Гриньков Владимир — Баксы для Магистра ltrs в

Валерий Васильевич Гриньков Владимир Васильевич Гриньков Баксы для Магистра Скрытая камера – Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=2696805 «Баксы для Магистра»: Эксмо; М.; 2003 ISBN 5-699-05512-6 Аннотация Магистр стоял на самой вершине финансовой пирамиды. Когда пирамида рухнула, он исчез, а приближенные к нему люди погибли при странных обстоятельствах. Уцелела только Мария, жена одного из тех, кто был причастен к общаку. Пронырливый журналист Колодин нашел ее в деревенской глуши и рассказал о ней по телевидению. Теперь ей точно несдобровать. На поиски Марии ринулись бандиты Магистра. И друзья, которые хотят ее спасти. Кто придет первым, покажет время. А пока Колодин оказался в руках бандитов… Владимир Гриньков, Валерий Гриньков Баксы для Магистра Мы со Светланой зашли в буфет телецентра пообедать. – Я могу тебе сказать, когда наша программа умрет, – сообщила мне Светлана. – Это случится, когда нам не удастся никого разыграть. Когда наш очередной герой, попав в подстроенную нами ловушку, не станет лихорадочно выпутываться из неловкой ситуации, а просто засмеется и скажет: «А! Я все понял! Это Колодин меня разыгрывает!» – Этого не будет никогда, – отмахнулся я. – То есть кто-то, один человек из ста, разыгрываемых нами, может быть, и заподозрит что-то неладное, но, чтобы вообще никого нельзя было разыграть, в это я не верю. Разыграть можно любого человека. Любого! Веcь вопрос только в тщательности проработки сценария. – Женя! Ты посмотри на этих людей! – повела рукой вокруг Светлана. – Ты думаешь, их можно обмануть? Вот этих циников, не верящих ни в бога, ни в черта? Вокруг нас были сплошь телевизионщики. Люди, создающие тот иллюзорный мир, который вы все видите в телевизионном ящике. Цену тем иллюзиям они знали и то, как иллюзии создаются, – тоже. Когда человек познает эту кухню изнутри, у него, собственно говоря, есть всего два варианта последующих действий: уйти с телевидения или остаться. Уходят щепетильные да совестливые, остаются – как бы это помягче сказать? – те, что побойчее да понезакомплексованнее. Ну, вы-то поняли, о чем это я на самом деле. – Я любого из них могу так разыграть, что любо-дорого будет, – сказал я. – Любого? – уточнила Светлана. – Очень хорошо. Ловлю на слове. Вот сейчас кто в буфет первым зайдет – тот и твой клиент. Договорились? – Договорились. И едва мы ударили по рукам, как вошел Миша Каратаев. Светлана не выдержала и засмеялась. По ее представлениям, я уже проиграл. Это рядовым телезрителям Миша известен просто как популярный телерепортер, который красиво стоит вполоборота к видеокамере и рассказывает им, зрителям, что-нибудь интересное из новостей прошедшего дня. Мы же, зная Мишу близко, имеем более полное представление о том, что это за человек. Он отчаянный проныра, он поспевает везде, и если в нужную Мише точку, предположим, улетает вертолет и в том вертолете остается последнее свободное место – вы будьте уверены, это место достанется Мише и он улетит. Если мест нет в принципе, Миша все равно улетит, потому что кого-нибудь с этого рейса снимут и место освободят. С рейса снимут даже в том случае, если этот человек – собравшаяся рожать женщина. А если женщину все же возьмут, то только потому, что Миша уже успел с ней договориться о том, что его оператор снимет роды, и получается, что без женщины лететь никак нельзя. В результате женщину возьмут, перегружая вертолет, но Мише ведь отказать невозможно, это известно каждому, теперь вот и командир вертолета это будет знать, и с этих пор, от случая к случаю видя Мишу Каратаева по телевизору, он будет говорить своим знакомым или родственникам: «Ух и ушлый парень! Видел я его как-то раз». Так он Мишу всего-то раз в жизни увидел. А мы с Мишей общаемся постоянно. Знаем, что за фрукт. Он свою маму родную вокруг пальца обведет, если ему это понадобится для съемки очередного репортажа. Потому-то Светлана и засмеялась так победно, когда я напоролся на Мишу. – И Мишу разыграем, – сказал я невозмутимо. – Какие проблемы? Я помахал Мише рукой. Он подошел и сел за наш столик. Вообще-то Миша абы к кому за столик не присядет, Миша себе цену знает. У него популярность сумасшедшая, он человек из разряда тех, кого обычно называют «лицо канала», краса и гордость, так сказать, и он общается только с теми, кто равен ему по статусу или хотя бы к этому высокому статусу приближается. Положение обязывает. Марку приходится держать. Понты, одним словом. – Здравствуйте, коллега, – поприветствовал я его. – Видел ваш последний репортаж из Грузии. Классно снято. Это я издалека зашел, зная Мишин характер. Миша без похвалы больной ходит. А услышит похвалу – его отпускает немножко. – Да, поработали мы там на славу, – кивнул Каратаев с видом человека, знающего цену проделанной работе. – Теперь-то куда? – спросил я. – Что новенького будет отснято? – В Рязанскую область еду, – ответил Миша. – Жизнь российской глубинки. Зарисовки с натуры. Мы со Светланой непроизвольно переглянулись. Наверное, подумали об одном и том же: бедные рязанцы! Уж Миша их зарисует. Он жизнь глубинки покажет. Рязанцы потом на Мишу еще долго будут обижаться. Как чукчи, например, на него до сих пор обижаются. Миша их как показал? В его репортаже чукчи смешно танцевали лезгинку, пели «Ты ж мене пидманула» и рассказывали давно вышедшие из моды анекдоты про «новых русских». При этом чукчи были сильно нетрезвы. Уже после того, как в связи с показом этого сюжета разразился скандал, до меня дошли слухи о том, что сам же Миша несчастных чукчей и напоил, рассудив, наверное, что трезвый чукча интересен только как герой анекдотов, а вот чукча пьяный – это уже вполне привлекательный для телезрителя объект. Так что по поводу Мишиных репортажей из рязанской глубинки я никаких иллюзий не питал. Он отыщет там, что снять. Там будет показана деревня, в которой, если верить Мише Каратаеву, осталась жить одна-единственная старуха. Миша скажет, что старухе уже сто десять лет, но чувствует она себя превосходно, заботится о своем самочувствии и даже выписывает познавательный журнал «Здоровье», хотя сама считает, что причина ее долголетия – выпиваемый ежедневно стакан крепчайшего самогона, который старушка сама же и выгоняет с помощью допотопного агрегата. А в другой деревне Миша обнаружит целый выводок чернокожих ребятишек и, красиво стоя в кадре, поведает телезрителям удивительную историю о том, как уже на излете социалистической эпохи здесь, в рязанской глубинке, существовал засекреченный армейский объект, на котором обучали премудростям военного дела сынов тех африканских стран, которые (не сыны, а страны, разумеется) шли вслед за нами по социалистическому пути. Ну вот шли они за нами, шли и в итоге вместе с нами пришли туда, куда и мы, и поэтому пришлось этим ребятам возвращаться к себе в Африку, оставив плоды советско-африканской дружбы расти на рязанской земле. Вот что-то такое Миша в конце концов с Рязанщины и привезет. Не именно это, конечно, не про старуху с ее самогоном и не про негритят, смачно матерящихся по-русски, но по стилю все это Мише очень близко. Это его конек. – Интересно будет посмотреть, – сказал я Мише. – Увидишь, – благосклонно кивнул он в ответ. – Когда едешь туда? – Через две недели. – Желаю удачи. – Спасибо. И тебе тоже, кстати. – За мной не заржавеет, – сказал я. Миша кивнул нам на прощание, поднялся из-за стола и отправился к буфетной стойке. – Колодин! Ты продул! – торжествующе прошептала мне Светлана. – Почему же? – пожал я плечами. – Ты его не разыграл! – Я его разыграю, – пообещал я. – Через две недели. В Рязанской области. – Ты это серьезно? – Вполне. Мы разыграем его и снимем это на пленку. Это будет очередной выпуск нашей программы «Вот так история!». Нам ведь нужны новые сюжеты? – А сценарий? – недоверчиво спросила у меня Светлана. – Ведь нужна какая-то задумка. То, на чем все будет построено. – Я уже кое-что придумал. Мне это пришло в голову, когда мы общались с Мишей. Ты понимаешь, он приедет в рязанскую глубинку и столкнется там с такими вещами, что хочешь – плачь, а хочешь – к психиатру обращайся. И что самое интересное – он поверит. Ничего не будет понимать, а все равно поверит. Разыграем его, как пацана. * * * Технология проведения съемки скрытой камерой достаточно проста. Есть три наиболее часто используемых способа. Самое удобное и дающее лучшую по качеству картинку – это когда съемка проводится в помещении, снимаемый нами герой находится в одной комнате, а оператор с камерой – в другой, часть разделяющей две комнаты стены предварительно разбирается, а образовавшийся проем закрывается зеркалом. Наш герой видит просто зеркало, а в это время из-за зеркала, с противоположной стороны, проводится съемка. Изображение из-за зеркального покрытия стекла получается, правда, несколько затемненным, но тут уже способы отработаны, мы просто обеспечиваем на месте событий более яркое освещение и так решаем проблему. Теперь второй способ съемки. Действие тоже происходит в помещении, но его размеры значительны, что позволяет обойтись без зеркал, мы ставим камеру на значительном удалении от разыгрываемого человека и маскируем ее любыми подручными средствами. Она может быть скрытой за стеллажами, за штабелями коробок или просто укрывается в проеме приоткрытой двери. Большое расстояние до снимаемого объекта компенсируется изменением фокусного расстояния, все-таки оптика сейчас такая, что позволяет с расстояния в пятьдесят метров вести съемку так, будто объект вашего интереса находится всего в метре от вас. Ну и третий способ. Это когда съемка ведется на открытом пространстве, где-нибудь на улице, во дворе жилого дома и так далее. Здесь все просто. Снимаем либо из машины, либо из окна близстоящего дома. Возможен еще четвертый вариант. Это когда действие происходит в настолько маленьком помещении, что нормальную видеокамеру невозможно установить в принципе. Тогда используются миниатюрные телекамеры, а запись снимаемого ими изображения производится уже где-то в другом помещении. Но этим способом мы пользуемся крайне редко – качество изображения получается совсем никудышное. Компромат таким образом добывать можно, а вот для подготовки развлекательной телепередачи этот способ малопригоден – картинка получается никакая, зрители ропщут, рейтинги катятся вниз, рекламодатели грозят перейти к конкурентам – ну и кому такие съемки нужны? Самая большая проблема – это так разместить наши камеры (а их, как правило, используется две, три или четыре, и редко когда одна), чтобы разыгрываемый ни в коем случае не обнаружил прежде времени и даже не заподозрил, что его снимают. Потому что это – провал всей нашей операции и выброшенные на ветер деньги. А уж в случае с Мишей Каратаевым, который сам телевизионщик и которому палец в рот не клади, – тут мы помучились изрядно. Зато подготовились что надо. И через две недели рязанская глубинка уже ждала Мишу Каратаева и его съемочную группу. Ну и мы, понятное дело, тоже их ждали. Только они об этом не подозревали, разумеется. * * * От Рязани до райцентра Миша Каратаев со своими товарищами добирался машиной. Выехали пораньше, чтобы за день управиться. В восемь тридцать утра они уже подъехали к зданию районной администрации, где их дожидался местный чиновник по фамилии Иванов. А чего другого можно был ожидать от Рязанской области, самой что ни на есть русской земли? Конечно, Иванов! – Добро пожаловать! – сказал чиновник и улыбнулся приехавшим широкой улыбкой хлебосольного хозяина. – Давно вас ждем! Пройдемте, значитца, в администрацию? – Это еще зачем? – глянул строго Каратаев. – Ну как же! Запишем интервью с Иван Семенычем! Про проблемы, значитца, деревни! Про фермерские хозяйства опять же! Про то, как выживаем в непростых рыночных условиях! Дело-то, мол, знакомое. Не вы приезжаете первые, не вы и последние. Так что мы в курсе – сначала интервью с главой района, а после – все остальное, как положено. – А там и отобедаем, – поведал простодушный Иванов. – У нас сегодня по программе борщ украинский, жареный гусь по-рязански и водка «Кристалл», специально держим для гостей. – Это нам некогда, – отмахнулся Миша Каратаев. – Вас как звать, кстати? – Кстати, Антон Николаевич. – Так вот, дорогой Антон Николаевич, – проникновенно приобнял собеседника при этих словах Миша. – Мы к вам ненадолго, но с очень важной миссией. Нам про людей про ваших нужно отснять репортаж. Что-нибудь этакое интересное. Чтоб телезритель потом и плакал, и смеялся. – А как же! – с готовностью кивнул Иванов. – Вот к фермеру можно нашему! Мы всех к нему возим, если вдруг какой корреспондент к нам заедет! – Всех возим – это не для нас, – сказал на это Миша и еще плотнее прижал к себе Иванова. – Нам что-нибудь этакое! Понимаете? – Понимаю! – понизил голос до заговорщицкого полушепота Антон Николаевич. – Вам нужен Волобуев! – Допустим, – не стал с ходу