту друг друга, а потом и меняются местами, подчиняясь сложным узорам произведения, Иозеф Кнехт и Плинио Дезиньори. Все это отнюдь не означало всеядности Гессе и релятивизма его творчества. Напротив, как раньше, так и теперь Гессе был полон величайшей требовательности к людям.
Имя героя Кнехт означает по-немецки «слуга». Идея служения у Гессе далеко не проста. Кнехт не случайно перестает быть слугой Касталии и уходит к людям. Не случаен и уход в лесное уединение его индийского воплощения Дасы. Перед человеком стояла задача ясно увидеть менявшиеся очертания целого и его перемещавшийся центр. Чтобы воплотить идею служения, герой Гессе должен был привести свое желание, закон своей собственной личности в соответствие с продуктивным развитием общества.
Романы Гессе не дают ни уроков, ни окончательных ответов и решения конфликтов. Конфликт в «Игре в бисер» состоит не в разрыве Кнехта с касталийской действительностью, Кнехт рвет и не рвет с республикой духа, оставаясь касталийцем и за ее пределами. Подлинный конфликт в отважном утверждении за личностью права на подвижное соотнесение себя и мира, права и обязанности самостоятельно постичь контуры и задачи целого и подчинить им свою судьбу.

29) Экзистенциализм как философская концепция и литературное направление. Общая характеристика художественных идей А. Камю и Ж.-П. Сартра.
Экзистенциализм необычайно широко распространился благодаря французским писателям, переводившим философские понятия на доступный всем язык художественной литературы. Во Франции философия по традиции предпочитала оформляться эстетически, говорить языком искусства. «Хотите философствовать пишите романы», рекомендовал соотечественникам Альбер Камю. Экзистенциализм ставил философию на грань искусства, поскольку предметом философствования делал индивидуальное и конкретное, личность и ее выбор. Французский «литературный экзистенциализм» особенно подтверждал, что вообще экзистенциализм не столько система понятий, сколько выражение определенного настроения, переживание бытия в мире, где «все дозволено», и выбор соответствующего поведения.
Именно писатель стал высшим авторитетом для французских экзистенциалистов. Достоевский писал, что «если Бога нет, то все дозволено». Это предположение некоторых из его героев, людей «подпольных» («Записки из подполья») исходный пункт экзистенциализма, по убеждению Жан-Поля Сартра. Экзистенциали
·зм ([ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] existentialisme от [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] exsistentia  существование), также философия существования  направление в [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ], акцентирующее своё внимание на уникальности иррационального бытия человека. Экзистенциализм развивался параллельно родственным направлениям [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] и [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ], от которых он отличается прежде всего идеей преодоления (а не раскрытия) человеком собственной сущности и большим акцентом на глубине эмоциональной природы.
30) Творчество Ж.-П. Сартра. Поэтика романа «Тошнота».
Жан-Поль Сартр (19051980) приобрел известность после публикации романа «Тошнота» (1938). До этого времени он изучал и преподавал философию, публиковал первые свои философские работы и усиленно трудился над романом, считая это занятие главным для себя.
Решающее значение для формирования философии Сартра имела философия немецкая феноменология Гуссерля и экзистенциализм Хайдеггера. В начале 30-х годов Сартр увлекся «интенциональностью» Гуссерля, согласно которой «сознание есть всегда сознание чего-то». (139)
Сознание «направлено», а это значит, во-первых, что «объекты» есть, они существуют, они не есть сознание, а во-вторых, что сознание отрицание, себя утверждающее как отличие от объекта.
Сартр был увлечен феноменологией потому, что увидел в феномене возможность преодоления традиционной коллизии материализма и идеализма, увидел возможность покончить, наконец, с субъективизмом, с «пищеварительной» философией, превращающей вещи в содержимое сознания. «Мы освобождаемся от Пруста», заявлял Сартр, повторяя, что все «вовне», что все субъективные реакции суть способы открытия мира, что, если мы любим, значит предмет любви содержит в себе достойные любви качества.
Однако «Гуссерль не реалист»; качества «вовне», но выявляют они себя только в отличии от сознания; внешний мир соотносителен внутреннему. «Все дано», но сознание не есть «данность», сознание это отрицание, свободный выбор, это сама свобода, а она сущности не имеет, она предшествует сущности. Сартр повторяет вслед за Хайдеггером: «существование предшествует сущности» и основополагающим понятием всех своих размышлений делает понятие свободы.
Экзистенциалистская философия Сартра полнее всего раскрыта в большом труде «Бытие и ничто» (1943). Одновременно Сартр работал над своими художественными произведениями вслед за «Тошнотой» над вторым романом «Дороги свободы», сборником новелл «Стена», пьесами «Мухи» и «За запертой дверью». Художественное творчество не прикладывалось к философскому, не иллюстрировало идеи. «Сартризм» вызревал во всех формах разносторонней деятельности, в которых, однако, выделялось искусство, адекватно реализовавшее самую сущность экзистенциализма и убеждение Сартра в том, что реально только индивидуальное. Литература была способом саморегуляции «сартризма», этого конгломерата в его противоречивости и динамике. Из сути принятой Сартром идеи проистекала необходимость созидания этой идеи в опыте каждой данной личности. Например, личности Антуана Рокантена, героя романа «Тошнота», необычного философского романа. Необычного, поскольку роман не иллюстрирует те или иные идеи, напротив, априорные идеи даже осмеиваются в образе самоучки, который все свое время проводит в библиотеке, где занимается изучением книжной премудрости без всякого смысла, «по алфавиту».
Смысл философский приобретает существование Антуана Рокантена, обыкновенное существование обыкновенного, первого встречного человека. Состояние тошноты обозначает появление такого смысла, знаменует начало превращения «просто человека» в экзистенциалистского героя. (140)
Для этого не нужны идеи и чрезвычайные происшествия нужно, например, не отрываясь смотреть на пивную кружку, что и делает Рокантен. Он внезапно обнаруживает, что мир «есть», что он «вне». «Повсюду вещи», в романе осуществляется натуралистическая каталогизация наличного существования («этот стол, улица, люди, моя пачка табака» и т.п.).
Рокантен избегает рассматривать кружку, ибо испытывает непонятное беспокойство, испытывает страх, испытывает тошноту. Рокантен «подавился» вещами, очевидность их существования наваливается на него невыносимой тяжестью. Существовать значит сознавать, сознавать наличие вещей и присутствие собственного сознания, которое обретает себя в этом интенциональном акте. Роман написан в форме дневника, пространство книги пространство данного сознания, ибо все «в перспективе сознания», все возникает в процессе осознания.
Тошнота возникает от того, что вещи «есть» и что они не есть «я». И одновременно оттого, что «я» не есть вещь, оно «ничто». Существование предшествует сущности, сознание «нигилирует» вещи, их преодолевает, без чего оно и не может быть собой. Рокантен улавливает и «бытие» и «ничто», улавливает отсутствие смысла, т. е. абсурдность существования. Отсутствие смысла влечет за собой неоправданность, все начинает Рокантену казаться «излишним»; обычные вещи преобразуются, становятся неузнаваемыми, пугающими. Бога не стало воцарилась случайность (Сартр задумывал роман о случайности), может реализоваться любая сюрреалистическая причуда.
Осознание абсурдности создает условия для противопоставления сознания миру вещей, так как сознание это «ничто», постоянный свободный выбор. Сознание это и есть свобода, тот тяжкий крест, который взваливает на себя герой абсурдного мира. Свобода и одиночество: Рокантен рвет все связи, расстается с любимой женщиной, оставляет занятия историей, покидает мир обывателей, которые не живут, а «ломают комедию».
31) Творчество Ж.-П. Сартра. Драматургия как арена реализации философских идей: пьесы «Мухи», «За закрытыми дверями».
Момент превращения «бытия-в-себе» в «бытие-для-себя», т. е. «вещи» в свободное сознание зафиксирован в драме «Мухи» (1943). Герой знаменитого мифа Орест вначале принадлежит обществу, в котором все поступки человека определялись волей божьей. (142)
Тирания богов поддерживается земными тиранами; в роли кровавого деспота выступает Эгисф, убийца отца Ореста, царя Агамемнона, занявший его место и на троне, и в постели Клитемнестры, матери Ореста. Опора тирании народ, скованный страхом и нечистой совестью. Орест человеком себя не чувствует, все ему дано, он сводим к сумме знаний, к «фактичности», он «бытие-в-себе». Все другие, Эгисф, Юпитер, Педагог, сестра Электра, превращают Ореста в «объект оценок», в «этикетку».
