Крах мировой капиталистической системы неизбеже..

Крах мировой капиталистической системы неизбежен
Почему “Пакет стимулов” США обречен на провал
ДЭВИД ХАРВИ
профессор Нью-Йоркского университета

Современный экономический кризис можно сравнить с извержением вулкана, вызванным сдвигом тектонических плит в пространственно-временной модели капиталистического развития. Сейчас плиты ускоряют свое движение, тем самым увеличивая вероятность того, что этот кризис окажется куда более жестким и продолжительным, чем предшествующий ему банковский кризис, разразившийся в конце 1980-х. Природу и время новых потрясений сложно предсказать, но можно с уверенностью утверждать, что их сила и частота будет только возрастать. Потрясения эти вызваны прежде всего внутренними факторами, что заставляет вспомнить фразу Маркса о неизбежном крахе капитализма и его смене на альтернативный и более рациональный способ производства.
Я начал статью с этого умозаключения, потому что хотел бы еще раз подчеркнуть важность рассмотрения капиталистического развития с точки зрения его географической динамики. Теперь давайте более пристально посмотрим на тектонические сдвиги.
В ноябре 2008 года, Национальный Разведывательный Совет (National Intelligence Council) США выпустил свой прогноз на мировое развитие до 2025 года. Возможно, впервые в истории эта организация признала тот факт, что гегемония Соединенных Штатов в мировой политике и экономике может прерваться. Мир станет многополярным и менее централизованным, а сила других игроков на мировой арене увеличится. Кроме того (важно отметить, что доклад был сделан до кризиса финансовых систем США и Великобритании), “беспрецедентный сдвиг в относительном благосостоянии и экономическом влиянии идущий с запада на Восток будет продолжен”.
Этот “беспрецедентный сдвиг” может повернуть давнишний поток благосостояния, идущий с Востока, Юго-Востока и Южной Азии в Европу и Северную Америку в обратную сторону. “Поток благосостояния” зародился в XVIII веке, и был описан Адамом Смитом в его “Исследовании о природе и причинах богатства народов” и существенно усиливался на протяжении всего XIX века. Подъем Японии в 1960-х, а за ней Южной Кореи, Тайваня, Сингапура и Гонконга в 1970-х, стремительный рост Китая после 1980 года, индустриализация и ускоренное развитие Индонезии, Индии, Вьетнама, Таиланда и Малайзии в 1990х сдвинули центр притяжения капиталистического развития. Тем не менее, после финансового кризиса 1997-1998-х годов на рынках Восточной и Юго-Восточной Азии, финансовые потоки вновь потянулись в сторону Уолл-Стрит, Европейских и Японских банков. Сами по себе кризисы являются переломными моментами в капиталистическом развитии и тот факт, что Соединенные Штаты вынуждены прибегать к огромному дефицитному финансированию бюджета за счет стран со стабильным профицитом – Японии, Китая, Южной Кореи, Тайваня, Стран Персидского Залива – может стать толчком к наступлению такого сдвига. Подобные сдвиги происходили на протяжении всей мировой истории. В XVI веке мировыми центрами развития были города-государства Генуя и Венеция, затем этот центр сместился в сторону Нидерландов, Бельгии и Люксембурга в XVII веке. Во второй половине XVIII века мировым гегемоном стала Британия, передав лидерство США после второй мировой войны. Каждый подобный сдвиг неизменно происходил при значительном увеличении объема экономики страны-лидера, но не являлся заранее предопределенным. Сдвиги происходят при появлении на мировой арене новой силы, которая бы не только обладала достаточными политическими, экономическими и военными ресурсами для принятия роли мирового гегемона, но и хотела бы претендовать на эту роль (учитывая все ее преимущества и недостатки). Многое так же зависит от поведения прежнего гегемона, который может не захотеть расставаться со своей ролью и уйти в историю мирным или военным путем. С этой точки зрения, тот факт что США до сих пор располагает самым большим в мире военным контингентом при убывающем экономическом и политическом влиянии внушает тревожные опасения. Однако, сейчас отнюдь не очевидно, что главный претендент на мировое лидерство, Китай, имеет достаточные ресурсы для того чтобы претендовать на роль гегемона. Несмотря на огромное население, безусловно соответствующее статусу, его экономический и политический авторитет (или даже политическая воля) вряд ли позволяют рассчитывать на легкое принятие этой роли. В современных условиях так же вряд ли приходится рассчитывать на усиление какой-либо из экономических организаций Восточной Азии из-за господствующих там националистических настроений, Евросоюза, или стран БРИК. Поэтому, нам скорее всего придется столкнуться с новыми конфликтами интересов, которые усилят мировую нестабильность.

Однако, потеря Соединенными Штатами своих былых позиций теперь становится все более очевидной. Тезис о чрезмерном финансировании и о “долге, как основном предсказателе падения ведущих мировых держав” был выдвинут в работах Кельвина Филлипса. Попытки восстановить Американское доминирование путем реформ на национальном и мировом финансовых ранках пока не приносят желаемых результатов и могут вызвать серьезную оппозицию.
Подобные тектонические сдвиги не возникают ниоткуда, как по волшебству. Причиной является прежде всего стремление к бесконечному накоплению, приводящее к синдрому роста (правило трех процентов). Таким образом, гегемония перемещается от меньшей (то есть Венеция) к большей (например, Соединенные Штаты) политической единице в течение длительного времени. В конечном итоге, гегемоном станет та политическая единица, внутри которой производится наибольшее количество общественного продукта. Учитывая общий объем мирового производства в $45 триллионов в 2005 году, американская доля в $15 триллионов делает эту страну ключевым акционером и дает право диктовать свои условия на будущее мировое развитие (так же как США диктует свои условия таким международным организациям как Всемирный банк и Международный валютный фонд, являясь их ключевым акционером).
Тем не менее, потеря США мирового лидерства ни в коем случае не является бесспорной. Претензиям Соединенных Штатов на глобальную гегемонию при Вудро Вильсоне, во время и после первой мировой войны, помешали внутренние политические предпочтения, выразившиеся в политике изоляционизма (отказ Конгресса США от вступления в Лигу Наций). Лишь после Второй мировой войны (против вмешательства в которую выступала большая часть населения США) и подписания Бреттон-Вудского соглашения Америка обрела роль глобального гегемона (перед лицом холодной войны и распространяющейся угрозы капитализму, международного коммунизма).
На тектонические сдвиги, идущие уже полным ходом, могут, тем не менее, серьезно повлиять меры, предпринимаемые правительствами разных стран. По мере того как депрессия, начавшаяся в 2007 году начала углубляться, появился аргумент о том, что Кейнсианская экономика может служить решением проблем капитализма. Различные пакеты экономических стимулов и мер по стабилизации банковской системы были предложены в разных странах мира.

В Соединенных Штатах любая попытка найти адекватное Кейнсианское решение была обречена на провал из-за экономических и политических барьеров, которые почти невозможно преодолеть. Кейнсианское решение потребовало бы значительного и продолжительного дефицитного финансирования, для того чтобы принести результат. Звучал справедливый аргумент о том, что попытка Рузвельта вернуться к сбалансированному бюджету в 1937-1938 годах снова погрузила страну в депрессию, выход из которой был достигнут лишь благодаря Второй Мировой войне. Таким образом, несмотря на институциональные реформы, проводимые Рузвельтом, Новый курс сам по себе фактически оказался не в состоянии вывести экономику США из кризиса.
Проблема для Соединенных Штатов в 2008-2009 годах состоит в том, что страна находится в положении хронического должника по отношению к остальной части мира (на протяжении последних десяти лет США брали кредиты со средней скоростью не менее двух миллиардов долларов в день), что накладывает ограничения на возможность увеличения дефицитного финансирования (это не было серьёзной проблемой для Рузвельта, начинавшего при примерно сбалансированном бюджете). Существуют также и геополитические ограничения, поскольку финансирование любого дополнительного дефицита зависит от готовности кредиторов (преимущественно из Восточной Азии и стран Персидского залива), предоставить необходимые заемные средства. Таким образом, финансирование, доступное для Соединенных Штатов, почти наверняка не будет ни достаточно большим, ни достаточно продолжительным для оживления экономики. Эта проблема усиливается нежеланием обеих политических партий прибегать к увеличению и без того огромного государственного долга. По словам Пола Кругмана, ведущего сторонника Кейнсианской экономической теории, $800 миллиардов, выделенные конгрессом на стабилизацию финансовой и банковской систем, хоть и лучше чем ничего, но все же не способны оказать сколько-нибудь значимой поддержки Американской экономике. Необходимая сумма, которая может достигать по меньшей мере $2 триллионов, действительно является чрезмерной для и без того огромного дефицита США.

Единственным возможным решением могло бы стать сокращение государственных расходов на оборону и использование освободившихся средств на финансирование социальных программ. Сокращение военных расходов в два раза (что приблизило бы США по этому показателю к Европе относительно пропорции к ВВП), теоретически могло бы технически помочь в решении проблемы, но стало бы политическим самоубийством для любого, кто осмелился бы это предложить, учитывая настроения Республиканской партии и многих Демократов.
Второй барьер является скорее политическим, чем экономическим. Для того чтобы стимул начал работать, нужно управлять им таким образом, чтобы денежные средства были гарантированно потрачены на товары и услуги. Финансирование должны прежде всего получить беднейшие классы населения, поскольку средний класс, получив в свое распоряжение свободные средства, скорее всего употребит их на увеличение активов (к примеру, на покупку недвижимости), вместо того чтобы использовать их на покупку товаров и услуг. В любом случае, в тяжелые времена, люди склонны к тому, чтобы потратить любые дополнительные денежные средства на покрытие долгов или сбережения (что в значительной степени случилось с уступкой в 600$, разработанной Правительством Буша в начале лета 2008).
Похожая ситуация сложилась и в банковской сфере, когда банки, получив общественные деньги, потратили их на увеличение резервов или на покупку активов, вместо того чтобы использовать для кредитования. Преобладающая враждебность в Соединенных Штатах к “распространению богатства” и к любым видам компенсаций кроме налоговых уступок, проистекает из твердой неолиберальной идеологической доктрины (сосредоточенной в Республиканской партии, но не ограниченной ей) о том, что “домашние хозяйства знают лучше”. Эти доктрины были широко приняты как евангелие американской общественностью после более чем тридцати лет неолиберальной политической идеологической обработки. Мы все теперь являемся неолибералами, даже не подозревая об этом. Существует молчаливое принятие того, например, что “снижение заработной платы” - ключевой компонент в подходе к существующей проблеме - является "нормальным" положением дел в Соединенных Штатах. Одна из трех основных составляющих Кейнсианской экономики: увеличение рабочих мест, рост заработной платы и перераспределения благ в пользу беднейших классов политически невозможна в Соединенных Штатах на данный момент. Любое обвинение в том, что такая программа ведет к "социализму", вызывает дрожь в правящих кругах США. Рабочий класс не достаточно силен (после тридцати лет притеснения политическими силами), и никакое широкое социальное движение, способное вызвать перераспределение благ в сторону рабочего класса, пока не появилось на горизонте.
Другой способ достигнуть Кейнсианских целей заключается в обеспечении общества коллективными товарами. Этого можно достигнуть за счет инвестиций в физическую и социальную инфраструктуру (предшественник - программы WPA 1930-ых). Таким образом, в экономику должен быть внедрен пакет экономических стимулов, включающий программы по восстановлению и расширению физической инфраструктуры для транспорта и коммуникаций, электроэнергетики и других общественных работ, наряду с увеличением расходов на здравоохранение, образование, муниципальные услуги, и т.п.. У этих коллективных товаров действительно есть потенциал для того, чтобы преумножить занятость и создать эффективный спрос на произведенные товары и услуги. Для того чтобы этот способ принес реальную пользу, коллективные товары в определенный момент времени должны перейти в категорию “производительных государственных расходов” (то есть, товаров, которые будут стимулировать дальнейший рост). В противном случае, они станут рядом общественных “белых слонов”, создание которых, как отмечал Кейнс, не принесет большей пользы, чем заставлять людей раскапывать канавы и закапывать их снова. Другими словами, инфраструктурная инвестиционная стратегия должна быть предназначена для систематического трехпроцентного роста экономики за счет постоянной модернизации нашей городской инфраструктуры и образа жизни. Это не будет работать без сложного государственного планирования и производственной базы, способной получать преимущества от новых инфраструктурных конфигураций. Здесь, также, длинная предшествующая история деиндустриализации в Соединенных Штатах и интенсивной идеологической оппозиции государственному планированию, а так же очевидное предпочтение снижения налогов инфраструктурным преобразованиям, делают применение Кейнсианской экономики практически невозможным.

В Китае, с другой стороны, существуют и экономические и политические условия для ее применения, и по многим знакам можно с уверенностью сказать, что этот курс развития будет выбран. Для начала, у Китая есть значительные резервы иностранной валюты, основываясь на которых можно гораздо легче прибегнуть к дефицитному финансированию, чем в случае США. Так же, стоит отметить, что впервые с середины 1990-х “токсичные активы” (не возвращенные кредиты) китайских банков (по некоторым оценкам, 40 процентов всех ссуд в 2000) были списаны с банковских счетов и возмещены за счет золотовалютных резервов. Китайцы в течение долгого времени имели эквивалент программы TARP (программа устранения проблемных активов) в Соединенных Штатах и очевидно знают, как бороться с этой проблемой. У Китая есть достаточные экономические средства для обширной программы дефицитного финансирования и централизованная структура государственных финансов, способная обеспечить эффективную работу подобной программы. Банки, которые в течение долгого времени были государственными, могут быть приватизированы, чтобы удовлетворить требованиям ВТО и привлечь иностранный опыт и капитал. Но они так же могут быть легко возвращены к централизованному государственному управлению, тогда как в Соединенных Штатах даже самый неопределенный намек государственного руководства, не говоря уже о национализации, создает политическое негодование.

Так же, в Китае очевидно, не существует никаких идеологических барьеров по отношению к перераспределению экономических благ в сторону нуждающихся слоев населения, а возможные противоречия со стороны богатейших слоев населения и зарождающегося капиталистического класса могут быть преодолены. Обвинения в том, что это приведет к “социализму”, или, что еще хуже, к “коммунизму” будут встречены с улыбкой в Китае. Кроме того, возникновение массовой безработицы (согласно последним данным, в стране безработица достигла 20 миллионов человек в следствии спада экономической активности) и знаки нарастающих социальных волнений скорее всего подтолкнут коммунистическую партию к перераспределению благ, вне зависимости от ее отношения к этому. В начале 2009 года, стал происходить процесс оживления заброшенных сельских местностей, куда вынуждены были вернуться бывшие жители этих мест, потерявшие работу в индустриальной зоне. В этих регионах с истощающейся социальной и физической инфраструктурой, эффективная государственная поддержка могла бы поднять уровень жизни, увеличить эффективный спрос и начать длительный процесс консолидации международного рынка Китая.
Во-вторых, существует сильная предрасположенность к обширным инвестициям в инфраструктуру, которая по прежнему не достаточно развита в Китае (тогда как для налоговых сокращений нет практически никаких политических оснований). Некоторые из этих инвестиций могут стать “белыми слонами”, но вероятность этого гораздо меньше, поскольку все еще существует огромный объем работы, который должен быть сделан для преодоления проблемы неравномерного географического развития между высокоразвитыми регионами и обедневшими внутренними областями. Существование обширной индустриальной и производственной базы, требующей постоянной модернизации, увеличивает вероятность того, что затраты Китайского правительства попадут в категорию “производительных государственных расходов”. Инфраструктурные расходы, если они достигнут достаточно крупного масштаба, тем не менее, должны будут пройти длинный путь, для того чтобы увеличить занятость, уменьшить социальную напряженность и поддержать внутренний рынок.

Таким образом, применение Кейнсианского решения в экономике, как показано на примере Соединенных Штатов и Китая, имеет глубокие региональные различия. Если Китай увеличит использование своих финансовых запасов для поддержки внутреннего рынка, что Китайское правительство почти наверняка должно будет сделать по политическим причинам, возможность кредитования Соединенных Штатов этой страной существенно снизятся. Сокращение покупок американских Казначейских векселей в конечном итоге приведет к увеличению процентных ставок по ним и отрицательно воздействует на внутренний спрос США. Это, в свою очередь, может отрицательно отразиться на спросе на американскую валюту. Постепенное уменьшение степени доверия к американским рынкам и инвестиции во внутренний рынок Китая, как источник эффективного спроса на продукцию китайской промышленности, может значительно изменить баланс сил в мировой экономике (что создаст сильную напряженность, как для Китая, так и для Соединенных Штатов). Китайская валюта обязательно будет повышаться против доллара, вынуждая Китай еще больше полагаться на внутренний рынок для удовлетворения совокупного спроса. Динамика роста Китая (в противоположность длительному спаду в Соединенных Штатах) привлечет больше глобальных поставщиков сырья в китайскую торговую и уменьшит относительный вес Соединенных Штатов в международной торговле.

Экономический эффект этого будет состоять в ускорении потока богатства с Запада на Восток и в изменении баланса сил в мировой экономике.

Таким образом, тектонические сдвиги в мировом капиталистическом развитии приведут к потере США роли мирового гегемона. Высшая ирония при этом заключается в том, что политические и идеологические барьеры в Соединенных Штатах будут препятствовать применению Кейнсианского решения в экономике и почти наверняка ускорят потерю ее мировой гегемонии, в то время как мировые элиты (включая Китайские) хотели бы сохранить эту гегемонию максимально долго.
Окажется ли применение Кейнсиансой экономики в Китае (наряду с некоторыми другими государствами, оказавшимися в похожем положении) достаточным, для того чтобы компенсировать очевидную невозможность ее использования на Западе, остается открытым вопросом. Но неравномерность развития в купе с ослабевающей американской гегемонией может привести к разделению мировой экономики на две доминирующие структуры, которые будут конкурировать друг с другом. Эта не ободряющая перспектива могла бы побудить политических лидеров Запада к созданию четкого плана действий по спасению капитализма от капиталистов и их ложной неолиберальной идеологии. И если это будет означать социализм, национализацию, сильное государственное руководство, связывание международного сотрудничества и создание новой международной финансовой архитектуры, пусть будет так.

Перевод Константина Шадрова
14 Март 2009
Смотрите материалы по теме: США, социализм, неолиберализм, Китай

Дэвид Харви. Городской опыт.

D. Harvey The Urban Experience. Oxford: Blackwell. 1989 / Перевод В.В. Вагина.

УРБАНИЗАЦИЯ КАПИТАЛА.

Анри Лефевр давно утверждал, что процесс урбанизации гораздо важнее в динамике капитализма, чем это когда-либо пытались представить аналитики. Исследования, проведенный мною в последние годы по истории и теории урбанизации капитала, свидетельствуют о правоте заявлений Лефевра. Этому существует ряд обоснований. Урбанизация всегда сопутствовала мобилизации, производству, присвоению и поглощению экономического прибавочного продукта. Процесс урбанизации имеет более универсальное значение, чем специфичный анализ любого способа производства. И это. конечно, тот путь, которому следуют многие сравнительные исследования по урбанизации. Но при капитализме урбанизация используется очень специфичным образом. Прибавочный продукт, полученный, приведенный в движение и поглощенный - это прибавочная стоимость продукта труда (рассматриваемый как капитал и выраженный обычно как концентрированная власть денег) и прибавочная стоимость способности к труду (выраженная как власть труда в форме товара). Классовый характер капитализма диктует некоторый способ присвоения и дробления прибавочного продукта в антагонистические и иногда взаимно непримиримые формы капитала и труда. Когда антагонизм не может разрешиться, капитализму приходится прибегать к девальвации и разрушению одновременно и капитала и прибавочной стоимости труда и дополнять этим свой лексикон возможностей. Очень творческой во многих отношениях - особенно касательно технологии, организации и способности трансформировать материальную природу в социальное благополучие - буржуазии приходиться сталкиваться с не комфортным фактом, это. как называет Берман (1982) - “самый деструктивный правящий класс в ми­ровой истории”. Он хозяин творческого разрушения. Классовый характер капитализма радикально определяет способ и значение мобилизации, производства, присвоения и поглощения экономического прибавочного продукта. Значение урбанизации также радикально получает новое определение.

Всякий раз сталкиваясь с такими категориями, появляется стремление отнести их к “историческим стадиям” капиталистического развития. Таким путем я шел в данной главе, в некоторой степени указывая на мобилизацию прибавочного продукта в торговом городе, производство прибавочного продукта в производственном городе и поглощение прибавочного продукта в кейнсианском городе, то есть воспользовался крючками, чтобы развесить на них аббревиатуру оценок истории капиталистической урбанизации. В реальности проблемы выглядят гораздо сложнее и имеют некоторые нюансы. Хотя ударения можно расставлять по-разному, присвоение, мобилизация, производство и поглощение представляют собой отдельные моменты объединенного процесса. Значение имеет то. как они существуют в пространстве и времени. Реконструкция временной и пространственной динамики оборота капитала при специфических классовых отношениях капитализма определяет точки интеграции для капиталистического способа производства. Но, как мы видели в случае урбанизации в пост-Кейнсианской переходной эре, возможно любое сочетание стратегий, обладающих особой формой организации города и экономики в контексте отношений в пространстве.

Тогда как урбанизация могла бы быть разумно представлена как выражение всего отмеченного, нам также приходиться признать, что именно через урбанизацию прибавочный продукт мобилизуется, производится, поглощается и присваивается, и что именно ввиду упадка города и его социальной деградации прибавочный продукт обесценивается и разрушается. И как любое средство, урбанизация обладает способами определения целей и результатов, возможностей и сдерживающих обстоятельств, а также перспектив капиталистического развития и перехода к социализму. Капитализм вынужден урбанизировать, чтобы воссоздать себя. Но урбанизация капитала порождает противоречие. Социальный и физический ландшафт урбанизированного капитализма - это гораздо больше, чем безмолвное свидетельство возможностей трансформации в капиталистическом развитии и технологические изменения. Капиталистическая урбанизация имеет свою отличительную логику и свои отличительные формы противоречий

Я обращаюсь к этим вопросам на большей протяженности . но не могу здесь обойтись без комментариев. Исследования городской жизни освещают многочисленные роли, играемые людьми. -рабочих, боссов, потребителей, жителей сообщества, политических деятелей, тех, кто берет взаймы и т. д. Совершенно не обязательна гармонизация этих ролей. Отдельные личности испытывают все виды стрессов и напряженности отношений, а также внешние сигналы индивидуальных и коллективных конфликтов. Но урбанизация означает некий способ человеческой организации в пространстве и времени, который может как-то охватить все эти конфликтующие силы. Не обязательно, таким образом, чтобы их гармонизировать, но направить в многочисленные русла одновременно и созидательной и разрушительной социальной трансформации. В основе этого лежит не просто классовый интерес. Капиталистическая урбанизация предполагает, что этот процесс может быть как-то мобилизован в конфигурации, вносящие свой вклад в увековечивание капитализма. Каким образом? Краткий ответ сводится к тому, что просто это - совершенно не обязательный исход дела. Внедряемая капитализмом форма организации города не всегда адаптируется к каждому диктату способа производства в большей степени, чем создание отдельного человека или коллектива доходит до простой и поляризованной классовой борьбы. Такие дилеммы подстерегают различные стратегии выживания города в постксйнсианском переходном периоде. Попытки производства прибавочного продукта в одном месте зависят от способностей его реализации и поглощения в другом. Мобилизация прибавочного продукта через командные функции предполагает, что где-то есть какое-то производство, где применимы эти функции. Стабильность капитализма в целом зависит от последовательности хода интеграции. И все же классовые союзы, основанные городом, не создаются и не представляют стратегическую основу в отношение глобального рассмотрения координации. Они конкурируют между собой, чтобы спасти, насколько это возможно, свою основу и каким бы то ни было способом сохранить свою власть присвоения. Наверняка, корпоративный и финансовый капитал и в меньшей степени власть труда мобильны на территории реально существующего города. Но это вовсе не гаранирует, что эволюция города точно приспособилась к требованиям капитализма. Здесь просто подчеркивается всегда присутствующая напряженность между социальным и пространственным разделением производства, потребеления и контроля.

Конкуренция между городами является одним из определяющих факторов в эволюции капитализма, это - также фундаментальный фактор в не ровном географичеком развитии. Эту конкуренцию можно было бы рассматривать как потенциально гармоничную, если Адам Смит был прав в том, что спрятанная рука рынка неизбежно трансформирует эгоизм, амбиции и отсутствие дальновидности в глобальный социальный результат, который на пользу всем. Но здесь преобладает и разрушительное опровержение названного тезиса. Его автор Маркс. Чем более совершенна спрятанная рука конкуренции городов, тем больше неравенство между капиталом и трудом и тем более нестабильным становится капитализм. В конечном счете конкуренция - это путь скорее в капиталистический кризис, нежели из него.

И тогда посткейнсианский переход, это переход к чему. Это вопрос, на который не существует автоматического ответа. Законы движения капитализма прослеживают противоречия, которые толкают капитализм эволюционировать, но они не диктуют избрание путей. Историческую географию мы всегда делаем сами. Но условия, при которых мы пытаемся сделать историческую географию, всегда высоко структурированы и связаны с напряжением. Рассмотрение единственно с точки зрения конкуренции городов, например - а я признаю, что это - решительное упрощение, я даже не буду пытаться оправдывать это, - обнаруживает спиралевидное временное отсутствие равновесия в рамках быстро колеблющегося движения неровного географического развития; спорадическое, характерное для данной местности обесценение, соединенное с даже еще более не регулярными внезапными проявлениями накопления в данном населенном пункте. В поддержку того существует совсем немного доказательств. Города Sim Belt в США. которые достигли высоты и уверенности за счет энергетического бума, после 1973 г. очень быстро впали в депрессию при каждом скачке цен на нефть - Хьюстон, Даллас, Денвер, когда-то города, переживавшие бум, теперь в глубоком кризисе. Центры высокой технологии подобные Силиконовой долине очень быстро сдают свои позиции, тогда как Нью-Йорк сити, который, казалось, в начале 1970-х гг. был на грани полного развала, вдруг включает функции командного типа и выравнивает низкооплачиваемые работы производственного сектора, ориентированные на местный рынок. Это виды быстрой смены судьбы, которые мы ожидаем увидеть в условиях усиления межгородской конкуренции в целях мобилизации производства, присвоения и поглощения прибавочного продукта .