перечить многоопытный Миша. – А что за человек этот ваш Волобуев? – Он комбайнер! – ответил Иванов и посмотрел так значительно, будто только что выдал какую-то страшную тайну. – Ну и что же, что комбайнер? – тотчас же заскучал Миша. То есть с детства он помнил, конечно, что были такие люди, комбайнеры, которые на своих больших комбайнах, красиво выстроившихся «лесенкой», убирали на полях золотистые хлебные колосья. Их в те времена каждый день показывали по телевизору. Теперь не показывают, и даже не понятно, сохранились ли они вообще, эти комбайнеры, хотя раз в магазинах есть хлеб, то и комбайнеры, следовательно, есть, но кому это сейчас интересно? – Он план перевыполняет! – почему-то шепотом сообщил Антон Николаевич. – На сто два процента норму дает! А бывает, что и на все сто пять! – Ну и что? – сказал Миша, теперь уже откровенно досадуя. – А то! Зерна-то нет! Вы понимаете? По весне никто там не сеет! Там вообще людей не осталось! Некому сеять! А Волобуев все равно в конце лета выводит свой комбайн и бороздит, значитца, хлебный океан, ну, как будто там и в самом деле засеяно! И по площадям выполняет план на сто пять процентов! – Зачем? – оторопел Миша Каратаев. – А крыша у него поехала, – просто объяснил Антон Николаевич. – Он раньше у нас все в передовиках ходил. По соцсоревнованию, в смысле. И теперь вот продолжает. Покосит комбайном все сорняки на бывших колхозных полях и вешает сам себя на Доску почета. Вроде как соцсоревнование снова выиграл. А чего ж ему не выиграть, если он в том соревновании, значитца, единственный участник получается? Эту историю про свихнувшегося комбайнера Волобуева, которую по нашему наущению добросовестно рассказал Антон Николаевич, мы придумали еще в Москве. Нужна была история – как анекдот. Как байка. Потому что стиль Мишиной работы был нам знаком и мы знали, на что он может клюнуть, а мимо чего пройдет равнодушно. И вот теперь на пустынной и пыльной площади перед зданием районной администрации все для нас решалось. Клюнет Миша – и приедет к этому придуманному нами Волобуеву, прямо под прицел наших спрятанных видеокамер. Не клюнет – вся подготовительная работа насмарку. – Едем! – решительно сказал Миша. – Где это ваш Волобуев? Клюнул. * * * До отдаленной деревни, где проживал наш персонаж, добирались почти целый час. Уже на подъезде к деревне, когда до нее оставалось всего ничего, взорам московских гостей вдруг открылось странного вида поле: вся трава на нем была скошена. Устилающие поле сорняки уже успели подвянуть. – Волобуевская, значитца, работа, – подсказал Антон Николаевич. Деревня была пуста. Крыши домов провалились, окна заколочены. Только один из домов имел более-менее обжитой вид. Рядом с ним как раз и обнаружился покрытый огромными кляксами ржавчины комбайн. – Здесь! – сказал Иванов. На стене красовалась потрепанная временем Доска почета. Сверху крупно было написано: «Наши передовики», причем буквы «и» в конце обоих слов были тщательно замазаны разведенным зубным порошком. На всех фотографиях, размещенных на Доске почета, был изображен один и тот же человек. Миша, как репортер крайне неглупый, со стопроцентной уверенностью заключил из увиденного, что это как раз комбайнер Волобуев и есть. Рядом был вывешен самодельный график. Кривая линия на нем упорно стремилась вверх, демонстрируя каждодневное перевыполнение плана. Вышли из машины. – Волобуев! – громко позвал Антон Николаевич. Какое-то шевеление произошло в доме, распахнулась дверь, и из дома на крыльцо ступил вертлявый мужичок с по-ленински хитрым прищуром карих глаз, неаккуратно причесанными вихрами на голове и несвежим квадратиком пластыря на правой щеке. Он бодро скатился с крыльца, сунул Иванову свою сухую ладошку для приветствия и отрывисто произнес: – Здравствуйте, товарищи! Миша Каратаев выразительно посмотрел на своего оператора. Тот развернулся и побежал к машине за видеокамерой. – Тут к тебе гости из Москвы, – сказал Волобуеву Антон Николаевич. – С телевидения. Отснять тебя хотят, значитца. Ну и все такое прочее. – Все такое прочее – это хорошо, – оценил Волобуев, будто невзначай вставая под Доской почета. У Миши Каратаева сладко заныло сердце, как бывало всегда, когда он чувствовал близкую удачу. Оператор уже устанавливал камеру. Пока он готовился к съемке, Миша подступился с расспросами к знатному комбайнеру. – Я вижу, у вас тут с уборочной все в порядке, – сказал он доброжелательно. – Показатели растут. Страна будет с хлебом. – Да, родит землица, – ответил на это Волобуев и посмотрел вдаль затуманившимся взором, каким, по его разумению, должен был обозревать родные просторы сын своей земли. – Мы тут поле одно проезжали, – сообщил Миша. – А вы его как раз обработали. Так там одни сорняки. – И что же, что сорняки? – осведомился Волобуев, все так же глядя вдаль. – Так не зерно ведь! – осторожно подсказал московский репортер. – Вот вы работаете, план перевыполняете – а план-то по чему? – По гектарам, ясное дело. – Так на гектарах тех одни сорняки и никакого хлеба! – А что же! – ответил на это Волобуев. – А хотя бы и сорняки! Антон Николаевич за его спиной выразительно покрутил пальцем у виска. Мол, говорил же я вам – сбрендил мужик. Теперь вот сами убедились. – А польза-то какая? – не отступался Миша. – Польза такая, что план выполняется на сто пять процентов! – внушительно сказал Волобуев. – И я, между прочим, уж который год первое место по колхозу держу! Еще бы ему первое место не удерживать, коль он единственный тут остался. Миша Каратаев, чуя добычу, радостно засуетился. Сначала он велел оператору снять знатного комбайнера на фоне Доски почета. Потом дал в руки Волобуеву шариковую ручку и попросил того на графике продемонстрировать, как растут показатели уборочной страды. Пользуясь ручкой как указкой, Волобуев продемонстрировал собственные успехи. Потом его снимали за штурвалом комбайна. Потом в его собственной мастерской за верстаком. Потом вывезли в поле, поставили среди сорняков и заставили сначала задумчиво смотреть вдаль, а после предложили сорвать сорняк и любовно потереть его в ладонях, будто это не сорняк был вовсе, а налитый хлебный колос. Единственное, что не нравилось Мише Каратаеву, так это пластырь на щеке у комбайнера-героя. – Поранился, – объяснил случившееся с ним несчастье Волобуев. – Фотокарточку свою новую на Доску почета вешал да со стремянки-то и упал. Каратаеву это обстоятельство так понравилось, что он попросил Волобуева все слово в слово повторить перед видеокамерой. Волобуев не стал капризничать и повторил. Миша Каратаев был в восторге. Ехал он сюда наудачу, а обернулось вон как. Любо-дорого будет смотреть. Этот комбайнер – настоящая находка. – А что? – спросил Миша у Антона Николаевича, деликатно отведя того в сторонку. – А есть ли еще у вас в районе такие люди, чтоб значит… Он сделал неопределенный жест рукой. Антон Николаевич его очень даже понял. – Конечно! – ответил он с готовностью и даже руку к сердцу приложил. – Да сколько угодно, дорогой вы мой! Да хоть тот же Шмудяков! – Кто, простите? – воззрился на него Миша. – Шахматист наш! Очень известная фигура! С ним сам товарищ Каспаров советуется! – Неужели? – посмел не поверить Миша. – Каспаров? Тот самый? – Честное благородное слово! – И каким же, извиняюсь, способом товарищ Каспаров с товарищем Шмудяковым, простите… э-э… советуется, так сказать? – В письмах! – В письмах? – Именно! Он письма Шмудякову шлет. – Вы их видели? – Кого? – Письма эти. – А как же! – И что – настоящие? – Настоящие! В конверте! С марками! Все как положено! Каратаев посмотрел на собеседника с сомнением, но возражать не стал. Посмотрел на часы. Время еще было. – Хорошо, едем к этому вашему шахматисту, – определился он. Комбайнер Волобуев еще пытался пригласить гостей в дом и отобедать, но Миша рвался в бой и отказался, пообещав, впрочем, заехать как-нибудь в другой раз. Волобуев провожал их до самой машины, долго жал всем по очереди руки и спрашивал, когда его покажут по телевизору. Ему сказали, что скоро. Расстались друзьями. * * * По разбитой дороге добирались почти целый час. – Его в центр приглашали переехать, – рассказывал Антон Николаевич. – Шмудякова нашего, значитца. – В Москву, что ли? – Почему же в Москву? – вроде даже обиделся Иванов. – В Рязань! – А-а, – протянул осторожный Миша Каратаев. – Понятно. А он что? – Отказался! – с гордостью произнес Иванов, давая понять, что иначе его земляк поступить и не мог. – Почему? – А вот такой он у нас! – сказал с еще большей гордостью Антон Николаевич. – Да вы и сами увидите. Деревня, в которую они в конце концов приехали, производила не столь скорбное впечатление, как та, в которой один-одинешенек жил окончательно спятивший бывший знатный комбайнер Волобуев. Здесь дома не были заколочены, на единственной пыльной улице прогуливались куры, а за машиной с телевизионщиками долго гнался пес – облаивал машину и все норовил укусить ее за колесо. Подъехали к дому знатного шахматиста. – Только вы это! – вдруг всполошился Антон Николаевич. – Вы с шахматами-то как? Дружите? – Не то чтобы очень, – честно признался Миша. А его спутники и вовсе промолчали, что совсем уж повергло Антона Николаевича в уныние. – Да вы что! – сказал он в сердцах, да еще и с таким осуждением, будто его спутники только что признались ему не в шахматной безграмотности, а в пристрастии к какому-то смертному греху. – Он с вами и говорить не станет! Если ему только признаться, что с шахматами дружбы никакой не имеешь… – Спокойно! – объявил Миша, заметно внутренне подобравшись при этом. – Надо в шахматы уметь – будем уметь! И не в таких переделках бывали! Его ничто не могло выбить из колеи. Снимая свои репортажи, он нырял в прорубь с ледяной водой, вступал в ряды коммунистической партии и даже ел живых червей, которые были длинные и белые, как макароны, – это он так иллюстрировал собственный рассказ о быте и нравах какого-то очень отсталого племени. А тут всего-навсего какие-то шахматы. Подумаешь! – Хорошо, – вздохнул Иванов. – И все-таки вы поосторожнее с ним. Он на почве шахмат совсем больной. Подумал немного. – А может, лучше к Полузверскому поедем? – предложил он вдруг. Телевизионщики переглянулись. – К кому, простите? – уточнил Миша Каратаев. – У нас в одной деревне гармонист живет. Полузверский его фамилия. То есть это не фамилия, конечно, а псевдоним. А настоящая у него фамилия Недогоняев. Ну как такую фамилию на афишу? – А он выступает где-то, что ли? – А как же! – воодушевился Антон Иванович. – В клубе местном. Большой успех имеет. Вам понравится, вы увидите. Он и в программе «Играй, гармонь!» участие принимал. Его по телевизору показали, а потом еще повтор был. Давайте к нему поедем? – вдруг просительно заключил Антон Николаевич. – А Шмудяков? – напомнил Миша. – Да ну его! Беспокоюсь я чего-то! – Э-э, нет, – сказал на это Миша. – Уже ведь приехали. И что же теперь – уезжать? Нет, давайте уж сначала с шахматистом пообщаемся. – Давайте, – вздохнул Антон Николаевич. Вышли из машины, Иванов первый протопал по дорожке. Но на крыльцо не взошел, остановился и громко позвал: – Шмудяков! Ты дома? Очень скоро распахнулась дверь, и из дома на крыльцо ступил вертлявый мужичок с по-ленински хитрым прищуром карих глаз, неаккуратно причесанными вихрами на голове и несвежим квадратиком пластыря на правой щеке. Он быстро скатился с крыльца, сунул Иванову свою сухую ладошку для приветствия и отрывисто произнес: – Здравствуйте, товарищи! Обомлевший от неожиданности Миша Каратаев потрясенно наблюдал за происходящим. Он готов был голову дать на отсечение – с этим мужичком он расстался всего какой-нибудь час назад, и тогда фамилия этого человека была Волобуев. – Ах, товарищи! – выпалил совершенно счастливый Волобуев-Шмудяков. – Вы и представить себе не можете, что я только что сотворил! Я же нашел решение! Позиция Нимцова-Шонефельда! Ведь считалось, что решения нет! А оно есть! Я нашел! Нашел! На радостях он привстал на цыпочки и поцеловал Мишу Каратаева в губы. У Миши отвисла челюсть. Шмудяков этого даже не заметил. – А ведь еще одно решение есть! – вдруг воскликнул он. – Есть! Ах ты, господи! Схватился за голову и умчался в дом – записывать. – Видите? – значительно сказал Антон Николаевич. – Я ведь вас предупреждал! – А-а… Э-э, – произнес совершенно деморализованный Миша. – Что вы сказали? – Э-э, – протяжно озвучил собственноручную растерянность Миша. – Э-э-это кто? – Шахматист наш, Шмудяков. Я вам про него рассказывал. – А там? – спросил Миша, безвольно тыча пальцем куда-то в горизонт. – Где? – Ну, комбайнер, в смысле. – Волобуев? – Ну да! – А что такое с Волобуевым? – озаботился Антон Николаевич. – Они что – братья? – Кто? – Ну, эти. Волобуев и Шмудяков этот. – Да вы что? – сказал Иванов. – Какие же они братья! – Ну, похожи! – Разве? – очень искренне удивился Антон Николаевич. Должен вам сказать, что эту свою искренность он целую неделю репетировал