Но вот внезапно, как Рокантена состояние тошноты, Ореста осеняет осознание своей свободы. Он вдруг понял, что «все пусто»; из героя эпохи Юпитера он стал героем эпохи Ницше. Он разгадал великую тайну богов и царей, скрывающих от людей, что они свободны, ради своей власти. Теперь Орест «бытие-для-себя», свободное сознание, свободный выбор. Он совершает поступок мстит убийцам, вся тяжесть которого ложится только на него. Орест совершает свой подвиг «во имя других», во имя народа своей родины но он вслед за этим уходит «к самому себе», уходит «один», как истинно экзистенциалистский герой влача на себе тяжкий крест своей свободы.
2 сентября 1939 года Сартр был мобилизован, служил в метеочастях, в июне 1940 года оказался в плену. Весной 1941 года Сартр был освобожден и немедленно включился в политическую деятельность, присоединился к Сопротивлению.
Ни армейскую службу, ни тем паче плен Сартр не «выбирал»; все это было ему навязано внешними обстоятельствами во весь свой рост перед Сартром встала проблема свободы и детерминизма, свободного сознания и объективных границ свободного выбора. Сартр вынужден был решать ее в своей жизненной «практике», меняясь при этом, «становясь иным», иным писателем, иным философом.
32) Философские и литературные взгляды Ж.-П. Сартра в эссеистике: «Экзистенциализм – это гуманизм», «Объяснение “'Постороннего”'»
На все эти обвинения я постараюсь здесь ответить, именно поэтому я и озаглавил эту небольшую работу «Экзистенциализм - это гуманизм». Многих, вероятно, удивит, что здесь говорится о гуманизме. Разберем, какой смысл мы в него вкладываем. В любом случае мы можем сказать с самого начала, что под экзистенциализмом мы понимаем такое учение, которое делает возможной человеческую жизнь и которое, кроме того, утверждает, что всякая истина и всякое действие предполагают некоторую среду и человеческую субъективность.
Основное обвинение, нам предъявляемое, состоит, как известно, в том, что мы обращаем особое внимание на дурную сторону человеческой жизни. Мне рассказывали недавно об одной даме, которая, обмолвившись грубым выражением, заявила в виде извинения «Кажется, я становлюсь экзистенциалисткой». Следовательно, экзистенциализм уподобляют непристойности, а экзистенциалистов объявляют «натуралистами». Но, если мы действительно натуралисты, вызывает крайнее удивление, что мы можем пугать и шокировать в гораздо большей степени, чем натурализм в собственном смысле. Человек, относящийся терпимо к такому роману Золя [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ], как «Земля», испытывает отвращение, читая экзистенциалистский роман; человек, ссылающийся на народную мудрость, которая весьма пессимистична, находит нас законченными пессимистами. И в то же время трезво рассуждают по поводу того, что «своя рубашка ближе к телу» или что «собака любит палку». Есть множество других общих мест, говорящих о том же самом: не следует бороться с установленной властью, против силы не пойдешь, выше головы не прыгнешь, любое не подкрепленное традицией действие - романтика; всякая попытка, не опирающаяся на опыт, обречена на неудачу, а опыт показывает, что люди всегда скатываются вниз, что для того, чтобы их удержать, нужно нечто твердое, иначе воцарится анархия. И, однако, те самые люди, которые пережевывают эти пессимистические поговорки, которые заявляют всякий раз, когда они видят какой-нибудь более или менее отвратительный поступок: «Да, таков человек!», и которые кормятся этими «реалистическими напевами», - эти же люди упрекают экзистенциализм в излишней мрачности, и притом так упрекают, что иногда спрашиваешь себя: не за то ли они им недовольны, что он, наоборот, слишком оптимистичен? Что, в сущности, пугает в этом учении? Не тот ли факт, что оно дает человеку возможность выбора? Чтобы это выяснить, надо рассмотреть вопрос в строго философском плане. Итак, что такое экзистенциализм?
Большинству людей, употребляющих это слово, было бы очень трудно его разъяснить, ибо ныне, когда оно стало модным, экзистенциалистами стали объявлять и музыкантов, и художников. Один хроникер в «Кларте» тоже подписывается «Экзистенциалист». Слово приобрело такой широкий и пространный смысл, что, в сущности, уже ничего ровным счетом не означает. Похоже на то, что в отсутствие авангардного учения, вроде сюрреализма, люди, падкие на сенсации и жаждущие скандала, обращаются к философии экзистенциализма, которая, между тем, в этом отношении ничем не может им помочь. Ведь это исключительно строгое учение, меньше всего претендующее на скандальную известность и предназначенное прежде всего для специалистов и философов. Тем не менее можно легко дать ему определение.
Дело, впрочем, несколько осложняется тем, что существуют две разновидности экзистенциалистов: во-первых, это христианские экзистенциалисты, к которым я отношу Ясперса [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] и исповедующего католицизм Габриэля Марселя [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ]; и, во-вторых, экзистенциалисты-атеисты, к которым относятся Хайдеггер [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] и французские экзистенциалисты [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ], в том числе я сам. Тех и других объединяет лишь убеждение в том, что существование предшествует сущности, или, если хотите, что нужно исходить из субъекта. Как это, собственно, следует понимать?
Возьмем изготовленный человеческими руками предмет, например книгу или нож для разрезания бумаги. Он был сделан ремесленником, который руководствовался при его изготовлении определенным понятием, а именно понятием ножа, а также заранее известной техникой, которая предполагается этим понятием и есть, в сущности, рецепт изготовления. Таким образом, нож является предметом, который, с одной стороны, производится определенным способом, а с другой - приносит определенную пользу. Невозможно представить себе человека, который бы изготовлял этот нож, не зная, зачем он нужен. Следовательно, мы можем сказать, что у ножа его сущность, то есть сумма приемов и качеств, которые позволяют его изготовить и определить, предшествует его существованию. И это обусловливает наличие здесь, передо мной, данного ножа или данной книги. В этом случае мы имеем дело с техническим взглядом на мир, согласно которому изготовление предшествует существованию.
Достоевский как-то писал, что «если бога нет, то все дозволено». Это - исходный пункт экзистенциализма [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ]. В самом деле, все дозволено, если бога не существует, а потому человек заброшен, ему не на что опереться ни в себе, ни вовне. Прежде всего у него нет оправданий. Действительно, если существование предшествует сущности, то ссылкой на раз навсегда данную человеческую природу ничего нельзя объяснить. Иначе говоря, нет детерминизма [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ], человек свободен, человек - это свобода.

33) Творчество А. Камю. Экзистенциалистские идеи в эссе «Миф о Сизифе».
«"Все дозволено" Ивана Карамазова единственное выражение свободы», писал Альбер Камю (19131960). С юности Камю зачитывался Достоевским, Ницше, Мальро. В 1938 г. он сыграл Ивана в спектакле по роману Достоевского, а в конце своей жизни роман «Бесы» переделал в пьесу. Мысли об абсурде («абсурд царит»), о всевластии смерти («познание себя познание смерти»), ощущение одиночества и отчуждения от «омерзительного» внешнего мира («все мне чуждо») постоянны и неизменны в эссеистике, прозе и драматургии Камю. (133)
Однако этот трафаретный для экзистенциализма ряд переживаний корректировался жизненным опытом Камю. Он родился в Алжире в очень бедной семье: отец был сельскохозяйственным рабочим, через год погиб на фронте, мать зарабатывала на существование уборкой. По этой причине для Альбера Камю «удел человеческий» всегда предполагал «условия человеческого существования», нечеловеческие условия нищеты, которые не забывались. Они не в малой степени стимулировали бунтарство Камю, хотя он и чуждался политики, его недоверие к элитарному, «чистому» искусству, предпочтение искусства, которое не забывает о тех, кто выносит на себе «груз истории».
От мощного стимула первоначальных, алжирских впечатлений происходил «романтический экзистенциализм» Альбера Камю. Он сообщал о намерении написать о своем современнике, «излечившемся от терзаний долгим созерцанием природы». У раннего Камю господствует языческое переживание красоты мира, радость от соприкосновения с ним, с морем и солнцем Алжира, от «телесного» бытия. Все острее ощущающий экзистенциалистское отчуждение, Камю не оставляет потребности в постоянном «контакте», в «благосклонности», в любви «абсурд царит спасает любовь».
В том же 1942 году был опубликован «Миф о Сизифе» «эссе об абсурде», где Камю, собрав свои размышления о смерти, отчужденности даже от самого себя, о невозможности определить, расшифровать существование, об абсурде как источнике свободы, на роль героя абсурдного мира избирает легендарного Сизифа. Труд Сизифа абсурден, бесцелен; он знает, что камень, который по велению богов тащит на гору, покатится вниз и все начнется сначала. Но он знает а значит, поднимается над богами, над своей судьбой, значит, камень становится его делом. Знания достаточно, оно гарантирует свободу. Произведение искусства тоже принадлежит миру абсурдному, но сам акт творчества дает возможность удержать, сохранить сознание в мире хаоса. Описание бесконечное умножение существования.