Но существуют ли какие-либо индикаторы в более широком смысле” Усиление господства и потребления в США приводит к концентрации внимания скорее на процессе присвоения чем производства, а в конечном счете это приводит к геополитической опасности, так как больше и больше городов становятся центрами коммерческих устремлений в мире сокращающихся возможностей прибыльного производства. Это была разновидность переменчивого смешения, которое на национальном государственном уровне приводило непосредственно к однобоким структурам неровного географического развития, характерного для века развитого империализма. И это была та напряженность, которая лежала в основе двух мировых войн. Но все же поиски возможностей прибыльного производства в условиях возрастания конкуренции между фирмами, городскими регионами и народами указывают на быстрый переход к сониотехническим и организационным условиям производства и потребления. Это предвещает разрушение всякой достигнутой структурной связности в рамках городской экономики, значительного обесценения физических основ и основ социальной инфраструктуры, построенных там, и нестабильность в объединениях правящего класса. Это также означает разрушение многих традиционных навыков рабочей силы, обесценение власти труда и низвержение мошной культуры социального воспроизводства

А как насчет возможностей перехода к альтернативному способу производства и потребления В то время, когда борьба за выживание в капитализме доминирует в политической и экономической практике и сознании, представляется довольно сложно думать о радикальной ломке и строительстве социалистической альтернативы. И все же отсутствие безопасности и стабильности, не говоря уже об опасности массового обесценения и разрушения через внутреннюю реорганизацию, геополитическую конфронтацию и политико-экономический развал, делают вопрос более насущным чем когда-либо.

Альтернатива, однако, не может быть создана на основе какой-то нереальной социалистической программы. Насколько мы знаем, ее нужно болезненно выстрадать через трансформацию общества, включая отличительные формы урбанизации. Изучение урбанизации капитала определяет возможности и неотьемлемое принуждение, сопровождающее борьбу за достижение цели. Историческая география капитализма самым основательным образом представила физический и социальный ландшафты. Эти ландшафты в настоящее время образуют ресурсы, созданные человеком, производительные силы отражают общественное отношение, из которых обозначатся социалистические конфигурации. Неравномерное географическое развитие капитализма может в лучшем случае быть медленно сглажено, а поддержка существующих пространственных конфигураций, как нам известно, очень важных в воспроизводстве общественной жизни, означает продолжение структурации и копирование пространтва господства и раболепства, благоприятных и неблагоприятных обстоятельств.

Как вырваться из этого, не разрушая общественную жизнь, это вопрос, являющийся квинтэссенцией. Урбанизация капитала заключает нас в тюрьму несметными могущественными способами. Как всякий скульптор, мы обязательно ограничены природой сырья, из которого мы пытаемся создать новые формы. И мы должны признать, что физический и социальный ландшафт капитализма, построенный на основе своей характерной формы урбанизации, содержит всевозможные скрытые изъяны, помехи, предрассудки, неприязненные конструкции любого идеализированного социализма.

Но капитализм также разрушителен, пожизненно революционизируя себя и постоянно балансируя по лезвию бритвы с целью сохранения своих ценностей и традиций, и непременно уничтожая их, чтобы открыть новое пространство для накопления. То, что Генри Джеймс называл “многократным повторением жертвования денежной прибыли? “, делает урбанизацию капитала особенно открытым и динамичным делом. Следовательно, город, как любит говорить Лефевр (1974), это “место неожиданных людей”, и из этого проистекает множество возможностей. Проблема заключается в том, чтобы понять эти возможности и наработать политический инструментарий, подходящий для их эксплуатации. Тактика борьбы рабочего класса должна быть настолько динамична, на сколько это характерно для самого капитализма. Изменения, например, в сторону более корпаратистского стиля в Соединенных Штатах в период посткейнсианского перехода открывают пространства, куда с готовностью вступают движения за муниципальный социализм с целью создания базы для более широкой политической борьбы. Но чтобы овладеть такой возможностью требуется радикальный переход в американской городской политике от обрывочного плюрализма к политике более высокого классового сознания. Препятствия к тому процессу действительно серьезные, поскольку они насаждены в структуры самого современного капитализма. Индивидуализм денег, осознание семьи и сообщества, шовинизм государства и местных правительств, соревнуются с опытом классовых отношений создают неблагозвучие конфликтных идеологий, которые каждый из нас в определенной степени воспринимает.

Но даже предполагая, что классовое сознание выше всего в рамках сложного соперничества городских социальных движений, приходится сталкиваться с другими измерениями борьбы. Следует заметить, например, что в тех европейских странах, где муниципальный социализм увенчался успехом и где действительно преобладает классовая политика, корпоратистская власть городских классовых объединений вытесняется и заменяется властью государства (powers of the nation state) в которой буржуазия может легко удержать свою власть. Распределение власти между городским регионом, государством и многонациональными органами - это само по себе результат классовой борьбы. Буржуазия всегда будет стремиться вытеснить власть и ее функции с тех пространств, где ее контроль не возможен, туда, где ее гегемония превалирует. Напряженность между городом и государством, о котором так много в своем описании подъема капитализма говорит Бродель (1984), все еще актуальна для нас. Она заслуживает более внимательного рассмотрения как неотъемлемая часть классовой борьбы вокруг выживания капитализма и производства социализма. Капитализм уцелел не только засчет производства пространства, на чем настаивает Лефевр, но также засчет верховного контроля над пространством, и это правда настолько же характерна для городских регионов, насколько и для глобального пространства капиталистических устремлений.

Урбанизация капитала - это только часть всего комплекса проблем, с которыми мы сталкиваемся в поисках альтернативы капитализму. Но это жизненно важная часть. Понимание того, как происходит урбанизация капитала, последствия такой урбанизации является необходимым условием четкого представления любой теории перехода в социализму. В последнем параграфе “Социальной справедливости и города” я написал такие строки: ” и еще предстоит приход подлинного гуманного урбанизма. Он остается для революционной теории, чтобы наметить путь от урбанизма, основанного на эксплуатации к урбанизма, предназначенному для человека”. И он остается для революционной практики, чтобы осуществить такую трансформацию. Такая цель по-прежнему стоит. Но сейчас я хотел бы определить эту цель в более широкой преспективе. Любое движение к социализму, которое не сталкивается с урбанизацией капитала и ее последствиями, обречено на провал. Строительство свойственной социа­лизму формы урбанизации настолько необходимо для перехода к социализму, насколько подьем капиталистического города был средством существования капитализма. Продумывая пути социалистической урбанизации, мы намечаем путь к самой социалистической альтернативе. А это то, что революционная практика должна совершить.

ДЕНЬГИ, ПРОСТРАНСТВО И ВРЕМЯ КАК ИСТОЧНИКИ ОБЩЕСТВЕННОЙ ВЛАСТИ.

То, что обладание деньгами придает огромную общественную власть их владельцам, не требует основательной демонстрации. Маркс пародирует кажущееся волшебство их власти так: «Степень власти денег - степень моей власти Я ужасен, но я могу купить для себя самую прекрасную из женщин. «Следовательно, я не ужасен Я глуп, но деньги - это реальный разум всех вещей и как же тогда их обладатель может быть глуп? Кроме того, он может купить для себя талантливых людей, и тот, кто имеет власть над талантливыми людьми, разве не более талантлив, чем талантливые люди? Разве не я, кто благодаря деньгам, способен на все, чего страстно желает сердце, обладаю всеми человеческими способностями? Разве, следовательно, не мои деньги трансформируют всю мою несостоятельность в свою противоположность?».

Общественная власть денег, следовательно, всегда была предметом желаний, вожделенных, жадных. Таким образом, конкретная абстракция денег действительно обретает власть в отношении нас и над нами.

Но что же время и пространство? Однажды установленные как конкретные абстракции в рамках сообщества денег, разве они также не становятся источником общественной власти? Разве те, кто правит ими, не обладают сильной властью социального контроля? Такой тезис призывает по меньшей мере хотя бы к минимальной демонстрации. Последняя, однако, не раскроет суть, до тех пор, пока мы сами не дойдем до понимания того, что в конце концов имеет значение связи между контролем за деньгами, пространством и временем как пересекающимися источниками общественной власти. Деньги, таким образом, могут использоваться для контроля времени и пространства, тогда как контроль над временем и пространством может легко держать пари, что он опять-таки контроль над деньгами. Спекулянт собственностью, у которого есть деньги, чтобы подождать, и который может оказывать влияние на развитие смежных пространств, находится в лучшем положении, чем кто-то, не обладающий властью ни в одном из этих измерений. Контроль над пространством, как известно каждому генералу и геополитику, имеет огромную стратегическую значимость в любой борьбе за власть. Этот же принцип применим и в мире обмена товаров. Любой управляющий супермаркета также знает, что контроль над стратегическим пространством в границах целостной конструкции социального пространства - на вес золота. Ценность пространства начинается с земельной ренты. Но пространственная конкуренция - это всегда монополистическая конкуренция просто по тому, что две функции не могут занимать точно одно и то же местоположение. Захват стратегических пространств в пределах общего пространства может иметь на много больше смысла , чем его кратная доля контроля. Борьба интересов железных дорог в XIX веке представляет множество примеров действия данного принципа, тем временем Тарбелл (1904) рисует Рокфеллера “склонившегося над картой Восточного побережья и планирующего захват стратегических районов с нефтеперегонными заводами”. Контроль над стратегическими земельными участками в рамках города присваивает значительную власть над всей структурой развития. И хотя освобождение пространства и аннулирование пространства временем разрушает любую постоянную власть, которая может установить контроль над стратегическим пространством, элемент монополизма возрождается вновь. На самом деле контроль над производством, организацией в пространстве затем становится фундаментальным фактором в создании новых пространственных монополий. Важность такой власти монополии заключается абсолютно в том, что она обеспечивает подъем монопольной ренты и, следовательно, может быть конвертируема в деньги. Но созданное пространство общества также, на чем настаивает Лефевр (1974), представляет собой пространство общественного воспроизводства. А значит, контроль за созданием такого пространства также получает некоторую власть над процессами социального воспроизводства. Мы можем наблюдать действие данного принципа в различных социальных обстоятельствах. Организация пространства в домовладении говорит много о власти и отношениях полов в семье, например, тогда как иерархические структуры власти или привилегий могут передаваться непосредственно через формы пространственой организации и символику. Контроль за пространственной организацией и властью по использованию пространства становится решающим средством для воспроизводства отношений общественной власти. Государство, или какая-то другая общественная группа, например, финансистов, землевладельцев и т. д. могут часто скрывать свою власть, чтобы оформить социальное воспроизводство за кажущейся нейтральной позицией их власти, организующей пространство (Лефевр, 1974). Только в некоторые моменты - грубого нарушения политических границ устранения пространств оппозиции более высшей властью, коррупции в системе получения разрешений по планированию совершенно очевидным становится отсутствие нейтралитета в создании пространства. Власть, чтобы оформить пространство, оказывается позже одной из самых решающих в осуществлении контроля за социальным воспроизводством. И именно на этой основе те, кто обладают профессиональными и интеллектуальными умениями, чтобы оформить пространство материально и эффективно - инженеры, архитекторы, планировщики и т. д. могут сами обрести некоторую власть и обратить свои специальные знания в финансовую выгоду. Отношение между контролем над деньгами и контролем над временем как источниками социальной власти являются не менее непреодолимыми. Те, кто могут позволить себе ждать, всегда имеют преимущество над теми, кто этого себе позволить не может. Наиболее очевидно это проявляется во время забастовок и локаутов, когда рабочие очень быстро могут перейти к голодовке, а хозяева продолжают обедать при полных столах. Капиталисты могут продолжать осуществлять частичный контроль за добавочным рабочим временем трудящихся, так как они могут выждать фазы активной классовой борьбы. Это принцип работает и среди буржуазии. Дифференцированные способности контролировать время консолидируют иерархию власти денег в буржуазном окружении. Похожее давление существует среди рабочей силы и в скрытом внутреннем мире семейной жизни.

Несколько удивительно, что в семье отношения контроля денег и времени создают зону конфликта полов.

Деньги, время и пространство существуют как конкретные абстракции, оформляющие повседневную жизнь. Универсальны, объективны, поддающиеся количественному определению в минуту - каждая из этих перечисленных понятий приобретает эти особые качества через господствующую социальную практику, где наиважнейшее значение имеют товарообмен и общественное разделение труда. Цены, ход часов, права на четко обозначенные пространства формируют рамки, в пределах которых мы действуем и на чьи сигналы и значения мы волей-неволей отвечаем как на внешние силы по отношению к нашему индивидуальному сознанию и воле. И не имеет значения, насколько неистов дух восстания и отвращения, могущие случайно возникнуть, жесткие нормы, определенные такими конкретными абстракциями, к настоящему времени на столько глубоко закреплены, что стали почти факторами природы. Бросить вызов этим нормам и конкретным абстракциям означает бросить вызов центральной, движущей силе нашей общественной жизни.

Но конкретные абстракции денег, времени и пространства не определяются вне зависимости друг от друга. Деньги, например, возникают из обмена и пространственного разделения труда, они представляют общественное рабочее время. Но, по тому же самому признаку, образование мирового рынка зависит существенно от возникновения соответствующей денежной формы и распространения психологических предпосылок, необходимых для должного ее использования. Частично я настаиваю на важности таких взаимоотношений, так как другие авторы часто игнорируют их. Но я также настаиваю на том, что властные отношения между отдельными людьми, группами и даже целыми социальными классами и последующей возможностью найти вероятные пути социальной трансформации, получили широкое определение через сеть денежных пространственных и хронологических показателей, которые свидетельствуют о параметрах общественного действия. Сложно выйти за пределы этих параметров.

Май 19th, 2009 | Tags: социальное пространство, теория, Харви | Category: Библиотека | Leave a comment
Leave a Reply

Географический марксизм

Каждая книга Дэвида Харви практически мгновенно становилась бестселлером в англоязычных странах. Мировую известность ему принесли "Теория объяснения в географии" (1969), "Истоки постмодерна" (1989), "Париж, столица современности" (2001) и "Краткая история неолиберализма (2005). Свою научную нишу он определяет как "географию", но его понимание этой классической дисциплины широко и синтетично, поэтому, простоты ради, его лучше называть просто социальным мыслителем. Харви преподает в легендарном разночинском Городском колледже Нью-Йорка, который иногда называют кузницей лауреатов Нобелевской премии, где его лекции пришлось перенести в кафетерий, как самое вместительное помещение. Его научная проза проста и незамысловата, но при этом наполнена глубоким интеллектуализмом и, главное, заряжена морально-критическим пафосом, что сближает его с писателями вроде Джека Лондона и с кинорежиссерами вроде Майкла Мура. История капитализма и влияние технологий на социальные структуры общества - в центре исследований профессора Харви
Руслан Хестанов
поделиться:
13 мая 2008, №18 (48)
размер текста: aaa


Известно, что далеко не все технологические разработки становятся предметами массового потребления. Что препятствует их применению?

Причины могут быть разные экономические, политические и инфраструктурные. Например, Массачусетский технологический институт разработал автомобиль, который можно сложить так же, как складывают велосипед. Такая технология могла бы решить вопрос парковки для многих мегаполисов. Она может способствовать развитию энергосбережения, поскольку электромобиль будет маленьким, двухместным. В результате воплощения изобретения в жизнь в городе может сложиться новая транспортная система.

Технология хороша, но едва ли она будет вскоре осуществлена. Автомобильные компании очень обеспокоены перспективой развития этой технологии, и если она будет запатентована, постараются выкупить этот патент и похоронить его навсегда вместе с технологией, которая в нем описана. Известен «секрет» вечной лампочки, только электрические компании не хотят их производить, поскольку их прибыль строится на том, что старая лампочка перегорает и вы идете покупать новую. Вот вам пример взаимного влияния технологии и социальных отношений.

Технологии очень тесно связаны с политикой. Так, американская администрация отказывается признавать глобальное потепление, поскольку все это направление исследований очень не нравится мощному энергетическому лобби США.

Какое влияние оказали современные технологии и урбанизация на отношение городских властей к стратегии городского планирования?

Как-то я участвовал в разработке дизайна одного города в Южной Корее. У нас произошел разговор о критериях, которым должен соответствовать дизайн современного города. Во-первых, каким будет в этом городе отношение к природе: как будет решаться вопрос об энергообеспечении и водоснабжении, вопрос о переработке бытовых отходов? Во-вторых, какие технологии будут использоваться в этом городе технологии для обеспечения связи, транспортных коммуникаций, охлаждения, света и тому подобных вещей? В-третьих, какими будут социальные отношения в этом городе? И все эти три вопроса взаимосвязаны.

В «Капитале» Маркса есть небольшая сноска, посвященная вопросу о том, как технология определяет отношение к нации, каким образом способ производства влияет на повседневную жизнь и на наши представления о ней. Маркс утверждает, что вопрос о социальных отношениях невозможно обсуждать в отрыве от вопросов об отношении к природе и технологии. И наконец, четвертый вопрос вопрос о производстве. Как город будет производить, потреблять и какой будет повседневная жизнь горожан?

Меня всегда интересовала проблема, как определенные общественные отношения приводят к появлению определенных технологий. Поэтому для меня был важен вопрос о том, какие технологии будут использоваться в том корейском городе. Вопрос о технологиях сильно взаимосвязан с вопросом об урбанизации. Сейчас идет очень живая дискуссия о том, как сделать города более устойчивыми и гармоничными с точки зрения окружающей среды. Обсуждают, к примеру, вопрос о том, не засадить ли все плоские крыши Нью-Йорка травой. Какой должна быть эта трава и как это скажется на разных проблемах города, вплоть до энергосбережения? Ведь полив на небоскребах очень энергоемкая операция. А как возникшая у обитателей многоквартирных домов возможность общаться между собой на озелененных крышах скажется на социальных отношениях в городе?

Есть конкретное предложение озеленить нью-йоркские крыши. Оно мне кажется хорошим, но я рассматриваю его как путь к чему-то еще, поскольку оно будет иметь разнообразные последствия.



Фото: Леонид Павлов


В последние десятилетия США превратились в одно из наиболее «технологичных» и урбанизированных государств планеты. Отразилось ли это на американской политической жизни?

В сельском хозяйстве США занято всего около 3% населения. Это и есть собственно сельское население в чистом виде, если не иметь в виду горожан, живущих за пределами городов. Граница между городом и селом постепенно стирается. Понятия «город» и «горожане» тоже меняются: раньше город представлялся чем-то очень компактным, а теперь люди, живущие в сотнях километров от Нью-Йорка, по образу жизни своему тоже оказываются горожанами.

Если раньше в селе была сконцентрирована главная оппозиция городу, то теперь против него настроен пригород именно он стал главным консервативным противником модернизационных усилий города. По крайней мере, в Соединенных Штатах. Жители пригородов оказывают решающее влияние на политику, поскольку там проживает самая значительная часть американского электората. Город для них слишком непонятен, современен и космополитичен. Зачастую он становится для них олицетворением самых мерзких социальных недугов. Именно в урбанистических центрах сосредоточены этнические, сексуальные и прочие меньшинства. С точки зрения жителей предместий, моральные устои которых традиционно в значительной мере определяет церковь, в городе нет социальной гармонии.

В этом социальном зазоре между городом и посадом созревают многие политические противоречия американской политики в наши дни.

Почему с XIX века и до сих пор многие левые идеологи и мыслители с большим подозрением относятся к электоральной демократии и считают всеобщее избирательное право фикцией?

Действительно, анархисты и марксисты XIX века сильно критиковали всеобщее избирательное право. Всякая партия основывается на определенном историческом опыте, и важно помнить, что, например, когда Наполеон III пришел к власти во Франции и предложил референдум о всеобщем избирательном праве, то за него проголосовало 80% французов. Тогда многие представители левой интеллигенции стали думать, что политики вроде Наполеона III могут довольно легко манипулировать всеобщим избирательным правом в своих целях. По их мнению, всеобщее избирательное право в отсутствие массового доступа к высшему образованию крайне уязвимо и легко поддается манипуляции.

Другой источник их подозрительности в том, что люди, избранные в парламент, получают легкий доступ к рычагам власти, а значит, и к большим деньгам. Левые были уверены, что всеобщее избирательное право приведет таким образом к резкому росту коррупции. Именно за это они позже критиковали социал-демократическую модель. Марк Твен сказал знаменитую фразу об американской демократии: «Мы имеем лучшее правительство, которое можно купить за деньги». И это суждение в отношении США справедливо до сих пор. Очень богатые люди в США имеют колоссальное политическое влияние. Фактически ими куплены обе американские политические партии Республиканская и Демократическая. Я довольно часто общаюсь с нашими законодателями, и мне приходилось слышать от них: «Мне нравится, что вы говорите, это очень интересно, но, пока вы не выделите $2 миллиона на мою избирательную кампанию, боюсь, я не смогу даже думать об этом». Они прямо об этом говорят.

Но был и другой мотив недоверия к электоральной демократии. Одна из самых известных карикатур XIX века посвящена первым выборам, когда было реализовано всеобщее избирательное право во Франции. На ней изображен рабочий с револьвером в одной руке и с избирательным бюллетенем в другой. Эта карикатура имела множество самых разных интерпретаций. Одна гласила: «Должен ли я отдать свой револьвер за этот бюллетень, не будет ли это предательством моей классовой борьбы?» Вторая французская интерпретация: «Револьвер для внешнего врага, а избирательный бюллетень для внутреннего».

Можно ли ожидать от современного развитого общества такого же творчества масс, которое проявил русский пролетариат, создавая Советы в начале XX века?

Политическое творчество масс имеет парадоксальный характер. То, что изобретается левыми, очень скоро может стать политическим оружием правых. И наоборот. Знаете, кто первым ввел в употребление термин «Советы»? Зубатов, начальник тайной полиции, считавший, что нужно бороться с радикализмом с помощью представительства. Он начал развивать профсоюзное движение, против чего тогда выступал Ленин. А в 1902 году он создал первые Советы, которые, правда, в 1905 году оказались в руках революционеров. Точно так же, как идея коммун в 50–60-х годах XIX века во Франции пришла, скорее, от правых.

Интересно, что произошло в Буэнос-Айресе в 2002 году, когда в Аргентине разразился экономический кризис. Управление многими заводами было захвачено рабочими. Самоорганизовывались соседские общины для того, чтобы взять ситуацию под контроль. Так что такие случаи спонтанной самоорганизации общества снизу все же происходят, правда, очень редко и только в результате экономического коллапса и распада официальных властных институтов, как это было в 1917 году в России и в 2002 году в Аргентине.

Приведу другой пример: борьба местных территориальных общин в США против олигархии, которая благодаря подкупу политиков приобрела большое влияние на уровне штатов. Местным общинам относительно легко было организовываться, поскольку люди продолжительное время жили на одной территории, а миграция рабочей силы была незначительной. Тот же территориальный фактор играл свою роль в рабочем движении: рабочие проживали компактно вокруг заводов. А теперь, в эпоху скоростной передачи информации и мобильности рабочей силы трудно объединяться по территориальному признаку. Может быть, поэтому сегодня в США гражданам так трудно организовать сопротивление кучке людей, сосредоточивших в своих руках колоссальные денежные активы.

Возможно, что-то новое в современную избирательную демократию привнес интернет. Всемирная паутина позволяет организовать большие суммы от маленьких пожертвований. Масса избирателей, рассредоточенная в географически отдаленных концах страны, может сегодня мобилизовать значительные финансовые ресурсы и конкурировать даже с крупным капиталом. Это вывело избирателя из-под контроля крупных партийных машин. Не настолько, чтобы определять выбор президента, но настолько, чтобы решать более узкие и конкретные задачи. Например, организовать кампанию против войны в Ираке. Таким образом, новые технологии создали условия для появления движений беспартийных активистов.

Сейчас определенное организованное сопротивление, как считают некоторые американские социологи, в США могут оказывать разве только религиозные общины. Но они, как правило, довольно консервативны

Ну, они разные бывают есть консервативные, а есть и весьма прогрессивные. Многие левые политики в США находятся под сильным влиянием церкви. Когда я был в Балтиморе в 1969 году, там существовал мощный профсоюз рабочих-металлургов, около 27 тысяч членов, а теперь что-то около 2 тысяч человек. Понятно, что профсоюз утратил свое былое политическое влияние. Если нужно решить какой-то вопрос, сегодня лучше обратиться не в профсоюз, а к какой-нибудь местной церковной организации. Именно церковные общины в том самом Балтиморе продавили закон о минимальной оплате труда, установив ее уровень значительно выше среднеамериканского минимума.

Понятно, что церковная организация отличается от профсоюза металлургов. Если с людьми из профсоюза можно было говорить на языке классовой солидарности, то с людьми из церковной общины нужно говорить о семье, о христианских заповедях. Язык классового сознания уходит по мере исчезновения тяжелого промышленного труда в постиндустриальном обществе.

Для становления классового сознания необходимы постоянные травмы и кризисы. Присутствуют ли они сегодня в жизни среднего американца?