под моим чутким руководством и теперь у него все так естественно получалось – не подкопаешься. – Похожи, – растерянно подтвердил Миша и даже обернулся к своим спутникам, ища у них поддержки, но и на них искреннее удивление Антона Николаевича Иванова произвело столь сильное впечатление, что они уже не были уверены ни в чем! Миша Каратаев злобно потер виски, будто у него очень некстати разболелась голова. – Ну, хорошо, – пробормотал он. – Ну, пусть они не братья. Ведь не братья? Глянул на Иванова испытующе. – Не братья, – подтвердил тот. – И даже не родственники. – А это вот откуда? – ткнул себя в щеку Миша. – А что там у вас? – всмотрелся в его щеку Антон Николаевич. – Что-то я ничего там не вижу. – Да не у меня! – сказал с досадой Миша. – У шахматиста этого, черт бы его побрал! – А что там у него? – Пластырь! – сказал Миша. – Один к одному как у комбайнера! Пластырь-то откуда? – Не знаю, – пожал плечами Иванов. – Хотя можно спросить, конечно. У самого Шмудякова, значитца. А сам Шмудяков, до невозможности похожий на спятившего комбайнера Волобуева, уже появился на крыльце, радостно потирая руки. Он спустился по ступенькам, блаженно улыбаясь каким-то своим шахматным мыслям и явно не замечая гостей. Он, наверное, забыл об их присутствии и запросто прошел бы мимо, кабы Иванов не ухватил его за рукав. Шмудяков встрепенулся, и взгляд его обрел некоторую осмысленность. – Тут вот товарищи интересуются, – сказал ему Иванов. – Пластырь-то у тебя на щеке откуда? Услышав про пластырь, шахматист Шмудяков почему-то зарделся и даже опустил очи. – Это я шахматами, – ответил он, сильно при этом смущаясь. – Конкретно – ферзем. Упал я на него, в общем. – Это как? – не понял Иванов, а вместе с ним и все остальные присутствующие. – Партию товарища Каспарова разбирал. Ну ту, которую он в Линаресе выиграл. Засиделся я допоздна, время уж совсем ночное было, меня на сон потянуло, заснул я за доской, в общем, да об доску-то лицом и шмякнулся, а на доске стоял ферзь, его к тому времени товарищ Каспаров еще проиграть не успел… – А вот про товарища Каспарова, – прервал его речь бесцеремонный репортер Каратаев. – Вы с ним в переписке, как я слышал, состоите? – Очень даже состою! – с готовностью подтвердил Шмудяков. – Можно взглянуть? – Так вы тоже по шахматной части? – несказанно обрадовался Шмудяков и даже с чувством пожал Мише руку. – Ну, ведь сразу же в вас видно умного человека! Вы в каком последнем турнире участвовали? – В московском, – уклончиво ответил Миша. – Это турнир «Шахматная Москва»? – Угу, – на всякий случай согласился Каратаев. – Ах ты, господи! – восхитился его собеседник. – Ну, надо же! И как вам Леша Широв? – На уровне, – кивнул Миша. – А Толя Карпов? – По-прежнему свежо играет, – немного осмелел Каратаев. – Да, рано его еще списывать, – тут же согласился с ним Шмудяков. – Вот вы только посмотрите, как он в предпоследней партии преобразился! Никто ведь не ожидал! – Кроме меня, – скромно сообщил стремительно борзеющий Каратаев. – Неужто вы предвидели?! – прижал руки к груди Шмудяков и посмотрел на своего собеседника будто бы с благоговением. – Это было очень просто, согласитесь, – со скромностью гения пожал плечами Миша. – Так я насчет писем, – напомнил он. – Да-да-да, – засуетился Шмудяков и умчался в дом, увлекая за собой пылевой вихрь. Миша задумчиво посмотрел ему вслед. – Все-таки я не понимаю, – сказал он. – Как такое может быть? Ну ведь это же он! Он! Повернулся к Антону Николаевичу. Тот состроил понимающую гримасу, демонстрируя готовность без промедления ответить на любой вопрос. – Один к одному! – сказал Каратаев. – Прямо близнецы-братья! А? – Никак нет! – по-военному четко ответил Иванов. – Да как же нет! – взъярился Каратаев, потому что согласиться с Антоном Николаевичем означало признаться в собственном слабоумии и тяжком психическом расстройстве. – Похожи! Я вам говорю – похожи! А?! Обернулся к своим спутникам-телевизионщикам. Те неуверенно, но закивали. Вроде и Иванову, как местному жителю и вообще местному начальству, готовы были верить, но и состояние Миши Каратаева они видели и уже не ждали от Миши ничего хорошего. Иванов этот тут останется, с него взятки гладки, а им с Мишей еще в Москву возвращаться и там работать, а как с ним работать, если его уже хоть сейчас сразу в Кащенко, и никакой консилиум психиатров собирать даже не надо, все видно невооруженным глазом. – Вот! – воодушевился поддержкой товарищей Каратаев. – Я же говорю! И не надо из меня идиота делать! Он так обозлился, что от него чего угодно можно было ожидать. Но на месте событий, к счастью, снова появился шахматист Шмудяков. В руках он бережно нес перевязанную неопрятной веревочкой пачку писем. – Мы тут с товарищем Каспаровым кое-какие вопросы обсуждаем, – сообщил он с тихой гордостью, которая обычно присуща городским сумасшедшим. – Вам будет интересно. Миша резким движением взял пачку писем, нервно развязал веревку. Шмудяков смотрел на пачку так, будто это был как минимум ларец с сокровищами Марии Медичи. Но Каратаев, уже прошедший в этой жизни и Крым, и Рим и не привыкший верить на слово абсолютно никому, первым делом изучил оказавшийся сверху конверт. Кому: понятно кому, Шмудякову. Вот адрес его. От кого: от Каспарова Гарика, город Москва, улица Ленина, дом четыре, квартира один. Тень сомнения легла на чело Миши. Он с особым пристрастием изучил почтовые штемпели. Сделанное им открытие окончательно его обескуражило. Судя по штемпелю, письмо отправлялось из райцентра. Из того самого, откуда как раз и приехал Миша Каратаев в сопровождении представителя местной администрации по фамилии Иванов. Мише уже все было понятно. Но он все-таки спросил: – Так это Каспаров вам прислал? Да? – Лично Гарик! – с готовностью подтвердил лживый шахматист Шмудяков. – Ну давайте почитаем, что ли, – голосом, не предвещающим ничего хорошего, предложил Каратаев. Вытащил из конверта листок бумаги с неровно оборванным краем, с жировыми пятнами и следами куриного помета. На листке неаккуратным почерком было написано: «Здрастуйте, дарагой таварищ Шмудикоф я очинь был рат прачитать тваё письмо откуда я взял многа интереснава асобина для будусчий фстречи с Карпавым и ево бандай который у мене уже вот где в пиченках сидят и ноги свесили дарагой таварисч Шмудикоф если ба не ты и ни твая помащь в падгатовки к мачам ябы ни знал чиво мне с етим Карпавым и делать а с тваей помасчью таварищ Шмудяков я их перемагну и выграю и тада ужо мы с табой встретимся и выпим тваво самогону за вашу и нашу пабеду…» Репортер Каратаев оторвался от столь увлекательного текста и спросил печально: – От Каспарова, говорите, письмо? – От Каспарова! – подтвердил шахматист Шмудяков с видом человека, которому отступать уже все равно некуда, и хоть ты режь его на куски, а все-таки письмо это от Гарика Каспарова и ни от кого другого. – Саша! – с тихой яростью в голосе сказал Каратаев своему оператору. – Давай-ка сюда камеру! Ох, мы сейчас сюжетец снимем! Пока оператор нес камеру, Миша Каратаев допрашивал лжешахматиста, уже особо с ним не церемонясь. – А вы с Волобуевым, случайно, не знакомы? – спрашивал он. – Это с каким таким Волобуевым? С гроссмейстером? – валял ваньку Шмудяков, жутко похожий на того самого Волобуева. – Ага, – благосклонно кивал стремительно укрепляющийся в собственных подозрениях Миша. – Он вроде как гроссмейстер, но все же комбайнер. – Это как? – старательно изображал непонимание Шмудяков. – А вот так! – в тон ему отвечал все более озлобляющийся Миша. Оператор уже установил свою камеру. Шмудякова сначала сняли просто на фоне его дома. Потом снова на фоне дома, но уже с пачкой писем в руках. Потом обозленный Миша заставил Шмудякова перед камерой читать одно из каспаровских якобы писем. Потом снимали те письма крупным планом, Миша Каратаев особенно настаивал на том, чтобы отчетливо были видны уличающие бедного Шмудякова почтовые штемпели. Затем прошли в дом и дальше снимали уже там. Шмудяков за шахматной доской. Шмудяков читает шахматный справочник. Шмудяков расставляет фигуры. Шмудяков собирает фигуры. Коварный Миша Каратаев уже знал, как он закончит эту съемку. Только ждал наступления подходящего момента. И дождался. Когда казалось, что все уже позади и все отснято, но камера все еще была включена, Миша, который понимал, что его дурачат и этот чертов Шмудяков, конечно же, никакой к едреной фене не Шмудяков, потому что не бывает на белом свете людей со столь нелепыми фамилиями, так вот все понимающий Миша голосом тихим и на первый взгляд даже доброжелательным вдруг сказал: – А на паспорт ваш можно взглянуть, товарищ Шмудяков? – Паспорт? – дрогнул шахматист-комбайнер. – Паспорт! – мстительно подтвердил Миша. – А зачем? – А затем! – возликовал в душе радующийся собственной прозорливости Миша. Он просто хотел снять крупным планом паспорт этого негодяя. Который его, Мишу, вздумал морочить. Снять те страницы, где вклеена фотография владельца паспорта и вписана его фамилия. Не Шмудяков там написано. Что-то другое. Волобуев, к примеру. Но никак не Шмудяков. Был принесен паспорт. Миша встал перед объективом камеры, раскрыл паспорт… Его проблема была в том, что он даже не подозревал о нашей причастности ко всем этим событиям. Он и подумать не мог о том, что подготовка была очень тщательной. Потому-то столь сильным оказалось пережитое им потрясение. – Ша, – сказал в камеру Миша. – Шу… Шму… – Миша! – позвал его не на шутку перепугавшийся оператор. – Шму, – отозвался бедный Миша. Он не привык проигрывать. А тут вот случилось. – Самогону! – распорядился многоопытный Иванов, перевидавший на своем веку множество самых разных гостей. – Быстро! Шмудяков, на самом деле оказавшийся Шмудяковым, сбегал в другую комнату и принес оттуда бутыль мутного самогона. Мише налили полный стакан. Он выпил и сильно закашлялся. Его вывели из дома и усадили в машину. – Ну что, возвращаемся в райцентр? – спросил у него Иванов, участливо заглядывая в глаза. – Не-е-ет! – замотал головой Миша, явно зациклившийся на какой-то одной мысли. – Едем дальше! У нас там еще какой-то зверский баянист! – Гармонист Полузверский, – кивнул Антон Николаевич. – Вот к нему и едем! – распорядился Миша. Но прежде он вытребовал у водителя карту здешних мест и велел показать ему на карте, где тот Полузверский проживает. Ему показали нужную деревню. – А где мы сейчас находимся? – спросил Миша. Ему показали. Он прикинул на глазок. Получалось километров тридцать. Отрезок дороги, соединяющий две деревни, был прямой, как стрела. – Другая дорога туда есть? – спросил у Антона Николаевича Миша, подозрительно кося при этом взглядом в сторону Шмудякова. – Нету, – ответил Иванов. – Тут справа болото и слева болото. – Вот и хорошо, – удовлетворенно сказал Миша, окончательно уяснив для себя, что уж гармонист Полузверский ни за какие коврижки не окажется до неправдоподобия похожим ни на комбайнера Волобуева, ни на шахматиста Шмудякова, потому что встречи с третьим подряд близнецом Миша мог бы уже и не пережить без того, чтобы не пошатнулось его душевное здоровье. Все, кроме Миши, попрощались со Шмудяковым. Миша старательно отворачивался и даже не подал руки. Так он и уехал – обозленный и пьяный. * * * В дороге Миша все торопил водителя и раз за разом оглядывался, будто ждал погони. Обойти себя на этой дороге он не позволил бы никому. Попытайся кто-то пойти на обгон – Миша запросто мог бы дать команду сбросить торопыгу в кювет. Так он боялся приехать на место и вдруг обнаружить там гармониста Полузверского, чрезвычайно похожего одновременно на Шмудякова и Волобуева. – Этот Полузверский гармонист, конечно, знатный, – рассказывал тем временем Антон Николаевич Иванов. – И по телевизору его показывали, и вообще. Еще раньше, когда социализм был, значитца, он грамоты брал для нашего района, ну прям как билеты для проезда в автобусе покупал – одну за другой. – А вот вы мне скажите, – с настойчивостью обратился к нему нетрезвый Миша. – Он в смысле телегеничности – как? – Что-то я вас не понимаю, – признался Антон Николаевич. – Ну вот лицом он… С ним все нормально, да? По телевизору его можно показывать? – Да лицо как лицо! – разволновался Антон Николаевич. – Не без приятственности, конечно. Даже вроде и симпатичный. Одно слово – артист! С гордостью сказал. Но Мише требовались подробности. – А он… э-э… не похож? – В смысле? – проявил тугодумие Иванов. – Ничего общего у него нет с этими двумя? – решился наконец спросить напрямую Каратаев. – Ну, которых мы снимали до этого. Ну, комбайнер, в общем, и этот чертов шахматист. – А-а! – понимающе протянул Антон Николаевич. – Не-е. Ну как же он будет похож? То комбайнер, а то гармонист. Ему самому все это, наверное, представлялось достаточно убедительным. Приехали в деревню. – Вот здесь, – подсказал Антон Николаевич водителю. – У этого вот дома. Он же первым и вышел из машины, стукнул в низкое оконце, крикнул: – Полузверский! Принимай гостей! Гармонь, до той поры заливающаяся в доме, тотчас смолкла. Шаги послышались, дверь распахнулась, и из дома на крыльцо ступил вертлявый мужичок с по-ленински хитрым прищуром карих глаз, неаккуратно причесанными вихрами на голове и несвежим квадратиком пластыря на правой щеке. Он бодро скатился с крыльца, хотел привычно сунуть Иванову свою сухую ладошку для приветствия и непременно при этом отрывисто произнести свое неизменное «Здравствуйте, товарищи!», но не успел, потому как был на полпути перехвачен помрачневшим донельзя Мишей Каратаевым. Миша ухватил гармониста за руку, притянул к себе и сказал недобро: – Привет! Когда разговаривают с человеком таким тоном, то в следующие тридцать секунд его уже просто расстреливают на месте без суда и следствия, а после даже не закапывают – так и оставляют лежать на пыльной земле. – Здравствуйте, товарищи, – упавшим голосом пролепетал в ответ гармонист Полузверский. – Как же ты, гад, опередить нас смог? – осведомился Миша, еще больше мрачнея, хотя куда же было больше. – Ась? – совсем уж расстроился гармонист. – Это товарищи к тебе приехали из Москвы! – попытался приободрить его Иванов. – Заткнись! – посоветовал ему Миша, даже не обернувшись. – Я вас, аборигенов чертовых, сейчас выведу на чистую воду! На гармониста он смотрел уже с ненавистью. – Фамилия твоя как? – Ась? – снова попытался свалять дурака гармонист, очень похожий лицом на Волобуева и на Шмудякова одновременно. Каратаев со злостью его тряхнул и повторил: – Фамилия! – Полузверский! – отрапортовал его явно перетрусивший собеседник. – То есть я, конечно, не совсем Полузверский, а вроде как Недогоняев, так что речь, как вы понимаете, идет о псевдониме. – Паспорт! – не дослушав, потребовал Миша тоном милиционера, проверяющего документы у лиц кавказской национальности. – Секундочку! – пискнул бедный гармонист и метнулся в дом. Миша поспешил следом за ним, не оставляя своего подопечного без присмотра ни на мгновение. Полузверский покопался в ящике комода и извлек наконец оттуда свой потрепанный паспорт. Миша поспешно раскрыл документ. Недогоняев Юрий Андреевич. – Та-а-ак! – протянул Миша, стремительно деревенея лицом. – Оч-чень хо-р-рошо! Хотя, глядя на него, трудно было поверить в то, что все действительно так уж хорошо. – Ваньку валять надумали? – зло спросил Миша у Антона Николаевича Иванова, который тоже уже успел войти в дом. – Хиханьки да хаханьки? Веселую жизнь решили нам устроить? Разыграть московских гостей, да? Не любите москвичей? На посмешище выставили столичных телевизионщиков? Никакого другого объяснения свалившимся на него неприятностям у Миши не было. – Ладно! – сказал он, бешено вращая глазами. – Будет вам веселье! Обернулся к замершему в ожидании дальнейших распоряжений оператору: – Саша! Неси наш стратегический запас! Оператор пулей слетал к машине и тот стратегический запас доставил. Четыре бутылки водки. Однодневная норма съемочной группы, пребывающей на выезде. – Я не знаю, как вы все это проделываете, – сказал Миша, обращаясь то ли к гармонисту, то ли к Иванову, – но я точно знаю, что вот он, – ткнул пальцем в грудь гармониста так сильно, что тот едва не заплакал, – никакой не Полузверский, и не Шмудяков, и почти наверняка не Волобуев. И я, Миша Каратаев, гарантирую вам, что любая новая знаменитость вашего района, которую вы мне предъявите, уже не будет ни ухом ни рылом похожа на этого вот идиота! Опять ткнул пальцем в гармониста. Тот не успел увернуться. Слезы брызнули из глаз. Бессердечный Миша налил полный стакан водки и протянул его гармонисту. – Пей! Перепуганный Полузверский выпил. Миша сразу же налил ему второй стакан. – А закусить? – просительно промямлил гармонист. – Обойдешься! – был ему ответ. Миша сейчас смотрелся ученым-естествоиспытателем, ставящим самый важный научный эксперимент в своей жизни. Когда Полузверский выпил и второй стакан, Миша тотчас налил ему еще. – Что вы делаете! – всполошился Антон Николаевич, вспомнивший наконец, что он как-никак чиновник и лицо ответственное и если что случится на подведомственной ему территории – ему же потом и отвечать. – Я знаю, что я делаю! – пробормотал в ответ Миша, который и сам до сих пор оставался в крайне нетрезвом состоянии. Влив в бедного гармониста целую поллитровку, Миша взял тайм-аут. Пока алкоголь делал свое дело, Каратаев подступился к Антону Николаевичу. – А что? – спрашивал он. – Есть ли еще в вашем районе какие интересные люди? Тракториста, шахматиста и гармониста мы уже посмотрели. Может, еще кто-то представляет интерес для столичных журналистов? При этом в его глазах была такая испепеляющая ирония, что хотелось закрыть глаза, уйти за угол дома и там спрятаться, только чтобы не видеть этого взгляда. – А как же! – пробормотал Антон Николаевич. – Вот журналист и есть как раз. Селькор. – Какой такой селькор? – Сельский корреспондент, – расшифровал Антон Николаевич. – Заметки в районную газету пишет. Очень это у него хорошо получается. Каждый номер с его материалом прямо с руками отрывают. – Так-так! – нехорошо улыбался Миша. – Журналист! Интересненько было бы взглянуть! В его голосе звучали уже неприкрытая издевка и торжествующие нотки человека, сумевшего поставить на место зарвавшихся аборигенов. Потому что гармонист Полузверский, он же комбайнер Волобуев, он же шахматист Шмудяков, уже дошел до требуемой кондиции и лыка не вязал. Он пьяно улыбался, лез ко всем целоваться и почти не держался на ногах. До достижения стадии полной неподвижности, в просторечии определяемой русским словом «дрова», ему оставалось каких-нибудь десять или пятнадцать минут, не больше. Миша уже видел, что напрочь выключил из игры этого хамелеона, и это обстоятельство наполняло его душу торжеством. – Вот теперь можем отправляться к вашему журналисту, – сказал он Иванову необычайно ласковым голосом. От той ласковости у Антона Николаевича почему-то мурашки побежали по коже. – Да, – пробормотал Иванов едва слышно. – Можем, значитца, отправляться. На него нельзя было смотреть без сострадания. Заигрался районный чинуша. Да не на того напал. – Едем! – распорядился Миша. Но ему требовались дополнительные гарантии. Что-то такое, что полностью исключило бы повторение былых неприятностей. – А этого мы заберем с собой! – осенило Мишу. – К-кого? – опешил Иванов. – Гармониста вашего! – Зачем?! – Для надежности! – мстительно ответил ему на это Каратаев. Это как во время демонстрации фокуса. Красавицу помещают в ящик, при этом ее руки продеваются в специальные отверстия в том ящике, чтобы зрители видели ее все время, а для пущей надежности девушку еще и приковывают к ящику цепью. Ну дальше, понятное дело, сам ящик помещают в прочную клетку, которую запирают на огромный амбарный замок, а ключ отдают зрителям, чтобы совсем уж никакого подвоха. Вы нечто подобное почти наверняка видели, что это я тут вам объясняю. – В багажник его, – распорядился Миша. – С нами поедет! Потерявшее какую-нибудь чувствительность тело сельского гармониста довольно бесцеремонно погрузили в багажник машины. Миша вполне дружелюбно похлопал по плечу Антона Николаевича: – Едем, многоуважаемый прокуратор! Везите нас к вашему журналисту! Иванов промямлил что-то беспомощное в ответ. Миша торжествующе засмеялся. Выехали за деревню. Уже не с той стороны, с которой въезжали. И тут случилось то, что можно было расценить не иначе как конфуз. Дорога взбежала на пригорок и почти сразу нырнула вниз, но в это единственное мгновение, которое машина переваливала через вершину, взорам пассажиров вдруг открылась огромная поляна справа по ходу, а на той поляне – замерший в неподвижности и будто затаившийся вертолет. Он мелькнул и исчез, его прикрыли деревья, но и одного-единственного мгновения оказалось достаточно для того, чтобы, во-первых, тот вертолет увидеть, а во-вторых, в доли секунды все понять. То есть в первое мгновение Миша Каратаев и его товарищи выдохнули одновременно: – Вертолет!!! И в тот же миг, взглянув друг на друга, они обнаружили, что подумали об одном и том же. Это был миг озарения. Момент истины. Миша засмеялся. Могло показаться, что это смех безумца, если бы на самом деле это не был смех выздоравливающего человека. – Так вот оно что! – говорил он сквозь смех и вытирал слезы. – Вертолет! Ну правильно! Я все никак не мог понять, как тот гармонист-шахматист умудряется впереди нас очутиться! А он на вертолете! «Прилетит вдруг волшебник в голубом вертолете и бесплатно покажет кино!» Ха-ха-ха! Ну и кино! Ну и придумщики! Ну и зачем вы все это затеяли? Вопрос был обращен к Иванову, но ответа от него сейчас невозможно было дождаться. Антон Николаевич сидел красный, как вареный рак, и одно это уже являлось для Миши Каратаева стопроцентным подтверждением того, что все правильно он понял с этим вертолетом. – А знаешь! – сказал он с чувством и даже приобнял Антона Николаевича. – Я ведь и тебя сниму, пожалуй. Ух, и репортаж у меня получится! Публика будет визжать от восторга, – очень кстати вспомнилась ему фраза из старого фильма. – Не надо меня снимать, – вяло попытался отмахнуться Антон Николаевич. – Нет, надо! – засмеялся Миша. Он был совершенно счастлив сейчас. Разгадал этот чертов ребус, а то уж совсем было подумал, что сходит с ума. А вот и не сходит! И не с ума! Раскусил он этих прохиндеев! – Будешь главным героем моего репортажа, – пообещал Каратаев, на радостях легко переходя на «ты». По Антону Николаевичу было видно, что никаким главным героем он становиться не хочет, но не знает, как ему сей печальной участи избежать. Вздыхал и маялся, бедолага. – Ничего! – утешал его Миша. – Все будет чики-чики! Очень скоро дорога снова взбежала на пригорок, и взорам пассажиров открылось огромное, от края до края, поле, а посреди того поля – маленькая деревенька. И никаких вертолетов поблизости. – Здесь? – поинтересовался Миша. – Здесь, – вздохнул собственным печальным мыслям Антон Николаевич, который был сейчас мрачнее тучи. – Дом какой? – Слева по улице. Третий от края. Дом как дом. Тут все такие. У Миши Каратаева настроение настолько улучшилось, что он из машины выскочил первым. Только и успел спросить у Антона Николаевича: – А как фамилия этого вашего селькора? – Петров. – Петров! – восхитился Миша, быстрым шагом направляясь к дому. Как же славно, что просто Петров, а не Волобуев там какой-нибудь или вовсе Полузверский, прости господи! – Эй! – весело закричал воспрянувший духом Миша. – Товарищ Петров! И посмотрел на Антона Николаевича победно. Честно говоря, он даже не был до конца уверен в том, что кто-нибудь из дома выйдет. Потому что главное действующее лицо всех предыдущих розыгрышей в совершенно бесчувственном состоянии сейчас покоилось в багажнике машины, а потому что-нибудь предпринять никак не могло. Но дверь все-таки распахнулась, и из дома на крыльцо ступил вертлявый мужичок с по-ленински хитрым прищуром карих глаз, неаккуратно причесанными вихрами на голове и несвежим квадратиком пластыря на правой щеке. Он бодро скатился с крыльца, сунул потрясенному Мише Каратаеву свою сухую ладошку для приветствия и отрывисто произнес: – Здравствуйте, товарищи! Собственно, ради одного только этого момента нам и стоило весь розыгрыш затевать. Потому что Миша сейчас выглядел таким непосредственным – ну хоть делай с него иллюстрации для медицинской монографии о проблемах амбулаторного лечения прогрессирующего слабоумия. Челюсть отвисла, и глаза глядят вразнобой. Он смотрел на селькора Петрова так, будто того еще на прошлой неделе схоронили, а он вот ни с того ни с сего вдруг ожил и даже своим ходом прибыл в родную деревню. И все спутники Миши точно так же смотрели на селькора. То есть понимали, что коллективно сходят с ума, да только стеснялись в этом признаться. – Да, – пробормотал Миша. – Сплошной дефицит бюджета, да и только. Его бы никто из окружающих не понял, если бы они, окружающие, не были бы точно такие же, как сам Миша. С ума сходили одновременно и потому понимали друг друга. А что тут непонятного? Дела плохи, а будут еще хуже. Миша неверной походкой направился к машине. Он еще надеялся, что этот чертов Полузверский каким-то непостижимым образом его снова обвел вокруг пальца. Но чуда не случилось. Когда Миша открыл багажник, Полузверский обнаружился именно там. Он спал и даже пускал во сне пузыри. А рядом с машиной стоял селькор Петров, как две капли воды похожий на Полузверского. Понять все происходящее было никак невозможно. Легче было пойти и утопиться. – Да что же это они – клонированием тут у вас размножаются, что ли? – пробормотал совершенно деморализованный Миша, с ненавистью глядя то на спящего в багажнике машины гармониста, то на селькора. – Женя! – затрясла меня за плечо Светлана. – Жень, выйди к нему, а не то окончательно спятит, и ты же потом будешь виноват! Мы с ней наблюдали за происходящим из одного из окон дома «селькора Петрова». Из соседнего окна вел съемку наш