Так в творчестве Камю обозначился еще один источник романтического оптимизма искусство. Высоко ценимый им французский роман предстает силой, которая способна одолеть судьбу, навязывая ей «форму», «правила искусства», качество столь бесспорное, что оно само по себе нетленно. Камю в себе самом пестовал такое качество, такую верность классическим традициям.
Началась война Камю перебрался во Францию и примкнул к Сопротивлению. История поставила писателя перед такими фактами, которые вынудили усомниться в идее абсурда, поскольку она легализует убийство, «вседозволенность» из категории теоретической перешла в категорию практики, фашистской практики. (135)
34) Творчество А. Камю. Поэтика романа-притчи «Чума».
Роман «Чума» (1947) написан в жанре хроники. Следовательно, реальность внешняя стала поучительной, в ней появилось нечто такое, о чем должно рассказать языком летописи. Появилась история история чумы. Абсурд перестает быть неуловимым, он обрел образ, который может и должен быть точно воссоздан, изучен ученым, историком. Чума образ аллегорический, но самое очевидное его значение расшифровывается без всякого труда: «коричневая чума», фашизм, война, оккупация. Точность доминирует, она являет собой обязательный атрибут рассказчика врача и новое качество метода Камю, овладевающего историзмом, конкретно-историческим знанием.
Бернар Риэ, в отличие от Мерсо, предпочитает говорить «мы», а не «я», предпочитает говорить о «нас». Риэ не «посторонний», он «местный», к тому же он «местный врач» невозможно представить себе врача, который устраняется от людей. В этом «мы» содержится новое качество, указано на возникновение общности людей, «коллективной истории», потребности в других людях.
Поведение человека определяется теперь не всесильным абсурдом, обесценившим действие, но выбором относительно определенной задачи, имеющей значение и оценивающей каждого. В «Постороннем» все пространство было закрыто единственным вариантом выбора, который совершал единственный герой романа. В «Чуме» много действующих лиц, много вариантов выбора.
Здесь есть и «посторонний», журналист Рамбер, который не из «этих мест», пытается устраниться. Есть здесь «имморалист», выродившийся в мелкого жулика. Есть обитатель «башни слоновой кости», одержимый флоберовскими «муками слова». Есть и священник, однако вера не возвращается на землю, зараженную чумой.
Позитивное утверждается в «Чуме» не как истина, не в качестве идеала, а как выполнение элементарного долга, как работа, необходимость которой диктуется смертельной угрозой. Не убий такова нравственная основа деятельности «врачей», «лечащих врачей». Профессия врача дает возможность герою романа обходиться без идей, просто делать привычное дело, не ломая голову над сложными вопросами, не забивая ее идеологией, которая отпугивает «санитаров» Камю.
Чума не только аллегорический образ фашизма. Камю сохраняет, наряду с социальным, метафизический смысл метафоры. Герои романа практики, «врачи» еще и потому, что болезнь неизлечима, болезнь поразила само существование, которое неизлечимо абсурдно. Врачи не справились с болезнью, она ушла сама чтобы вернуться. Вот почему в облике Риэ нетрудно рассмотреть черты Сизифа. Как и Сизифа, Риэ не ожидает победа, ему дано только знание беды и возможность утвердить свое достоинство, свою человечность в безнадежном сражении со смертью. (136)
35) Творчество А. Камю. Проблематика пьесы «Калигула».
Чума появляется в то же самое время в пьесе Камю «Осадное положение» (1948). Ранее были написаны драмы «Калигула» (1938) и «Недоразумение» (1944). Калигула еще один герой абсурдного мира, мира без Бога, доказывающий свою свободу самым необузданным произволом, унижением других людей, «немотивированными преступлениями». Калигула это Мерсо, получивший неограниченную власть, это тиран, но это и «каждый», поскольку нет границ и нет меры той жажде свободы, которая одолевает «игроков». Во имя свободы («к морю») убивают постояльцев своего пансионата мать и дочь в «Недоразумении» последней жертвой становится их сын и брат. Узнав об этом недоразумении, обе убивают себя ничего не решив, ничего не
36)  Творчество А. Камю. Концепция героя в философской повести «Посторонний». Интерпретация повести Ж.-П. Сартром («Объяснение “Постороннего”»).
«Романтиком-экзистенциалистом» стал герой романа «Посторонний» (19371940, опубл. 1942). На двойной метафизический и социальный смысл романа указывал Камю, пояснявший странное поведение Мерсо прежде всего нежеланием подчиняться жизни «по модным каталогам». Сюжет «Постороннего» Камю видел в «недоверии к формальной нравственности». Столкновение «просто человека» с обществом, которое принудительно «каталогизирует» каждого, помещает в рамки «правил», установленных норм, общепринятых взглядов, становится открытым и непримиримым во второй части романа. Мерсо вышел за эти рамки его судят и осуждают. Не столько за то, что он убил человека, сколько потому, что ведет себя «не по правилам», с удовольствием выпил кофе во время похорон матери и т.п.
Мерсо «не от мира сего» потому, что он принадлежит иному миру миру природы. В момент убийства он ощутил себя частью космического пейзажа, его движения направляло солнце. Но и до этого мгновения Мерсо предстает естественным человеком, который может подолгу и без всякой как будто причины смотреть на небо. Мерсо пришелец, инопланетянин; его планета море и солнце. Мерсо романтик, запоздалый язычник.
Но Мерсо «романтик-экзистенциалист». Слепящее солнце Алжира освещает поступки героя, которые невозможно свести к социальным мотивировкам поведения, к бунту против формальной нравственности. Убийство в «Постороннем» еще одно «немотивированное преступление». Мерсо в одном ряду с Раскольниковым и Лафкадио. Различие между ними в том, что Мерсо уже не спрашивает о границах возможного, само собой разумеется, что для него возможно все. Он свободен абсолютно, ему «все дозволено».
Мерсо абсолютно свободен потому, что «абсурд царит», а он себя осознает героем абсурдного мира, в котором нет Бога, нет смысла, есть одна истина истина смерти. Роман Камю со смерти начинается, смерть центральная точка повествования и его финал. Финал, в ракурсе которого все и оценивается и все не имеет никакой цены, не имеет значения. Мерсо приговорен к смерти как и все смертные, а потому он не подлежит суду, отсутствие смысла освобождает его от вины, от греха.
Мерсо не живет он существует, без «плана», без идеи, от случая к случаю, от одного мгновения к другому. Сартр заметил, как построено повествование: «...каждая фраза это сиюминутное мгновение <...> каждая фраза подобна острову. И мы скачками движемся от фразы к фразе, от небытия к небытию» («Объяснение «Постороннего», 1943).
37) Синтез художественных направлений в творчестве Дж. Стейнбека (реализм, натурализм, модернизм). Анализ романа «Гроздья гнева»
Нельзя сказать, что натуралистическое мышление в литературе США к началу 1930-х годов либо полностью сошло на нет, либо в корне видоизменилось. Резкая политизация американской действительности вызвала его к жизни вновь и привела к созданию произведений в высшей степени неординарных, имевших сильный общественный резонанс. В этом контексте прежде всего следует назвать имя Джона Стейнбека (19021968), автора романа «Гроздья гнева» (1939), ставшего олицетворением социального протеста времен «великой депрессии».
В отличие от Драйзера Стейнбек испытывает незначительный интерес к природно одаренной личности, находящейся в неосознанном конфликте со средой. Стейнбек также и не писатель психологического склада, подобно О'Нилу увлеченный неоднозначностью неординарных характеров. Сильными сторонами его творчества являются знание «элементарной» стихии народной жизни и соответствующее ему чувство природы. Сам писатель определил одну из главных тем своего творчества как характерное для современности становление коллективного сознания «переход от "я" к "мы"».
Видение мира сложилось у Стейнбека, уроженца центральной Калифорнии (с юности открывшего для себя как пестрый мир сезонных рабочих, так и красоту ландшафтов мексиканской части штата), под влиянием его друга, биолога Эдварда Риккеттса, владевшего в Монтерее лабораторией,, где изучалась жизнь моря. Именно Риккеттсученый, врачеватель, своеобразный мистик (Док в романе «Консервный ряд») внушил начинающему писателю представление о «фаланге», стихийно складывающейся общности людей, которая, по определению Стейнбека, «обладает собственной памятью. Она помнит стихийные бедствия, когда луна висела низко над землей, помнит периоды голода, когда истощались запасы пищи. Фаланга хранит в памяти методы самосохранения... Фаланге свойственны эмоции, на которые один человек не способен... Религия также порождение эмоций фаланги».