Я вообще очень удивлен, что сегодня в США нет протеста против системы, в которой мы живем. Ведь, например, в здравоохранении просто катастрофа. И все знают, что это катастрофа. И все очень этим подавлены. Но массового социального движения за исправление ситуации нет. В частности, потому, что страховые компании обладают колоссальным финансовым влиянием. И они всех подминают под себя своими деньгами. Единственный способ остановить это массовое движение за нормальное здравоохранение для всех американцев. Треть американских детей не имеет медицинской страховки. Я знаю людей, которые пытались организовать кампанию за реформу здравоохранения, но у них ничего не получилось. Тем, кто контролирует СМИ, это невыгодно, и на телевидение активистам не пробиться. Но к ближайшим президентским выборам этот вопрос должен быть поднят, и кто бы ни стал следующим президентом, он должен заниматься исправлением ситуации в сфере здравоохранения. Ситуация, которая сегодня сложилась, очень выгодна для производителей лекарственных препаратов и для страховых компаний, но оборачивается страданиями и болезнями для конкретных людей.

Сейчас США испытывают очевидные экономические трудности. Удастся ли Америке совладать с ними? Каким, по-вашему, может быть выход из нынешнего кризиса?

Кризис очень глубок. Трудно предсказать, как будут развиваться события, когда нынешняя администрация покинет Белый дом. Но эта администрация и близкая к ней кучка сверхбогатых людей очень хорошо нажилась за счет простых налогоплательщиков. Налоговая система приняла такую форму, при которой выгодно жить на доходы от вложений в ценные бумаги корпораций и невыгодно получать зарплату: с заработанных денег берут налоги больше, чем с вложенных в корпорации. Скрытый внутренний дефицит достиг огромных размеров. Внешний долг колоссален. Половина американских казначейских обязательств принадлежит иностранным, в основном японским и китайским, банкам. По сути, Америкой в значительной мере владеют китайцы и японцы. И даже около 30–40% акций, котирующихся на Wall Street, принадлежит иностранцам. А эти иностранцы могут решить перевести свои капиталы куда-нибудь еще. И что тогда будет с США?

Китайцы очень заинтересованы в увеличении американского долга: США покупают их товары. Но они перестают сейчас вкладывать деньги в американские казначейские облигации, начиная более сложные игры на мировом финансовом рынке, инвестируя в другие страны. Доллар падает, процентная ставка по американским казначейским облигациям сейчас низка. Потенциально эта ситуация очень опасна. Многие мои коллеги всерьез опасаются, что мы окажемся в ситуации Аргентины 2001–2002 годов. Я тоже опасаюсь этого. Потому что кризис ударит по среднему классу, по людям вроде меня и тем, кто намного беднее, чем я. Часть богачей, конечно, тоже обанкротится, но большинству из них хватит финансовых ресурсов, чтобы остаться на плаву. Этот будущий кризис угрожает очень сильным политическим креном вправо, вплоть до неофашизма. Не забывайте, что у нас в стране большая часть населения имеет огнестрельное оружие.

Выход из ситуации, по-моему, может состоять в новом социальном контракте, который позволил бы создать нормальную систему здравоохранения, обуздать могущественные страховые компании, а в международном плане поддержал бы свободную торговлю. Словом, необходим набор неких социал-демократических мер. Думаю, это будет лучше, чем большие потрясения. Некоторые марксисты критикуют меня за то, что я предлагаю меры, призванные спасти существующую систему, вместо того чтобы, похоронив ее, создавать новую. Но, полагаю, трансформация все же лучше большой ломки.

Извилистые пути капитала - беседа Джованни Арриги и Дэвида Харви



Дэвид Харви: Не могли бы вы рассказать о своем семейном происхождении и образовании?

Джованни Арриги: Я родился в Милане в 1937 году. По материнской линии мое происхождение буржуазное. Мой дед, сын швейцарских иммигрантов, проделал путь от рабочей аристократии до владельца предприятий, производивших ткацкое оборудование, а позднее обогревательные приборы и кондиционеры. Мой отец, родившийся в Тоскане, был сыном железнодорожного рабочего.

В Милан он приехал в поисках работы и получил ее на фабрике моего деда по материнской линии; проще говоря, в конце концов он женился на дочери своего босса. В их отношениях имелась определенная напряженность, в результате чего мой отец, соревнуясь со своим тестем, со временем открыл собственный бизнес. Оба они разделяли антифашистские убеждения, и это обстоятельство оказало серьезное влияние на мое раннее детство, которое было заполнено войной: нацистской оккупацией Северной Италии после сдачи Рима в 1943 году, Сопротивлением и приходом союзников. Когда мне было восемнадцать, мой отец трагически погиб в автокатастрофе. Вопреки советам деда, я решил продолжить его дело и отправился изучать экономику в Университет Боккони, полагая, что это поможет мне понять, как руководить предприятием. Экономический факультет был оплотом неоклассической теории, ни в коей мере не затронутым кейнсианством, и я не нашел там ничего, что помогло бы мне с фирмой моего отца. В конце концов я осознал, что мне придется ее закрыть.

Д.Х.: Как получилось, что в 1964 году вы отправились в Африку работать в Университетском колледже Родезии и Ньясаленда?

Дж.А.: Ну, это довольно просто. Я узнал, что британские университеты платят за преподавательскую и исследовательскую деятельность в отличие от Италии, где надо было провести четыре или пять лет на позиции assistente volontario перед тем, как обрести хотя бы надежду на оплачиваемую работу. В начале 1960-х британцы основывали университеты по всей своей бывшей колониальной империи как колледжи британских университетов. Университетский колледж Родезии и Ньясаленда был колледжем Лондонского университета. Я подал заявление на две позиции в Родезии и в Сингапуре. Они вызвали меня на собеседование в Лондон и, поскольку колледж выразил интерес, предложили мне работу преподавателя экономики. Так я и поехал в Родезию.
Это было настоящее интеллектуальное возрождение. Математически смоделированная неоклассическая традиция, в которой я был обучен, не могла рассказать ничего о тех процессах, которые я наблюдал в Руанде, равно как и о реальностях африканской жизни. Я работал бок о бок с социальными антропологами, в частности, с Клайдом Митчеллом, который уже проводил работу по анализу социальных сетей, и Яаапом ван Вельсеном, который вводил ситуативный анализ, впоследствии переосмысленный как развернутый анализ конкретных ситуаций. Я регулярно посещал их семинары, и они оба оказали на меня значительное влияние. Постепенно я отказался от абстрактного моделирования в пользу конкретной, эмпирически и исторически фундированной теории социальной антропологии. Так я начал свой долгий путь от неоклассической экономики к сравнительной исторической социологии.

Д.Х.: Когда вы вернулись в Е вропу, не показалось ли вам, что это совершенно другой мир, отличный от того, который вы оставили шесть лет назад?

Дж.А.: Да. Я вернулся в Италию в 1969 году и сразу же, причем два раза подряд, оказался в центре событий. Первый случай произошел в Университете Тренто, где мне предложили прочесть курс лекций. Тренто был главным центром студенческих волнений и единственным на тот момент университетом в Италии, где можно было защитить диссертацию по социологии. Спонсором моего приглашения выступил организационный комитет университета, в который входили христианский демократ Нино Андреатта, либеральный социалист Норберто Боббио и Франческо Альберони; это была одна из попыток приручить студенческое движение, предоставив место радикалу. На первом моем семинаре присутствовало четыре или пять человек, но уже в следующем семестре, после выхода моей книги об Африке летом 1969 года, в мою аудиторию стремилось проникнуть около тысячи студентов. Это даже привело к расколу в движении Lotta continua («Непрерывная борьба»): фракция Боато одобряла посещение студентами занятий, чтобы они могли ознакомиться с радикальной критикой теорий развития, а фракция Ростаньо пыталась сорвать мои лекции, швыряя камни в окна аудитории.
Вторая ситуация сложилась в Турине; в ней я оказался благодаря Луизе Пассерини, которая была известным пропагандистом ситуационистских идей и, соответственно, имела большое влияние на многих активистов движения Lotta continua, склонявшихся к ситуационизму. Я постоянно перемещался из Тренто в Т урин через Милан из центра студенческого движения в центр рабочего движения. Меня привлекали и в то же время отталкивали некоторые аспекты этого движения, в частности, отрицание «политики». На некоторых собраниях весьма решительно настроенные рабочие могли встать и сказать: «Достаточно политики! Политика ведет нас в неправильном направлении. Нам нужно единство». Для меня это был легкий шок приехать из Африки и обнаружить, что коммунистические профсоюзы расценивались рабочими, борющимися за свои права, как реакционные и репрессивные; однако в этом имелась определенная толика истины. Реакция, направленная против коммунистических профсоюзов, обращалась и на все прочие профсоюзы. Движения вроде Potere operaio («Рабочая власть») и Lotta continua позиционировали себя как альтернативу и профсоюзам, и массовым партиям. Вместе с Романо Мадера, который тогда был студентом, но также политическим работником и сторонником Грамши (большая редкость для внепарламентских левых), мы начали искать пути, как соотнести стратегию Грамши с рабочим движением.
Именно так впервые появилась идея об autonomia, об интеллектуальной автономии рабочего класса. Создание этой концепции ныне обычно приписывают Антонио Негри. Но на самом деле она берет свое начало в интерпретации Грамши, предложенной в начале 1970-х «Группой Грамши», основателями которой были Мадера, Пассерини и я. Мы полагали своим главным вкладом в рабочее движение не создание замены для профсоюзов или партий, но помощь со стороны студентов и интеллектуалов авангарду рабочего класса в укреплении его автономии autonomia operaia через понимание более широких процессов, национальных и глобальных, в рамках которых протекает его борьба. Если пользоваться терминологией Грамши, речь шла о формировании органичных интеллектуалов борющегося рабочего класса. С этой целью мы создали Collettivi Politici Operai (CPOS), ставшие известными как Area dell’Autonomia («Зоны автономии»). После того как эти коллективы разработали бы собственные автономные практики, «Группа Грамши» считала бы свою функцию выполненной и была бы распущена. Когда она действительно была распущена осенью 1973 г., на сцену выступил Негри и направил CPOS и Area dell’Autonomia в авантюристическом направлении, далеком от того, которое планировалось изначально.

Д.Х.: В 1973 году, когда рабочее движение пошло на спад, вы приняли предложение занять место преподавателя в Козенце.

Дж.А.: Одной из привлекательных сторон работы в Калабрии была возможность продолжить на новом месте мои исследования о трудовых ресурсах. В Родезии я уже наблюдал, как африканцы были полностью пролетаризированы (или, если быть более точным, как они осознали то, что стали полностью пролетаризированы) и это привело к борьбе за зарплату, достаточную для жизни в городских условиях. Иными словами, сказки типа «мы одинокие мужчины, наши семьи продолжают жить крестьянской жизнью в деревнях», ушли в прошлое после того, как им пришлось жить в городах. В Италии это стало даже очевиднее, ибо там была такая вот загадка: в 1950-х и начале 1960-х мигранты с юга завозились в северные промышленные регионы как штрейкбрехеры, но уже к середине (особенно в конце) 1960-х они составили авангард классовой борьбы (каковой опыт типичен для мигрантов). Когда я сформировал рабочую исследовательскую группу, я дал им почитать работы социальных антропологов по Африке, в частности по миграции, после чего мы произвели анализ трудовых ресурсов из Калабрии. Вопрос стоял так: что создало условия для этой миграции? И где ее пределы если принять во внимание, что в определенный момент мигранты превратились из послушной рабочей силы, кото-рая могла использоваться для подрыва переговорных позиций северного рабочего класса, в воинственный авангард?
Исследования выявили два важных момента. Во-первых, развитие капитализма не обязательно зависит от полной пролетаризации. С одной стороны, межрегиональная миграция трудовой силы получала подпитку из мест, где не было обезземеливания крестьян: там даже имелась возможность покупать землю у землевладельцев. Она была связана с системой права на наследование, согласно которой землю наследовал только старший сын. Традиционно младшие сыновья шли в Церковь или в армию, но межрегиональная миграция постепенно становилась все более значимым альтернативным путем заработать деньги, достаточные для того, чтобы вернуться домой, купить землю и обустроить собственную ферму. С другой стороны, в действительно бедных регионах, где труд был полностью пролетаризирован, местные жители, как правило, вообще не стремились мигрировать. Редкий случай, когда они решались на это, имел место, например, в 1888 году, когда в Бразилии было отменено рабство и возникла потребность в дешевой рабочей силе. Бразильцы рекрутировали рабочих из этих нищих районов Южной Италии, платили им за переезд и поселяли их в Бразилии на смену освобожденным рабам. Это совершенно разные модели миграции. Но, говоря в общем, мигрируют не самые бедные: для миграции необходимо обладать определенными средствами и связями.
Второй момент, выявленный в ходе моих калабрийских исследований, был сходен с результатами исследований в Африке. Здесь точно так же предрасположенность мигрантов к участию в классовой борьбе в тех местах, куда они переселились, зависела от того, воспринимали ли они новые условия как те, которые будут постоянно определять их судьбу. Недостаточно сказать, что ситуация в регионах, откуда происходит миграция, определяет зарплаты и условия, при которых мигранты будут работать. В этой связи надлежит отметить, что мигранты воспринимают себя как получающих главную часть средств к существованию из своей заработной платы это тот переключатель, который может быть выявлен и отслежен. Однако главным результатом исследований стала разноплановая критика теории пролетаризации как типичного процесса развития капитализма.

Д.Х.: Исходный отчет об этих исследованиях украли из автомобиля в Р име, так что окончательный вариант был подготовлен уже в США, много лет спустя после того, как в 1979 г. вы переехали в Бингемтон, где разрабатывалась теория мир-системного анализа. Можно ли сказать, что в рамках этого исследования вы впервые отчетливо представили свою позицию об отношении между пролетаризацией и развитием капитализма, противоположную теориям Иммануила Валлерстайна и Роберта Бреннера?

Дж.А.: Да. Хотя я, несмотря на упоминания о В аллерстайне и Бреннере, был недостаточно конкретен в этом вопросе, вся работа фактически была критикой их теорий. Валлерстайн считал, что производственные отношения детерминированы положением в структуре центр–периферия. Согласно ему, на периферии производственные отношения имеют тенденцию быть принудительными: там нет полной пролетаризации, которая наблюдается в центре. Бреннер в одних аспектах придерживался противоположной точки зрения, а в других был почти полностью согласен с Валлерстайном: это производственные отношения определяют положение в структуре центр–периферия. И в том и в другом случае имеется лишь одно частное отношение между положением в структуре центр–периферия и производственными отношениями. Калабрийские исследования показали, что это не так. В Калабрии, в границах одного и того же периферийного региона, мы обнаружили три различных направления, одновременно развивавшихся и усиливавших друг друга. Более того, эти три направления четко отражали пути развития, исторически характерные для нескольких регионов центра. Одно направление было подобно ленинскому «юнкерскому» пути латифундия с полной пролетаризацией; второе направление было подобно ленинскому «американскому» пути мелких и средних ферм, вовлеченных в рынок. Ленин не говорит о третьем направлении, которое мы назвали «швейцарским» путем: межрегиональная миграция с последующими инвестициями в собственность на родине. В Швейцарии не было обезземеливания крестьянства, существовала скорее традиция миграции, которая вела к консолидации мелких фермерских хозяйств. Интересно, что в Калабрии все эти пути, ассоциирующиеся с положением в центре, обнаруживались на периферии; и это само по себе было критикой как бреннеровского единственного процесса пролетаризации, так и валлерстайновского увязывания производственных отношений с положением в структуре центр–периферия.

Д.Х.: Наибольшее влияние на концепцию «Долгого двадцатого века», опубликованного в 1994 году, оказал Бродель. Имеются ли у вас после этого какие-либо серьезные критические замечания к его творчеству?

Дж.А.: Критика весьма проста. Бродель является невообразимо богатым источником информации по рынкам и капитализму, но у него нет никакого теоретического каркаса. Или, выражаясь более мягко, он, как указывал Чарльз Тилли, настолько эклектичен, что из его бесчисленных частных теорий не складывается никакой общей теории. Вы не можете просто положиться на Броделя: вам следует подходить к нему с ясным пониманием того, что вы ищите и что хотите от него получить. Одна вещь, на которой я сфокусировался, и которая отличает Броделя от Валлерстайна и других теоретиков мир-системного анализа (не говоря уже о более традиционных историках экономики, марксистов и других), это его идея о том, что системе национальных государств, как она сложилась в XVI и XVII вв., предшествовала система городов-государств, и что истоки капитализма следует искать там, в городах-государствах. Это особая черта Запада, или Европы, отличающая его от остальных частей света. Но если вы будете просто следовать за Броделем, то легко заблудитесь, поскольку он поведет вас в разных направлениях. Я, например, должен был выявить у него эту идею и скомбинировать ее с тем, что обнаружил у Уильяма МакНила в его работе «В погоне за мощью», где также, хотя и в иной перспективе, доказывается, что система городов-государств предшествовала и подготавливала систему национальных территориальных государств.

Д.Х.: Другая идея, воспринятая от Броделя (хотя и разработанная вами значительно глубже в теоретическом отношении), это идея о том, что финансовая экспансия знаменует «осень» определенной господствующей системы и предшествует появлению нового гегемона. Это главная находка «Долгого двадцатого века», не так ли?

Дж.А.: Да. Идея заключалась в том, что ведущие капиталистические институции определенной эпохи были также и лидерами финансовой экспансии, которая имела место всегда, когда материальная экспансия производительных сил достигала своего предела. Логика этого процесса (опять-таки, Бродель ее не представил) состоит в том, что с обострением конкуренции инвестиции в материальную экономику становятся неоправданно рискованными и, соответственно, предпочтения владельцев капитала обращаются на ликвидность, что, в свою очередь, создает необходимые ресурсы для финансовой экспансии. Следующий вопрос, конечно, заключается в том, как создаются условия спроса для финансовой экспансии. Здесь я опирался на идею Вебера о том, что конкуренция между государствами за мобильный капитал составляет миро-историческую специфику Нового времени. Я доказывал, что именно эта конкуренция создает условия спроса для финансовой экспансии. Идея Броделя об «осени» как о завершающей фазе процесса лидерства в накоплении капитала, ведущего от материального к финансовому лидерству и, в конце концов, к замещению другим лидером, является принципиально значимой. Но то же касается и идеи Маркса о том, что «осень» одного государства, осуществляющего финансовую экспансию, является также «весной» для другого: так, излишки, накопленные в В енеции, перешли к Голландии; те, которые были накоплены в Голландии, перешли к Британии; наконец, накопленные в Британии излишки перешли к США. Маркс, таким образом, дополняет Броделя: «осень» является «весной» где-то еще, производя целый ряд взаимозависимых развитий.
СБ, 02/01/2010 - 02:32, Редакция.

Д.Х.: «Долгий двадцатый век» прослеживает эти последовательные циклы капиталистической экспансии и гегемонии от В озрождено вашему повествованию, фазы материальной экспансии капитала в конце концов завершаются под давлением сверхконкуренции, освобождая место фазам финансовой экспансии, а когда она исчерпывается, начинается период международного хаоса, завершающийся появлением новой державы-гегемона, способной восстановить международный порядок и перезапустить цикл материальной экспансии еще раз при поддержке нового социального блока. Такими гегемонами по очереди были Генуя, Нидерланды, Британия и США. Насколько, по вашему мнению, их конкретное появление, завершающее предшествующий период хаоса, можно объяснить случайным стечением обстоятельств?

Дж.А.: Хороший и сложный вопрос! Конечно, всегда имеется элемент случайности. В то же время причиной, почему эти переходы занимали столь длительные промежутки времени и сопровождались периодами неразберихи и хаоса, является то обстоятельство, что сами деятели, когда они впоследствии появлялись для того, чтобы организовать систему, проходили через процесс обучения. Это станет ясно, если рассмотреть наиболее поздний случай, США. К концу XIX века США уже обладали рядом характеристик, которые делали их возможными наследниками Британии как лидера-гегемона. Но потребовалось более 50 лет, две мировые войны и катастрофическая депрессия, прежде чем США разработали структуры и идеи, которые позволили им обрести действительную гегемонию после Второй мировой войны. Являлось ли развитие США в XIX веке в качестве потенциального гегемона чисто случайным или же здесь было что-то еще? Я не знаю. Очевидно, что имел место случайный географический фактор Северная Америка обладает иной пространственной конфигурацией, нежели Европа, и это позволило сформироваться такому государству, которое в самой Европе никогда не сформировалось бы (исключение составлял восточный предел Европы, где Россия также проводила территориальную экспансию). Но здесь присутствовал и системный элемент. Британия создала международную кредитную систему, которая, с определенного момента, в некоторых аспектах способствовала формированию Соединенных Штатов.
Безусловно, если бы не было США с их определенной историческо-географической конфигурацией конца XIX века, история была бы совершенно другой. Кто тогда стал бы гегемоном? Мы можем только предполагать. Однако США были, причем во многих отношениях они были выстроены на традициях Голландии и Британии. Генуя случай несколько иной: я никогда не говорил, что она была гегемоном. Генуя была скорее чем-то вроде транснациональной финансовой организации, одной из тех, что возникают в диаспорах, включая современную китайскую диаспору. Но она не была гегемоном в грамшианском смысле, таким, каким были Голландия, Британия и США. География имеет большое значение, но, несмотря на то, что указанные три гегемона весьма различны в географическом отношении, каждый из них выстраивался на организационных принципах, почерпнутых у предшественника. Британия многое позаимствовала у Нидерландов, а США у Британии: перед нами группа внутренне связанных государств и нечто вроде эффекта снежного кома. Так что да, случайность имеет место, но имеет место также и системная связь.

Д.Х.: Структура книги «Хаос и управление», написанной вами в соавторстве с Беверли Сильвер, соответствует, как кажется, той структуре, которая изначально планировалась для «Долгого двадцатого века». Так ли это?

Дж.А.: Да. В «Хаосе и управлении» имеются главы по геополитике, предпринимательству, социальному конфликту и т. д. Так что оригинальный проект не был заброшен. Но, определенно, было невозможно воплотить его в «Долгом двадцатом веке», поскольку я не мог фокусироваться на циклических повторах финансовой и материальной экспансии и одновременно обращаться к теме труда. Как только вы, описывая капитализм, обращаете особое внимание на чередование финансовой и материальной экспансии, становится очень сложно говорить о труде. Не только потому, что надо сказать слишком многое, но и потому, что в разное время и в разных местах существовали серьезные различия в отношениях труда и капитала. Во-первых, как мы указали в «Хаосе и управлении», имеется ускорение в социальной истории. Если вы сравните переход от одного режима накопления к другому, то обнаружите, что при переходе от голландской к британской гегемонии в XVIII веке социальный конфликт возник позже финансовой экспансии и войн. При переходе от британской к американской гегемонии в начале XX века взрыв социальной конфликтности произошел более или менее одновременно с началом финансовой экспансии и войн. При нынешнем переходе в неизвестном направлении взрыв социального конфликта в конце 1960 начале 1970-х предшествовал финансовой экспансии и произошел без войн между главными державами.
Иначе говоря, если вы возьмете первую половину XX века, то наиболее ожесточенная борьба рабочих наблюдается в преддверии и непосредственно после мировых войн. Это обстоятельство служило базисом для ленинской теории революции: противостояние между капиталистами выливается в войны, которые могут создать подходящие условия для революции; и это можно эмпирически проследить вплоть до Второй мировой войны. В этом смысле можно сказать, что при настоящем переходе ускорение социального конфликта удерживает капиталистов от войны друг с другом. Таким образом, возвращаясь к вопросу: в «Долгом двадцатом веке» я сфокусировал внимание на всесторонней разработке проблем финансовой экспансии, систематических циклов накопления капитала и мировой гегемонии; но в «Хаосе и управлении» мы вернулись к теме взаимоотношений социального конфликта, финансовой экспансии и перехода гегемонии.

Д.Х.: Обратимся к вашей статье 1990 года «Марксистское столетие, американское столетие» о воссоздании мирового рабочего движения. В ней вы показываете, что мнение Маркса о рабочем классе, представленное в «Манифесте», глубоко противоречиво, поскольку он одновременно подчеркивает возрастание коллективной силы труда по мере развития капитализма и в то же время ее ослабление, связанное с наличием как действующей, так и резервной промышленной армии. Маркс, отмечаете вы, думал, что обе эти тенденции соединятся в одной человеческой массе, но на самом деле, как вы показываете далее, в начале XX века они оказались пространственно поляризованы. В С кандинавии и англосаксонских странах возобладала первая тенденция, в Р оссии и на Востоке вторая. Бернштейн зафиксировал первую, а Ленин вторую, что обусловило раскол рабочего движения на реформистское и революционное крылья. В Центральной Европе в Германии, Австрии и Италии существовал, как вы показываете, непрочный баланс между действующей и резервной армиями труда, что вело к нерешительности Каутского, который, будучи неспособен выбрать между реформой и революцией, посодействовал победе фашизма. В конце эссе вы предполагаете, что может произойти возобновление рабочего движения: на Западе вместе с возвращением масштабной безработицы вновь появилась бедность, а на В остоке с подъемом «Солидарности» коллективная сила рабочего класса, соединяя, возможно, то, что было разъединено историей и временем. Что вы думаете об этой перспективе сегодня?