оператор. – Евгений Иванович! Пора бы выйти, в самом-то деле! – поддакнул он. – Они же нас и так потом живьем съедят за такие шутки! Я и вышел. Появился на крыльце дома с жизнерадостной улыбкой на лице и произнес короткую речь, которой мы традиционно завершали каждый свой сюжет, – что вот, мол, так уж устроена жизнь, ежесекундно с нами непосредственно что-нибудь случается, да и вокруг нас происходят самые различные события, и если они с вами действительно происходят, эти самые события, то не надо вертеть головой по сторонам в поисках скрытой камеры, думая, что вы вдруг стали героем программы «Вот так история!», а надо действовать и что-то предпринимать, потому что очень даже может быть, что как раз в вашем случае мы вовсе ни при чем и на этот раз вам предстоит выпутываться самостоятельно. Всю эту белиберду Миша Каратаев выслушал в полной неподвижности и с таким проникновенным выражением на лице, будто именно в эти секунды ему наконец и открылась Истина. Если бы я сейчас объявил о создании нового учения, Миша несомненно стал бы первым и самым верным моим последователем. Я подошел и похлопал его по плечу. Миша вздрогнул и очнулся. – Колодин! – пробормотал он врастяжку. Ну вот и произнес наш маленький первое слово. Растет карапуз на радость папе с мамой. – Колодин! – повторил он, будто пробуя мою фамилию на зуб. – Но как это, а? Он повел рукой вокруг. – Ведь вертолет, правда? – Правда, – подтвердил я его догадку. – А это вот? – он ткнул пальцем в направлении «селькора Петрова». – Братья-близнецы, – сказал я. Миша блаженно заулыбался и обнял меня. – Знаешь, Женька, – проникновенно сказал он. – Я раньше все никак понять не мог, почему люди, которых ты разыгрываешь, не убивают тебя немедленно, в первую же секунду, едва только ты появляешься в кадре. И только теперь я понял. Я на своей шкуре это испытал. Я-то уж подумал, что с ума схожу и хоть иди и топись. А вот ты появился – и топиться уже не надо. Потому что оказалось, что это всего лишь розыгрыш. И я уже счастлив, очень тебе благодарен, и вообще я тебя жутко люблю! На этих словах он чмокнул меня в щеку. Эк его развезло с одного-то стакана самогона! А сказал он хорошо. Мы его речь дадим в завершение нашего сюжета полностью, без изъятий. * * * Вертолет прилетел за нами ближе к вечеру. Мы пьянствовали с жителями деревни и, не скупясь, раздавали автографы, столь немудреным способом выражая им свою благодарность за то, что они не мешали нам снимать этот розыгрыш и тем самым играли за нас. Миша автографы раздавал вместе со мной, потому что личностью в этих местах он оказался известной и популярной, что окончательно вернуло ему хорошее настроение. Единственное, что его печалило, – это его собственная сорвавшаяся съемка. – Эх, Колодин! – говорил он мне, без особого, впрочем, упрека. – Подкузьмил ты меня, елы-палы! И лез при этом брататься, демонстрируя всем, как крепка и по-братски трогательна дружба меж телевизионщиками. На самом-то деле он досадовал, конечно, но тщательно это скрывал. Телевизионщики – это такие люди, которые разыгрывают друг друга постоянно, но горе тому, кто, будучи разыгранным, даст слабину и продемонстрирует окружающим, насколько он уязвлен и раздосадован. Что бы там ни случилось, ты просто обязан улыбаться во все свои тридцать два зуба, а иначе – репутация слабака и постоянная отныне роль разыгрываемого, что неприятно, без сомнения. К вертолету нас провожали всей деревней. Часть нашей съемочной группы уехала двумя машинами, а остальные возвращались в Москву на арендованном нами вертолете. Мишу и его группу мы взяли с собой – в качестве компенсации за потраченный ими фактически впустую день. Правда, в какой-то момент сильно нетрезвый Миша решил было остаться, поскольку у него наметилась крепкая дружба с одной из прелестных здешних пейзанок и Мише явно уже грезилось о большой и светлой любви, но тут из соседней деревни на раздолбанном мотоцикле прибыл ухажер той самой пейзанки. Миша прикинул, что росту в том добром молодце никак не меньше двух метров, а такими кулаками, как у добра молодца, можно бетонные стены пробивать, даже не пользуясь перфоратором, и он благоразумно забрался в вертолет, сделав вид, что очень кстати вспомнил о неотложных делах, поджидающих его в Москве. Вертолет поднялся в воздух. Мы видели, как внизу улюлюкает и машет руками деревенская общественность, потом толпа осталась где-то позади, мы пролетели над деревней, дальше уже были лес и поля, я какое-то время еще поглядывал в иллюминатор, но очень скоро меня потянуло на сон, и я уже готов был погрузиться в объятия Морфея, как вдруг почувствовал, что наш вертолет стал резко снижаться. Я встрепенулся и выглянул в иллюминатор. Мы действительно снижались. Под нами было поле, а чуть в стороне, метрах в трехстах, виднелась какая-то деревня. Вертолет приземлился, и пилот тотчас же выключил двигатель. Гул прекратился, только свистели лопасти винта, постепенно замедлявшего бег. Все встревоженно переглядывались. – Что случилось? – громко спросил кто-то. – Аварийная посадка, – ответил пилот. – Будем разбираться. * * * Случившееся не произвело ни малейшего впечатления только на администратора нашей группы Илью Демина. Он как спал, так даже и не проснулся. – Крепкие у него нервы, – сказала Светлана. – Просто он выпил больше нашего, – ответил на это Миша Каратаев. Его точка зрения была мне ближе, но я вмешиваться в спор двух умных людей не стал. Пилоты сказали, что, по всей вероятности, ничего особенного не произошло и дело только в том, что беспричинно сработал один из датчиков, но им еще требовалось время на то, чтобы досконально все проверить. Мы покинули чрево вертолета, тем более что отсидеться нам никак не удалось бы, поскольку от деревни уже примчался авангард местных жителей в лице ватаги ребятишек. Для них и сам вертолет представлял немалый интерес, но, когда появились мы, внимание малолетних аборигенов тотчас же переключилось на нас. Меня узнали первым. – Дядя Женя Колодин! – завопил один из пацанов. Толпа ребятишек прихлынула. Чумазые рожицы малолетних телезрителей лучились восторгом. Мальчишка, узнавший меня первым, повис на мне и лепетал счастливо. – Дядя Женя! – сказал мальчуган. – А вы помните меня? – Нет, – честно признался я. – Вы к нам в гости приходили. – Неужели? – удивился я безмерно. В этих местах я сегодня оказался впервые в жизни. – Приходили! – уверенно сказал пацан. – Вы – друг дяди Ильи. Я дрогнул и воззрился на своего малолетнего собеседника. Я-то думал, что он меня по телевизору видел и потому считает меня своим знакомым, как считают меня знакомым десятки миллионов российских телезрителей, а на самом деле оно вот как обернулось! – А как твою маму зовут? – спросил я, уже понимая, какой сногсшибательный фокус только что подбросила мне судьба-индейка. – Мария, – сказал мальчишка. Просто Мария! Кто бы мог подумать! Я схватил мальчишку в охапку и бросился к вертолету. Демин спал, пьяно при этом похрапывая. – Илья! – заорал я. – Подъем! Я даже отвесил ему пару тумаков, чтобы он поскорее пробудился. Демин открыл глаза. И у Ильи тотчас сделалось такое же лицо, какое несколько часов назад было у Миши Каратаева – когда я вышел к Мише и он наконец понял, что все происходящее с ним – это розыгрыш. Демин протрезвел в одно мгновение – клянусь! – Гришка! – выдохнул он. – Дядя Илья! – заскулил от счастья пацаненок и прилип к деминской груди. – Откуда? – бешено вращал глазами Демин. – Как он тут оказался? Еще бы! Демин спал и в ус не дул, а я его разбудил и преподнес такой сюрприз. Но главный сюрприз, как я подозревал, поджидал нас впереди. – Гриша! – ласково сказал я мальчику. – А вы все здесь, да? – Ага! – беспечно подтвердил он. – Ты понял? – сказал я Демину. – Они нашлись, Илья. Они здесь. Кто бы мог подумать, елы-палы! * * * Миша Каратаев никак не мог взять в толк, что здесь происходит. Только что выяснилось, что с вертолетом ничего страшного не случилось и можно было бы лететь дальше, и вдруг какая-то Просто Мария и невероятный переполох, связанный с этой неведомой Мише женщиной. Пришлось объяснять. – Год назад она входила в число десяти человек, которые стояли во главе финансовой пирамиды, – сказал я. – Пирамида была не слишком многочисленная, но деньги там крутились большие, потому что вступительный взнос составлял пятьдесят тысяч долларов. – Ты участвовал? – спросил меня Миша. – Нет. Но собирался, – признался я. – Вовремя остановился, как оказалось – к счастью. Вскоре там все развалилось. Верхушка пирамиды разбежалась. – С деньгами? – Угадай с трех раз, – великодушно предложил я. – Понятно, – кивнул Миша, и у него в глазах появился нездоровый репортерский блеск. – Не советую влезать в это дело, – предостерег я Каратаева. – Когда еще была надежда спасти пирамиду, эти люди действовали очень решительно и даже не остановились перед убийствами. Миша посмотрел на меня недоверчиво. Но у меня были козыри. – Тебе нужны доказательства? – осведомился я. – Неплохо было бы, – кивнул Каратаев. – В таком случае обратись к Илье Демину. – Почему именно к нему? – Он был одним из тех, кого хотели убить. – Но он же жив! – по-свойски подмигнул мне Каратаев. – Жив, – не стал я отрицать очевидного. – Потому что вместо него по ошибке убили другого человека. Миша заглянул мне в глаза, вдруг осознал, что я не шучу, и уже знакомый мне репортерский блеск в его взгляде пропал. * * * Препровождаемые ватагой ребятишек, мы отправились в деревню: Илья Демин, Миша Каратаев и я. Миша отправился с нами за компанию. Очень уж ему хотелось одним глазком взглянуть на подпольную миллионершу по имени Просто Мария. Мальчуган, тот самый Гришка, который узнал меня среди пассажиров вертолета, привел нас к дому. По вытянувшемуся вдоль улицы длинному сплошному забору можно было судить о немалых размерах огороженного участка. Похоже, что при застройке объединили два, три, а то и все четыре домовладения. Над забором возвышался добротный двухэтажный дом, на фоне которого все остальные постройки в деревне представлялись всего-навсего жалкими курятниками. Гришка толкнул калитку, и нашим взорам открылся просторный двор. Там было много разновозрастной ребятни, прямо какой-то интернат. Мы с Мишей Каратаевым еще успели перекинуться парой фраз. – Это дети Просто Марии, – шепнул я. – Родные? – непритворно ужаснулся Каратаев. – Приемные. Он хотел еще что-то уточнить, но не успел. Нас уже увидели, и вся эта гомонливая орава бросилась нам навстречу. – Дядя Илья! Дядя Женя! Дядя Илья! Дядя Илья! Дядя Женя! Дядя Илья! Дядя Илья! Один сплошной вопль, в котором слов было уже не разобрать. Они повисли на нас гроздьями, даже на Мише Каратаеве, хотя и видели его в первый раз в своей жизни. Дверь дома распахнулась, и на крыльцо, привлеченная неожиданно возникшим шумом, выбежала женщина. Я ее сразу узнал. Просто Мария. За прошедший год она нисколько не изменилась. Увидев нас, она замерла и превратилась в статую. Она испугалась, это можно было прочесть на ее лице. Я ее понимал. Год тому назад она исчезла, бежав среди ночи вместе с тремя десятками разновозрастных ребятишек, над которыми она оформила опекунство, и надеялась, наверное, что больше никогда с нами не пересечется. Но мы появились во дворе ее нового дома. Отыскали ее, как ей, наверное, представлялось. Откуда же ей было знать, что мы здесь оказались совершенно случайно. – Здравствуй, Мария! – сказал Илья глухим, каким-то совсем не своим, голосом. Ребятня вдруг умолкла, и наступила звенящая тишина. Демин стряхнул с себя облепившую его малышню и пошел к крыльцу. Мария смотрела на него с суеверным ужасом. Демин дошел до крыльца, поднялся по ступенькам и сгреб Марию в свои объятия. – Куда же ты подевалась тогда! – пробормотал он с упреком. – Я же чуть с ума не сошел! Поцеловал Марию, и тогда она заплакала. – А я испугалась сейчас, – говорила она сквозь слезы. – Я думала, вы с лихими мыслями сюда заявились. Страх ее отпускал. – Глупенькая! – бормотал Илья. – Да мы вообще случайно тут очутились. У нас вертолет забарахлил, мы и приземлились тут наудачу. Это судьба, Машка! Это судьба! Миша Каратаев смотрел на все происходящее широко раскрытыми глазами и явно ничего не понимал. Ему обещали продемонстрировать женщину-вурдалака, умыкнувшую миллионы долларов и при этом каким-то образом связанную с жестокими убийствами, а на самом деле он увидел слезливую тетку, приютившую три десятка приемных детей. Тетка плакала навзрыд и обнимала Демина, которого, судя по нашим рассказам, едва ли не она сама собиралась когда-то убить. Ну как объяснить Мише, что жизнь порой выкидывает такие коленца, что и не поверишь в правдоподобие происходящего, если сам не окажешься действующим лицом всех событий? * * * Мария пригласила нас в дом, и не успели мы оглянуться, как она уже накрыла стол. Мы смотрели на расставленные по столу блюда и напитки и не делали ни малейшей попытки принять участие в предполагаемом пиршестве. Потому