Этот «биологический унанимизм», как удачно охарактеризовал его английский критик У. Аллен, весьма далек от представлений о детерминизме, которые столь волновали современников молодого Драйзера. Стейнбек считал себя носителем «нетелеологического мышления», исходящего из доверия к спонтанно складывающейся реальности и действию «коллективного бессознательного» (писатель назвал это начало «манипулятивным механизмом»).
Лучшие стейнбековские произведения 1930-х годов помимо «Гроздьев гнева» «романы в рассказах» («Райские пастбища», 1932; «Долгая долина», 1938), роман «Квартал Тортилья-флэт» (1935), которые отмечены интересом к эстетике примитивизма, мистике земли и народной «сверхдуши», а также к калифорнийским «людям-гротескам».
«Гроздья гнева» роман, вызвавший обличением социальной несправедливости резонанс не меньший, чем в свое время «Хижина дяди Тома». 'Это произведение гораздо более масштабное, чем повесть о Пенни и Джордже. Оно задумано в эпическом ключе, на что указывает стилистика названия, одновременно и библейская и окрашенная исторически: привлекшее Стейнбека словосочетание заимствовано им из «Боевого гимна республики» времен Гражданской войны.
В «Гроздьях гнева» чередуются два повествовательных пласта драматический и публицистический, что является свидетельством политизации мышления Стейнбека и его эмоциональной сопричастности описываемому. В романе имеется, как и в большинстве зрелых стейнбековских произведений, резонер близких автору идей, бродячий проповедник Кейси. Событийная сторона «Гроздьев гнева» проста. Из-за засухи в Оклахоме семейство Джоудов вместе с другими «бедными белыми» (или «оки») в поисках «земли обетованной» устремляется с востока на запад, рассчитывая найти в Калифорнии высокие заработки, но встречает там унижение, преследование, голод.
Направленность романа очевидна. Основанный на фактических данных, он вызвал неподдельное сочувствие к исковерканным судьбам, а также неприятие тирании, представленной в «Гроздьях гнева» земельными компаниями и банками, предпочитающими уничтожать плоды земли (и тем самым надругающимися над природой), нежели отдавать их голодающим.
Созревание народного протеста (похожее на сходную ситуацию в «Жерминали» Золя) привлекает Стейнбека не только как автора злободневного репортажа, персонажами которого выступают люди цельные и некнижные. В романе для писателя не менее важно неприятие механистических сил современности, которые разобщают людей. Путь к свободе, по Стейнбеку (который, надо отметить, никогда не принадлежал к левому крылу американской интеллигенции), это путь к мистически понимаемому коллективизму, к отказу от губительной власти богатства. Позднее эта тема получила развитие в новелле-притче «Жемчужина» (1948).
Стейнбековская идея «фаланги» приобрела в «Гроздьях гнева» наиболее развернутое и оптимистическое воплощение. Во имя этой новой религиозности проповедник Кейси отказывается от Христа и произносит слова о том, что «все живое свято», а в заключительной сцене произведения Роза Сарона, родившая мертвого ребенка, вскармливает погибающего от измождения незнакомца своим грудным молоком. В сопоставлении с «Гроздьями гнева» послевоенные романы Стейнбека («Заблудившийся автобус», 1947; «Зима тревоги нашей», 1961) гораздо пессимистичнее и отражают сомнения писателя по поводу возможности обновления традиционных американских ценностей.

38) Синтез художественных направлений в творчестве Дж. Стейнбека (реализм, натурализм, модернизм). Анализ повести «О мышах и людях».

Известность Стейнбеку принесла новелла «О мышах и людях» (1937). В ее заглавие вынесены слова поэта Р. Бернса о бессилии людей и зверей перед стихией природы. Рассказывая о взаимоотношениях двух сельскохозяйственных рабочих приземистого Джорджа и опекаемого им слабоумного гиганта Ленни, Стейнбек предлагает необычное толкование темы «американской мечты». Двое бедняков грезят о собственном домике с садом и о разведении кроликов. Только эта греза привносит в их безрадостное существование подобие смысла, заставляет перемещаться с ранчо на ранчо, где они постоянно попадают в затруднительные ситуации из-за Ленни, который любит гладить все теплое и живое. Финал повести трагичен. Ленни, сам того не желая, убивает жену хозяйского сына, так же как раньше по неосторожности душил попавших ему в руки зверьков, а Джордж вынужден застрелить самого близкого человека, спасая того от линчевания.
У людей и животных по логике повествования немало общего, и те и другие беззащитны перед внешним миром. Сезонные батраки отличаются от животных лишь тем, что они способны мечтать, но это обстоятельство делает их вдвойне уязвимыми. Подчеркивая заведомую иллюзорность и даже жестокость мечты (Джордж сознает несбыточность своих надежд), Стейнбек вместе с тем не считает нужным окарикатуривать персонажей. Более того, повесть подразумевает, что обездоленные нуждаются в ласке и утешении. Стейнбек ненавязчиво оправдывает товарищество не столько даже в плане дружбы двух бродяг или неосознанной общности социально обездоленных, сколько под знаком общей трагичности удела человеческого. Все персонажи повести, независимо от достатка, одиноки и влачат «собачью жизнь». Ее безрадостность подчеркнута характерной натуралистической антитезой. На фоне тягот природы «прирученной» (она олицетворена в повести кроликами, лошадьми, собаками и т. д.) безмятежно выглядит дикая природа: омут на излучине Салинас-ривер, царственные сикаморы, гордые цапли, шустрые ящерицы...
39) Концепция эпического театра Б. Брехта. Проиллюстрируйте ее на примере пьес Мамаша Кураж и ее дети», «Трехгрошовая опера».
Сущность «эпического театра» на примере пьесы «Матушка Кураж и ее дети»
Cочинения по теме
[ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ]
[ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ]
[ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ]
[ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ]
[ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ]
Среди наиболее знаменитых пьес эмиграции - «Матушка Кураж и ее дети» (1939). Чем острее и трагичнее конфликт, тем более критической должна быть, по мнению [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ], мысль человека. В условиях-30-х годов «Матушка Кураж» звучала, конечно, как протест против демагогической пропаганды войны фашистами и адресовалась той части немецкого населения, которая поддалась этой демагогии. Война изображена в пьесе и как стихия, органически враждебная человеческому существованию. Сущность «эпического театра» становится особенно ясной в связи с «Матушкой Кураж». Теоретическое комментирование сочетается в  пьесе  с  беспощадной   в  своей   последовательности   реалистической
манерой. [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] считает, что именно реализм наиболее надежный путь воздействия. Поэтому в «Матушке Кураж» столь последовательный и выдержанный даже в мелких деталях «подлинный» лик жизни. Но следует иметь в виду двуплановость этой пьесы - эстетическое содержание характеров, т. е. воспроизведение жизни, где добро и зло смешаны независимо от наших желаний, и голос самого Брехта, не удовлетворенного подобной картиной, пытающегося утвердить добро. .Позиция Брехта непосредственно проявляется в зонгах. Кроме того, как это следует из режиссерских указаний Брехта к пьесе, драматург предоставляет театрам широкие возможности для демонстрации авторской мысли с помощью различных «очуждений» (фотографии, кинопроекции, непосредственного обращения актеров к зрителям).
Характеры героев в «Матушке Кураж» обрисованы во всей их сложной противоречивости. Наиболее интересен [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] Анны Фирлинг, прозванной матушкой Кураж. Многогранность этого характера вызывает разнообразные чувства зрителей. Героиня привлекает трезвым пониманием жизни. Но она - порождение меркантильного, жестокого и циничного духа Тридцатилетней войны. Кураж равнодушна к причинам этой войны.  Волнующий Брехта конфликт между практической мудростью и этическими порывами заражает всю пьесу страстью спора и, энергией проповеди. В образе Катрин драматург нарисовал антипода матушки Кураж. Ни угрозы, ни посулы, ни смерть не заставили Катрин отказаться от решения, продиктованного ее  желанием хоть чем-то помочь людям. Говорливой Кураж противостоит немая Катрин, безмолвный подвиг девушки как бы перечеркивает все пространные рассуждения ее матери.
Реализм Брехта проявляется в пьесе не только в обрисовке глазных характеров и в историзме конфликта, но и в жизненной достоверности эпизодических лиц, в шекспировской многокрасочности, напоминающей «фальстафовский фон». Каждый персонаж, втягиваясь в драматический конфликт пьесы, живет своей жизнью, мы догадываемся о его судьбе, о прошлой и будущей жизни и словно слышим каждый голос в нестройном хоре войны.