Дж.А.: Ну, во-первых, наряду с этим оптимистическим сценарием, основанным на выравнивании характеристик рабочего класса в мировом масштабе, в этом эссе был и пессимистический сценарий, принимавший во внимание то, что я всегда считал серьезным упущением «Манифеста» Маркса и Энгельса. Там имеется логический скачок, который не оправдан ни с точки зрения теории, ни исторически идея, что для капитала не имеют значения вещи, которые мы сегодня именуем гендером, расой, нацией. Для капитала имеет значение только возможность эксплуатации, и, соответственно, капитал будет нанимать ту статусную группу внутри рабочего класса, которая представляется наиболее перспективной с точки зрения эксплуатации, без какой-либо дискриминации по гендерным, национальным, расовым и иным признакам. Это, безусловно, верно. Но из этого не следует, что различные статусные группы внутри рабочего класса примут эту ситуацию просто так. На самом деле именно в этот момент, когда пролетаризация становится всеобщей, и капитал может распоряжаться рабочими указанным образом, рабочие начнут объединяться сообразно статусным различиям, которые они выявят или сконструируют, чтобы добиться привилегированного от-ношения со стороны капиталистов. Ради этого они будут объединяться по гендерным, национальным, этническим или каким-либо другим признакам.
«Марксистское столетие, американское столетие», таким образом, не столь оптимистично, как это может показаться, поскольку в нем отмечается внутренне присущая рабочему классу тенденция акцентировать статусные различия для того, чтобы защитить себя от такого обращения капитала, при котором тот рассматривает труд как безразличную в себе массу, нанимаемую лишь постольку, поскольку позволяет капиталу извлекать прибыль. Статья завершается на оптимистической ноте по причине имеющейся тенденции к уравниванию, но в то же время следует ожидать того, что рабочие будут бороться, чтобы защитить себя от этой самой тенденции через формирование статусных групп.

Д.Х.: В «Хаосе и управлении» доказывалось, что закат американской гегемонии может произойти вследствие подъема Восточной Азии и, прежде всего, Китая. В то же самое время в этой работе высказывалось предположение, что Восточная Азия может стать также тем регионом, где в будущем труд бросит наиболее серьезный вызов мировому капиталу. Иногда отмечалось, что имеется определенное противоречие между этими двумя перспективами подъемом Китая как оппозиционного Соединенным Штатам центра и серьезными волнениями в среде китайского рабочего класса. Каково, по вашему мнению, отношение между этими перспективами?

Дж.А.: Отношение самое прямое, потому что, во-первых, вопреки распространенному мнению, китайские крестьяне и рабочие имеют тысячелетнюю традицию борьбы, не имеющую аналогов нигде в мире. Во многих случаях смена династий в Китае происходила в результате бунтов, забастовок и демонстраций не только крестьян и рабочих, но даже мелких торговцев. Эта традиция сохраняется и по сей день. Когда Ху Цзиньтао несколько лет назад сказал Бушу: «Не опасайтесь того, что Китай бросит вызов американскому господству у нас много дел дома», он указал на одну из важнейших особенностей китайской истории: необходимость противодействию комбинации из внутренних бунтов со стороны угнетенных классов и внешних вторжений так называемых варваров (вплоть до XIX в. из северных степей, а затем, со времен Опиумных войн с моря). Это противодействие всегда оставалось преимущественной задачей китайских правительств, и они ставили жесткие пределы участию Китая в международных делах. Имперский Китай конца XVIII – XIX веков был чем-то вроде раннего «государства всеобщего благосостояния». Эта его особенность постоянно воспроизводилась в ходе последующей эволюции страны. В 1990-х Цзян Цзэминь выпустил капиталистического джинна из бутылки. Нынешние попытки загнать его обратно должны рассматриваться в свете этой давней традиции. Если бунтарские настроения низших классов Китая материализуются в новую форму «государства всеобщего благосостояния», то это обстоятельство будет оказывать воздействие на систему международных отношений в течение последующих 20 – 30 лет. Однако в данный момент баланс сил между классами в Китае неустойчив и может легко сместиться как в одну, так и в другую сторону.

Д.Х.: От большинства авторов, работающих в одной с вами области, вас отличает признание гибкости, приспособляемости и текучести в развитии капитализма в рамках международной системы. Но в рамках longue durйe, например, в границах 500, 150 и 50 лет, вы в коллективном исследовании положения Восточной Азии в международной системе применяете удивительно четкие, почти застывшие в своей простоте и детерминированности модели. Как вы можете охарактеризовать отношение случайности и необходимости в ваших работах?

Дж.А.: Здесь имеется два различных вопроса: один касается признания гибкости в развитии капитализма, а второй периодического возвращения моделей и того, насколько они определяются необходимостью или случайностью. Мой отец, например, почти все свое время проводил, посещая клиентов, которые работали в текстильной промышленности, и изучал технические проблемы, которые те испытывали со своими машинами. Затем он возвращался на фабрику и обсуждал эти проблемы со своим инженером: они делали машины на заказ. Когда я попытался сам заняться этим бизнесом, я совершенно потерялся: все дело основывалось на знаниях и навыках, которыми мой отец обладал благодаря своему опыту и практике. Я мог посещать клиентов, но я не мог решить их проблемы я даже не понимал их. Так что все было безнадежно.
Когда я закрыл бизнес моего отца и пошел работать в фирму деда, та представляла собой нечто вроде фордистского предприятия. Они не изучали проблемы клиентов, они производили стандартные машины, независимо от того, нужны ли были клиентам такие машины или нет. Их инженеры разрабатывали машины на основании своих представлений о рынке и говорили клиентам: вот, это то, что у нас есть. Это было зачаточное массовое производство с зачаточным сборочным конвейером. Когда я перешел в Unilever, я редко соприкасался с производством. У них было много разных фабрик: одна производила маргарин, другая мыло, третья парфюмерию. Они производили множество продуктов, но главным направлением их деятельности был не маркетинг или производство, а финансы и реклама. Благодаря этому я понял, что очень сложно говорить об одной специфической форме как о «типично» капиталистической.
Для левых (как и для правых) одной из главных проблем является представление о том, что имеется только один тип капитализма, который исторически воспроизводит себя; однако капитализм существенно изменяется особенно в мировом масштабе самым неожиданным образом. Несколько столетий капитализм опирался на рабство и был, как казалось, настолько укоренен в нем, что не смог бы без него существовать; однако рабство было отмене-но, а капитализм не только выжил, но и достиг большего, чем раньше, процветания, развиваясь теперь на основе колониализма и империализма. В тот момент казалось, что колониализм и империализм являются существенными характеристиками капитализма но, опять-таки, после Второй мировой войны капитализм отказался от них, выжил и процветал. Исторически и в мировом масштабе капитализм постоянно изменялся, и именно это является одной из его главных характеристик. Было бы весьма недальновидно пытаться установить, что есть капитализм, не принимая во внимание эти его радикальные изменения. Однако то, что несмотря на все эти адаптации всегда оставалось неизменным и что определяет сущность капитализма, лучше всего схвачено в формуле Маркса Д–Т–Д
·', к которой я постоянно обращаюсь, когда отслеживаю чередование материальных и финансовых экспансий. Глядя на сегодняшний Китай, можно сказать: «Возможно, это капитализм, а возможно нет»; я полагаю, что это пока еще открытый вопрос. Но если согласиться с тем, что это капитализм, то это капитализм, отличный от капитализма предыдущих периодов: он полностью изменен. Задача состоит в том, чтобы выявить его специфику, понять, в чем он отличен от предшествующих капитализмов и следует ли называть его капитализмом или как-то еще.

Д.Х.: Вы заканчиваете «Адама Смита в Пекине», выражая надежду на возникновение в будущем содружества цивилизаций, живущих в равном отношении друг к другу и разделяющих бережное отношение к Земле и ее природным ресурсам. Можете ли вы употребить термин «социализм» для описания такого содружества, или же вы считаете его устаревшим?

Дж.А.: Что ж, я не стал бы возражать против использования термина «социализм», если бы не то обстоятельство, что социализм, к сожалению, слишком часто отождествлялся с государственным контролем над экономикой. Я всегда полагал, что это плохая идея. На моей родине государство презираемо, ему во многом не доверяют. Отождествление социализма с государством создает большие проблемы. Так что если мир-систему называть социалистической, то этот термин должен приобрести новое значение: взаимное уважение людей и коллективное уважение к природе. Однако все это может быть организовано скорее через регулируемый государством рыночный обмен при поддержке труда, а не капитала, на смитианский манер, нежели через государственную собственность и контроль за средствами производства. Проблема с термином «социализм» в том, что им часто злоупотребляли и он, соответственно, был дискредитирован. Если вы спросите меня, какой термин был бы лучше, отвечу: я не знаю; нам следует, вероятно, его найти. У вас неплохо получается изобретать новые термины, так что приходите со своими предложениями.

Д.Х.: Хорошо, я попытаюсь.

Дж.А.: Да, попытайтесь найти замену термину «социализм», который был бы свободен от исторических коннотаций с государством и лучше выражал бы идею большего равенства и взаимного уважения. Итак, оставляю эту задачу вам!

* * *

Книги, упомянутые в беседе

Джованни Арриги. Адам Смит в Пекине: Что получил в наследство XXI век. М.: Институт общественного проектирования, 2009.
Джованни Арриги. Долгий двадцатый век: Деньги, власть и истоки нашего времени. М.: Территория будущего, 2006. http://www.prognosis.ru / lib / Arrighi. Pdf
Фернан Бродель. Материальная цивилизация, экономика и капитализм, XV – XVI I I вв. Т. 1 – 3. М.: Весь мир, 2007.
Иммануил Валлерстайн. Анализ мировых систем и ситуация в современном мире. М.: Университетская книга, 2001.
Иммануил Валлерстайн. Миросистемный анализ: введение. М.: Территория будущего, 2006.
Уильям МакНил. В погоне за мощью. Технология, вооруженная сила и общество в XI – XX веках. М.: Территория будущего, 2008 http://www.prognosis.ru/lib/McNeill.pdf
Giovanni Arrighi and Beverly J. Silver. Chaos and Governance in the Modern World System. Minneapolis: University of Minnesota Press, 1999 (Джованни Арриги и Беверли Сильвер. Хаос и управление в современной миросистеме).
Giovanni Arrighi, Takeshi Hamashita and Mark Selden (eds.). The resurgence of East Asia: 500, 150 and 50 year perspectives. New York: Routledge, 2003 (Джованни Арриги, Такеши Хамашита и Марк Селден (ред.). Возрождение Восточной Азии: взгляд в прошлое на 500, 150 и 50 лет.

* * *

Источник: Giovanni Arrighi and David Harvey. The Winding Paths of Capital. New Left Review. 56. March – April 2009. P. 61 – 94.

Сокращенный перевод с английского Алексея Апполонова

источник перевода: http://www.russ.ru/pushkin/Izvilistye-puti-kapitala

Публикация текстов литературного журнала "Пушкин" не означает, что мы поддерживаем "Фонд эффективной политики" – Редколлегия



Партия Уолл-стрит единолично правит в Соединён­ных Штатах, и правит слишком долго. Она цели­ком и полностью доминирует в политике, проводи­мой президентами в течение последних четырёх десятилетий (если не дольше), независимо от того, были ли эти отдельные президенты её по­слушными и старательными клевретами или нет. Партия Уолл-стрит подкупила Конгресс законны­ми методами благодаря трусливой зависимости республиканцев и демократов от грязных и могу­щественных кошельков, а также доступа к господ­ствующим СМИ, которыми она управляет. Благода­ря решениям, которые были приняты и одобрены президентами и Конгрессом, Партия Уолл-стрит имеет власть над большей частью государственного аппара­та и судебной системы, в том числе и над Верховным Судом, чьи пристрастные решения всё чаще удовлетворяют корыстные интересы денежных мешков в столь разнообразных сферах, как избирательное, трудовое, экологическое и до­говорное право.




Партия Уолл-стрит использует один универсальный принцип управления: не должно быть ни­какой серьёзной опасности для абсолютной, ничем не ограниченной власти денег. И власть эта осуществляется ради одной задачи: чтобы одержимые денежной властью не только имели привилегию по своему усмотрению осуществлять бесконечный процесс накопления бо­гатства, но чтобы они имели право наследовать землю, с прямым или косвенным владыче­ством как над территорией, всеми ресурсами и производительными мощностями, которые на­ходятся на ней, так и над потенциальными трудовыми и творческими возможностями всех тех, в ком у них возникнет нужда, и над кем они будут прямо или косвенно осуществлять пол­ное руководство. Остальную часть человечества они сочтут бесполезной.


Эти принципы и практики не проистекают из чьей-то личной жадности, недальновидности или простого должностного преступления, хотя всё это в изобилии может быть найдено. Эти принципы были высечены в политическом теле нашего мира через коллективную волю капи­талистического класса, подстёгиваемого беспощадными законами конкуренции. Множество вполне приличных людей заключены в объятия системы, которая прогнила до мозга костей. Если они хотят обеспечить себе достойные условия существования, у них нет никакой другой возможности сделать это, кроме как кадить чёрту: они только «исполняют приказ», как гла­сит известное высказывание Адольфа Эйхмана, или «выполняют то, что требует система», как говорят те, кто принял варварские и безнравственные принципы и методы Партии Уолл-стрит. Принудительные законы конкуренции вынуждают всех нас в той или иной степени по­виноваться правилам этой безжалостной и безразличной системы. Нетрудно заметить, что проблема носит не личностный, а системный характер.




Любимые лозунги этой Партии это лозун­ги свободы, которая будет гарантирована правами частной собственности, свободны­ми рынками и свободной торговлей, факти­чески превращаясь в свободу эксплуатиро­вать чужой труд, лишать простых людей имущества по своему желанию и свободно разрушать окружающую среду в индивиду­альных или классовых интересах. Что каса­ется контроля над государственным аппара­том, Партия Уолл-стрит обычно приватизи­рует все лакомые кусочки по стоимости ниже рыночной, чтобы открыть новые тер­ритории для дальнейшего накопления капи­тала. Она использует договоры субподряда (военно-промышленный комплекс нагляд­ный тому пример) и методы налогообложе­ния (субсидии для агробизнеса и низкие на­логи на прирост капитала), которые позволяют ей свободно грабить государствен­ную казну. Она умышленно поощряет сложно регулируемые системы и порази­тельную административную некомпетентность в пределах остальной части госу­дарственного аппарата (достаточно вспомнить Агентство защиты окружающей среды (EPA) во время президентства Рональда Рейгана и Федеральное агентство по чрезвычайным обстоятельствам (FEMA) при Буше, показавшие свою беспомощ­ность в предотвращении катастрофы, вызванной ураганом Катрина). Всё это дела­ется с целью убедить общественность, изначально настроенную скептически, в том, что государство никогда-никогда не сможет играть созидательную или хотя бы вспомогательную роль в улучшении повседневной жизни граждан ни сейчас, ни в перспективе. И, наконец, она использует монополию на насилие, которой облада­ют все суверенные государства, чтобы исключить общественность из всего, что похоже на общественное пространство, а в случае необходимости преследовать, осуществлять контроль, криминализировать и подвергать тюремному заключе­нию всех тех, кто не принимает её диктат. Это и есть практика репрессивной терпи­мости, которая увековечивает иллюзию свободы слова, до тех пор, пока эта свобо­да не начинает беспощадно разоблачать истинный характер их планов и того ре­прессивного аппарата, на который Партия Уолл-стрит опирается.



Партия Уолл-стрит это партия перманентной классовой войны. «Конечно, классовая война существует, говорит Уоррен Баффетт, и именно мой класс, богатые, ведут её, и мы побеж­даем». Большая часть этой войны ведётся втайне, она прикрыта чередой масок и путаницей, которые призваны замаскировать истинные цели и задачи этой Партии. Партия Уолл-стрит отлично понимает, что когда важные политические и экономические вопросы превращаются в проблемы культуры, они становятся неразрешимыми. Она то и дело обращается к широко­му спектру разнообразных экспертов, которые по большей части являются сотрудниками ис­следовательских институтов и университетов, которые ею же и финансируются, и их рекомен­дации распространяются через СМИ, которыми она же и управляет, создавая проблемы из ни­чего и предлагая ответы на несуществующие вопросы. Сперва эти эксперты не говорят ни о чём, кроме необходимости строгой экономии для всех, чтобы избавиться от дефицита – через минуту они предлагают сократить размер взимаемых с богачей налогов вне зависимо­сти от того, окажет ли это влияние на рост дефицита или нет. Есть только одна тема, которая не может стать предметом открытого обсуждения истинный характер классовой войны, ко­торую Партия Уолл-стрит непрерывно и безжалостно ведёт всё это время. Невозможно пред­ставить, как в современном политическом климате и при существующей экспертной практи­ке вопрос о «классовой войне» мог бы обсуждаться на серьёзном уровне без того, чтобы чело­век, поднявший его, избежал обвинения в глупости или экстремизме.



Но теперь, возможно впервые, появилось движение, готовое противостоять Пар­тии Уолл-стрит и её безраздельной вла­сти денег. Мостовая Уолл-стрит оказа­лась захвачена о, страх и ужас посто­ронними! Распространяясь от одного го­рода к другому, тактика «Оккупируй Уо­лл-стрит» основывается на практике за­хвата публичного пространства (парка или площади вблизи того места, где со­средоточены основные рычаги власти), преобразовании этого публичного про­странства, самим фактом своего телесно­го присутствия, в политическую общ­ность, место для открытого обсуждения и дебатов о том, что делает эта власть и как лучше всего противостоять ей. Эта тактика была возвращена из небытия благодаря героической борьбе, продолжающейся на площади Тахрир в Каире, она распространилась на весь мир (Пуэрто дель Соль в Мадриде, площадь Синтагма в Афинах, ступени собора Святого Павла в Лондоне и, наконец, сама Уолл-стрит). Это демон­стрирует нам, что коллективная власть людей в публичном пространстве всё ещё самый эф­фективный инструмент сопротивления, особенно когда все другие средства для выражения недовольства заблокированы. Площадь Тахрир показала всему миру то, что было очевидной истиной: люди на улицах и площадях это не сентиментальная трепотня в Тwitter’е или на Facebook’е, они действительно имеют значение.



Цель этого движения в Соединённых Штатах очень проста. Движение говорит: «Мы, люди, со­бираемся забрать нашу страну из рук денежных мешков, которые в настоящее время управля­ют ею. Наша цель состоит в том, чтобы доказать Уоррену Баффетту, что он ошибается. Его класс, все эти богачи, больше не должны управлять бесконтрольно или автоматически насле­довать землю. И не только его классу богачей суждено всегда выигрывать». Движение «Окку­пируй Уолл-стрит» заявляет: «Мы 99 процентов». У нас есть большинство, и это большин­ство имеет силы, может действовать и одержит победу. Так как все другие каналы выраже­ния протеста закрыты для нас денежными мешками, у нас нет никакого другого выбора, кроме как занимать парки, площади и улицы наших городов, пока наш голос не услышат и к нашим потребностям не проявят внимание.


Чтобы преуспеть, движение должно привлечь эти 99 процентов. Это можно сделать, и это де­лается шаг за шагом. Во-первых, движение должно привлечь к себе тех, кто оказался погру­жён в нищету и безработицу, а также тех, кто был лишён или лишается сейчас своих домов и сбережений по одному движению пальца богачей с Уолл-стрит. Движение должно стать широ­кой коалицией, объединяющей студентов, иммигрантов, частично занятых и всех тех, кому угрожает совершенно ненужная и безжалостная политика строгой экономии, насаждаемая в стране и мире по воле Партии Уолл-стрит. Движение должно сосредоточиться на проблеме невообразимого уровня эксплуатации на рабочих местах например, среди домашней прислу­ги из числа иммигрантов, которых богачи безжалостно эксплуатируют в своих домах, среди сотрудников ресторанов, которые работают практически задаром в рабских условиях на кух­нях заведений, где так любят обедать богатые. Это движение должно объединить творческих работников и художников, чей талант так часто превращается в коммерческий продукт под влиянием власти больших денег. Движение должно, прежде всего, обратиться ко всем тем, кто подвергся отчуждению, кто чувствует неудовлетворённость и недовольство, кто осозна­ёт всем своим нутром, что есть что-то глубоко неправильное в той системе, которую создала Партия Уолл-стрит. Что сама эта система не просто является варварской, неэтичной и нрав­ственно неполноценной, но ещё и неработоспособной.




Все эти предложения должны быть демо­кратически объедине­ны в последователь­ное оппозиционное кредо, которое также должно преду­сматривать альтерна­тивные варианты устройства город­ской жизни, альтерна­тивную политиче­скую систему и, в ко­нечном итоге, альтернативный способ организации производства, распре­деления и потребления, ориентированный на интересы людей. В против­ном случае, растущая спираль частной задолженности и всё более жёст­кие меры экономии на нуждах общества в интересах одного процента вовсе лишат нас будущего.
В ответ на действия движения «Оккупируй Уолл-стрит» государство, поддержанное всей мощью класса капиталистов, делает удивительное заявление: только оно обладает исключи­тельным правом регулировать и распоряжаться публичным пространством. Общественность не имеет никаких прав на публичное пространство! По какому праву мэры, начальники поли­ции, офицеры и государственные чиновники говорят нам, простым людям, что только они об­ладают правом определять, является ли публичным «наше» публичное место, а также то, кто и когда может оккупировать его? Почему они собираются изгнать нас, простых людей, из всякого пространства, которое мы коллективно решили мирно захватить? Они утверждают, что принимают эти меры в интересах общества и ссылаются на законы, чтобы легитимиро­вать свои действия. Но парадокс в том, что именно мы и есть общество! В чём тогда заключа­ется «наш интерес» во всём этом? И, кстати, не схожим ли образом «наши» деньги превраща­ются банками и финансистами в «их» бонусы?


Перед лицом власти Партии Уолл-стрит, организованной и властвующей, возникающее дви­жение «Оккупируй Уолл-стрит» должно использовать в качестве одного из важнейших базо­вых принципов идею того, что оно сохранит единство и не отступит до тех пор, пока Партия Уолл-стрит не признает превосходства общественного блага над частными коммерческими интересами или пока она не окажется повержена. Необходимо отменить юридические приви­легии для корпораций, которые наделяют их непропорциональными правами, и одновремен­но освобождают от всякой ответственности. Такие общественные блага как образование и здравоохранение должны быть возвращены обществу и должны находиться в свободном до­ступе. Власть монополий над СМИ нужно ликвидировать. Использование финансов для мани­пуляции выборами должно быть признано неконституционным. Приватизация науки и куль­туры должна быть запрещена. Свободу эксплуатировать и лишать собственности других необходимо строго ограничить и, в конечном счёте, поставить вне закона.



Американцы верят в равенство. Данные опросов общественного мнения показывают, что они верят (независимо от своих политических убеждений), что верхние двадцать процентов насе­ления могут претендовать на владение тридцатью процентами всех богатств. Однако то, что находящиеся наверху социальной пирамиды двадцать процентов теперь управляют 85-ю про­центами благосостояния, является неприемлемым. То, что большей частью этих богатств управляет один процент, полностью недопустимо. Движение «Оккупируй Уолл-стрит» за­являет, что мы, люди Соединённых Штатов, не согласны с таким уровнем неравенства не только в сфере благосостояния и распределения доходов, но и, что ещё более важно, в вопро­се о политической власти, которой присуще такое же неравенство. Граждане Соединённых Штатов справедливо гордятся своей демократией, но она всегда подвергалась опасности со стороны коррумпирующей её власти капитала. Теперь, когда эти силы у власти, не за горами то время, о необходимости которого говорил ещё Томас Джефферсон – время, когда необхо­дима ещё одна Американская революция, основанная на социальной справедливости, равен­стве, заботе и сознательном отношении к природе.



Начавшаяся борьба Людей против Партии Уолл-стрит очень важна для нашего общего будущего. Борьба является как гло­бальной, так и локальной по своему характеру. Она объединя­ет вместе чилийских студентов, которые не на жизнь, а на смерть борются с политической властью за создание свобод­ной и качественной системы образования для всех, и тем самым начинают демонтаж неолиберальной модели, насиль­ственно навязанной Пиночетом. Она включает в себя агитато­ров с площади Тахрир, которые признают, что падение Муба­рака (как и конец диктатуры Пиночета) было всего лишь пер­вым шагом в освободительной борьбе, которая поможет им вырваться из-под гнёта власти денег. Она объединяет «возму­щённых» в Испании, забастовщиков в Греции; противостояние идёт по всему свету от Лондона до Дурбана, в Буэнос-Айре­се, Шэньчжэне и Мумбае. Жестокое господство крупного капи­тала и абсолютной власти денег всюду находится под ударом.



На чьей стороне окажется каждый из нас, выйдя на улицу? Какую улицу мы захватим? Толь­ко время покажет. Что мы действительно знаем так это то, что время для этого уже при­шло. Система не только не функционирует и предстаёт во всей своей ужасающей наготе, но она неспособна ни к какому другому ответу, кроме репрессий. Таким образом, у нас, простых людей, нет никакого иного выбора, кроме как бороться за наше коллективное право решать, как эта система должна быть переустроена и в каком виде. Партия Уолл-стрит использовала свой шанс и потерпела полную неудачу. Построить альтернативу провалившейся системе на её руинах это неизбежное обязательство, от которого никто из нас не может и не захочет отказаться.


Дэвид Харви один из самых известных современных интеллектуалов, принадлежащих к марксистской традиции. Он родился в Англии, свою научную деятельность начал как ис­торик-географ. В 1970-е годы увлекся марксизмом. Является родоначальником так назы­ваемой «радикальной географии». В 2009 году Харви был признан самым цитируемым уче­ным-географом. Автор ряда книг, на русский язык переведена его работа «Краткая исто­рия неолиберализма».


Оригинал этой статьи можно найти на сайте издательства Verso.



Перевод Александра Шарова



Качественная марксистская теоретическая работа всегда должна исходить из ситуации, как она есть, а затем находить концептуальный аппарат, помогающий вскрыть и распутать эту ситуацию. Я прочитал много классических марксистских текстов, вроде книг Ленина и Люксембург, чтобы увидеть как они делали это. Но меня раздражают «ученые споры» о том, были ли Ленин и Люксембург правы. Думаю, что эта привычка копаться в спорах столетней давности – просто пустая трата времени. Мне хотелось бы разобраться в том, что происходит сегодня, ведь мир изменился.