что и я, и Демин очень хорошо помнили, чем подобный роскошный ужин завершился для нас ровно год назад. Что-то такое нам тогда Мария подсыпала – мы после этого не просто заснули, а отключились. Хорошо еще, что все в тот раз обошлось и мы в конце концов очнулись. По нашим лицам все, наверное, можно было понять. Мария вдруг смешалась, и у нее был такой вид, будто она хотела бы провалиться сквозь пол, да пол оказался крепок и никак проваливаться не желал. – Простите меня за тогдашнее, – сказала она, пряча глаза. – Очень нехорошо получилось, испугалась я. И за себя испугалась, и за вас. В то, что она испугалась за себя, я поверил без труда. Год назад я, еще не зная о том, что она имеет к той чертовой пирамиде самое непосредственное отношение, имел неосторожность обмолвиться при ней, что о тайнах финансовой пирамиды нам стало известно многое и не сегодня завтра пирамида будет разрушена, а ее основатели загремят в тюрьму. Откуда же мне было знать, что это ей, Марии, я как раз и грозил тюрьмой. Вот она в тот раз и испугалась за себя, любимую. Но за нас-то почему? – За нас испугалась? – озвучил свое и мое удивление Демин. – С чего бы это? Мария судорожно вздохнула, обнаружив, что придется возвращаться к тем неприятным событиям прошедшего времени. – Я испугалась, – сказала она. – Что-то нужно было делать. Я не знала – что. Я хотела бежать. Вас усыпила. – Уморить хотела? – встопорщил усы Илья. Тут Мария по-настоящему испугалась и замахала руками. – Да что ты такое говоришь! – взмолилась она. И невозможно было ей не поверить. – Испугалась! – повторила настойчиво. – Я всего лишь хотела сбежать. Чтобы не было никаких неприятностей. Я вас усыпила, чтобы не мешали. – Бежать не мешали? – уточнил Илья. – Да. А потом черт меня дернул позвонить Магистру… – Ты с ним разговаривала в ту ночь? – Не с ним, – поправила Илью женщина, – с его секретарем. Сабадаев его фамилия. Он что-то вроде помощника, заместителя и начальника охраны Магистра в одном лице. Я ему сказала, что у меня проблемы… Что у всех нас проблемы, – тут же поправилась Мария. – Он был в шоке. Спросил, откуда у меня информация. Сказала, что от вас… Демин дернулся. Мария это заметила и заломила руки. – А что мне было делать? – сказала, некрасиво хмурясь. – Если бы я начала юлить, они бы примчались прямо туда. Понимаете? – Зачем примчались? – Им надо было знать – откуда все пошло. Откуда грозит опасность. И как с той опасностью можно справиться. Они бы все равно у меня выпытали. «Выпытали» – это не для красного словца было сказано. Про пытки – это надо буквально понимать. То, что я знал про Магистра и его приспешников, не оставляло никаких сомнений в том, что именно так все и было бы: они устроили бы Марии допрос с пристрастием, торопясь выведать у нее побольше подробностей, а после просто-напросто убили бы ее. Чтобы оборвать цепочку свидетелей, через которых можно выйти на самого Магистра. – Я сказала им, что вы уже уехали и что о происходящем внутри пирамиды знаете не только вы, а и другие люди, о которых я не знаю ничего. Я почему-то решила, что именно так надо говорить. Надо дать им понять, что дело зашло слишком далеко и поправить уже ничего невозможно. Не надо разыскивать нежелательных свидетелей и уничтожать их, а надо быстренько разбегаться, пока самим наручники не надели – так я продолжил ее мысль. – И – что? – осведомился Илья, нервно покусывая ус. – Я в ту ночь уехала. – Куда? К ним? – От них, – сказала Мария. – Боялась их, что ли? – Конечно, – просто ответила она. Значит, я не ошибался, предположив, что ее могли в тот раз убить. И нас вместе с ней. Получается, что, спасая себя, она спасла и нас. В окно я увидел спешащую к дому Светлану. Пробежала через двор, шаги на крыльце, распахнулась дверь: – Добрый вечер! Это хозяйке. И сразу обратилась ко мне: – Жень! Наш пилот уже закипает! – Нервничает? – Еще как! – кивнула Светлана. – Говорит, что уже вечер, а он ведь не военная авиация. Ему коридор воздушный закроют, и будем до утра тут куковать. Я посмотрел на Демина. Илья пожал плечами. – Полетели, – сказал он. Год не виделся с Марией, а оставаться не хотел. Когда-то ведь даже собирался на Марии жениться, а она вон как его напугала в тот раз – год назад. – Не отужинаете? – печально осведомилась Мария. – Некогда! – отрезал Илья. Она не стала настаивать, но расстроилась – это было заметно. Вышли из дома. Мария нас провожала до ворот. – А ты здесь неплохо устроилась, – оценил Илья, поведя вокруг взглядом многоопытного администратора. – У меня оставались кое-какие деньги, – ответила на это Мария. – Я вложила их в постройку дома. – Но Магистр-то подбрасывает деньжат детишкам на молочишко? – Я с ним не общаюсь с того самого дня, как бежала из Подмосковья. – Отчего же так? – удивился Илья. – Я боюсь его. – Значит, никаких контактов? – Никаких. – И он даже не знает, где ты сейчас живешь? – Не знает. – Ну надо же! – покачал головой Илья. Он-то думал, что Мария весь этот год так и продолжала стричь купоны, а на деле все оказалось иначе. За воротами мы распрощались. – Простите меня, – сказала Мария. У нее при этом был вид человека, готового улететь вместе с нами. Да только детей нельзя было бросить. Мы пошли к вертолету. – А Магистр – это кто? – спросил у меня Миша Каратаев. – У него вот спроси, – кивнул я на Демина. – Почему именно у меня? – огрызнулся Илья, явно пребывавший не в духе. – Я ведь даже лица этого Магистра не видел никогда, – пояснил я. – А ты жил с Марией, которая входила в ближайшее окружение Магистра. – Она и сама о нем ничего не знала, – пожал плечами Демин. – И лица его не видела, как и ты, и все остальные. Это не человек, а призрак какой-то. Люди приносили ему миллионы долларов, а кому отдают – даже не знали. Он вообще лично почти ни в чем не участвовал. Все вопросы решал через Сабадаева. Это его секретарь. – А может, его и не было, Магистра этого? – высказал предположение Миша Каратаев. – Был! – убежденно ответил я. – Я дважды видел его собственными глазами! * * * На следующее утро я позвонил на работу Мартынову. – Рад тебя слышать, – сказал он, услышав мой голос в телефонной трубке. – Но только не надо мне говорить, что позвонил только потому, что соскучился. Что-то случилось? Почему приятно иметь дело с прокурорскими работниками – они очень трезво смотрят на вещи. Разговор всегда без каких-либо сантиментов, и можно безо всякой подготовки сразу переходить к главному. – Ничего не случилось, – успокоил я его. – Но мне нужна ваша консультация. – Когда приедешь? Сегодня? – Если можно. Пауза. Он, наверное, смотрел в свои записи. – Три часа – тебя устраивает? – Вполне. – Жду! Я ему многим обязан, этому Мартынову, он уже не раз помогал мне выпутываться из неприятных историй, и отношения у нас с ним вполне дружеские. Когда я в три часа зашел в его кабинет, меня уже поджидал свежезаваренный чай и печенье в казенного вида вазочке. – Привет! – запросто сказал мне Мартынов. – Ты нисколько не изменился с тех пор, когда я тебя видел в последний раз. – Еще бы! – хмыкнул я. – Видели то вы меня на прошлой неделе! Мартынов засмеялся и хлопнул себя ладонью по лбу: – А ведь точно! Непосредственно мы с тобой виделись год назад, но я же все время вижу тебя в твоей программе. В последний раз – действительно на прошлой неделе! Сделанное им открытие немало его позабавило. Хорошее настроение у человека. Сразу видно, что он рад встрече. – А я как раз по поводу дел годичной давности, – сказал я. И Мартынов тотчас же перестал улыбаться. Потому что «дело годичной давности» – это как раз та неприятная история, когда я совершенно случайно оказался в эпицентре событий, связанных с подпольной финансовой пирамидой, – я тогда едва не лишился головы. Начни в тот раз события разворачиваться несколько иначе – и сейчас программу «Вот так история!» вел бы кто-то другой. – Рассказывай, – предложил мне Мартынов, и лицо у него стало таким серьезным, будто я не сам к нему пришел, а меня принудительно доставили на допрос. – Рассказывать мне особенно нечего, – постарался я придать беспечности своему голосу. – Зашел к вам полюбопытствовать, чем там год назад все кончилось. Ведь было расследование. Прокуратура занималась этим делом. Но я до сих пор не знал, до чего в конце концов удалось докопаться. Но моя беспечность не могла ввести в заблуждение Мартынова. – Что случилось? – спросил он, строго глядя на меня. – Вы помните Марию? – Еще бы, – недобро усмехнулся Мартынов. – Я видел ее вчера. У него вытянулось лицо. – Где? – Далеко от Москвы, – не стал я конкретизировать. – Она жива? – Да. – С Магистром поддерживает отношения? – Она говорит, что не поддерживает. Мартынов подумал, после паузы сказал: – Охотно верю, что не поддерживает. Потому что в другом случае ты вряд ли увидел бы ее живой. Он задумчиво пробарабанил по столешнице пальцами какую-то мелодию, потом направился к сейфу и вернулся с папкой в руках. Из папки он извлек сложенный в несколько раз лист ватмана, развернул его, и я увидел вычерченную от руки схему: разноцветные кружочки образовывали самую настоящую пирамиду. Внизу их было очень много, а чем выше – тем меньше и меньше, и на самом верху красовался один-единственный круг, в который было вписано слово «МАГИСТР». Некоторые кружочки были пустые, в некоторых я видел фамилии неизвестных мне людей – это и была та самая пирамида, судя по всему. Я поднял глаза на Мартынова. – Значит, расследование действительно проводилось? – спросил я. – Нет. – Откуда же у вас эта схема? Проследить множество цепочек, пускай даже и с разрывами, с пробелами, но суметь их восстановить где-то доподлинно, а где-то по наитию, чтобы в конце концов замкнуть эти цепочки на таинственного Магистра, – это огромный труд. Вот что я хотел сказать. – Видишь ли, некоторые расследования проводятся активно, а некоторые – спустя рукава. Это – велось спустя рукава, – Мартынов прихлопнул на схеме несуществующую муху. Мне показалось, что я угадал в его голосе досаду. Кто-то не дал ему год назад довести это дело до конца. И он до сих пор переживал по этому поводу. – В общем, дело закрыли, – сказал Мартынов. – Но закрывают дела тоже по-разному. Одни закрывают сразу, росчерком пера. Другие же некоторое время еще тянутся, какие-то вялые следственные действия проводятся – и тут, пока дело не закрыли окончательно, еще можно что-либо накопать. Вот он и накопал, понял я. Целая схема получилась. Успел. – А картина в итоге получилась крайне неприглядная, – продолжал Мартынов. – Вот сюда взгляни. Ближайшее окружение Магистра – это приблизительно десять человек. Точное их количество установить не удалось. Десять, одиннадцать, двенадцать, а может, и вовсе двадцать или восемь – этого не знаю. Это те люди, с которых и начинались цепочки. У каждого из них – по несколько последователей. У каждого из последователей – свои последователи, четыре, пять, шесть человек, у каждого по-разному. И так далее. Классическая пирамида. Каждый примкнувший к пирамиде человек вносил свои деньги, пятьдесят тысяч долларов, которые по цепочке уходили на самый верх, к Магистру, при этом часть денег доставалась тем людям, которые и составляли цепочку от новичка до Магистра, это был их личный доход, ради этого они в пирамиде и участвовали. Мне доводилось встречаться с участниками пирамиды. Среди них были очень уважаемые люди. Я уже и сам обнаружил их фамилии среди прочих. Кто бы мог подумать, что они во всем этом участвовали. Все-таки человек слаб, когда речь идет о деньгах. И моя фамилия, кстати, могла бы тут присутствовать. Я в тот раз остановился в последний момент. – И вот так мы ступенька за ступенькой поднимались от основания пирамиды все выше и выше, – сказал Мартынов. – Конечно, разыскали мы не всех. Видишь, не во всех кружочках есть фамилии. Но до верхних этажей мы все-таки добрались. И тут все оборвалось. – Что оборвалось? – не понял я. Мартынов ткнул пальцем в ровный ряд кружочков на самом верху. Те люди, которые составляли ближайшее окружение Магистра. Десять человек, выше которых один только Магистр и был! – Имена не каждого из этих десяти небожителей нам известны. Но большинство нам удалось установить. И никакого толку. Ничем они нам помочь не смогли. Не вывели нас на Магистра. – Почему? Побоялись? – Нет, Женя, – печально посмотрел на меня Мартынов, словно удивился моей непонятливости. – Они мертвы. Никого из них не удалось застать в живых. Из всех тех, чьи имена мы знали, в итоге уцелела только Мария. Да и то, судя по твоим словам, только потому, что оборвала всяческие контакты с Магистром. А остальные из этой десятки, чьи имена нам неизвестны, – они тоже почти наверняка мертвы. – Их убили? – Убили, Женя. В течение двух или трех дней. В самых разных местах, в совершенно различных обстоятельствах. Ну прямо мор на них какой-то напал, – вздохнул Мартынов. – Я же говорю – рубили концы, перекрывали доступ к Магистру. И он с тех пор исчез, как призрак. – А