Помимо  раскрытия  конфликта  посредством  столкновения  характеров Брехт дополняет картину жизни  в пьесе зонгами,  в которых дано   непосредственное  понимание  конфликта.   Наиболее  значителен зонг  «Песня о великом смирении». Это сложный  вид «очуждения», когда   [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ]-  выступает   словно   от   лица   своей   героини,   заостряет     ее ошибочные положения и тем самым спорит с ней, внушая читателю сомнение в мудрости  «великого смирения». На циническую иронию матушки Кураж Брехт отвечает собственной иронией. И [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] Брехта  ведет зрителя,  совсем  уже поддавшегося неотразимости  философии приятия жизни как она есть, к совершенно иному взгляду      на мир, к пониманию уязвимости и гибельности компромиссов. Песня о смирении - это своеобразный инородный контрагент, позволяющий    понять истинную, противоположную ему мудрость Брехта. Вся пьеса, критически изображающая практическую, полную компромиссов «мудрость» героини, представляет собой непрерывный спор с «Песней о великом смирении». Матушка Кураж не прозревает в пьесе, пережив потрясение, она узнает «о его природе не больше, чем подопытный кролик о законе биологии». Трагический (личный и исторический) опыт, обогатив зрителя, ничему не научил матушку Кураж и нисколько не обогатил ее. Катарсис, пережитый ею, оказался совершенно бесплодным. Так Брехт утверждает, что восприятие трагизма действительности только на уровне эмоциональных реакций само по себе не является познанием мира, мало чем отличается от полного невежества.

Эпос  [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] (наряду с лирикой и драмой), повествование о событиях, предполагаемых в прошлом (как бы свершившихся и вспоминаемых повествователем). Эпос охватывает бытие в его пластической объёмности, пространственно-временной протяжённости и событийной насыщенности (сюжетность). Согласно «Поэтике» [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ], эпос, в отличие от [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] и[ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ], беспристрастен и объективен в момент повествования.
40) Жанр тоталитарной антиутопии в творчестве Дж. Оруэлла: «1984».
1984 – Оруэлл не ставил задачи конкретно изобразить современную действительность – модель государства, напоминающая сталинскую. В основе сюжета – столкновение личности и государства, основанное на ненавести. Приемы – фантосмагория, гротеск, символика. Личность уничтожается духовно.
По плану в книге две части: первая - из шести, вторая - из трех глав. Обозначены тематически-сюжетные линии: одиночество героя, терзаемого памятью; его отношения с другим героем, с женщиной, с пролами.
. В первых же рецензиях «1984» был оценен как высшее достижение Оруэлла, а в некоторых - и всей новой английской литературы. Часть критиков настаивала, что это не антиутопия, а сатира на настоящее, ибо пафос ее - не пророчество, а предупреждение (Джулиан Саймоне, Вероника Веджвуд, Голо Манн). Рецензенты «Дейли уоркер» назвали роман «пропагандистским памфлетом в духе холодной войны». «Мой роман не направлен против социализма или британской лейбористской партии (я за нее голосую), но против тех извращений централизованной экономики, которым она подвержена и которые уже частично реализованы в коммунизме и фашизме. Я не убежден, что общество такого рода обязательно должно возникнуть, но я убежден (учитывая, разумеется, что моя книга - сатира), что нечто в этом роде может быть. Я убежден также, что тоталитарная идея живет в сознании интеллектуалов везде, и я попытался проследить эту идею до логического конца. Действие книги я поместил в Англию, чтобы подчеркнуть, что англоязычные нации ничем не лучше других и что тоталитаризм, если с ним не бороться, может победить повсюду».
...лицо... грубое, но по-мужски привлекательное... - Портрет Старшего Брата выдержан в стиле американского фильма по книге посла США в СССР Дж. Дэвиса «Миссия в Москву» - апологетического по отношению к Сталину и тенденциозного по отношению к его жертвам. Стандартная приторность портрета усиливает смутно проступающую к контексте романа идею, что Старший Брат - фикция пропаганды и реально не существует.
Ангсоц - в публицистике Оруэлла этот термин раскрывается как «тоталитарная версия социализма». Для Оруэлла всегда было два социализма. Один - тот, что он видел в революционной Барселоне. «Это было общество, где надежда, а не апатия и цинизм была нормальным состоянием, где слово «товарищ» было выражением непритворного товарищества... Это был живой образ ранней фазы социализма...». Другой - тот, что установил Сталин, тот, который обещала будущая «революция управляющих» на Западе. «Каждая строчка моих серьезных работ с 1936 г. написана прямо или косвенно против тоталитаризма и в защиту демократического социализма, как я его понимал». Министерство Правды - образ, навеянный опытом работы в Би-би-си. Английские читатели узнают в описанном строении здание Би-би-си на Портленд-Плэйс. Джин Победа - по воспоминаниям писателя Джулиана Саймон-са, во время войны в убогой столовой Би-би-си Оруэлл постоянно брал некое «синтетическое блюдо под названием «Пирог Победа». Пышные названия убогих предметов откладываются в воображении писателя как характерная деталь быта в обнищавшем от войны государстве.
Решение Оруэлла сделать главным палачом тоталитарного общества интеллектуала подготовлено всей логикой его духовного развития. Ключевыми здесь являются слова его предсмертного интервью о «1984»: «...тоталитарная идея живет в сознании интеллектуалов везде». Убеждение в своем праве объяснять мир, фанатизм, безумная страсть к порядку, амбиции и отчуждение от жертвенности и терпения простых людей, по его мнению, делают интеллектуала особо доступным тоталитарной идеологии. Если интеллектуалы служат идеологии, «они в большинстве своем готовы к диктаторским методам, тайной полиции, систематической фальсификации». В роман «1984» перенесены некоторые детали этого заговора: внутренняя и внешняя секции партии заговорщиков; «2х2=4» как символ здравого смысла; простонародное уличное пение как голос самой жизни; имя одного из персонажей. Оруэлл отличал подлинную интеллигентность от холодного, расчетливого, конъюнктурного интеллектуализма. «Именно потому, что я серьезно отношусь к званию интеллектуала, я ненавижу глумливость, пасквилянтство, попугайство и хорошо оплачиваемую «фигу в кармане», процветающие в английском литературном мире».
Голдстейн - большинство исследователей считают прототипом этого образа Л. Д. Троцкого; Т. Файвел ссылается на сделанное ему признание Оруэлла: «Голдстейн, разумеется, пародия на Троцкого». Большое внимание уделено «черной магии» сталинской пропаганды с ее мифом о вездесущем Троцком. «В этих средневековых процессах Троцкий играет роль дьявола». Мысль, что фигура Дьявола необходима для тоталитарной идеологии, усвоена Оруэллом задолго до «1984». Через три дня после убийства Троцкого он записал в своем дневнике: «Как же в России будут теперь без Троцкого?.. Наверное, им придется придумать ему замену».
«Мы живем в сумасшедшем мире, в котором противоположности постоянно переходят друг в друга, в котором пацифисты вдруг начинают обожать Гитлера, социалисты становятся националистами, патриоты превращаются в квислингов, буддисты молятся за победы японской армии, а на бирже поднимается курс акций, когда русские переходят в наступление».
Пролы - слово идет от «Железной пяты» Дж. Лондона, но наполнено противоположным духовным опытом: всю жизнь Оруэлл стремился опуститься «вниз», стать своим в мире людей физического труда, иногда говорил под «кокни», находясь в обществе снобов, «пил чай и пиво в пролетарской манере». О несомненной искренности его любви к простому человеку говорят не только тексты, особенно знаменитые стихи «Итальянский солдат», публикуемые в эссе «Вспоминая войну в Испании», но и добровольно принятый им в молодости крест «нищего и изгоя... во искупление колониального греха».
В социальном интерьере романа отчетливо выявляется жанрово-идейное отличие «1984» от антиутопий Е. Замятина и О. Хаксли, в которых государство, обезличивая и духовно порабощая человека, компенсирует его сытостью и комфортом. Образ голодного раба представлялся Оруэллу значительно более достоверным, чем образ сытого раба. Оруэлл направил политическую сатиру на настоящее, а не на «прекрасное будущее», в которое, по свидетельству творчески и человечески близкого ему А. Кёстлера, «он верил до конца».