1. Что из теоретического наследия марксизма ушло в прошлое, а что сохраняет актуальность?
Непросто ответить на этот вопрос. Хотя большинство моих работ основаны на текстах Маркса, я никогда не считал себя большим экспертом по истории марксизма или по его сегодняшнему состоянию. Но теоретический урок, который я извлек из изучения текстов Маркса, состоит в том, что хороший специалист по историческому и географическому материализму должен обращаться к реалиям своего времени и места и анализировать происходящее сегодня, находя понятия, помогающие объяснить происходящее.

Качественная марксистская теоретическая работа всегда должна исходить из ситуации, как она есть, а затем находить концептуальный аппарат, помогающий вскрыть и распутать эту ситуацию. Я прочитал много классических марксистских текстов, вроде книг Ленина и Люксембург, чтобы увидеть как они делали это. Но меня раздражают «ученые споры» о том, были ли Ленин и Люксембург правы. Думаю, что эта привычка копаться в спорах столетней давности – просто пустая трата времени. Мне хотелось бы разобраться в том, что происходит сегодня, ведь мир изменился. В одном из предисловий к «Коммунистическому манифесту» Маркс писал, что теперь это текст, который принадлежит истории и должен пониматься как текст своего времени. И далее он говорит, что если бы они писали его сегодня, то написали бы совсем иначе. На мой взгляд, одна из главных проблем в истории марксистской мысли, это недостаток гибкости и чувствительности к текущей ситуации. Это особенно важно потому, что одно из теоретических прозрений, которым я обязан Марксу и его пониманию капитала, это то, насколько гибким и умеющим приспосабливаться к новой обстановке является на самом деле капитал. Если не получается извлекать прибыль одним образом, она будет извлекаться другим; возникает препятствие – капитал обходит его Я применил это понимание в своих работах, показав, что у данных процессов есть географическое измерение – если капитализм сталкивается с проблемами в Британии, он перетекает в Северную Америку, возникают затруднения там – он перетекает в Китай или Индию.

Мы, марксисты, должны в гораздо большей степени уметь адаптировать к текущей обстановке наши теории, наши теоретические конструкции. Мы не можем только смотреть назад и говорить: «Ленин утверждал то-то и то-то, и это было правильно». Когда-то это было верно, в другой момент может быть нет, но это почти наверняка неверно сегодня. Этот исследовательский дух предельно важен, если мы хотим сделать что-то значимое в области исторического и географического материализма; необходимо постоянно искать новые теоретические подходы для вскрытия присущих капиталистическому социальному порядку проблем. Для этого я веду курс по «Капиталу» Маркса каждый год. И должен сказать, что он помогает мне многое объяснить, в частности, что касается обличий капитала, вопросов фетишизма, того, как фетишизм и отчуждение функционируют, даже если они принимают сегодня новые формы. Но опять-таки, важно перечитывать «Капитал» каждый год именно с прицелом на то, что происходит сегодня. Так что я читаю курс по 1-му тому «Капиталу» каждый год уже 37 лет подряд. Время от времени, я включаю в свой курс 2-й и 3-й тома. В следующем году включу в него и «Grundrisse». Но за эти 37 лет мой курс лекций изменялся, потому что изменялась ситуация [в которой мы находимся]. Я могу акцентировать в тексте те или иные моменты в зависимости от того, что происходит сегодня. И тогда в тексте открывает что-то, чего вы не видели прежде. Таков мой подход к теоретическому наследию: я стремлюсь, насколько возможно, учитывать происходящее в моем времени и пространстве, а это прежде всего Соединенные Штаты, Европа и Латинская Америка – те регионы, которые мне в наибольшей степени знакомы. Так что если бы я читал [«Капитал»] здесь, в России, то увидел бы там что-то, что пока не вижу.


2. Каковы основные теоретические проблемы, которые надо решать марксизму сегодня?
Вернемся опять-таки к первому тому «Капитала». Большая часть этой книги построена в форме диалога с классической политической экономией. Студенты, читающие эту книгу, иногда удивляются, обнаружив, что Маркс на самом деле разделял понимание безупречно функционирующего рынка, как оно изложено Адамом Смитом или Рикардо. В определенном смысле, он хотел показать, что чем ближе вы подходите к ситуации идеально функционирующего рынка, тем выше становится степень классового неравенства. Он стремился доказать, что утверждение Смита, будто рынок выгоден для всех, неверно, что рынок на самом деле приносит выгоду классу капиталистов – точка. И чем свободнее рынок – тем выше прибыли класса капиталистов. И когда вы дойдете до главы 25, посвященной общему закону капиталистического накопления, вы увидите [как Марксом показано] накопление богатства на одном полюсе и накопление деградации, изматывающего труда и нищеты на другом полюсе, где находятся работники, создающие богатство. Это очень важное наблюдение, ведь после 30 лет неолиберальной политики на Западе мы видим неравное географическое развитие в неолиберальном направлении и те страны, которые проводили жесткие неолиберальные меры, пришли именно к тому, что предсказывал Маркс.

Пример Мексики в этом отношении наиболее показателен, поскольку в ней проводились жесткая неолиберальная политика между 1988 и 1994 годами. Это очень бедная страна, но к 1996 году мы видим 14 мексиканцев в списке самых богатых людей мира. Третье место в этом списке занимает человек по имени Карлос Слим, который все свое состояние сделал на приватизации. Благодаря неолиберальному проекту, реализованному в 90-х в Мексике, и, кстати, в США, концентрация богатства на вершине [общественной иерархии] стала абсолютно поразительной, особенно учитывая, что заработная плата совершенно не росла последние 30 лет. Так что здесь теоретическая конструкция предельно точно описывает динамику капитала в целом.

Но затем, в последней части «Капитала», Маркс анализирует процессы первоначального накопления как они проходили преимущественно в период возникновения капитализма, при переходе от феодализма к капитализму в ходе огораживания, уничтожения крестьянства и так далее. Но мне представляется, что эти процессы не закончились, они по-прежнему идут. Об этом в свое время писала Роза Люксембург. И по-моему, крайне важно принимать это во внимание, когда мы пытаемся понять, что представляет собой новый неолиберальный империализм. Потому что неолиберальный империализм в огромной мере является новым циклом первоначального накопления, полностью отрицающего рынок. Раздел [«Капитала»], посвященный первоначальному накоплению, говорит о насилии, в том числе не предусмотренном законом. Но потом там показывается как государственное насилие, насилие по закону становится одним из главных средств первоначального накопления. А теперь посмотрим, что происходило в Мексике в 1988 году, когда провели огораживание общинных земель коренных народов. Это тоже самое, что происходило в 18 веке. Является ли это первоначальным накоплением? Но как еще это можно назвать? Даже в США, право на общественную собственность (common property rights) внезапно было нарушено. Возьмем, к примеру, пенсии. Люди полагали, что у них будет достойная пенсия, но внезапно многие корпорации отказались платить им пенсии. Они смогли сделать так, объявив себя банкротами, что означает не ликвидацию предприятия, а всего лишь то, что ты действуешь по распоряжению суда. Так что представители больших авиакомпаний, вроде «Юнайтед Эйрланс», могли обратиться в суд и сказать: «Единственный способ для нас избежать банкротства, это с вашего разрешения отказаться от всех наших обязательств по выплате пенсий». И судьи говорили: «О'кей, никаких проблем». И вот пожалуйста, работники «Юнайтед Эйрланс», полагавшие, что у них будут хорошие пенсии, оказались ни с чем. Существуют, конечно, государственные страховые программы, которые созданы для обеспечения пенсий, но они не могут превышать определенного предела. Так что люди, расчитывавшие, что будут жить на пенсию в 90 000 долларов в год, внезапно обнаружили, что им придется жить на 30 000 в год и они едва сводят концы с концами. Так они обнаружили, что снова – в возрасте 60 лет – оказались на рынке труда, снова став преимущественно пролетариатом.

Можно ли назвать это первоначальным накоплением? Или как-то по-другому? Я решил назвать это накоплением через изъятие (accumulation by dispossession). Это когда забирают имущество, лишают того, что вам принадлежит. Но тем временем, когда работники «Юнайтед Эйрланс» теряют свое право на пенсию, люди с Уолл-стрит получают по 52 миллиона долларов в год. Глава банка «Goldman Sachs» получает миллиард семьсот миллионов. Так что я начал обдумывать это понятие – «накопление через изъятие» и смотреть, какие процессы такого рода происходят в мире сегодня. А в эти процессы надо включать также и загрязнение окружающей среды, приватизацию общественной собственности и водных ресурсов. И оказалось, что в мире идет борьба повсеместно, что люди пытаются противостоять накоплению через изъятие. Например, обитатели трущоб в Бомбее выселяются силой из своих жилищ, когда обнаруживается, что их земля интересует девелоперов. Нечто подобное происходит и в России, когда целый районы подвергаются «джентрификации» и людей силой изгоняют оттуда.

Я думаю, что очень важно включить эту борьбу в общее понятие классовой борьбы. Это другой тип классовой борьбы по сравнению с той, что идет на заводах. Для меня это важный теоретический вопрос: разработать идею, найденную мною у Розы Люксембург – о попытке продумать органическую связь между двумя этими типами борьбы, о поиске теоретической связи, которая может быть между двумя этими типами борьбы. Есть ли способ политически осмыслить объединение этих двух типов борьбы, чтобы не было так, как случается порой – когда люди из рабочего движения относятся скептически к другим видам борьбы, а представители экологического движения – к борьбе рабочих. Можно ли объединить эти направления борьбы и на теоретическом и на политико-практическом уровнях?

Когда я стал присматриваться к тем типам борьбы, которые были главным предметом обсуждения на Мировых социальных форумах, то обнаружил, что многие из них нацелены против накопления через изъятие. Некоторые из представителей этих движений довольно враждебны по отношению к традиционному рабочему движению, поскольку не чувствуют поддержки и даже серьезного отношения к себе. А между тем сегодня возникают возможности очень действенной коалиции. Вспомним, как Грамши говорил о коалиции рабочих Севера и крестьян Юга [Италии] - так же сегодня можно говорить о коалиции рабочих Севера и многих движений на Юге [в глобальном масштабе]. Эта одна из сфер теоретического и политического анализа, которая требует, по моему мнению, пристального анализа.

Замечу попутно, что многие из коллег, придерживающихся традиционных марксистских взглядов, критиковали меня за введения понятия «накопление через изъятие» вместо «первоначальное накопление». Они возражали, им была непонятна цель такого изменения. Часть ответа состоит в следующем: если я начинаю говорить о первоначальном накоплении, допустим, фермерам, никто меня не поймет. Но если я с ними заговорю о накоплении через изъятие, меня поймут. Потому что многие из них потеряли свои фермы, и понимают, что это значит, понимают, кто извлекает выгоду из этого. Это одна из сфер, где нужно изменить наш язык и так модифицировать понятийный аппарат, чтобы он был способен охватить различные политические ситуации и привлечь людей к политике, которую мы стремимся проводить

Это еще одна причина, почему одной из важнейших теоретических проблем действительно является существующий сегодня огромный культурный разрыв. Очень разные языки. Интеллектуалом стоит заняться разработкой более общеприемлемого языка. В моих последних двух книгах я попытался совместить язык рабочей борьбы и концепцию накопления через изъятие, поместив их в общий контекст. Но здесь еще предстоит огромное количество работы, и в отношении такой работы по-прежнему ощущается скрытая враждебность. Я был на некоторых социальных форумах (не мировых, а европейских) и заметил, что люди из рабочих организаций иногда с большой враждебностью относятся к другим направлениям борьбы – и наоборот. Но стоит спросить себя, кто наш общий враг – неолиберальные формы накопления. И если мы хотим создать альтернативу этим процессам, то должны объединить силы, недовольные существующей системой, желающие чего-то другого.


3. Кто представляет собой наиболее значительных марксистских мыслителей за последние десятилетия? В чем состоит их вклад в развитие марксизма?
Не люблю я этот вопрос о самых важных марксистских мыслителях. Это зависит от того, в какой области вы работаете, что вас интересует. Например, 30 лет назад осуществлялись очень прогрессивные попытки включить экологические вопросы в рамки марксизма, это была очень важная коллективная работа. Здесь я мог бы назвать десятки имен

Если вас интересует, насколько большое внимание уделяется экологии сегодня в марксистской теории, то вы должны обратить внимание на целый ряд пионерских работ, появившихся в 70-е и 80-е. Очень плодотворно работает в этой области Тед Бентон, кроме того, Джон Белами Фостер, ведущий сотрудник редакции «Monthly Review», который очень серьезно относится к экологическим проблемам. Возвращаясь к марксистам, надо упомянуть моего коллегу Нейла Смита, написавшего книгу о неравном развитии, где также разрабатывается очень интересная концепция природы. Конечно, здесь есть много споров и противоречий. Например, я вступил в дискуссию с Джоном Белами Фостером, поскольку не согласен с его катастрофическим/апоколептическим тоном, мол, природа умрет, все исчезнет и т.д.

Мои же собственные интересы лежат в другой сфере. Я стараюсь в рамках марксизма свести в комплекс теории пространства и географическое измерение. Эти исследования были начаты, например, Анри Лефевром в его книге «Производство пространства». Для изучения урбанистической «ДНК» пространственного измерения также очень важна ранняя работа Мануэля Кастельса. Так что это целая традиция. Кроме того, некоторые важные работы были созданы касательно функционирования экономики на макро-уровне. Из важных для меня за последние годы надо вспомнить книгу Питера Гоуэна «Global Gamble» и работу Роберта Бреннера «The Boom and The Bubble». Совсем недавно опубликована книга Эндрю Глина об истории развития капитализма, очень хорошая книга. Самир Амин, полагаю, важный мыслитель, особенно, что касается изучения развивающихся стран, я нахожу его работы очень интересными, особенно учитывая, что он происходит из Африки. Вообще, много есть хороших исследований в области культурного и политического анализа. Что касается журналов, то очень важно следить за изданием «Socialist Register», которое поддерживает очень высокий уровень. Его редакторы – Лео Пэнич и Колин Лейс. У Лео Пэнича есть очень хорошие работы по финансам и империализму; вообще сегодня анализ финансовой сферы и капитала – это критически важная проблема и Лео один из ведущих специалистов в этой области.

Что касается исследований культуры и политики в широком понимании, то Перри Андерсон и Фрэдрик Джеймисон всегда выпускают исследования высокого уровня, хотя иногда они выражаются, на мой взгляд, чересчур сложно. Из западных мыслителей еще назову Михаэля Леви. Во Франции есть очень интересная группа ученых, объединившаяся вокруг Жака Биде, они работают в области более философской.

Кроме того есть группы автономистов вокруг Антонио Негри. Я сам в общем-то не сторонник этого подхода, но существуют пересечения между таким типом марксизма и анархистской традицией, широко распространенной в Латинской Америке. Например, автономисты приобрели большое влияние в Аргентине после тамошнего коллапса. На волне захватов фабрик, развития социальных движений (neighborhood organizations) философия автономизма стала чрезвычайно влиятельной. Сапатистское движение в Мексике тоже испытало существенное влияние со стороны некоторых фракций левых, поскольку люди приходили к политической организации, имея разный опыт за плечами. В Германии тоже есть некоторый интерес к анархистской/автономистской традиции, в ее антикапиталистической части, но там, где эта традиция враждебно относится к марксизму, это выражается во враждебности и к организациям трудящихся. Так что это еще одна сложная проблема, которую можно прибавить к перечисленным выше нерешенным проблемам теории марксизма: может ли марксизм взаимодействовать с анархизмом? Есть ли у них какая-либо возможность диалога? И если есть, то кто его должен вести и о чем?

Я думаю, что что-то в таком роде надо начинать уже сейчас, потому что спорам и враждебности между марксистами и анархистами уже 130 лет. Отчасти эта враждебность обоснована, но далеко не целиком. Подробно рассмотреть эту проблему крайне необходимо. Для меня лично интересно то, что радикальная традиция в географии была заложена анархистами. Вы наверно знаете, что Кропоткин был географом; лондонское Королевское географическое общество даже направляло петицию, чтобы помочь ему выйти из тюрьмы, поскольку ценило его как выдающегося ученого. Французский географ Элизе Реклю тоже был анархистом и близким другом Кропоткина. Если угодно, вся традиция радикализма в географии была анархистской по весьма простой причине: анархисты всегда старались относиться очень внимательно к локальным различиям, к экологическим вопросам, к культурным аспектам пространства, чем марксизм иногда пренебрегал. Для меня как географа очень важно было сделать марксизм более чутким к этим вопросам географических и культурных различий, пространственных структур и экологических проблем. Отчасти, я брал осваиваемые анархистами темы и пытался развивать эти темы более систематически, исходя из марксистской теории. Так что, полагаю, моя деятельность – это своего рода начало такого диалога с анархизмом.


4. Ваше отношение к проблеме диалектики в марксизме?
Я полагаю, что мыслю диалектически, хотя может быть кто-то с этим не согласится. Я не понимаю, как можно применять марксизм, не будучи диалектиком и не понимая очень четко, что такое диалектическая теория. Преподавая «Капитал» Маркса, я всегда говорю: «У Маркса нет текста, в котором он объяснял бы что такое диалектика, так что вы должны учиться ей, внимательно читая этот текст. Смотрите как он мыслит и вы поймете его метод, а потом и сами сможете анализировать вещи подобным образом». Диалектика – это очень плодотворный метод, на мой взгляд, она занимает центральное место в марксизме.

Существуют течения в марксизме, например, аналитический марксизм, представители которого не верят в диалектику и считают ее ерундой. Есть и те, кто пытаются свести Маркса к позитивизму. Я со всем этим не согласен. От диалектики нельзя избавиться, она лежит в самом основании. Но научиться ей можно только в процессе ее применения. (Я написал статью об этом, просто чтобы помочь людям; не уверен, что достиг своей цели, возможно и цель была недостижима, но я твердо уверен, что диалектика составляет суть марксовой мысли.) О том, что представляет собой диалектический метод Маркса, конечно, много спорят. Я определенно не считаю его гегельянским и согласен с Альтюссером, говорившим, что Маркс не просто перевернул гегелевскую диалектику, а революционизировал ее.


5. В 90-х годах было широко распространено мнение, что противостояние труда и капитала перестало быть главным конфликтом современных обществ. Согласны ли Вы с этим?
Я не согласен с этим мнением. Оно распространилось преимущественно по причине деиндустриализации большинства развитых капиталистических стран, поэтому так много людей в США и Британии сетуют на исчезновение пролетариата. А он не исчез, а просто переместился; теперь он в Китае, Мексике, Индии. Вы просто его теперь не видите. Но тем не менее проблема существует и проблема серьезная. Например, когда я приехал в 1969 году в Балтимор, на тамошних больших сталелитейных заводах работало около 25 000 человек; профсоюз сталелитейных рабочих имел большое влияние в организациях трудящихся, существовавших в городе, в котором, в свою очередь, была мощная традиция рабочих организаций. А когда я в 2000 году уехал из Балтимора, на «Bethlehem Steel» работало только 2000 человек, хотя они производили примерно столько же стали. В 1970 году, если мы хотели предпринять какое-либо политическое действие, мы могли пойти и вступить в контакт со сталелитейными рабочими, и, если удавалось привлечь их на свою сторону, то мы могли очень многое. Теперь же профсоюз мало что может, да и другие рабочие организации в городе почти исчезли, потому что исчезли рабочие места. Отсюда вопрос - на какой политической основе может осуществляться реальная прогрессивная политика. Мы прошли через эти изменения, когда политической базой стали не профсоюзы, а церкви. Точнее, центрами политической активности стали церкви, расположенные в депрессивных районах, особенно афро-американские церкви, озабоченные вопросами бедности и тому подобным. Но возникает та проблема, что эти процессы выводят на первый план взгляды, основанные на провозглашении важности семейных ценностей, религии и так далее. Так или иначе, но реальная основа политики претерпела значительные изменения.

С другой стороны, Балтимор был первым городом, в котором началась кампания за прожиточный минимум. Идея была в том, что городские власти должны обеспечить заработную плату, гораздо более высокую, чем гарантировало федеральное правительство, что это должна быть зарплата, на которую может прожить семья. Была проведена мощная кампания за принятие такого закона, и в результате Балтимор стал первым штатом, где был принят закон, согласно которому каждый, кто работает на штат, должен получать прожиточный минимум. Потом мы предприняли усилия, чтобы распространить этот закон на частные организации, вроде моего университета, в котором была большая больница и который был крупнейшим частным работодателем в штате. Так что теперь в этом штате прожиточный минимум обеспечен законодательно. Это прогрессивная политика, но это не та политика, которая основывается на сильных профсоюзах. Одной из задач кампании по прожиточному минимуму была попытка организовать временных работников, прежде всего, подсобных рабочих. Но это очень сложная задача. Это совсем не то, что стоять у проходной и призывать к вступлению в профсоюз выходящих оттуда рабочих. Здесь нужна совершенно другая стратегия строительства организации. В 80-х и 90-х во многих развитых капиталистических странах произошло радикальное изменение форм политической организации, связанное с потерей политической базы, основанной на профсоюзах


6. Какие связи существуют сегодня между марксистской теорией и массовыми движениями трудящихся?
По-моему, это связано с общим вопросом географии пролетариата и неравномерного развития политических движений. Одной из ключевых проблем, возникших в течении неолиберального периода – с 1970-х и до сегодняшнего дня – является та, что неравномерное географическое развитие на самом деле использовалось как механизм концентрации власти капиталистов и одновременно как механизм борьбы с рабочим движением в масштабах планеты. Кроме того, рабочее движение не смогло в достаточной степени противостоять этим процессам. Тем не менее, в последнее время некоторые крупные профсоюзные структуры в Европе, США и Латинской Америки объединяются. Это крайне важно делать – так Первый Интернационал свои свободные средства из Лондона посылал бастующим рабочим в Лилль или Сент-Этьен. Нам нужен глобальный фонд поддержки рабочих для помощи тем, кто бастует в различных частях мира.

Так что мы должны учиться вести классовую борьбу в масштабах планеты, но сейчас у нас нет институциональных форм, которые позволили бы делать это успешно. Большинство рабочих организаций по-прежнему ограничивается уровнем своего национального государства. Более того, они часто находятся в плену национализма и враждебны к иностранным рабочим и иммигрантам, не желают видеть интернациональной перспективы своей борьбы. Опять-таки, это область, в которой предстоит еще много сделать. В 70-х труд имел больше возможностей противостояния капиталу в развитых странах, а теперь его борьба значительно ослабла. В определенном смысле капиталисты решили для себя проблему труда. Частично посредством этой географической стратегии, частично посредством стратегии Маргарет Тэтчер по уничтожению британского профсоюзного движения и стратегии Рональда Рейгана по разрушению американского рабочего движения, хотя оно было далеко не радикальным. В России шахтеры в начале 90-х были очень сильны, затем их политические организации были в значительной степени разрушены.

Но опять-таки – это поражение не означает, что отношения труда и капитала теперь ничего не значат, они всегда лежат в центре. Однако политическая, географическая и даже идеологическая ситуация сегодня тяжелая.

Рабочее движение должно задуматься над проблемой альянсов. Это, с одной стороны, должны быть международные союзы, но, с другой стороны, необходимы и союзы с другими политическими силами, борющимися с неолиберальным империализмом. Здесь тоже есть интересный географический аспект. Трудящиеся очень сильны в организации на своем месте, и если вы добились результатов в определенном месте, скажем, во Франции или еще где, то, конечно, вы будете стремиться не потерять достигнутого. Так что всегда существует тенденция фрагментации рабочего движения среди групп, которые добились себе привилегий и влияния, и групп, которые не добились этого. Таким образом, неравномерное географическое развитие характерно как для условий труда, так и для борьбы рабочих. Как свести все эти условия воедино – вот еще одна теоретическая проблема, а также проблема практическая и политическая.


7. Как возможно существование марксистской философии в буржуазном университете? Каков Ваш опыт в этом отношении? Как может буржуазное государство согласиться на присутствие марксизма в таком «идеологическом аппарате государства» (Альтюссер) как университет?
Да, это непросто и требует напряженной борьбы. Борьбы за существование такого пространства в буржуазном университете, где могла бы развиваться критическая теория или марксистская теория. Но в академических структурах для этого есть некоторые инструменты. Например, когда я начинаю заниматься со своими студентами, то всегда говорю им: надеюсь, что вы будете политически активны и сделаете много важного в политике. Но одновременно, я полагаю, что им совершенно обязательно надо быть хорошими учеными. Иначе они просто не найдут себе работу. Фактически им надо быть лучшими учеными, чем другие, чтобы получить работу.

Так что я изо всех сил стараюсь помочь людям стать действительно хорошими учеными, но, конечно, здесь возникает проблема компромиссов в том, что и как ты делаешь. На самом деле, это очень забавно – преподавая студентам, я очень часто встречал больших радикалов среди них, обвинявших меня в буржуазном ренегатстве. Вообще, это полезно, потому что часто ты заходишь в своих компромиссах слишком далеко и иметь студентов, которые укажут на это – весьма неплохо. Но любопытно, что когда они заканчивают обучение и сами начинают вести научную работу, я часто их спрашиваю – ну и кто из нас теперь буржуазный ренегат? (Смеется.) Некоторые из студентов, когда-то обвинявших меня в отступничестве, теперь гораздо правее меня.