может, его и не было вовсе, этого Магистра? – глупо спросил я, уподобляясь Мише Каратаеву, который как раз накануне задал мне точно такой же вопрос. – Был! – твердо ответил Мартынов. – Но самое страшное – что он не только был, но и есть. – Где? – Если бы я знал! – развел руками Мартынов. * * * Подобное у нас на программе случается не так уж часто. Обычно ведь как? Приходит нам на адрес программы письмо, а там текст приблизительно такого содержания: есть, мол, неплохой человек на примете (муж, сват, брат, сосед, сослуживец и так далее), и очень было бы здорово его разыграть. Если предлагаемая кандидатура кажется нам по каким-либо причинам подходящей, мы пишем сценарий розыгрыша и в один из дней человека разыгрываем. Так бывает обычно. Но иногда случаются неожиданности. Например, когда кандидат на розыгрыш вдруг о готовящемся розыгрыше узнает. И тут возможны варианты. Мы либо отказываемся от дальнейших приготовлений к съемке, либо по согласованию с неожиданно прозревшим кандидатом переворачиваем все с ног на голову – будем якобы его разыгрывать, а на самом деле разыграем того, кто к нам на передачу письмо прислал. Получается очень эффектно. Этакий «розыгрыш наоборот». Вот как раз такое и случилось. Мы готовились к съемке розыгрыша, сюжет которого нам один из телезрителей и подсказал. Фамилия его была Фирсов, и хотя придуманная им история казалась довольно незатейливой, все-таки с фантазией у этого Фирсова все было в порядке, судя по всему. Он предлагал разыграть своего дальнего родственника, молодого парня по имени Кирилл, – якобы приезжают они с Кириллом на машине Фирсова к какому-то магазину, Фирсов отлучается на пять минут якобы за покупками, а родственника своего просит в машине подождать, вроде как покараулить транспортное средство. А дальше и должен был состояться тот самый розыгрыш. Кирилл сидит себе спокойненько в машине, и тут подходят какие-то накачанные ребята и начинают с превеликой тщательностью машину обследовать. Оказывается, один из накачанных признал в этой машине свою – ее у него как раз на прошлой неделе и угнали. И вот надо же – какое совпадение! – он мимо проходил, а тут его родная тачка припаркована. Машина принадлежит не Кириллу, а Фирсову, но того нет, и получается, что отдуваться придется – кому? В общем, бедный Кирилл! План коварного Фирсова дал трещину тогда, когда бедного Кирилла пожалела его, Фирсова, собственная жена. Жалостливая женщина, живо представив себе, как под прицелом скрытой камеры будут снимать обрушившуюся на Кирилла лавину несчастий, воспротивилась задуманному и даже имела с мужем весьма нелицеприятный разговор, но Фирсов был непреклонен. – Ну подумаешь! – отмахнулся он беспечно. – Разыграют его – и все дела. Хоть посмеемся. Его беспечность в итоге дорого ему обошлась. Жена в надежде воспрепятствовать розыгрышу позвонила Кириллу и поставила того в известность о замыслах своего мужа. И Кирилл в тот же день примчался в наш офис. – Все нормально, – сказал он. – Я не против. Давайте снимать. Только разыгрывать будете не меня, а родственничка моего непутевого. При этом глаза его азартно блестели. Еще бы! Так ловко вывернуться, да еще подставить своего недоброжелателя. То-то посмеемся, как говаривал ничего не подозревающий Фирсов. Я согласился устроить этот «розыгрыш наоборот» без малейших колебаний. Мы и совершенно случайных людей разыгрываем без намека на какие-нибудь нравственные терзания в наших душах, а уж тот, кто сам планировал чей-то розыгрыш – по нему вообще никаких вопросов не возникает. Он предлагал кого-то разыграть, а в результате его самого разыграли – ну и на кого же ему в таком случае обижаться, скажите на милость? Разработанный нами сценарий розыгрыша было решено не менять. Только внесли косметическую правку и немного сместили акценты. Фирсов ждал нашего сигнала. Мы ему позвонили. – Завтра! – было объявлено Фирсову. – Улица Енисейская, дом одиннадцать. Это между станциями метро «Свиблово» и «Бабушкинская». Там магазин «Енисей». Промтовары, всякая всячина. Подъедете в промежутке между одиннадцатью и двенадцатью. Кирилла оставите в машине, сами зайдете в магазин и будете находиться там как минимум двадцать минут. Остальное – уже наша работа. – Понял! – по-военному четко ответил ничего не подозревающий Фирсов. Ловушка захлопнулась. * * * В одиннадцать часов двадцать одну минуту следующего дня Фирсов на своем потрепанном автомобиле «шестой» вазовской модели въехал на асфальтированную площадку перед магазином «Енисей». – Тут мыло, – сказал он Кириллу. – Жена велела купить. И еще лампочки. Ну лампочки у нас горят – прямо ужас! Никакого качества. Он стрельнул взглядом по сторонам, пытаясь определить, откуда мы ведем съемку, но мы так надежно замаскировались, что ничего он не увидел, конечно же. – Тут мыло не надо брать, – подсказал Кирилл. – Уж лучше на рынке. Там дешевле. – А качество? – отмахнулся Фирсов. – Еще подсунут какую-то дрянь! Ему уже пора было покидать место событий, и он нервничал. – Может, и мне купишь? – сказал Кирилл и полез в карман за бумажником. Снова задержка. – Знаешь, я тебе за свои куплю! – нервно сказал Фирсов. – Тебе сколько кусков? – Не-е, за свои не надо, – ответил на это Кирилл и принялся неторопливо пересчитывать купюры. Тем временем рядом с машиной остановилась крайне подозрительного вида троица. Ну, вы видели таких в выпусках криминальной хроники: мрачные верзилы без малейших признаков интеллекта на лице. Они так внимательно всматривались в фирсовскую «шестерку», что тот понял – припозднился он с исчезновением с места событий и розыгрыш уже начался. – Э-эх! – выдохнул всполошившийся Фирсов и торопливо распахнул дверцу. – В общем, пошел я! Жди меня здесь! Он вывалился из салона и оказался в аккурат перед теми тремя амбалами. Даже подмигнул им заговорщицки – мол, все нормально, ребята, действуйте, а я не буду вам мешать. Но уйти ему не дали. Один из той троицы схватил Фирсова за руку с такой силой, будто это клещи были, а не руки. – Твоя тачка, браток? – осведомился амбал. Это был наш актер. Если вы любите смотреть нашу программу и стараетесь не пропускать ни одного выпуска, то вы наверняка помните сюжеты с участием некоего гражданина Оглоедова. В одном случае этот актер играл роль Оглоедова-отца, совершенно отмороженного типа, рубщика мяса с рынка. Сам он якобы пень пнем, но дочурке своей любимой дал превосходное образование, и вот эта рафинированная девушка приводит для первого знакомства с родителями своего молодого человека – юноша запросто играет Брамса, говорит на нескольких языках, и вообще он как будто не из нашей жизни, а тут Оглоедов – старший, который собственноручно головы курам отрывает, говорит с расстановкой, потому что ему без мата очень сложно слова между собой связывать, ну и все такое прочее. В общем, встреча получилась что надо. И вот сейчас мы этого Оглоедова снова к съемкам привлекли – уж очень типаж замечательный. – Я свой! – шепотом сообщил Фирсов. – Вы не меня разыгрывать должны! А Оглоедов будто его и не услышал. Взял за шиворот и запросто поднял. Стоптанные штиблеты Фирсова оторвались от пыльного асфальта и повисли в воздухе. – Чья тачка, я спрашиваю? – повторил свой вопрос Оглоедов. Фирсов трепыхнулся. – Ну ты спятил, что ли? – прошипел он в лицо своему собеседнику, стремительно озлобляясь. – Сказано же тебе – не меня разыгрывают! – Чего-то я не понял, – обернулся к своим товарищам Оглоедов. – Этот баклан гонит волну и совсем не фильтрует базар. Все так же держа Фирсова на весу, он легонько его встряхнул. На асфальт посыпались пуговицы. – Ты понимаешь, братан, какая фигня получается, – задумчиво сказал Оглоедов. – Ты на моей тачке типа сюда прирулил, а сам понты держишь такие, будто я тебе типа еще и задолжал. А тачку эту у меня схлюздили в аккурат на прошлой неделе… – Правильно! – с готовностью подтвердил Фирсов. – На прошлой неделе! – Значит, подтверждаешь? – совсем уж затуманился взгляд у Оглоедова. – Подтверждаю! – Ну вот, – сказал своим спутникам Оглоедов. – Баклан во всем признался! – Только вы поставьте меня, пожалуйста, на землю, – попросил Фирсов. – Очень уж мне в воздухе видеть неудобно. Он по-прежнему воспринимал все происходящее как розыгрыш, в котором ему довелось участвовать по нелепому недоразумению – этот Кирилл-недотепа со своими червонцами его отвлек, и розыгрыш начался прежде, чем он, Фирсов, успел покинуть место предстоящих событий. – Вы не меня должны разыгрывать, – уже в который раз сообщил он Оглоедову. – Разыгрывать вы должны Кирилла. Он там, в машине. – Вы с ним заодно, что ли? – нахмурил лоб Оглоедов. – Ну вроде как… Мы родственники… – И родственнику твоему вломим, а как же, – спокойно посулил Оглоедов. И тут появился я. Выбежал из магазина. Фирсов меня увидел и сказал обиженно: – Ну, наконец-то! Ну чего они ко мне прицепились? Вы что – ничего им не объяснили толком, что ли? Я изобразил крайнюю степень растерянности. – Товарищ! – сказал я Оглоедову, которого я якобы не знал. – У нас тут съемка! Вы нам съемку срываете! А Оглоедов даже не удостоил меня взглядом. Просто отодвинул меня в сторону, чтобы не мешал, и приготовился продолжить свою беседу с беззащитным Фирсовым, но тут я проявил настойчивость – снова возник пред очами Оглоедова, и произнес: – Моя фамилия Колодин. Мы тут проводим съемку… Больше ничего я сказать не успел. И меня тоже Оглоедов взял за шиворот, как Фирсова, но я был повыше ростом и покрупнее, и потому поднять меня в воздух у Оглоедова не получилось – но тем не менее я почувствовал себя крайне неуютно. – Мне плевать, что тут у вас происходит, – сообщил мне Оглоедов. – Я только знаю, что баклан вот этот мою тачку увел. И его товарищи закивали согласно – подтверждаем, мол, все так и было, и за такое бесстыдное воровство надо либо руки рубить, как при шариате, либо вовсе по-простому ноги повыдергивать. К нам уже спешила помощь. Прибежали несколько ребят. – Вот! – указал я на них. – Я же вам говорил – мы снимаем! Эти вот ребята должны были вроде как свою машину узнать! Эту! Я показал на «жигуленок». – Какую же свою! – возмутился Оглоедов. – Не их это тачка! Моя! – Не их, – подтвердил я. – Это розыгрыш такой! – Зачем мне розыгрыш с моей тачкой? – продолжал бузить Оглоедов. Только теперь до бедного Фирсова наконец дошло, что этот мужик совершенно зверского вида, который его удерживает, – никакой к едрене фене не актер, а вовсе даже наоборот – нагло претендующий на его, Фирсова, родной автомобиль, грубый и бесцеремонный качок, и никакого розыгрыша тут нет. – Это моя машина! – сказал Фирсов со всей твердостью, на какую он только был способен в этой не самой выигрышной для себя ситуации. Прозвучало, честно говоря, не слишком впечатляюще. Попробуйте-ка отстаивать свои права, смешно болтаясь в тридцати сантиметрах над асфальтом. Но даже такое, произнесенное прерывающимся голосом, заявление неприятно поразило Оглоедова. – Да я ж тебя щас удавлю! – расстроенно пообещал он. Вроде как он сначала хотел только машину отнять, а теперь вот придется еще с мужиком этим похлопотать, открутить ему голову – ну сам же, гад, напрашивается! Вокруг уже собиралась толпа. Место бойкое, жилой район. – Колодин! – крикнули в толпе. – Смотрите, Колодин! Тут съемка! – Правильно! – очень натурально обрадовался я. – Съемка тут у нас! А товарищ вот препятствует! Присутствие большого количества потенциальных свидетелей наконец подвигло Оглоедова на переговоры. Он даже отпустил меня. – Слушай, братан! – сказал он мне очень внушительно. – Пускай у вас съемка. Но эта вот тачка – моя. Просекаешь? – Просекаю, – подтвердил я. – Ну как же это его?! – возмутился Фирсов. Зря он так. Ему бы лучше помолчать. Оглоедов легонько встряхнул Фирсова. – Ты же мне сам сказал! – оскорбился коварством собеседника Оглоедов. – Сам признался, что тачка угнана! – Признался! Признался! – подтвердили его товарищи. По ним было видно, что рвутся в бой и кулаки у них ох как чешутся, да слишком много было вокруг нежелательных свидетелей и товарищи были рады помочь Оглоедову хотя бы на словах. – Признался! – вдруг встрял какой-то старичок из толпы. – Неделю назад, говорит, угнал! Я слышал! – Я ж не знал! – взвыл испугавшийся по-настоящему Фирсов. – Я ж думал, что розыгрыш! Что так предусмотрено! До сих пор представлялось, что вот появлюсь я на месте событий и все проблемы тут же разрешатся сами собой. Ну вот я появился, а ничего к лучшему не изменилось. Вроде как даже хуже стало. – Тут какая-то ошибка, – попытался я помочь бедолаге Фирсову. – Я ничего не могу утверждать однозначно, но я с этим товарищем общался, – я показал на Фирсова, – и он произвел на меня впечатление человека порядочного. – Моя это тачка! – мрачно стоял на своем Оглоедов. – Кому хочешь могу доказать! Там сзади у меня, к примеру, правого брызговика нет! – Нет! – подтвердили люди, стоявшие позади машины. – А я что говорю! – все так же мрачно произнес Оглоедов. Фирсов, у