Важная для философии романа идея привычной и абсурдной лжи как условия существования тоталитаризма опиралась, в частности, на известные Оруэллу ляпсусы московских процессов, один из участников которых, например, показал, что встречался с Троцким в Копенгагене, в отеле «Бристоль», сгоревшем задолго до этого, другой «признался», что прилетел с конспиративными целями на аэродром, не принимающий самолеты в это время года, и т. п.
О предельной обобщенности оруэлловских символов говорит совпадение номера застенка с номером кабинета Оруэлла в индийской редакции антифашистского вещания на Би-би-си. В гиперболе этого парадоксального сопоставления отразилась обостренная реакция на конъюнктурные особенности журналистской работы. Люди, работавшие с Оруэллом на радио, вспоминают, как он с горечью говорил, что пропаганда даже в лучших целях «имеет дурно пахнущую сторону». Он писал: «Ныне все пишущие и говорящие барахтаются в грязи, а такие вещи, как интеллектуальная честность и уважение к оппоненту, больше не существуют». Работа на Би-би-си показала Оруэллу, что его идея «соединить антифашистскую пропаганду с антиимпериалистической» неосуществима.
Формулой свободы личности в «1984» становится 2х2=4. Непосредственный импульс к такому решению Оруэлл, по предположению У. Стейнхофа, получил из книги Е. Лайонса «Assingment in Utopia», в рецензии на которую он цитирует следующие строки: «Формулы «Пятилетка в четыре года» и «2х2=5» постоянно привлекали мое внимание... вызов, и парадокс, и трагический абсурд советской драмы, ее мистическая простота, ее алогичность, редуцированная к шапкозакидательской арифметике».
В ожесточенном признании Джулии - это, может быть, главное откровение романа - беспощадный расчет с иллюзиями индивидуалистического гуманизма. Уже в 1943 г. Оруэлл пришел к выводу, что идея «внутренней свободы» не только утопична, но в ней есть потенциальное оправдание тоталитаризма. «Самая большая ошибка - воображать, что человеческое существо - это автономная индивидуальность. Тайная свобода, которой вы надеетесь наслаждаться при деспотическом правлении, - это нонсенс, потому что ваши мысли никогда полностью вам не принадлежат. Философам, писателям, художникам, ученым не просто нужны поощрение и аудитория, им нужно постоянное воздействие других людей. Невозможно думать без речи. Если бы Дефо действительно жил на необитаемом острове, он не мог бы написать «Робинзона Крузо» и не захотел бы это сделать. «Садистский» финал романа, в котором упрекали Оруэлла некоторые критики, - единственное, что могло убедить читателя: именно потому, что - вопреки демагогии О'Брайена - объективная реальность существует, нельзя «в душе» остаться человеком.
Новояз - Химерой Новояза завершается многолетняя борьба Оруэлла с идеологизацией и вырождением языка, которую более всего стимулировали: наблюдения за деградацией речи в английских газетах; анализ языка геббельсовской пропаганды; размышления над механизмами укрепления сталинской диктатуры. В публицистике Оруэлла и его романах обличается и пародируется весь комплекс будущего Новояза: употребление «скользких эвфемизмов» и «затасканных идиом» с целью скрыть истинное положение дел; эксплуатация понятий, не имеющих предметного значения («измов»); обилие аббревиатур.
Идея спасения языка и через язык связана у Оруэлла с его сокровенной темой «интеллигентной народности»: «Язык должен быть совместным творением поэтов и людей физического труда». Оруэлловский Новояз стал одной из ведущих социокультурных парадигм второй половины XX в. Широко известен термин «оруэллизация языка», составляются «журналы» и «словари» Новояза. В специальных работах указывается, что лингвистический анализ Оруэлла предвосхитил некоторые идеи Оксфордской школы социальной лингвистики и Венского социолингвистического кружка.

41) Жанр тоталитарной антиутопии в творчестве О. Хаксли: «О дивный новый мир»
Последующие произведения Хаксли «Прекрасный новый мир» (1932), «Слепой в Газе» (1936) создавались в период его активного участия в антивоенном движении. «Прекрасный новый мир» это роман-предупреждение, картина мира, спасшегося от смерти физической, но превращенного в некую модель, напоминающую тоталитарное или фашистское государство. «Все счастливы. Все получают то, чего хотят, и никто никогда не хочет того, чего он не может получить». Человек такого рода создается искусственным путем, он запрограммирован, как всякий другой механизм. Нравственно-эстетические искания Хаксли в период написания этого произведения были обусловлены его агностицизмом, пессимистическим взглядом на возможность познания объективного мира, метафизическим расщеплением ценностей на взаимно обособленные объективные высшие, непознаваемые, непостижимые и субъективные относительные. Поскольку Хаксли отрицает возможность достижения в реальной действительности идеала, он сосредотачивается на обособленной им системе ценностей. В своем романе Хаксли провозглашает доминанту общего над частным и необходимость жесткого кастового деления общества, а также селекционное отбрасывание тех, кто препятствует построению этого идеального общества.

«О, дивный новый мир»
антиутопия, антисоветский. Для Х коммунист - чел-к искусственно выращенный. Утопия - всегда о настоящем, не о будущем. В современности находит те моменты, кот. создадут идеальное будущее и переносят его туда. Антиутопия - негативный мир, то, чем обернется настоящее, кошмар, остановившаяся история.
Общество потребления = между чел. и предметом только механ. связи. Искусственные потребности. Х. обнажает индустриальное общество. Мы производные своей культуры. Общество тотального потребления. Человек - функция, винтик в механизме. Образование - функциональное, чтобы сделать шестеренку, полезность. Идеология капитализма.
Идеология марксизма - общество равных возможностей, у каждого определенные способности и потребности. Х не верит в возможность совершенствования чел-ка, что он живет по опред. нравств. принципам, и в то, что его можно изменить. Чел. всегда порочен.
Альберт Камю сказал: «Хочешь быть философом - пиши романы».
Любая концепция сводит мир к схеме, его упрощает. Х. пытается выделить пробелы концепции, те моменты, где концепция не работает. Х. умеет встать над теорией и показать, как они не работают.
Жесткие повеств. схемы. Абсолют: рациональный, разумный.
Индустриальный мир. Человек - некая функция, определенное место в ячейке. Отсутств. внутр. связей между людьми, как и между вещами. Х. пишет об идеях и концепциях настоящего, не о будущем.
Критика марксизма.
Behaviorисты: Особая популрность в Анг. Основатель: И.П. Павлов, рус. ученый. верующий; Идея рефлексов: все наше поведение - рефлекторное. Весь комплекс чел-го поведения зависит от рефлексов. Эта идея в романе весьма своеобразна. Культура => рефлексы. В романе люди не читают книги. Они опасны. Необходимо, чтобы не было привязанности книгам и цветам. Теория для тоталитарного общества, бесчеловечная по своей сути. Теория Фрейда (Форд <=> Фрейд). Форд превратил чел-ка в «придаток» индустр. машины. Фрейд сводит сложное поведение чел. к произв-ю нескольких комплексов. Чел. сведен к комплексу. В промежутке между желанием и его осуществлением рождается личность. У Х. всякое желание сразу же исполняется. Конфликты, если и возникают, сразу же гасятся. Некому предъявить претензии, не с кем бороться.
После 30х переселяется в Америку. «Генйи и богиня», «После многих весен».

42)  Обогащение реалистических традиций в творчестве зрелого Э. Хемингуэя («По ком звонит колокол», «В снегах Килиманджаро», «Старик и море»).
Лучшие произведения Хемингуэя о метафизическом голоде. Эта тема в первых двух романах помещена в контекст проблем искусства и любви. В романе «По ком звонит колокол» (1940) традиционный хемингуэевский индивидуалист проходит испытание политикой.
Книга Хемингуэя об Испании, быть может, и не столь с творческой точки зрения совершенна (в ней заметны элементы самоповторения), но это компенсируется емкостью ее обобщений. Если персонажи раннего Хемингуэя ощущали невозможность уйти от наваждения войны даже в мирной жизни, то герои «Колокола», наверное, согласились бы со словами Т.С. Элиота из эссе о Мильтоне: «Гражданская война никогда не кончается...» Как очевидец испанских событий, Хемингуэй счел возможным поставить эпиграфом к роману сходный по содержанию с элиотовской формулой фрагмент из проповеди Джона Донна. «...Я един со всем Человечеством, а потому не спрашивай никогда, по ком звонит Колокол: он звонит по Тебе» в этом утверждении поэта Хемингуэй нашел подтверждение своим наблюдениям о гражданской войне в Испании: человеческое в человеке важнее его политической принадлежности. Писатель словно предвидел критику советской пропаганды за беспристрастное изображение в романе испанских коммунистов и руководителей Интербригад, когда устами своего персонажа, советского журналиста Каркова (его прототипом был М. Кольцов), обвинил Роберта Джордана в «слабом политическом развитии».