Это борьба, борьба, которую ты ведешь, потому что, с одной стороны, ты должен придерживаться правил, по которым живет академическая наука, с другой – стараешься поддерживать в себе политический пыл. Пожизненная должность – ценный институт; когда ты ее получил, от тебя трудно отделаться. Конечно, к тебе могут относиться очень враждебно и стараться всячески навредить – что и происходило со мной в Балтиморе. Я поэтому и уехал из Балтимора, что там мне старались всячески осложнить жизнь. Они не могли уволить меня, но могли доставить массу неприятностей. И я уехал туда, где моей деятельностью довольны. Так что это борьба, но я думаю так – если ты пытаешься организовать профсоюз в супермаркете, то не должен ожидать, что тебя встретят с распростертыми объятиями, ты должен бороться. Но опять-таки, 20 лет назад бороться было гораздо легче, отчасти потому, что некоторые люди, весьма симпатизировавшие марксизму 20 лет назад, сейчас настроены очень враждебно. Они говорят: «Знаем мы все это, проходили, все это заблуждение, все это не работает». Сегодня в академических кругах много «классовых предателей» и это осложняет нашу деятельность.

Тем не менее сейчас появилось новое поколение студентов, которые гораздо больше интересуются марксизмом. Это очень похоже на «эпистемологию дедушки» в науке. Я в очень хороших отношениях с некоторыми аспирантами и напоминаю себе дедушку, который говорит внукам: «Не слушайте своих родителей, они совершенно не правы», имея в виду тех, кто пошел по пути постмодернизма. Сегодня мне очень интересно общаться с аспирантами, но я нахожусь в привилегированном положении, в том смысле, что достаточно стар, чтобы не заботиться о будущей карьере и репутации. Я могу быть политически бескомпромиссным. Одновременно я по-прежнему уверен, что мы должны очень серьезно работать, на самом высоком научном уровне – это единственный способ, которым мы сможем выжить, по крайней мере, на Западе. Наверно, это не везде единственный путь, во Франции традиционно ученые тесно связаны с политическими партиями, и партии оказывают влияние на деятельность некоторых факультетов, но в англоговорящем мире этого нет, и мы должны действовать по-другому.

Однако у нас еще одно преимущество – зачастую наши оппоненты не очень-то умны и просто не понимают, что мы делаем. Например, я начинал преподавать «Капитал» Маркса в Университете Джонса Хопкинса в рамках курса географии. Географию там преподавали очень плохо, не уделяли ей никакого внимания. Мой курс назывался «Капитал», и целых три или четыре года начальство полагало, что я веду курс о столицах государств. [По-английски название книги «Капитал» и «столица» пишутся одинаково: «Capital» - прим. пер.] Только через четыре года они обнаружили, что мой курс посвящен «Капиталу» Маркса. Так что у нас есть и такие способы. Я люблю рассказывать эту историю некоторым моим коллегам, которые причитают «ох, теперь невозможно заниматься марксизмом». Я говорю: вы считаете себя настолько умными, чтобы продумать способы изменения мира, и одновременно ждете, что администрация придет к вам и станет умолять преподавать Маркса! Забудьте об этом! Необходимо найти новые способы работы, необходимо вести своего рода игру, необходимо делать свое дело, не афишируя его – все это может быть достаточно эффективно

Дэвид Харви (р. 1935) – почетный профессор департамента аспирантуры в Городском университете Нью-Йорка (CUNY). Харви на сегодняшний день является наиболее крупным ученым-географом в мире (его труды являются самыми цитируемыми среди академических специалистов в этой дисциплине). Одновременно он – один из наиболее известных и авторитетных западных ученых, всегда придерживавшихся марксистского метода. Харви – автор десятков книг и статей, посвященных различным социальным и политическим вопросам; в настоящее время его работы сосредоточены на возвращении понятия «социальный класс» для анализа глобального капитализма, прежде всего в его неолиберальной форме.



Одну из важных работ Харви - «Неолиберализм и реставрация классовой власти», - переведенную на русский, см. здесь: http://journal.prognosis.ru/a/2006/08/10/89.html.
Перевод с английского - Влад Софронов
Интервью подготовлено совместно с Давидом Рифом



Для левых (как и для правых) одной из главных проблем является представление о том, что имеется только один тип капитализма, который исторически воспроизводит себя; однако капитализм существенно изменяется особенно в мировом масштабе самым неожиданным образом. Однако то, что несмотря на все эти адаптации всегда оставалось неизменным и что определяет сущность капитализма, лучше всего схвачено в формуле Маркса Д–Т–Д', к которой я постоянно обращаюсь, когда отслеживаю чередование материальных и финансовых экспансий.




Дэвид Харви: Не могли бы вы рассказать о своем семейном происхождении и образовании?

Джованни Арриги: Я родился в Милане в 1937 г. По материнской линии мое происхождение буржуазное. Мой дед, сын швейцарских иммигрантов, проделал путь от рабочей аристократии до владельца предприятий, производивших ткацкое оборудование, а позднее обогревательные приборы и кондиционеры. Мой отец, родившийся в Тоскане, был сыном железнодорожного рабочего.

В Милан он приехал в поисках работы и получил ее на фабрике моего деда по материнской линии; проще говоря, в конце концов он женился на дочери своего босса. В их отношениях имелась определенная напряженность, в результате чего мой отец, соревнуясь со своим тестем, со временем открыл собственный бизнес. Оба они, однако, разделяли антифашистские убеждения, и это обстоятельство оказало серьезное влияние на мое раннее детство, которое было заполнено войной: нацистской оккупацией Северной Италии после сдачи Рима в 1943 г., Сопротивлением и приходом союзников. Когда мне было восемнадцать, мой отец трагически погиб в автокатастрофе. Вопреки советам деда, я решил продолжить его дело и отправился изучать экономику в Университет Боккони, полагая, что это поможет понять мне, как руководить предприятием. Экономический факультет был оплотом неоклассической теории, ни в коей мере не затронутым кейнсианством, и я не нашел там ничего, что помогло бы мне с фирмой моего отца. В конце концов, я осознал, что мне придется ее закрыть. Затем я провел два года в цеху одного из предприятий моего деда, собирая сведения об организации производственного процесса. Эта работа убедила меня, что элегантная модель рыночного равновесия неоклассической экономической теории абсолютно негодна для понимания производства и распределения прибыли. Это стало основой для моей диссертации. Затем я был приглашен своим профессором на позицию assistente volontario, или неоплачиваемого ассистента-добровольца: в те годы это была низшая должность в табели о рангах итальянских высших учебных заведений. Для того чтобы обеспечить меня средствами к существованию, университет предоставил мне работу менеджера-стажера.


ДХ: Как получилось, что в 1964 г. вы отправились в Африку работать в Университетском колледже Родезии и Ньясаленда?


ДА: Ну, это довольно просто. Я узнал, что британские университеты платят за преподавательскую и исследовательскую деятельность в отличие от Италии, где надо было провести около пяти лет на позиции assistente volontario перед тем, как обрести хотя бы надежду на оплачиваемую работу.
В начале 60х британцы основывали университеты по всей своей бывшей колониальной империи как колледжи британских университетов. UCRN (Университетский колледж Родезии и Ньясаленда) был колледжем Лондонского университета. Я подал заявление на две позиции в Родезии и в Сингапуре. Они вызвали меня на собеседование в Лондон и, поскольку UCRN выразил интерес, предложили мне работу преподавателя экономики. Так я и поехал в Родезию.
Это было настоящее интеллектуальное возрождение. Математически смоделированная неоклассическая традиция, в которой я был обучен, не могла рассказать ничего о тех процессах, которые я наблюдал в Руанде, равно как и о реальностях африканской жизни. Я работал бок о бок с социальными антропологами, в частности, с Клайдом Митчеллом, который уже проводил работу по анализу социальных сетей, и Яаапом ван Вельсеном, который вводил ситуативный анализ, впоследствии переосмысленный как развернутый анализ конкретных ситуаций. Я регулярно посещал их семинары и они оба оказали на меня значительное влияние. Постепенно я отказался от абстрактного моделирования в пользу конкретной, эмпирически и исторически фундированной теории социальной антропологии. Так я начал свой долгий путь от неоклассической экономики к сравнительной исторической социологии.


ДХ: Все это составляло контекст вашего написанного в 1966 г. эссе «Политическая экономия Родезии», в котором анализировались формы развития капиталистического класса в этой стране и сопутствующие им противоречия для выявления динамики, которая привела в 1962 г. к победе сеттлерской партии «Родезийский фронт» и провозглашению Яном Смитом односторонней независимости в 1965 г. Что побудило вас к написанию этого эссе, и какое в ретроспективе оно имело значение для вас?


ДА: К написанию «Политической экономии Родезии» меня подтолкнул ван Вельсен, постоянно критиковавший мою склонность к использованию математических моделей. Я написал рецензию на книгу Колина Лейса «Европейская политика в Южной Родезии», и ван Вельсен посоветовал мне переделать ее в большую статью. В ней, а также в «Трудовых ресурсах в исторической перспективе», я проанализировал варианты, при которых полная пролетаризация родезийского крестьянства вступала в противоречие с накоплением капитала: на самом деле она создавала для капиталистического сектора больше проблем, чем давала выгод. Пока пролетаризация была частичной, она создавала условия, при которых африканское крестьянство субсидировало накопление капитала, поскольку отчасти обеспечивало свои жизненные нужды; но чем более пролетаризированным становилось крестьянство, тем больше разрушались эти механизмы. Полная пролетаризация могла бы эксплуатироваться только в том случае, если бы рабочий мог жить на одну свою зарплату. Таким образом, пролетаризация, вместо того чтобы облегчить эксплуатацию труда, лишь делала ее более затруднительной и нередко требовала репрессий со стороны режима. Мартин Легассик и Харольд Уольп, к примеру, считали, что система апартеида в ЮАР возникла главным образом потому, что режим становился все более репрессивным по отношению к южноафриканским рабочим именно в силу их полной пролетаризации, отчего они не могли субсидировать накопление капитала так, как это имело место в прошлом.



Весь южноафриканский регион (от ЮАР и Ботсваны, через бывшие Родезии, Мозамбик и Малави (ранее Ньясаленд) и вплоть до Кении, его северовосточного предела) характеризовался богатством недр, сеттлерским земледелием и предельным обезземеливанием крестьян. В этом было его значительное отличие от остальной Африки, включая Северную. Западноафриканские экономики основывались в основном на крестьянском хозяйстве. Но южный регион, который Самир Амин назвал «трудовыми резервами Африки», во многих аспектах был парадигмой предельного обезземеливания крестьян и потому пролетаризации. Некоторые из нас указывали, что этот процесс лишения крестьян собственности носил противоречивый характер. Изначально он создал условия, при которых крестьяне могли субсидировать капиталистическое сельское хозяйство, горнодобывающую промышленность, производство и т. д. Но по мере нарастания он создавал трудности для эксплуатации, мобилизации и контроля над созданным пролетариатом. То, чем мы (я в своих «Трудовых ресурсах в исторической перспективе» и Легассик и Уольп в своих работах на сходную тему) тогда занимались это создание парадигмы, ставшей впоследствии известной как южноафриканская парадигма пределов пролетаризации и обезземеливания крестьян. Вопреки тому что говорят те, кто, как, например, Роберт Бреннер, отождествляет развитие капитализма с пролетаризацией tout court, опыт Южной Африки показал, что пролетаризация сама по себе и как таковая не способствует развитию капитализма, для которого требуются и все прочие условия. В случае Родезии я выявил три стадии пролетаризации, только на одной из которых капиталистическое накопление получало выгоды. На первой стадии крестьянство отвечало на развитие сельского капитализма поставкой сельскохозяйственной продукции, но не продажей труда разве что за высокую зарплату. Таким образом, для региона стала характерной нехватка рабочей силы, поскольку всякий раз, когда сельскохозяйственные или горные капиталистические предприятия начинали развиваться, они создавали спрос на местную сельхозпродукцию, который африканские крестьяне были готовы быстро удовлетворить: они могли участвовать в денежной экономике больше через продажу своей продукции, нежели через продажу своего труда. Одна из целей, которые ставило перед собой правительство, поддерживая сеттлерское сельское хозяйство, заключалась в том, чтобы создать конкуренцию африканским крестьянам, дабы вынудить их продавать скорее труд, нежели сельхозпродукцию. Это обусловило длительный процесс обезземеливания, который вел от частичной к полной пролетаризации, но, как я уже отметил, данный процесс был противоречивым. Проблема упрощенной модели «пролетаризация как развитие капитализма» заключается в том, что она игнорирует не только реальности сеттлерского капитализма Южной Африки, но также и множество других случаев, включая и развитие капитализма в США, которое характеризовалось совершенно другой моделью комбинацией рабства, геноцида туземного населения и иммиграции избыточной рабочей силы из Европы.


ДХ: Вы были одним из девяти преподавателей UCRN, арестованных за политическую деятельность после того, как правительство Смита ввело ограничения на нее в июле 1966 г.?


ДА: Да, мы просидели неделю в тюрьме, а потом были депортированы.


ДХ: Вы отправились в Дар-эс-Салам, который был тогда во многих смыслах раем для интеллектуальных дискуссий. Можете ли вы рассказать об этом периоде и о вашем тогдашнем сотрудничестве с Джоном Солом?


ДА: Это было захватывающее время как в интеллектуальном, так и политическом отношении. Когда я прибыл в Дар-эс-Салам, независимости Танзании было всего несколько лет. Ньерере был приверженцем учения, которое он рассматривал как форму африканского социализма. Во время раскола советско-китайского блока ему удалось сохранить одинаково хорошие отношения с обеими сторонами; кроме того, он установил очень прочные связи со Скандинавией. Дар-эс-Салам стал аванпостом для всех находящихся в изгнании лидеров национально-освободительных движений Южной Африки португальских колоний, Родезии и ЮАР. Я провел три года в тамошнем университете и встречал самых разных людей: от активистов движения «Блэк Пауэр» в США до ученых и интеллектуалов, таких как Иммануил Валлерстайн, Дэвид Эптер, Уолтер Родни, Роджер Мюррэй, Сол Пиччотто, К этрин Хопкинс, Джим Меллон (который был впоследствии одним из основателей «Weathermen»), Луиза Пассерини (она тогда занималась исследованием ФРЕЛИМО), а также многих других, включая, конечно, Джона Сола.



В ходе работы с Джоном в Дар-эс-Саламе мои исследовательские интересы сместились от проблем рабочей силы в Африке к вопросам, связанным с движениями национального освобождения и режимами, возникшими в результате деколонизации. Мы оба скептически относились к способности данных режимов избавиться от того, что тогда только начали называть неоколониализмом, и выполнить свои обещания, касающиеся экономического развития. Но между нами имелось отличие, которое, полагаю, сохранилось и поныне: я был куда менее, нежели Джон, этим обескуражен. С моей точки зрения, эти движения были национально-освободительными, они ни в коей мере не являлись социалистическими, даже если и использовали социалистическую риторику. Это были популистские режимы и, соответственно, после достижения национального освобождения, которое и я, и Джон рассматривали как важное само по себе, я не ожидал от них многого. Что же касается самой возможности какогото дальнейшего политического развития, то по этому поводу мы с Джоном доброжелательно спорим и по сей день всякий раз, когда встречаемся. А те эссе, которые мы написали вместе, содержали критику, в отношении которой у нас было полное согласие.


ДХ: Когда вы вернулись в Европу, не показалось ли вам, что это совершенно другой мир, отличный от того, который вы оставили шесть лет назад?


ДА: Да. Я вернулся в Италию в 1969 г. и сразу же, причем дважды подряд, оказался в центре событий. Первая ситуация имела место в Университете Тренто, где мне предложили прочесть курс лекций. Тренто был главным центром студенческих волнений и единственным на тот день университетом в Италии, где можно было защитить докторскую диссертацию по социологии. Спонсором моего приглашения выступил организационный комитет университета, в который входили христианский демократ Нино Андреатта, либеральный социалист Норберто Боббио и Франческо Альберони; это была одна из попыток приручить студенческое движение, предоставив место радикалу. На первом моем семинаре присутствовало четыре или пять человек, но уже в следующем семестре, после выхода моей книги об Африке летом 1969 г., в мою аудиторию стремилось проникнуть около тысячи студентов. Это даже привело к расколу в группе «Непрерывная борьба»: фракция Боато одобряла посещение студентами занятий, чтобы они могли ознакомиться с радикальной критикой теорий развития, а фракция Ростагно пыталась сорвать мои лекции, швыряя камни в окна аудитории.


Вторая ситуация имела место в Турине; в ней я оказался благодаря Луизе Пассерини, которая была известным пропагандистом ситуационистских идей и, соответственно, имела большое влияние на многих активистов группы «Непрерывная борьба», склонившихся к ситуационизму. Я постоянно перемещался из Тренто в Турин через Милан из центра студенческого движения в центр рабочего движения. Меня привлекали и в то же время отталкивали некоторые аспекты этого движения, в частности, отрицание «политики». На некоторых собраниях весьма решительно настроенные рабочие могли встать и сказать: «Достаточно политики! Политика ведет нас
в неправильном направлении. Нам нужно единство». Для меня это был легкий шок приехать из Африки и обнаружить, что коммунистические профсоюзы расценивались рабочими, борющимися за свои права, как реакционные и репрессивные; однако в этом имелась определенная толика истины.



Реакция, направленная против коммунистических профсоюзов, обращалась и на все прочие профсоюзы. Группы вроде «Рабочей власти» и «Непрерывной борьбы» позиционировали себя как альтернативу и профсоюзам, и массовым партиям. Вместе с Романо Мадера, который тогда был студентом, но также политическим работником и сторонником Грамши (большая редкость для внепарламентских левых), мы начали искать пути, как соотнести стратегию Грамши с рабочим движением.


Именно так впервые появилась идея об autonomia, об интеллектуальной автономии рабочего класса. Создание этой концепции ныне обычно приписывают Антонио Негри. Но на самом деле она берет свое начало в интерпретации Грамши, предложенной в начале 70х «Группой Грамши», основателями которой были Мадера, Пассерини и я. Мы полагали своим главным вкладом в рабочее движение не создание замены для профсоюзов или партий, но помощь со стороны студентов и интеллектуалов авангарду рабочего класса в укреплении его автономии autonomia operaia через понимание более широких процессов, национальных и глобальных, в рамках которых протекает его борьба. Если пользоваться терминологией Грамши, речь шла о формировании органичных интеллектуалов борющегося рабочего класса. С этой целью мы создали «Collettivi Politici Operai» (CPOS), ставшие известными как «Area dell’Autonomia». После того как эти коллективы разработали бы собственные автономные практики, «Группа Грамши» считалась бы выполнившей свою функцию и была бы распущена. Когда она действительно была распущена осенью 1973 г., на сцену выступил Негри и направил CPOS и «Area dell’Autonomia» в авантюристическом направлении, далеком от того, которое планировалось изначально.


ДХ: Имеются ли какиенибудь общие уроки, которые вы вынесли из африканской национально-освободительной борьбы и борьбы итальянского рабочего класса?


ДА: Общим для этих двух случаев является то, что я имел очень хорошие отношения с обоими движениями в целом. Меня спрашивали, на каком основании я принимаю участие в их борьбе. Моя позиция была такова: «Я не собираюсь говорить вам, что вы должны делать, поскольку вы знаете свою ситуацию гораздо лучше, чем когданибудь узнаю ее я. Но я нахожусь в лучшей позиции для понимания широкого контекста, в котором эта ситуация развертывается. Таким образом, мы можем произвести обмен: вы рассказываете мне о своей ситуации, а я скажу вам, как она соотносится с более широким контекстом, в котором вы действуете и который вы не можете видеть или видите его лишь частично». Это всегда было основанием для прекрасных отношений как с национально-освободительными движениями в Африке, так и с итальянскими рабочими. Мои статьи 1972 г. о кризисе капитализма возникли именно в результате подобного обмена. Рабочим говорили: «Сейчас экономический кризис; мы должны сидеть тихо. Если мы продолжим борьбу, рабочие места переместят куданибудь еще». Поэтому рабочие поставили перед нами вопросы: «Действительно ли у нас кризис? И если да, то каковы его последствия? И должны ли мы в связи с ним сидеть тихо?». Статьи, составившие работу «К теории кризиса капитализма», были написаны в рамках этой частной проблематики, очерченных самими рабочими, которые говорили: «Расскажи нам об окружающем мире и о том, чего нам следует ожидать». Отправная точка статей была такова: «Послушайте: кризисы случаются вне зависимости от того, ведете вы борьбу или нет. Они не являются производными от рабочих выступлений или „ошибками“ в экономическом менеджменте, но фундаментальны для действий самого накопления капитала». Такова была исходная ориентировка. Она была составлена в самом начале кризиса, еще до того, как само его существование получило широкое признание. Она стала важной для меня как модель, которую я использовал в течение многих лет для мониторинга ситуации. С этой точки зрения она была весьма эффективной.



Мы еще вернемся к теории кризисов капитализма, но я хочу сперва спросить вас о вашей работе в Калабрии. В 1973 г., когда рабочее движение в конце концов пошло на спад, вы приняли предложение занять место преподавателя в Козенце. Одной из привлекательных сторон работы в Калабрии была возможность продолжить на новом месте мои исследования о трудовых ресурсах. В Родезии я уже наблюдал, как африканцы были полностью пролетаризированы (или, если быть более точным, как они осознали то, что стали полностью пролетаризированы) и это привело к борьбе за зарплату, достаточную для жизни в городских условиях. Иными словами, сказки типа «Мы одинокие мужчины, наши семьи продолжают жить крестьянской жизнью в деревнях», ушли в прошлое после того, как им пришлось действительно жить в городах. Я указывал на это в «Трудовых ресурсах в исторической перспективе». В Италии это стало даже очевиднее, ибо там была такая вот загадка: в 50х и начале 60х мигранты с Юга завозились в северные промышленные регионы как штрейкбрехеры, но уже к середине (особенно в конце) 60х они составили авангард классовой борьбы (каковой опыт типичен для мигрантов). Когда я сформировал рабочую исследовательскую группу, я дал им почитать работы социальных антропологов по Африке, в частности по миграции, после чего мы произвели анализ трудовых ресурсов из Калабрии. Вопрос стоял так: что создало условия для этой миграции? И где ее пределы если принять во внимание, что в определенный момент мигранты превратились из послушной рабочей силы, которая могла использоваться для подрыва переговорных позиций северного рабочего класса, в воинственный авангард?


Исследования выявили два важных момента. Во-первых, развитие капитализма не обязательно зависит от пролетаризации. С одной стороны, межрегиональная миграция трудовой силы получала подпитку из мест, где не было обезземеливания крестьян: там даже имелась возможность покупать землю у землевладельцев. Она была связана с системой права на наследование, согласно которой землю наследовал только старший сын. Традиционно младшие сыновья шли в церковь или в армию, но межрегиональная миграция постепенно становилась все более значимым альтернативным путем заработать деньги, достаточные для того, чтобы вернуться домой, купить землю и обустроить собственную ферму. С другой стороны, в действительно бедных регионах, где труд был полностью пролетаризирован, местные жители, как правило, вообще не стремились мигрировать. Редкий случай, когда они решались на это, имел место, например, в 1888 г., когда в Бразилии было отменено рабство и возникла потребность в дешевой рабочей силе. Бразильцы рекрутировали рабочих из этих нищих районов Южной Италии, платили им за переезд и поселяли их в Бразилии на смену освобожденным рабам. Это совершенно разные модели миграции. Но, говоря в общем, мигрируют не самые бедные: для миграции необходимо обладать определенными средствами и связями. Второй момент, выявленный в ходе моих калабрийских исследований, был сходен с результатами исследований в Африке. Здесь точно так же предрасположенность мигрантов к участию в классовой борьбе в тех местах, куда они переселились, зависела от того, воспринимали ли они новые условия как те, которые будут постоянно определять их судьбу. Недостаточно сказать, что ситуация в регионах, откуда происходит миграция, определяет зарплаты и условия, при которых мигранты будут работать. В этой связи надлежит отметить, что мигранты воспринимают себя как получающих главную часть средств к существованию из своей заработной платы это тот переключатель, который может быть выявлен и отслежен. Однако главным результатом исследований стала разноплановая критика теории пролетаризации как типичного процесса развития капитализма.


ДХ: Исходный отчет об этих исследованиях украли из автомобиля в Риме, так что окончательный вариант был подготовлен уже в США, много лет спустя после того, как в 1979 г. вы переехали в Бингхэмтон, где разрабатывалась теория мир-системного анализа. Можно ли сказать, что в рамках этого исследования вы впервые отчетливо представили свою позицию об отношении между пролетаризацией и развитием капитализма, противоположную теориям Валлерстайна и Бреннера?


ДА: Да. Хотя я, несмотря на упоминания о Валлерстайне и Бреннере, был недостаточно конкретен в этом вопросе, вся работа фактически была критикой их теорий. Валлерстайн считал, что производственные отношения детерминированы положением в структуре центрпериферия. Согласно ему, на периферии производственные отношения имеют тенденцию быть принудительными: там нет полной пролетаризации, которая наблюдается в центре. Бреннер в одних аспектах придерживался противоположной точки зрения, а в других был почти полностью согласен с Валлерстайном: это производственные отношения определяют позицию в структуре центрпериферия. И в том и в другом случае имеется лишь одно частное отношение между положением в структуре центрпериферия и производственными отношениями. Калабрийские исследования показали, что это не так.



В Калабрии, в границах одного и того же периферийного региона, мы обнаружили три различных направления, одновременно развивавшихся и усиливавших друг друга. Более того, эти три направления четко отражали пути развития, исторически характерные для нескольких регионов центра. Одно направление было подобно ленинскому «юнкерскому» пути латифундия с полной пролетаризацией; второе направление было подобно ленинскому «американскому» пути мелких и средних ферм, вовлеченных в рынок. Ленин не говорит о третьем направлении, которые мы назвали «швейцарским» путем: межрегиональная миграция с последующими инвестициями в собственность на родине. В Швейцарии не было обезземеливания крестьянства, существовала скорее традиция миграции, которая вела к консолидации мелких фермерских хозяйств. Интересно, что в Калабрии все эти три пути, ассоциирующиеся с положением в центре, обнаруживались на периферии; и это само по себе было критикой как бреннеровского единственного процесса пролетаризации, так и валлерстайновского увязывания производственных отношений с положением в структуре центрпериферия.