которого прямо на глазах уводили его машину, всполошился. – Да он видел! – закричал Фирсов дурным голосом. – Увидел, что нет брызговика, и теперь лжесвидетельствует! – А в багажнике у меня синяя канистра с моторным маслом, – как ни в чем не бывало продолжал вещать Оглоедов. – И еще щетка такая разноцветная. Если этот гад их не повыкидывал, конечно. Фирсов, который хотел было уже что-то сказать в ответ, вдруг захлебнулся воздухом и закашлялся. Такое неизгладимое впечатление произвели на него провидческие способности собеседника. Толпа, возжелавшая скорейшего и тщательнейшего расследования всех обстоятельств столь запутанного дела, придвинулась ближе, чтобы ничего не упустить. Багажник открыли. И синяя канистра, и разноцветная щетка были на месте. Толпа осуждающе загудела и заволновалась. – Он подсмотрел! – неуверенно вякнул Фирсов. Ему никто не поверил. – Извините, – сказал я Оглоедову. – Ну кто бы мог подумать! Фирсов понял, что свои сдают его окончательно и он остается один. Неописуемый ужас нарисовался на его лице. Я думаю, что именно в эту самую секунду он горько пожалел о том, что затеял историю с розыгрышем Кирилла. – Ну моя же машина! – плачущим голосом произнес он. – У меня и документы на нее есть! – Поддельные! – рубанул воздух широкой, как лопата, ладонью Оглоедов. Толпа трусливо отшатнулась. – Не поддельные! – проскулил Фирсов. – Покажи! Предъявленные документы на машину произвели на Оглоедова не самое лучшее впечатление. Он даже расстроился, похоже. – Как настоящие! – сказал осуждающе. – Ну надо же, как научились липу клеить! – Не липа! – дернулся Фирсов. – У тебя небось инспектор какой-то знакомый, да? – не услышал его Оглоедов. – Знакомый! – воодушевился Фирсов. – И еще у меня в ОМОНе друзья! И в отделе этом… ну как его… который по организованной преступности! И даже в охране президента свои люди есть! У меня там кум работает! Вместе с кумой! Он нес всю эту белиберду с одной-единственной целью – найти себе защитников, пускай даже мифических. На Оглоедова, похоже, подействовало. По крайней мере он отпустил наконец ворот растерзанной рубахи бедного Фирсова. – Твоя, говоришь, машина, – произнес задумчиво. – Моя! – немного осмелел Фирсов. – И документы у тебя на нее есть… – Есть! – еще более осмелел Фирсов. Оглоедов заглянул в салон и попросил до сих пор остававшегося в машине Кирилла: – Слышь, братан, выйди-ка на минутку! Кирилл перечить не стал. Вышел. В следующее мгновение Оглоедов своим кулаком, огромным, как кувалда для забивания свай, шарахнул по крыше фирсовского «жигуленка», отчего в той крыше образовалась внушительных размеров вмятина, а лобовое стекло вывалилось и упало на капот. Оглоедову этого показалось мало. Он примерился и ударил в дверцу ногой, закованной в устрашающего вида ботинок пятьдесят неизвестно какого размера. Поскольку машина у Фирсова была довольно древняя и коррозия уже сделала свое черное дело, дверцу Оглоедов пробил насквозь. Только ошметки ржавчины по сторонам разлетелись. – Ох! – наконец-то подал голос близкий к состоянию невменяемости Фирсов. – Можешь ездить, если она твоя! – мстительно сказал Оглоедов. – Дарю! Но все-таки машина еще казалась ему недостаточно подготовленной для передачи в надежные фирсовские руки, и он последовательно ударами своих ужасных ботинок проломил фальшрадиаторную решетку, разбил две фары, проломил еще одну дверцу – со стороны пассажира, а другую дверцу просто отломал и бросил ее на асфальт. Еще он хотел оторвать крышку багажника, но там то ли крепления оказались понадежнее, то ли металл не так был изъеден ржавчиной – в общем, не получилось. Зато он эту крышку здорово изуродовал, чуть ли не в трубочку свернул, и о том, чтобы закрыть багажник, теперь не могло быть и речи. Ну, про вырванную с «мясом» приборную доску, сломанный руль, оторванный воздушный фильтр и карбюратор я вообще молчу. Через какие-нибудь пять или десять минут это уже и не «Жигули» были вовсе, а груда искореженного железа, которая не только не стоила ничего, но еще требовалось понести кое-какие расходы для транспортировки этого металлолома до ближайшего пункта вторичной переработки черных и цветных металлов. Фирсов наблюдал за чинимым погромом в полной неподвижности. Не торопитесь его за это осуждать. Если вам когда-то довелось побывать в подобной переделке и вы вели себя как-то иначе – возмущались, к примеру, или даже и вовсе сумели отстоять свое движимое или недвижимое имущество, – это вам удалось только потому, что вы имели дело с кем-то другим, а никак не с Оглоедовым. Потому что воспрепятствовать Оглоедову в этой ситуации было так же нереально, как голыми руками остановить взбесившегося индийского слона. Что в одном, что в другом случае результат был бы один – мокрое место и слезы безутешной вдовы. Нас чему родители в детстве учат? Шут с ними, с железками, – была бы голова цела. Вот это Фирсову, наверное, и вспомнилось. Всплыло откуда-то из подсознания. Оглоедов тем временем ломать притомился. Да и бессмысленность дальнейших действий его, наверное, удручала, потому что в любом деле важно видеть результат. Вот ударил, допустим – вмятина. Еще раз ударил – выставил стекло. А ежели ты лупишь по машине, а новых вмятин не видно, потому что вся машина уже одна сплошная вмятина – тут у кого хочешь руки опустятся. – Бери! – предложил Оглоедов с великодушием монголо-татарского захватчика, только что превратившего город в руины. – Дарю! Хорош подарок. Толпа сочувствующе зароптала. Оглоедов глянул строго. Толпа смолкла и отступила. – Андрюха! – с чувством сказал Кирилл. – Ты понимаешь, какая чепуха приключилась… Он обнял своего непутевого родственника. Фирсов беззвучно плакал у него на плече. – Переборщили мы малость, – каялся Кирилл. – Ты уж прости. Но ты и сам виноват, если разобраться… Фирсов никак не мог взять в толк, о чем речь, и потому молчал. – Просто я узнал про все про это, – вещал Кирилл. – Про розыгрыш, в смысле… Тут Фирсов отлепился от родственника и пытливо заглянул ему в глаза. Кирилл смешался. – В общем, решили не меня разыгрывать, а тебя, – сообщил он упавшим голосом. Сделалось тихо, как перед грозой. Фирсов обернулся и посмотрел на меня. Я не первый сюжет снимаю, я в курсе. Я отступил, но и это бы меня не спасло, если бы не Оглоедов. С кровожадным воплем Фирсов прыгнул на меня и разорвал бы на части, безусловно. Если бы Оглоедов не перехватил его прямо в полете. – Убью! – угрожал мне уголовно наказуемым деянием Фирсов. – Отбивную сделаю! Он рвался, пытаясь до меня дотянуться, но молодчага Оглоедов крепко его держал. Вполне возможно, что в этой ситуации я Оглоедову был просто-напросто жизнью обязан. Сквозь толпу, громко сигналя, пробивался какой-то автомобиль. Все думали, что милицейский, и расступались. На самом деле к органам правопорядка это авто не имело никакого отношения. Тут дело вот в чем. Мы обычно стараемся не портить и не уничтожать вещи, принадлежащие героям снимаемых нами сюжетов. И фирсовскую машину мы не тронули бы и пальцем, если бы в процессе подготовки к съемкам жена Фирсова случайно не обмолвилась о том, что супруг ее уже намучился с этой развалиной и хотел бы поменять ее на что-нибудь поновее, да денег на покупку нет. Вот тут мы и решили отступить от принципов. Фирсовскую машину раскурочили для пущего эффекта, а ему подарили новую. Машина продралась наконец сквозь толпу. Бока сверкали, крыша блестела, сигналы аварийной остановки красиво подмигивали. На переднем сиденье рядом с водителем сидела жена Фирсова. Ей нравилось. Я уже нисколько не сомневался в том, что она очень быстро сможет его убедить – все было сделано правильно, потому что честно заработанная переживаниями Фирсова машина того стоит. – Многоуважаемый Андрей Андреевич! – сказал я Фирсову. – Позвольте поблагодарить вас за участие в съемке очередного выпуска нашей программы и преподнести вам в подарок этот вот автомобиль! – Мне?! – обмер Фирсов. Оглоедов его отпустил. Фирсов даже не сделал попытки напасть на меня. Я понял, что уже прощен и буду жить. – А что? – спросили из толпы. – За участие в программе дают автомобиль? – Случается, – подтвердил я. – А как бы поучаствовать? – заволновались самые нестойкие. Фирсов смотрел на них ошарашенно. – Да вы чего! – попенял он людям растерянно. – Ведь нервов сколько! Я чуть не спятил, честное слово! – А хоть бы и спятил, – был ему ответ. – Псих, зато с машиной. Не так уж плохо. А Светлана боялась, что наша программа может умереть. Не умрет. Она бессмертна. * * * Я был в офисе, когда мне позвонила Светлана. – Колодин! – сказала она. – Ты сейчас телевизор смотришь? Нет? А зря. Там очень интересно показывают. Включи. Тебе понравится. Я включил, перебрал один за другим каналы и наткнулся на Мишу Каратаева. Миша красиво стоял в кадре, вполоборота к камере, а у него за спиной я видел знакомый мне дом – это был дом, в котором сейчас жила Просто Мария и где все мы побывали совсем недавно. Миша, судя по сделанному им репортажу, наведался туда повторно и отснял горячий и чертовски рейтинговый, по его представлениям, материал о подпольной миллионерше, проживающей в рязанской глубинке. – Сволочь! – оценил я Мишину пронырливость, одновременно слепо шаря рукой в поисках телефонной трубки. Я взгляда не мог от Каратаева оторвать. Давненько мне не доводилось видеть человека, который что-либо сделал так не хорошо и так не вовремя. Наконец я нащупал трубку и торопливо набрал телефонный номер. – Светлана! Каратаев упоминал в своем репортаже, где происходит действие? – Кажется, он район назвал и сказал, что это Рязанская область. А что? – Ничего. Я перезвоню тебе позже. После этого я связался с людьми, которые помогали нам арендовать вертолет. – Вылет? Немедленно? – переспросили они у меня с таким недоумением, будто я просил их о срочном полете на Луну. – Это невозможно, Евгений Иванович. Любой вылет утверждается за двое суток. У нас ведь небо принадлежит Министерству обороны, а не господу богу, увы. С богом легче было бы договориться. Я скрипнул зубами. Поделать ничего было нельзя. Остается надеяться на себя и на свою машину. Уже из машины я позвонил Демину. – Илья! Срочно нужен автобус! Большой! – Прямо сейчас? – осведомился Демин. Он был расслаблен и нетороплив. – Ты его еще не нашел?! – заорал я. – Я думал, ты уже гонишь автобус к месту назначения! – Что случилось? – испугался Илья. – Этот чертов Каратаев показал в своем репортаже Марию и раскрыл место ее обитания! Ответом мне была длинная деминская тирада. Из печатного одни только предлоги да восклицательные знаки. Когда что-нибудь подобное выдают герои снимаемых нами сюжетов, мы потом при монтаже заменяем это безобразие писком. «Отпищав» свое, Демин перевел дух и спросил уже на вполне литературном языке: – Куда подать автобус? – «Куда подать»! – взъярился я. – На кудыкину гору! К Марии, конечно! Срочно вывезти ее оттуда вместе с детьми, пока их там не повырезали! Я как раз еду к ним! И ты подваливай с автобусом! Я психовал, потому что боялся не успеть. Если кто-то из тех, от кого Мария спряталась в рязанской глуши, вдруг так некстати включил телевизор – многодетная мать обречена. Я торопился и гнал машину. Я рвался из Москвы на загородные просторы, где нет ни перекрестков, ни светофоров, где я мог выжать из движка все, на что он был способен. Уже возле Кольцевой я попался. Неизвестно откуда вынырнувший инспектор взмахнул жезлом. Я бы не подчинился и проехал мимо. Но ведь будут стрелять вслед. И я остановился. * * * Из припаркованной за деревьями машины вышел и второй инспектор – с погонами старшего лейтенанта. Он узнал меня и тотчас изобразил на лице такую вселенскую скорбь, что я сразу понял – дела мои плохи. Вы будете смеяться, но я уважительно отношусь к работе гаишников. Да, они зачастую хамят, да, они для водителя на дороге очень редко друзья, а гораздо чаще противники, да, они берут взятки, придираются по пустякам и даже – страшно сказать! – бывают нетрезвы на посту, но все это я им сразу же прощаю, едва представлю, что было бы, если их не было вообще. Потому что каждый наш водитель на дороге – член банды батьки Махно, который свои анархические устремления маскирует только на время нахождения в пределах прямой видимости инспектора. Любую анархию всегда можно подавить только силой. А любая сила поневоле вызывает уважение. Так что моя логика вам теперь ясна. Но я не уважаю силу злую. Силу, которая давит злонамеренно. Вот как этот старлей. Я еще попытался спасти ситуацию. – Виноват! – сказал я покаянно, выходя из машины. – Скорость у меня была сто двадцать, и вон там, перед перекрестом, я пересек сплошную… Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес. Стоимость полной версии книги 54,99р. (на 03.04.2014). Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картойами или другим удобным Вам способом.

Приложенные файлы

  • rtf 2527542
    Размер файла: 744 kB Загрузок: 0

Добавить комментарий