.
Глубина «Колокола» в том, что это роман и антифашистский, и антитоталитарный. Антифашизм в нем прежде всего не политическая позиция, а проявление личного мужества и категория личной свободы. Противопоставление франкистов и республиканцев Хемингуэй моментами делает условным: и те и другие отличаются жестокостью. Демагогию, трусость, пропагандистскую фальшь писатель достаточно привычно для себя сталкивает со стоическим мужеством простых людей (Эль Сордо, Ансельмо), которые воюют, как пашут землю, и убивают, ненавидя убийство. Внимательный читатель не может пройти мимо двойного парадокса заключительных страниц повествования. С позиции военной стратегии гибель Джордана он прикрывает в одиночку отход партизан не имеет большого смысла, но, как и в аналогичных романах А. Мальро («Удел человеческий»), которые посвящены «странным» гражданским войнам, герой побеждает тогда, когда отказывается от любых форм «корыстолюбия» и жертвует собой ради других. Но у моста должны погибнуть двое в разной степени достойных людей: как «республиканец» Джордан, так и первый, кто по трагической иронии попадет в прицел его автомата, роялист лейтенант Беррендо.
Центральную тему романа, каким его видел автор, следует поэтому сформулировать как познание человеком себя вопреки обществу, которое предлагает ему лишь видимость решения проблемы свободы. В «Колоколе» речь идет фактически о двух войнах: войне идеологий (на равнине) и войне партизанской (в горах). Именно двойная жертва «горнее» испытание смертью, а также любовью испанской девушки показывает цену истинного мужества, позволяет американскому мечтателю-интеллигенту, попавшему в Испанию добровольцем, уйти от прекраснодушного («книжного») идеализма и утвердить себя, как сказал бы Мальро, в идеализме «антисудьбы». В своем художественном видении испанских событий Хемингуэй был не одинок. В чем-то сходные акценты характерны для творчества Дж. Оруэлла («Дань Каталонии», 1938), поэзии У.Х. Одена рубежа 19301940-х годов.
Послевоенное творчество Хемингуэя (роман «За рекой в тени Деревьев», 1950; повесть «Старик и море», 1952) уступают по уровню его произведениям 19201930-х годов. Однако это обстоятельство Уже не могло изменить репутацию Хемингуэя (Нобелевская премия 1954 г.) как одного из главных создателей художественной мифологии современного индивидуализма
«Старик и море» Хемингуэя - повесть-притча о человеке
Cочинения по теме
[ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ]
[ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ]
[ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ]
[ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ]
[ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ]
Философская символика и система образов произведения. Литературные исследователи называют [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] выдающегося американского писателя Э. Хемингуэя (1898-1961) «Старик и море» «притчей», вероятно, это действительно так. Так как этот, с одной стороны, очень реалистическое произведение - не простое [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] интересного приключения, не просто [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] о поединке отважного старого рыбака с морем и рыбой. Эта повесть имеет значительно более широкое и обобщенное содержание, которое не сводится лишь к авторской идее о необходимости сохранения человеком мужества и достоинства при любых обстоятельствах. Об этом Хемингуэй писал в каждом своем художественном произведении. Но именно по поводу повести «Старик и море» [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] сказал: «Кажется, что, наконец, я добился того, над, чем работал вся моя жизнь».
Что имел в виду Хемингуэй? Наверное, однозначно ответить на этот вопрос невозможно. Но поняло одно: он достиг в своем творчестве высшей ступеньки и на уровне идей, и на уровне художественного изображения действительности.
Извне [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ] повести довольно нескладный. Старый Сантьяго, [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ]произведения, утомленный неудачами, которые преследовали его уже длительное время, отплывает далеко в море, в поисках добычи. Ему повезло: попалась «огромная рыба». Та рыба была большая и сильная, что старому пришлось прибавить немало усилий, чтобы победить ее. Но на обратном пути акулы пожирают рыбу, и старому остается ее скелет.
Однако дело в том, что самая по себе борьба старика с рыбой, с акулами - это лишь видимая часть сюжетного «айсберга». Запрятанная же в подтексте часть говорит о более важном и значительном: писатель рассуждает над взаимоотношениями человека с обществом, человека и природы, человека и даже Вселенной.    Реалистические образа старика, моря, рыбы, мальчика, левов, акул навевают символистичного значения и находятся в залоге противостояния и единства одновременно.
Утверждается мысль о взаимосвязи всех жителей Земли: людей, животных, птиц, и в тот же время один из парадоксов человеческого существования: [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ]вынужден убивать тех, кого любит, кто «более дорогой от брата». «Как хорошо, что нам не нужно убивать солнце, месяц и звезды, достаточно того, что мы требуем пищу у моря и убиваем своих братьев».
Человек - часть природы, часть Вселенной. Она ощущает это и стремится к гармонии с ними. Именно такой должна быть мироздание: человек в гармоническом сосуществовании с природой, Вселенной - к такой важной мысли приходит Хемингуэй. Рассмотрим взаимосвязь образов и старика и мальчика:
старость - юность
конец - начало
Мальчик Манолин - продолжение старика, его будущее, он обеспечит ему бессмертие, получив вместе с опытом и часть души старого. «Был бы со мной мальчик», - рефреном звучат в повести слова старика, которыми [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть ссылку ]утверждает мысль, что сила человечества в его единстве.
Образа акул - хищников, врагов можно еще воспринимать, как препятствия на пути достижения цели. Человек смело вступает с ними в борьбу. «Акула ничего не боится и совершает так, как ей захочется . Здесь звучит знаменитое «человек не для того созданная , чтобы быть побежденной. Человека можно уничтожить, но ее нельзя победить».
Но «победитель ничего не приобретает» - эту философскую мысль Хемингуэй вынес даже в заголовок одного из своих произведений. Сущность человеческой жизни в борьбе и победе в ней, возможно, это победа над собой.
В жизни (море) у каждого есть своя Рыба (цель, цель), которую нужно приобретать, есть свои Акулы (враги, препятствия), и, слава Богу, есть свой Мальчик (надежда на будущее, на свое продолжение), свои Левы («лучше всего в моей жизни», символ юности, детства того, что помогает жить).
А еще человек - частичка необъятной Вселенной. Она ощущает себя хорошо лишь в гармонии со всем, что окружает ее: небом, солнцем, морем, птицами, рыбами. Она - не царь, не песчинка - она равная среди равных.
Становятся понятными слова Хемингуэя по поводу окончания им повести: «Кажется, что я, наконец, добился того, над, чем работал вся моя жизнь». Писатель в своих произведениях всегда изображал какие-то актуальные социальные конфликты, проблемы современного ему жизни, окружающей его общества. Т.е., там были зафиксированные лишь мгновенности, а здесь - вечная картина мира и человеческого существования.



После всего.
Главными событиями, определившими историю США до начала второй мировой войны, стали испано-американская война 1898 1899 гг., участие Америки (с 6 апреля 1917 г.) в первой мировой войне, «великая депрессия», начавшая отсчет с краха нью-йоркской биржи 29 октября 1929 г., «новый курс» администрации Ф.Д. Рузвельта. На рубеже столетий страна переживает эпоху стремительных социально-культурных перемен. Промышленный бум, индустриальная революция, научно-технический прогресс нашли отражение
312
в таких характерных приметах времени, как окончание строительства в Нью-Йорке Бруклинского моста (1883), открытие в нью-йоркской гавани статуи Свободы (1886), появление первой линии электрического трамвая (1887), Всемирная выставка в Чикаго (1893), основание в 1903 г. Г. Фордом компании, на заводах которой спустя шесть лет начался серийный выпуск автомобилей, строительство в 19041914 гг. Панамского канала, прокладка трансатлантического кабеля (1904), беспосадочный полет авиатора Линдберга через океан (1927), начало работы первого супермаркета (1930). Имена промышленников Рокфеллера, Карнеги, Меллона, Фиска стали нарицательными.
Наступлению новой полосы американской истории соответствовало как завершение эпохи фронтира и заселения свободных земель на западе страны (1890), окончательное покорение индейцев, так и утверждение США в результате войны с Испанией в роли державы, превратившейся из должника в экономического кредитора. По окончании первой мировой войны Америка становится ведущей страной Запада.
Население США с 38,8 млн. в 1870 г. возросло до 105,7 млн. в 1920 г. В 18601910 гг. в страну въехали 23 млн. эмигрантов. К 1900 г. в Америке, в недавнем прошлом стране исключительно фермерской, меньше 40 % населения проживало в сельской местности. Отсюда стремительный рост городов: «нового Вавилона» Нью-Йорка, «аванпоста цивилизации» Чикаго, «сталелитейного» Питтсбурга, «автомобильного» Детройта.