ДХ: Ваша «Геометрия империализма» вышла в 1978 г., до того как вы переехали в США. Перечитывая ее, я был поражен математической метафорой геометрией которую вы использовали для понимания хобсоновской теории империализма, и которая выполняла очень полезную функцию. Но за этим скрывается очень интересный момент, относящийся к географии: когда вы сводите вместе Хобсона и капитализм, внезапно возникает тема гегемонии, как переход от геометрии к географии в вашей работе. Каковы были ваши изначальные побуждения к написанию «Геометрии», и каково ее значение для вас?


ДА: В то время я был обеспокоен терминологической путаницей, связанной с понятием «империализм». Моей целью было хотя бы отчасти разобраться с этой путаницей, создав топологическое пространство, в котором различные понятия, которые часто совокупно и безразлично отождествлялись с «империализмом», могли бы быть отделены друг от друга. Но, действительно, будучи опытом об империализме, эта работа также сослужила мне службу для перехода к понятию гегемонии. Я ясно отметил это в послесловии ко второму изданию 1983 г., где показал, что при анализе современной динамики межгосударственных отношений грамшианское понятие гегемонии может быть более полезным, чем понятие «империализм». С этой точки зрения моя работа (равно как и работа других) заключалась в приложении грамшианского понятия гегемонии к межгосударственным отношениям, к каковым оно, собственно, и прилагалось до того, как Грамши использовал это понятие при анализе отношений классов в границах национальной политической юрисдикции. Сделав это, Грамши, безусловно, обогатил понятие гегемонии многими оттенками, которые до него никто не мог уловить. Наше возвращение его в международную сферу много выиграло от этого.



ДХ: Наибольшее влияние на концепцию «Долгого двадцатого века», опубликованного в 1994 г., оказал Бродель. Имеются ли у вас после этого какиелибо серьезные критические замечания к его творчеству?


ДА: Критика весьма проста. Бродель является невообразимо богатым источником информации по рынкам и капитализму, но у него нет никакого теоретического каркаса. Или, выражаясь более мягко, он, как указывал Чарльз Тилли, настолько эклектичен, что из его бесчисленных частных теорий не складывается никакой общей теории. Вы не можете просто положиться на Броделя: вам следует подходить к нему с ясным пониманием того, что вы ищите и что хотите от него получить. Одна вещь, на которой я сфокусировался, и которая отличает Броделя от Валлерстайна и других теоретиков мир-системного анализа (не говоря уже о более традиционных историках экономики, марксистов и других), это его идея о том, что системе национальных государств, как она сложилась в XVI и XVII вв., предшествовала система городов-государств, и что истоки капитализма следует искать там, в городах-государствах. Это особая черта Запада, или Европы, отличающая его от остальных частей света.


ДХ: Но если вы будете просто следовать за Броделем, то легко заблудитесь, поскольку он поведет вас в разных направлениях. Я , например, должен был выявить у него эту идею и скомбинировать ее с тем, что обнаружил у Уильяма МакНила в его работе «Погоня за властью», где так же, хотя и в иной перспективе, доказывается, что система городов-государств предшествовала и подготавливала систему национальных территориальных государств. Другая идея, воспринятая от Броделя (хотя и разработанная вами значительно глубже в теоретическом отношении), это идея о том, что финансовая экспансия знаменует «осень» определенной господствующей системы и предшествует появлению нового гегемона. Это главнаянаходка «Долгого двадцатого века», не так ли?


ДА: Да. Идея заключалась в том, что ведущие капиталистические институции определенной эпохи были также и лидерами финансовой экспансии, которая имела место всегда, когда материальная экспансия производительных сил достигала своего предела. Логика этого процесса (опятьтаки, Бродель ее не представил) состоит в том, что, с обострением конкуренции, инвестиции в материальную экономику становятся неоправданно рискованными и, соответственно, предпочтения владельцев капитала обращаются на ликвидность, что, в свою очередь, создает необходимые ресурсы для финансовой экспансии. Следующий вопрос, конечно, заключается в том, как создаются условия спроса для финансовой экспансии. Здесь я опирался на идею Вебера о том, что конкуренция между государствами за мобильный капитал составляет миро-историческую специфику Нового времени. Я доказывал, что именно эта конкуренция создает условия спроса для финансовой экспансии. Идея Броделя об «осени» как о завершающей фазе процесса лидерства в накоплении капитала, ведущего от материального к финансовому лидерству и, в конце концов, к замещению другим лидером, является принципиально значимой. Но то же касается и идеи Маркса о том, что «осень» одного государства, осуществляющего финансовую экспансию, является также «весной» для другого: так, излишки, накопленные в Венеции, перешли к Голландии; те, которые были накоплены в Голландии, перешли к Британии; наконец, накопленные в Британии излишки перешли к США. Маркс, таким образом, дополняет Броделя: «осень» является «весной» гдето еще, производя целый ряд взаимозависимых развитий.


ДХ: «Долгий двадцатый век» прослеживает эти последовательные циклы капиталистической экспансии и гегемонии от Возрождения до настоящего времени. Согласно вашему повествованию, фазы материальной экспансии капитала в конце концов завершаются под давлением сверхконкуренции, освобождая место фазам финансовой экспансии, а когда она исчерпывается, начинается период международного хаоса, завершающийся появлением новой державы-гегемона, способной восстановить международный порядок и перезапустить цикл материальной экспансии еще раз при поддержке нового социального блока. Такими гегемонами по очереди были Генуя, Нидерланды, Британия и США. Насколько, по вашему мнению, их конкретное появление, завершающее предшествующий период хаоса, можно объяснить случайным стечением обстоятельств?


ДА: Хороший и сложный вопрос! Конечно, всегда имеется элемент случайности. В то же время причиной, почему эти переходы занимали столь длительные промежутки времени и сопровождались периодами неразберихи и хаоса, является то обстоятельство, что сами деятели, когда они впоследствии появлялись для того, чтобы организовать систему, проходили через процесс обучения. Это станет ясно, если рассмотреть наиболее поздний случай, США. К концу XIX в. США уже обладали рядом характеристик, которые делали их возможными наследниками Британии как лидера-гегемона.


Но потребовалось более 50 лет, две мировые войны и катастрофическая депрессия, прежде чем США разработали структуры и идеи, которые позволили им обрести действительную гегемонию после Второй мировой войны. Являлось ли развитие США в XIX в. в качестве потенциального гегемона чисто случайным или же здесь было чтото еще? Я не знаю. Очевидно, что имел место случайный географический фактор Северная Америка обладает иной пространственной конфигурацией, нежели Европа, и это позволило сформироваться такому государству, которое в самой Европе никогда не сформировалось бы (исключение составлял восточный предел Европы, где Россия также проводила территориальную экспансию). Но здесь присутствовал и системный элемент. Британия создала международную кредитную систему, которая, с определенного момента, в некоторых аспектах способствовала формированию Соединенных Штатов.


Безусловно, если бы не было США с их определенной историческо-географической конфигурацией конца XIX в., история была бы совершенно другой. Кто тогда стал бы гегемоном? Мы можем только предполагать. Однако США были, причем во многих отношениях они были выстроены на традициях Голландии и Британии. Генуя случай несколько иной: я никогда не говорил, что она была гегемоном. Генуя была скорее чемто вроде транснациональной финансовой организации, одной из тех, что возникают в диаспорах, включая современную китайскую диаспору. Но она не была гегемоном в грамшианском смысле, таким, каким были Голландия, Британия и США. География имеет большое значение, но, несмотря на то, что указанные три гегемона весьма различны в географическом отношении, каждый из них выстраивался на организационных принципах, почерпнутых у предшественника. Британия многое позаимствовала у Нидерландов, а США у Британии: перед нами группа внутренне связанных государств и нечто вроде эффекта снежного кома. Так что да, случайность имеет место, но имеет место также и системная связь.


ДХ: «Долгий двадцатый век» не покрывает судьбу рабочего движения. Вы не рассматривали его потому, что считали недостаточно важным явлением, или же потому, что сама структура книги (чей подзаголовок «Деньги, власть и истоки нашего времени») была уже настолько объемной и сложной, что упоминание о труде стало бы излишней нагрузкой на нее?


ДА: Скорее последнее. Изначально я предполагал, что «Долгий двадцатый век» будет писаться в соавторстве с Беверли Сильвер, которую я впервые встретил в Бингхэмтоне, и состоять из трех частей. Первую часть предполагалось посвятить гегемониям; в итоге она составила первую главу книги. Вторая часть должна была повествовать о капитале об организации капитала, предпринимательстве (в основном, о конкуренции). Темой третьей части предполагалось сделать труд отношение труда и капитала и рабочее движение. Но открытие финансиализации как периодически возвращающейся модели исторического капитализма опрокинуло все планы. Оно вынудило меня обратиться к тому периоду в прошлом, который я до того не хотел затрагивать, поскольку темой книги исходно предполагалось сделать именно «долгий двадцатый век» от Великой депрессии 1870 г. по настоящее время. Когда я открыл парадигму финансиализации, исходный баланс полностью нарушился и «Долгий двадцатый век» стал преимущественно книгой о роли финансового капитала в историческом развитии капитализма начиная с XIV в. Так что Беверли опубликовала свои исследования труда в книге «Силы труда», вышедшей в 2003 г.


ДХ: Структура книги «Хаос и управление», написанной вами в соавторстве с Беверли Сильвер, соответствует, как кажется, той структуре, которая изначально планировалась для «Долгого двадцатого века». Так ли это?


ДА: Да. В «Хаосе и управлении» имеются главы по геополитике, предпринимательству, социальному конфликту и т. д. Так что оригинальный проект не был заброшен. Но, определенно, было невозможно воплотить его в «Долгом двадцатом веке», поскольку я не мог фокусироваться на циклических повторах финансовой и материальной экспансии и одновременно обращаться к теме труда. Как только вы, описывая капитализм, обращаете особое внимание на чередование финансовой и материальной экспансии, становится очень сложно говорить о труде. Не только потому, что надо сказать слишком многое, но и потому, что в разное время и в разных местах существовали серьезные различия в отношениях труда и капитала. Во-первых, как мы указали в «Хаосе и управлении», имеется ускорение в социальной истории. Если вы сравните переход от одного режима накопления к другому, то обнаружите, что при переходе от голландской к британской гегемонии в XVIII в. социальный конфликт возник позже финансовой экспансии и войн. При переходе от британской к американской гегемонии в начале XX в. взрыв социального конфликта произошел более или менее одновременно с началом финансовой экспансии и войн. При нынешнем переходе в неизвестном направлении взрыв социального конфликта в конце 60х начале 70х предшествовал финансовой экспансии и произошел без войн между главными державами.



Иначе говоря, если вы возьмете первую половину XX в., то наиболее ожесточенная борьба рабочих наблюдается в преддверии и непосредственно после мировых войн. Это обстоятельство служило базисом для ленинской теории революции: противостояние между капиталистами выливается в войны, которые могут создать подходящие условия для революции; и это можно эмпирически проследить вплоть до Второй мировой войны. В этом смысле можно сказать, что при настоящем переходе ускорение социального конфликта удерживает капиталистов от войны друг с другом. Таким образом, возвращаясь к вопросу: в «Долгом двадцатом веке» я сфокусировал внимание на всесторонней разработке проблем финансовой экспансии, систематических циклов накопления капитала и мировой гегемонии; но в «Хаосеи управлении» мы вернулись к теме взаимоотношений социального конфликта, финансовой экспансии и перехода гегемонии.


ДХ: Обсуждая первоначальное накопление, Маркс пишет о национальном долге, кредитной системе, банкократии (т. е. об определенной интеграции финансов и государства, произошедшей во время первоначального накопления) как о том, что имеет принципиальное значение для дальнейшей эволюции капиталистической системы. Но вплоть до третьего тома анализ «Капитала» избегает обращения к теме кредитной системы, поскольку Маркс не хотел заниматься процентами несмотря на то, что кредитная система имела решающее значение для централизации капитала, формирования основного капитала и т. д. И тут возникает вопрос: как классовая борьба влияет на связь государства и финансов, которая играет жизненно важную роль, на которую вы указываете?Здесь, как представляется, пробел в аргументации Маркса: с одной стороны, он говорит, что динамика отношений между трудом и капиталом чрезвычайно важна, а с другой стороны, труд не выглядит у него играющим существенную роль в процессах о которых вы говорите переходе гегемонии, изменении шкал. Вполне понятно, что тему труда было сложно интегрировать в «Долгий двадцатый век», поскольку в некотором смысле отношение труда и капитала не является центральным для этого аспекта динамики капитализма. Согласны ли вы с этим?


ДА: Да, я согласен, но с одной оговоркой: следует принять во внимание указанный мною феномен ускорения социальной истории. Борьба рабочих в 60х и начале 70х, например, явилась важнейшим фактором для финансиализации конца 70х 80х, а также для путей, по которым она развивалась. Отношение между борьбой низших классов и финансиализацией есть нечто, изменяющееся со временем и обладающее ныне такими характеристиками, которых прежде не было. Но если вы пытаетесь объяснить повторение финансовых экспансий, вы не можете уделять труду слишком много внимания, поскольку иначе вам придется говорить только о последнем цикле, и вы будете вынуждены совершить ошибку, принимая труд за причину финансовой экспансии, в то время как при более ранних циклах финансиализация имела место вне зависимости от борьбы рабочих или низов.


ДХ: Тогда еще вопрос относительно труда. Обратимся к вашему эссе 1990 г. «Марксистское столетие, американское столетие» о воссоздании мирового рабочего движения. В этом эссе вы показываете, что мнение Маркса о рабочем классе, представленное в «Манифесте», глубоко противоречиво, поскольку он одновременно подчеркивает возрастание коллективной силы труда по мере развития капитализма и в то же время ее ослабление, связанное с наличием как действующей, так и резервной промышленной армии. Маркс, отмечаете вы, думал, что обе эти тенденции соединятся в одной человеческой массе, но на самом деле, как вы показываете далее, в начале XX века они оказались пространственно поляризованы. В Скандинавии и англосаксонских странах возобладала первая тенденция, в России и на Востоке вторая. Бернштейн зафиксировал первую, а Ленин вторую, что обусловило раскол рабочего движения на реформистское и революционное крылья. В Центральной Европе в Германии, Австрии и Италии существовал, как вы показываете, непрочный баланс между действующей и резервной промышленными армиями, что вело к нерешительности Каутского, который, будучи неспособен выбрать между реформой и революцией, посодействовал победе фашизма. В конце эссе вы предполагаете, что может произойти возобновление рабочего движения: на Западе вместе с возвращением масштабной безработицы вновь появилась бедность, а на Востоке с подъемом «Солидарности» коллективная сила рабочего класса, соединяя, возможно, то, что было разъединено историей и временем. Что вы думаете об этой перспективе сегодня?


ДА: Ну, вопервых, наряду с этим оптимистическим сценарием, основанным на выравнивании характеристик рабочего класса в мировом масштабе, в этом эссе был и пессимистический сценарий, принимавший во внимание то, что я всегда считал серьезным упущением «Манифеста» Маркса и Энгельса. Там имеется логический скачок, который не оправдан ни с точки зрения теории, ни исторически идея, что для капитала не имеют значения вещи, которые мы сегодня именуем гендером, расой, нацией. Для капитала имеет значение только возможность эксплуатации и, соответственно, капитал будет нанимать ту статусную группу внутри рабочего класса, которая представляется наиболее перспективной с точки зрения эксплуатации, без какойлибо дискриминации по гендерным, национальным расовым и иным признакам. Это, безусловно, верно. Но из этого не следует, что различные статусные группы внутри рабочего класса примут эту ситуацию просто так. На самом деле именно в этот момент, когда пролетаризация становится всеобщей и капитал может распоряжаться рабочими указанным образом, рабочие начнут объединяться сообразно статусным различиям, которые они выявят или сконструируют, чтобы добиться привилегированного отношения со стороны капиталистов. Ради этого они будут объединяться по гендерным, национальным, этническим или какимлибо другим признакам.


«Марксистское столетие, американское столетие», таким образом, не столь оптимистично, как это может показаться, поскольку в нем отмечается внутренне присущая рабочему классу тенденция акцентировать статусные различия для того, чтобы защитить себя от такого обращения капитала, при котором тот рассматривает труд как безразличную в себе массу, которая нанимаема лишь постольку, поскольку позволяет капиталу извлекать прибыль. Статья завершается на оптимистической ноте по причине имеющейся тенденции к уравниванию, но в то же время следует ожидать того, что рабочие будут бороться, чтобы защитить себя от этой самой тенденции через формирование статусных групп.


ДХ: Значит ли это, что различие между действующей и резервной промышленными армиями также имеет тенденцию к тому, чтобы стать статусным, сообразно расовым признакам, если угодно?


ДА: Это зависит от того, как подходить к вопросу. Если рассматривать процесс глобально учитывая, что резервную армию составляют не только безработные, но и скрытые безработные и полностью исключенные из производственного процесса люди то между двумя армиями определенно имеются статусные различия. Национальность используется сегментом рабочего класса, действующей армией, для того чтобы отличить себя от резервной армии. На национальном уровне все не так очевидно. Если вы возьмете США или Европу, то статусное различие между активной и резервной армиями не столь резкое. Но нынешний наплыв эмигрантов из более бедных стран вызывает рост антиэмигрантских настроений, выявляющих эту тенденцию к проведению статусных различий внутри рабочего класса. Таким образом, вырисовывается весьма сложная картина, особенно если принять во внимание направление потоков транснациональной миграции и ситуацию, при которой резервная армия концентрируется в большей степени на глобальном Юге, нежели на глобальном Севере.


ДХ: В своей статье 1991 г. «Неравенство в мировом доходе и будущее социализма» вы показали исключительную стабильность региональной иерархии богатства в XX в.: после почти пятидесяти лет девелопментализма разрыв в доходах на душу населения между центром Запад/Север и периферией Юг/Восток оставался неизменным или даже увеличился. Коммунизму, как вы указываете, не удалось уничтожить этот разрыв в России, Восточной Европе и Китае, хотя в этом отношении он был не хуже капитализма в Латинской Америке, Юго-Восточной Азии и Африке, а в аспектах более равномерного распределения дохода внутри общества и большей государственной независимости от центра Запад/Север был куда лучше. Пару десятилетий спустя Китай явным образом сломал эту схему, как вы ее описали. Насколько это стало или не стало сюрпризом для вас?


ДА: Прежде всего, нам не следует преувеличивать то, до каких пределов Китай разрушил эту схему. Уровень дохода на душу населения в Китае был столь низок и все еще остается низким, сравнительно с богатыми странами что даже значительные его успехи следует оценивать с осторожностью. Китай улучшил свое положение по отношению к богатому миру в два раза, но это значит лишь то, что если ранее средний доход на душу населения в Китае составлял 2% от среднего дохода на душу населения на Западе, то теперь он составляет 4%. Это верно, что Китай значительно снизил неравенство в мировом доходе между странами. Если не принимать его в расчет, то позиции Юга ухудшились с начала 80х, а если принимать, то они несколько улучшились, благодаря практически одним лишь достижениям Китая. Но, безусловно, в самой КНР неравенство сильно возросло, так что Китай поспособствовал возрастанию неравенства в мировом масштабе внутри стран. Если рассмотреть показатели по тому и другому по неравенству между странами и внутри стран одновременно, то Китай действительно способствовал снижению мирового неравенства в общем. Мы не должны преувеличивать это обстоятельство: мировая система подразумевает значительный разрыв, который сокращается весьма медленно. Это тем не менее важно, поскольку изменяет баланс сил между странами. Если так будет продолжаться, то возможны даже изменения в мировом распределении дохода от нынешней сильно поляризованной схемы к более нормальной, близкой к принципу распределения Парето.



Стало ли это для меня неожиданностью? В определенном смысле, да. Именно потому я последние пятнадцать лет изучал Восточную Азию: я обнаружил, что хотя Восточная Азия за исключением Японии, конечно является частью Юга, она обладает некоторыми особенностями, позволяющими ей осуществлять определенное развитие, которое не вписывается в схему стабильного неравенства между регионами. В то же самое время никто не утверждал по крайней мере, я точно не утверждал что стабильность в глобальном распределении дохода подразумевает также неизменность для отдельных стран или регионов. Достаточно стабильная структура неравенства может сохраняться при том, что одни страны развиваются, а другие деградируют. В некотором смысле именно это и происходит. В частности, с 80х и 90х наиболее важным процессом является расхождение между динамичной и развивающейся Южной Азией и стагнирующей и деградирующей Африкой, в частности, Южной Африкой, «Африкой трудовых резервов». Это расхождение интересует меня больше всего: почему Южная Африка и Восточная Азия движутся в таких противоположных направлениях. Этот феномен очень важно понять, поскольку если нам удастся это сделать, изменится также и наше понимание основ успешного капиталистического развития, а также того, до каких пределов оно зависит (или не зависит) от обезземеливания (т. е. полной пролетаризации крестьянства), как оно имело место в Южной Африке, или от лишь частичной пролетаризации, как она имела место в Восточной Азии. Таким образом, расхождение между двумя названными регионами ставит перед нами теоретическую проблему, которая вновь бросает вызов теории Бреннера, отождествляющей развитие капитализма с полной пролетаризацией рабочей силы.


ДХ: В «Хаосе и управлении» доказывалось, что закат американской гегемонии может произойти вследствие подъема Восточной Азии и, прежде всего, Китая. В то же самое время в этой работе высказывалось предположение, что Восточная Азия может стать также тем регионом, где в будущем труд бросит наиболее серьезный вызов мировому капиталу. Иногда отмечалось, что имеется определенное противоречие между этими двумя перспективами подъемом Китая как оппозиционного Соединенным Штатам центра и серьезными волнениями в среде китайского рабочего класса. Каково, по вашему мнению, отношение междуэтими перспективами?


ДА: Отношение самое прямое, потому что, вопервых, вопреки распространенному мнению, китайские крестьяне и рабочие имеют тысячелетнюю традицию борьбы, не имеющую аналогов нигде в мире. Во многих случаях смена династий в Китае происходила в результате бунтов, забастовок и демонстраций не только крестьян и рабочих, но даже мелких торговцев. Эта традиция сохраняется и по сей день. Когда Ху Цзиньтао несколько лет назад сказал Бушу: «Не опасайтесь того, что Китай бросит вызов американскому господству у нас много дел дома», он указал на одну из важнейших особенностей китайской истории: необходимость противодействию комбинации из внутренних бунтов со стороны угнетенных классов и внешних вторжений так называемых варваров (вплоть до XIX в. из северных степей, а затем, со времен Опиумных войн с моря). Это противодействие всегда оставалось преимущественной задачей китайских правительств, и они ставили жесткие пределы участию Китая в международных делах. Имперский Китай конца XVIII–XIX вв. был чемто вроде раннего «государства всеобщего благосостояния». Эта его особенность постоянно воспроизводилась в ходе последующей эволюции страны. В 90х Цзян Цзэминь выпустил капиталистического джинна из бутылки. Нынешние попытки загнать его обратно должны рассматриваться в свете этой давней традиции. Если бунтарские настроения низших классов Китая материализуются в новую форму «государства всеобщего благосостояния», то это обстоятельство будет оказывать воздействие на систему международных отношений в течение последующих 20–30 лет. Однако в данный момент баланс сил между классами в Китае неустойчив и может легко сместиться как в одну, так и в другую сторону.


Имеется ли противоречие в том, что некая страна является главным центром социальных волнений и в то же время восходящей мировой державой? Необязательно. В 30х США были в авангарде рабочей борьбы и одновременно нарождающимся гегемоном. То обстоятельство, что эта борьба в самый разгар Великой депрессии была успешной, стало важным фактором, сделавшим США социальным образцом для рабочего класса. Это касается и Италии, где американский опыт стал моделью для некоторых католических профсоюзов.


ДХ: Текущие официальные отчеты из Китая демонстрируют озабоченность резким ростом безработицы, который может быть результатом глобальной рецессии, а также содержат сведения о целом комплексе мер, предпринимаемых для противодействия этой ситуации. Однако включают ли эти меры продолжение развития в таком направлении, при сохранении которого китайская модель может в конце концов бросить вызов остальному глобальному капитализму?


ДА: Вопрос заключается в том, могут ли те меры, которые предпринимает китайское правительство в ответ на борьбу низших классов, оказаться действенными в других местах, где нет подобных условий. Возможность для Китая стать моделью для других государств (в частности, для больших государств Юга, таких как Индия) зависит от множества исторических и географических особенностей, которые могут оказаться невоспроизводимыми в других странах. Китайцы знают это и не стремятся стать образцом для подражания. Поэтому то, что происходит в Китае, может иметь решающее значение в том, что касается отношения КНР и остального мира, но не в том, что касается формирования модели, которой должны следовать другие. Тем не менее в Китае мы видим сочетание разных видов борьбы борьбы рабочих и крестьян против эксплуатации и борьбы с экологическими проблемами и разрушением окружающей среды такое, которое трудно обнаружить гдето еще. Эта разноплановая борьба в данный момент усиливается, и потому важно посмотреть, каким будет ответ со стороны правительства. Я полагаю, что перемены в китайском руководстве (приход Ху Цзиньтао и Вэня Цзябао) свидетельствуют о по меньшей мере обеспокоенности забвением давней традиции «государства всеобщего благосостояния». Поэтому мы будем отслеживать ситуацию и ожидать возможных результатов.