Открытие страны в новом качестве главная тема, выдвинутая американской культурой уже в самом начале века. Ее интерпретация могла быть самой разной внушавшей социальные оптимизм или скепсис, дававшей основания для сатирической трагикомедии, но налицо было наличие прямо или косвенно подразумеваемого культурологического факта: мифологема американской истории окончательно состоялась. В переживании этого события литература США утратила черты известного провинциализма и в период между двумя мировыми войнами стала важным фактором мировой культуры. Признание достижений новейшей американской словесности было закреплено присуждением в 1930 г. Нобелевской премии С. Льюису.
Чтобы оценить характер динамики американской литературы на рубеже столетий, необходимо принять во внимание по меньшей мере два обстоятельства. С одной стороны, речь идет о традиционных американских ценностях: индивидуалистическом мифе открытых возможностей, который получил название «американской мечты», а также религиозной идее, сформировавшейся в среде пуритан. С другой стороны, имеется в виду влияние на литературную ситуацию нетрадиционных комплексов идей (позитивизма, популизма, прагматизма,
313марксизма) и резонанс учений Ницше, Фрейда, живописи постимпрессионизма и кубизма, кинематографической техники и т. д.
Периодизация литературы США 18901930-х гг. соответствует степени осознания культурологического сдвига. В 1890-е начале 1900-х годов в литературном мышлении преобладало позитивистское мировосприятие. С конца 1910-х годов на передний план выдвигается прежде всего вопрос индивидуального художественного мастерства, а проблема мира и человека трактуется в русле романтически понимаемого конфликта между «культурой» и «цивилизацией», личностью и обществом. В 1930-е годы ранее противопоставленные «лирическое» и «эпическое» начала, а также натуралистическая техника и романтическое представление о новом типе индивидуализма примиряются. В это же время происходит и явная политизация литературного процесса в связи с мировым экономическим кризисом, угрозой фашизации, гражданскими войнами в Европе и Азии.
Основной разновидностью литературного творчества, принесшей американской словесности мировую славу, в период между двумя мировыми войнами стал роман (произведения Т. Драйзера, С. Льюиса, Ф.С. Фицджералда, Э. Хемингуэя, Т. Уайлдера, Дж. Дос Пассоса, Т. Вулфа, У. Фолкнера, Дж. Стейнбека). Не менее громко с середины 1910-х годов заявляет о себе и поэзия (Р. Фрост, К. Сэндберг, Э. Паунд, Т.С. Элиот, X. Крейн, У. Стивене, А. Тейт), проделавшая эволюцию, сходную с прозой: от «лирики» к «эпосу». Пьесы Ю. О'Нила в 1920-е годы дают возможность говорить о становлении национальной американской драмы. В 19201930-е годы в США формируется одна из наиболее влиятельных литературоведческих доктрин XX в. школа «новой критики», основные положения которой разрабатываются поэтом Р.П. Уорреном и критиком К. Бруксом.
При сопоставительной характеристике литературной ситуации «смены вех» в Старом и Новом Свете необходимо указать на ее очевидное несходство. В американской культуре не сложилась эпоха fin de siecle с присущими ей в Европе художественными и фило-софско-эстетическими признаками. В США не появились фигуры, аналогичные Ш. Бодлеру, Г. Ибсену, Ф. Ницше, О. Уайльду, не обозначился символизм как явление позднего XIX века.
Существенно, что американская литература XIX в. (вплоть до У. Уитмена) была в вершинных проявлениях по преимуществу романтической, а ее центром притяжения выступила Новая Англия; другие части США, за исключением Юга, на литературной карте оказались представленными незначительно. Долгое схождение на нет новоанглийского романтизма, с течением времени находившегося во все большей зависимости от викторианской литературы (А. Теннисон, Р. Браунинг, прерафаэлиты), сказалось на книжности
314
мышления, слабой связи с современной тематикой и нормами разговорного американского языка. Вместе с тем натурализм в США, мощно заявивший о себе в 1890-е годы и резко противопоставивший себя литературе «новоанглийских браминов», выполняет несколько иную историко-литературную функцию, чем в Европе.
С одной стороны, именно натурализм является в США введением в литературу XX в., воссоздает реальность «городов-спрутов» и «гибели богов». С другой стороны, американский натурализм отчасти выполняет и символическую задачу. Это происходит как в силу особого веса романтизма в культуре США XIX в., так и под влиянием исключительно популярного в Америке Г. Спенсера, в системе позитивизма которого космологические акценты выражены несравнимо сильнее, чем во французской мифологии «расы, среды и момента».
Романтизация натурализма приводит к выявлению в нем лиро-эпических свойств, нередко позволяющих возвысить региональный материал, как это происходит у Т. Драйзера или Ф. Норриса («Трилогия пшеницы», 19011903), до аллегории и символа. С середины 1910-х годов в американской литературе начинается постепенная контрнатуралистическая реакция, позволяющая вспомнить о логике литературного процесса в Европе в 18701890-е годы, и утверждает себя тип прозы, связанный не с социальноориенти-рованным мышлением Э. Золя или Г. Уэллса, а с представлением о художественном мастерстве, сформулированным Г. Флобером, Г. Джеймсом, Р. Киплингом, Дж. Конрадом. Во многом «профранцузскую» ориентацию на живопись «точного слова» объясняет то обстоятельство, что практически все крупные писатели послевоенного поколения жили в 1920-е годы в Париже и отдали дань уважения символистской и постсимволистской традиции.
Одним из первых документов, в котором специфика социокультурных перемен в США осмысляется с точки зрения творческой личности, является автобиография «Воспитание Генри Адамса» (1907), написанная внуком шестого президента страны, историком и публицистом Генри Адамсом (18381918). «Автобиография» Адамса сочинение мыслителя позитивистской ориентации, которое по замыслу автора должно вооружить молодых читателей представлением о научном восприятии эволюции. Адаме отдает должное и Ч. Дарвину (динамика приспособления организма к среде), и Г. Спенсеру (ритм интеграции и дезинтеграции универсума). В то же время бывший выпускник Гарварда, путешественник по Европе, дипломат, завсегдатай светских салонов различает в триумфе цивилизации роковое противоречие культуры: прогресс подчеркнул тщетность мечты о совершенстве социальных и политических институтов. Как человек XIX в., Адаме взволнован исчезновением традиционного представления о реальности в связи с открытием рентгеновских лучей, расщеплением атома и т. д. Подо-
315бно его знаменитому современнику философу У. Джеймсу («Плюралистическая вселенная», 1909) Адаме приветствует теорию множественности мира и «разбегания вселенной», но ему не близко отсутствие в бытии эстетического стержня, свойственного прошлому.
«В 1900 г. моя страна в корне отличается от того, что она представляла в 1860-м... единственное, что я способен понять... в переменах... это высвобождение громадной энергии, воплощенной не в людских душах, а угле, стали и паре», отмечал Адаме в одном из писем начала столетия. Высвобождение энергии привело не только к историческому скачку, но и к рождению новой культурной символики. Динамо-машина, по Адамсу, религиозный нерв современности: она осуществляет связь человека с неподвластными ему силами так же, как это осуществляла в представлении христиан прошлого Богородица. Переход физики в новую «метафизику», рассуждает Адаме, чреват тем, что высвобожденные наукой силы бросят вызов человеку, не являющемуся отныне центром вселенной. Отступление личного перед безличным внушает Адамсу определенный пессимизм, так как правит динамическим хаосом, или «муль-тиверсумом», исключительно случай, ограничивающий человеческую активность. Суть современного «воспитания» сводится поэтому к умению реагировать. Задача ближайшего будущего в очередной раз в истории человечества привести «организм» человеческого ума в соответствие с заново открытой «средой».
В отличие от Г. Адамса и других представителей старшего поколения, писателей и философов порубежной эпохи (У. Джеймс, Дж. Сантаяна, И. Бэббит), стремившихся при оценке глобальных перемен, происходивших в США, отдать должное «идеальному» и традиции, младшее, радикальное крыло американских публицистов выступило в 1910-е годы за полный отказ от прошлого, которое ассоциировалось у него с европейским «влиянием», а также с «пуританизмом» и буржуазным лицемерием «позолоченного века».










Рисунок 1Дж. Пиранези "Carceri d'invenzione"†
·еђ Заголовок 1=ђ Заголовок 2 Заголовок 315

Приложенные файлы

  • doc 315862
    Размер файла: 745 kB Загрузок: 0

Добавить комментарий