ДХ: Возвращаясь к вопросу о кризисах капитализма. Ваше эссе 1972 г. «К теории кризиса капитализма» является сравнением длительного спада 1873–1896 гг. и предсказанного вами причем совершенно точно другого кризиса, который исторически начался в 1973 г. Впоследствии вы неоднократно возвращались к этой параллели, указывая как на сходства, так и на важные различия этих двух кризисов. Но вы очень мало писали о кризисе 1929 г. Считаете ли вы Великую депрессию не столь значимым явлением?


ДА: Ну, я не сказал бы, что она была не столь значимым явлением, поскольку Великая депрессия была наиболее серьезным кризисом, который капитализм когдалибо испытал, и, определенно, она стала для него поворотным моментом. К роме того, она научила сильных мира сего тому, что надо делать, чтобы подобный опыт не повторился. Имеется множество признанных и непризнанных инструментов, позволяющих не допустить подобной катастрофы в будущем. Даже теперь, при том что нынешний биржевой крах сопоставим с крахом 30х, авторитетные экономисты и правительства тех государств, которые имеют возможность повлиять на ситуацию, собираются, как мне кажется (хотя я могу и ошибаться), сделать все возможное, чтобы не допустить того, чтобы коллапс на финансовых рынках возымел социальные последствия подобные тем, которые имели место в 30х. Они просто не могут допустить этого по политическим соображениям. Поэтому они будут с грехом пополам делать все то, что должны. Даже Буш, а до него Рейган, при всей их идеологии свободного рынка, опирались на экстремальный вариант кейнсианской политики государственных расходов. Их идеология это одно, а реальные дела другое, поскольку последние соответствовали политической ситуации, сильного ухудшения которой они допустить не могли. Ситуация в сфере финансов может быть такой же, как в 30х, но сейчас политики более компетентны и находятся под большим давлением, а потому они не позволят, чтобы эта ситуация оказала влияние на так называемую реальную экономику в той же мере, в какой она оказала на нее влияние в 30х. Я не говорю, что Великая депрессия была незначительным явлением, но я не думаю, что она сможет повториться в ближайшем будущем. Ситуация в мировой экономике совершенно иная. В 30х экономика была сильно сегментирована, и это могло быть фактором, обусловившим возникновение условий для катастрофы. Теперь же мировая экономика куда более интегрирована.


ДХ: В работе «К теории кризиса капитализма» вы описываете глубокий структурный конфликт внутри капитализма, в котором вы различаете кризисы, обусловливаемые слишком высоким уровнем эксплуатации, ведущим к кризису перепроизводства в силу недостаточности платеже- способного спроса, и кризисы, обусловливаемые слишком низким уровнем эксплуатации, ведущим к кризису в силу падения спроса на средства производства. Придерживаетесь ли вы этой дистинкции в настоящее время, и если так, то можете ли вы согласиться с тем, что мы имеем дело с кризисом перепроизводства, маскируемым ростом личного долга и финансиализацией, и вызванным сокращением заработной платы, которое характеризует капитализм последних 30 лет?


ДА: Да. Я полагаю, что за последние 30 лет природа кризиса претерпела изменения. Вплоть до начала 80х кризис обычно обусловливался падением нормы прибыли, происходившим изза усиления конкуренции среди капиталистов и изза того, что труд был подготовлен к тому, чтобы защищать себя, куда лучше, чем во время предшествующих депрессий как в период конца XIX в., так и в 30х. Эта ситуация сохранялась на протяжении всех 70х. Монетаристская контрреволюция Рейгана-Тэтчер была направлена на то, чтобы подорвать силу и способность рабочего класса защищать себя это была одна из главных, хотя и не единственная цель. Я думаю, вы помните слова одного из советников Тэтчер, который сказал, что они


создавали промышленную резервную армию



делали именно то, что они должны были делать согласно учению Маркса! Это изменило природу кризиса. И, безусловно, что в 80х, что в 90х, что сейчас, мы сталкиваемся с кризисом перепроизводства, со всеми его типичными характеристиками. Доходы перераспределяются в пользу групп и классов, которые обладают высокой ликвидностью и спекулятивными вложениями; таким образом, доходы не возвращаются в оборот в виде платежеспособного спроса, но идут на спекуляции, надувание регулярно лопающихся пузырей. Поэтому, да, кризис трансформировался из кризиса, обусловливаемого падением нормы прибыли по причине усиления конкуренции между капиталистами, в кризис перепроизводства, происходящий в силу систематической нехватки платежеспособного спроса, создаваемой тенденциями в развитии капитализма.


ДХ: Недавний отчет Национального совета по разведке предрекал к 2005 г. закат американского глобального доминирования и возникновение более фрагментированного, многополярного и чреватого потенциальными конфликтами мира. Считаете ли вы, что капитализм как глобальная система нуждается в качестве необходимого условия в единственной державе-гегемоне? Является ли отсутствие таковой эквивалентом неуправляемого системного хаоса, и действительно ли невозможен баланс сил между более или менее сопоставимыми государствами?


ДА: Нет, я бы не сказал, что такой баланс невозможен. Многое зависит от того, сможет ли принять эту ситуацию действующая держава-гегемон. Хаос последних шести-семи лет имел место благодаря ответу администрации Буша на 11 сентября, который был, по сути, примером самоубийства великой державы. То, что делает клонящаяся к закату великая держава, очень важно, поскольку она обладает возможностью посеять хаос. Весь «Проект нового американского столетия» был отказом признать закат, и это стало катастрофой: произошли военное фиаско в Ираке и связанная с ним утрата позиций в мировой экономике, в результате чего США превратились из кредитора в самого большого должника за всю мировую историю. Поражение в Ираке еще хуже, чем поражение во Вьетнаме, поскольку в Индокитае существовала давняя традиция партизанской войны, у вьетнамцев были лидеры уровня Хо Ши Мина и они уже нанесли поражение французам. Трагедия для американцев в Ираке заключается в том, что, находясь в наилучших из возможных условий, они не смогли победить и теперь просто пытаются уйти, сохранив лицо. Сопротивление признанию заката, вопервых, лишь ускорило его и, вовторых, принесло страдания и хаос. Ирак это зона бедствия. Количество беженцев там даже больше, чем в Дафуре. Что будет делать Обама не вполне ясно. Если он думает остановить закат США, то его ждет множество неприятных сюрпризов. То, что он действительно может так это сделать закат управляемым, т.е. перейти от политики «Мы не приспосабливаемся. Мы хотим еще одно столетие» к де-факто управляемому закату, разработав политику, которая позволит приспособиться к изменениям в отношениях между державами. Трудно сказать, будет ли Обама действовать в этом направлении, так как он оставляет весьма двойственное впечатление: то ли потому, что в политике нельзя выражаться предельно ясно, то ли потому что он сам не понимает, что делать, то ли просто в силу двойственности характера я не знаю. Однако смена администрации Буша на администрацию Обамы открывает возможность для США приспособиться к своему закату, избежав при этом катастрофы. Правление Буша имело обратный эффект: доверие к американским военным было еще больше подорвано, а финансовое положение стало простотаки катастрофическим. Таким образом, я считаю, что перед Обамой стоит задача аккуратно управлять закатом. Это то, что он может. Однако его идея усилить присутствие США в Афганистане весьма настораживает, если не сказать больше.


ДХ: В течение многих лет, непременно опираясь в своих работах на Марксову концепцию накопления капитала, вы тем не менее никогда не упускали возможности для критики Маркса по многим важным пунктам. Среди прочего, вы критиковали его за недооценку борьбы за власть между государствами, за безразличное отношение к географии, за противоречия во мнении относительно рабочего класса. В течение долгого времени вы также вдохновлялись Адамом Смитом, который занимает центральное место в вашей последней книге «Адам Смит в Пекине». Есть ли у вас какиелибо претензии к нему, сопоставимые с претензиями к Марксу?


ДА: Претензии к Смиту у меня те же, что и к Марксу. Маркс многое перенял у Смита: идея о тенденции нормы прибыли к падению в результате капиталистической конкуренции, например, принадлежит Смиту. «Капитал» является критикой политической экономии: Маркс критиковал Смита за то, что тот упустил из вида, что происходит в, как он выразился, «сокровенных недрах производства» конкуренция между капиталистами может снизить норму прибыли, но этому противостоит стремление и способность капиталистов изменить баланс сил с рабочим классом в свою пользу. С этой точки зрения критика Марксом политэкономии Смита является важнейшим моментом. Однако нам следует также обращать внимание на исторические свидетельства, поскольку учение Маркса является теоретическим конструктом, включающим допущения, которые могут не соответствовать никакой исторической реальности в тех или иных местах или периодах времени. Мы не можем выводить эмпирическую реальность из теоретического конструкта. Критика Смита Марксом должна получать оценку на основании исторических фактов; и это касается Смита в той же мере, в какой касается Маркса или коголибо еще.


ДХ: Один из выводов «Капитала», в частности, первого тома, заключается в том, что смитианская система свободного рынка ведет к возрастанию классового неравенства. До какой степени введение смитианского режима в Пекине может угрожать усилением классового неравенства в Китае?


ДА: В теоретической главе о Смите из «Адама Смита в Пекине» я показал, что в его работах нет понятия о саморегулирующемся рынке подобного тому, в который верят либералы. «Невидимая рука» это рука государства, которое, однако, должно управлять в децентрализованной манере и при минимальном вмешательстве бюрократии. Существенно, что действия правительства у Смита направлены скорее на поддержку труда, нежели капитала. Совершенно очевидно, что он предпочитал не конкуренцию между рабочими, снижающую заработную плату, но конкуренцию между капиталистами, при которой их прибыль снижалась бы до минимума, приемлемого в качестве вознаграждения за их риски. Современные интерпретаторы перевернули все с ног на голову. Однако неясно, в каком направлении сегодня следует Китай. Нет никакого сомнения, что в эпоху Цзяна Цзэмина, в 90е, он определенно направлялся в сторону усиления конкуренции между рабочими ради выгод и прибыли капитала. Теперь происходит обратное движение, которое, как я уже говорил, опирается не только на традиции революции и маоистского периода, но и на социальные аспекты позднего имперского Китая династии Цин XVIII–XIX вв. Я не хотел бы заключать пари на то, каков будет конкретный результат, но нам не следует также и закрывать глаза на те изменения, которые сейчас происходят.



ДХ: В «Адаме Смите в Пекине» вы привлекаете книгу Сугихары Каору, противопоставляя «индустрийную революцию», основанную на интенсивном труде и бережном отношении к природе в ранней современной Восточной Азии, и «индустриальную революцию», основанную на механизации и хищническом использовании природных ресурсов, и выражаете надежду, что человечеству, возможно, удастся соединить эти два подхода в будущем. Каков, на ваш взгляд, нынешний баланс между ними в Восточной Азии?


ДА: Очень шаткий. Я не такой оптимист, как Сугихара, чтобы допустить, что восточноазиатская традиция «индустрийной революции» укоренена настолько, что может если не возобладать вновь, то, по крайней мере, сыграть важную роль в рамках какойлибо вероятной гибридной формы. Эти концепции важны скорее для мониторинга происходящего, а не как основа для утверждений о том, что Восточная Азия движется в такуюто сторону, а США в такуюто. Надо видеть, что они реально делают. Имеются свидетельства того, что китайские власти обеспокоены состоянием окружающей среды в той же мере, в какой они обеспокоены социальной напряженностью, но то, что они делают очевидная глупость. Может быть, у них есть какойто план, но я не вижу, чтобы они вполне понимали, каким бедствием для окружающей среды является автомобильная цивилизация. Идея копировать в этом отношении США была безумием для Европы, а для Китая она является еще большим безумием. Я всегда говорил китайцам, что в 90х и 2000х они брали пример не с того города. Если они хотят увидеть, как можно быть богатым и не иметь при этом разрушенной экологии, то надо ехать в Амстердам, а не в Лос-Анджелес. В Амстердаме все ездят на велосипедах, там тысячи велосипедов на парковках у железнодорожных станций: люди приезжают на поезде, берут велосипеды утром и оставляют их вечером. В то же самое время в Китае, где на момент моего первого посещения этой страны в 1970 г. вообще не было автомобилей только несколько автобусов в море велосипедов велосипеды становятся вымирающим видом транспорта. В этом смысле перед нами очень сложная картина, грустная и противоречивая. Идеология модернизации гдето дискредитировала себя, но до сих пор продолжает жить, в какомто наивном варианте, в Китае.


ДХ: Однако выводы «Адама Смита в Пекине» состоят в том, что и нам на Западе, возможно, понадобится чтото вроде «индустрийной революции», и, следовательно, эта категория не является характерной только для Китая, но может иметь более широкое приложение?


ДА: Да. Однако отправной точкой для Сугихары была идея о том, что типичное развитие индустриальной революции, замещение труда машинами и энергией, имеет не только экологические, но и экономические пределы. Марксисты часто забывают, что идея Маркса об интенсификации естественного накопления капитала, снижающей норму прибыли, связана, по сути, с тем фактом, что увеличение использования машин и энергии усиливает конкуренцию среди капиталистов до такой степени, что она становится неприбыльной не говоря уже о тяжелых последствиях для экологии. Мысль Сугихары в том, что типичные для индустриальной революции разделение менеджмента и труда, растущее превосходство менеджмента над трудом, а также тот факт, что труд утрачивает навыки, включая навык самоуправления, имеют свои пределы. При «индустрийной революции» происходит мобилизация всех ресурсов домохозяйств, которая развивает или, по крайней мере, сохраняет управленческие навыки у трудящихся. В конце концов, выгоды, получаемые от этих навыков самоуправления, перевешивают выгоды, получаемые от разделения замысла и исполнения, характерного для индустриальной революции. Я думаю, он прав в том смысле, что все это очень важно для понимания нынешнего подъема Китая; сохранив эти навыки самоуправления благодаря серьезному ограничению процесса пролетаризации в существенных ее аспектах, Китай теперь может обладать такой организацией трудового процесса, которая в большей степени опирается на навыки самоуправления трудящихся, чем где бы то ни было еще. Это, вероятно, один из главных источников конкурентоспособности Китая при нынешних обстоятельствах.


ДХ: Может ли это вернуть нас к политике «Группы Грамши» в том, что касается трудового процесса и autonomia?


ДА: И да и нет. Есть две различные формы автономии. То, о чем мы говорим это управленческая автономия, в то время как другая это автономия в борьбе, в антагонизме труда и капитала. Тогда идея автономии была такова: как мы можем сформулировать нашу программу таким образом, чтобы объединить рабочих для борьбы с капиталом, а не, наоборот, разделить рабочих и создать условия для того, чтобы капитал восстановил свою власть над рабочими на производстве? Нынешняя ситуация двусмысленна. Многие смотрят на навыки самоуправления у китайцев и видят в них способ подчинения труда капиталу иначе говоря, капитал экономит на менеджменте. Эти навыки самоуправления следует рассматривать в контексте: где, когда и для чего. Очень непросто сгруппировать их тем или иным образом.


ДХ: Ваша работа 1991 г. «Мировой доход и неравенство» завершается рассуждением о том, что после коллапса СССР углубляющийся и расширяющийся конфликт за контроль над ресурсами на Юге (война Ирака с Ираном или война в Заливе могут рассматриваться как типичные случаи) вынудил запад создать для его урегулирования эмбриональные структуры мирового правительства: G 7 как исполнительный комитет глобальной буржуазии, МВФ и Всемирный банк как министерство финансов, Совет безопасности как министерство обороны. Эти структуры, как вы предположили пятнадцать лет назад, могут быть захвачены неконсервативными силами. В «Адаме Смите в Пекине» вы говорите скорее об обществе мирового рынка как о потенциально многообещающем будущем, в котором ни одна держава не будет гегемоном. Каково отношение между этими двумя вариантами возможного будущегои двумя вашими концепциями?


ДА: Во-первых, я никогда не говорил, что структуры мирового правительства возникли изза конфликтов на Юге. Большинство из них Бреттон-Вудские организации, созданные США после Второй мировой войны как механизмы, необходимые в качестве инструментов управления, а также для того, чтобы избежать проблем с саморегулирующимися рынками в мировой экономике. Таким образом, эмбриональные структуры мирового правительства существовали с самого начала послевоенной эры. В 80х наступил период все возрастающей нестабильности, одной из составляющих которой были конфликты на Юге, и, соответственно, эти институции были вынуждены управлять мировой экономикой иначе, нежели ранее. Могли бы они быть захвачены неконсервативными силами? Мое отношение к этим институциям всегда было двойственным, поскольку они во многих аспектах отражали баланс сил между южными и северными странами глобального Севера, между глобальным Севером и Югом и т. д. В принципе, не было ничего такого, что исключало бы возможность поставить эти институции на службу мировой экономике таким образом, чтобы они обеспечили более равномерное распределение мирового дохода. Однако случилось нечто прямо противоположное. В 80х МВФ и Всемирный банк стали инструментами неолиберальной контрреволюции и, соответственно, обеспечили еще более неравномерное распределение доходов. Но даже и в этом случае, как я уже говорил, имело место не столько неравномерное распределение между Севером и Югом, сколько расхождение на самом Юге, когда Восточная Азия пошла резко вверх, а Южная Африка вниз.


Как все это соотносится с концепцией общества мирового рынка, которую я рассмотрел в «Адаме Смите в Пекине»? Теперь совершенно ясно, что создать мировое государство, даже в самом зачаточном, конфедеративном виде, было бы очень сложно. Для ближайшего будущего это не может стать реальной возможностью. Сейчас речь идет об обществе мирового рынка, в том смысле, что страны будут взаимодействовать друг с другом при помощи рыночных механизмов, причем не саморегулирующихся, но регулируемых. Это было верно также для системы, разработанной Соединенными Штатами, которая представляла из себя строго регулируемый процесс, при котором отмена тарифов, квоты и ограничения на иностранную рабочую силу всегда обсуждались на государственном уровне прежде всего, США и Европой, а затем и другими. Сегодня вопрос заключается в том, какое регулирование необходимо для того, чтобы предотвратить катастрофу на рынках, подобную той, что случилась в 30х. Поэтому отношение между двумя концепциями таково: организация мировой экономики будет основываться преимущественно на рынке, но при существенном регулирующем участии государств.


ДХ: В «Долгом двадцатом веке» вы указали три возможных итога системного хаоса, к которому привела длинная волна начавшейся в 70х финансиализации: мировая империя, контролируемая США; общество мирового рынка в котором нет одного доминирующего государства; новая мировая война, которая уничтожит человечество. Во всех трех случаях капитализм в его нынешнем виде исчезает. В «Адаме Смите в Пекине» вы приходите к выводу, что изза неудач администрации Буша первая возможность отпадает и остаются только две последние. Но разве, по крайней мере логически, ваша модель не допускает того, что со временем Китай станет новым гегемоном, заменив США без изменения структуры капитализма и принципа территориальности, как вы их описываете? Вы исключаете эту возможность?


ДА: Я не исключаю этой возможности, но давайте начнем с того, что зафиксируем, что я на самом деле говорил. Первый из трех сценариев, помещенных мною в конце «Долгого двадцатого века», допускал возникновение мировой империи, контролируемой не одними США, но США совместно с их европейскими союзниками. Я никогда не считал, что США настолько безрассудны, чтобы пытаться осуществить проект Нового американского столетия в одиночку эта идея была слишком безумна, чтобы ее обсуждать, и, конечно, сразу же отброшена. В данный момент многие представители американской дипломатической элиты стремятся восстановить отношения с Европой, подпорченные в результате односторонних действий администрации Буша. Поэтому указанный сценарий все еще возможен, хотя вероятен куда меньше, чем ранее. Далее. Общество мирового рынка и усиление роли Китая в глобальной экономике не исключают друг друга. Если вы обратите внимание на историю отношений Китая со своими соседями, то увидите, что они опирались преимущественно на торговлю и экономический обмен, но не на военную силу; и на данный момент имеет место та же ситуация. Люди часто не понимают этого обстоятельства: они считают, что я изображаю Китай как страну, которая миролюбивей или лучше Запада, однако указанная ситуация связана не с этим. Она связана с уже обсуждавшимися нами проблемами управления такой страной, как Китай. В Китае существует традиция восстаний, с которой никогда не сталкивалась никакая другая страна сходных размеров и плотности населения. Кроме того, правители Китая весьма чувствительны к возможности нового вторжения со стороны моря, иначе говоря, к угрозе со стороны США. Как я указывал в 10 главе «Адама Смита В Пекине», у США имеется несколько планов в отношении Китая, ни один из которых не является обнадеживающим для Пекина. Кроме плана Киссинджера, допускающего сотрудничество, остальные предполагают вовлечение Китая либо в новую холодную войну, либо в войны с соседями, при том что США отводится роль «счастливого третьего». Если Китай вырастет а я полагаю, что так и будет в новый центр глобальной экономики, его роль будет полностью отлична от роли предшествующих гегемонов. Не только в силу культурных контрастов, укорененных в историко-географических различиях, но, прежде всего, потому, что иная история и география Восточной Азии будет иметь влияние на новые структуры глобальной экономики. Если Китай идет к гегемонии, то он идет к гегемонии весьма отличной от предшествующих. Так, например, военная сила будет иметь меньшее значение, чем культурная и экономическая особенно экономическая. Китай будет разыгрывать экономическую карту куда активнее, нежели США, Британия и Голландия.


ДХ: Предвидите ли вы возникновение большего единства в Восточной Азии? Так, например, говорят о создании азиатского подобия МВФ, введении единой валюты видите ли вы Китай скорее в качестве центра восточноазиатской гегемонии, нежели одиночным игроком? И если да, то как это согласуется с ростом национализма в Южной Корее, Японии и самом Китае?


ДА: В отношении Восточной Азии наиболее интересным является вопрос о том, как, в конце концов, экономика детерминирует политику одной страны по отношению к другой вопреки местным национализмам. Эти национализмы глубоко укоренились, но они связаны с историческим фактом, о котором часто забывают на Западе: Корея, Китай, Япония, Таиланд, Камбоджа были национальными государствами задолго до появления первого национального государства в Европе. Все эти государства имеют историю национальных взаимоотношений друг с другом в рамках, прежде всего, экономики. Время от времени случались войны, и отношение вьетнамцев к Китаю или корейцев к Японии в значительной степени обусловлено памятью об этих войнах. Однако, как представляется, экономика доминирует.


Поразительно, но рост национализма в Японии в период правления Коэдзуми быстро сошел на нет, когда стало ясно, что японский бизнес заинтересован в сотрудничестве с китайским. В Китае также были значительные антияпонские выступления, но затем они прекратились. Общая картина ситуации в Восточной Азии такова: там имеются стойкие националистические настроения, но они подавляются экономическими интересами.


ДХ: Нынешний кризис мировой финансовой системы выглядит как самое эффектное подтверждение ваших неизменных теоретических прогнозов, которое только можно вообразить. Есть ли у кризиса такие аспекты, которые стали для вас неожиданностью?


ДА: Мой прогноз был очень простым. Нынешняя тенденция к финансиализации была, как говорил Бродель, признаком осени определенной материальной экспансии. В «Долгом двадцатом веке» я назвал начало финансиализации сигнальным кризисом режима накопления и указал, что через определенное время обычно это занимает гдето полвека последует терминальный кризис. Для предшествующих гегемонов можно было легко идентифицировать сперва сигнальный кризис, а затем терминальный. Что касается США, то я осмелился предположить, что сигнальным кризисом стали 70е; терминального кризиса еще не было, но он должен был последовать. Как это должно было произойти? Моя гипотеза основывалась на том, что финансовые экспансии принципиально нестабильны, поскольку вовлекают в спекуляции капитал больший, чем тот, которым можно управлять; иначе говоря, для финансовых экспансий характерно надувание различных пузырей. Я предвидел, что финансовая экспансия в конце концов приведет к терминальному кризису, поскольку пузыри в наше время нестабильны даже больше, чем в прошлом. Но деталей, касающихся самого процесса надувания пузырей (например, пузыри доткомов или недвижимости), я не предвидел. Также я не был уверен, когда писал «Долгий двадцатый век», на каком этапе мы находились в 90х. Я думал, что «прекрасная эпоха» США в некотором отношении уже завершилась, в то время как она только начиналась. Рейган подготовил ее, спровоцировав большую рецессию, которая создала условия для последующей финансовой экспансии; однако именно при Клинтоне мы смогли увидеть эту «прекрасную эпоху», которая завершилась финансовым коллапсом 2000 г. (прежде всего, это касалось Nasdaq). А после того, как лопнул пузырь недвижимости, стало достаточно ясно, что сейчас мы наблюдаем терминальный кризис американского финансового господства и гегемонии.


ДХ: От большинства авторов, работающих в одной с вами области, вас отличает признание гибкости, приспособляемости и текучести в развитии капитализма в рамках международной системы. Но в рамках longue duree, например, в границах 500, 150 и 50 лет, вы в коллективном исследовании положения Восточной Азии в международной системе применяете удивительно четкие, почти застывшие в своей простоте и детерминированности модели. Как вы можете охарактеризовать отношение случайности и необходимости в ваших работах?


ДА: Здесь имеется два различных вопроса: один касается признания гибкости в развитии капитализма, а второй периодического возвращения моделей и того, насколько они определяются необходимостью или случайностью. Что до первого, т. е. приспособляемости капитализма, то отчасти это соотносится с моим личным опытом занятия бизнесом в молодости. Изначально я пытался вести дело моего отца, которое было относительно небольшим; затем я писал диссертацию о бизнесе моего деда, который был не в пример больше компанией средних размеров. Затем я поссорился с дедом и ушел в «Unilever», который по количеству работников был тогда второй по размерам транснациональной корпорацией. Таким образом, мне повезло с точки зрения анализа капиталистического предприятия: я последовательно работал во все более крупных фирмах, что помогло мне понять, что нельзя говорить о капиталистическом предприятии в общем, так как различия между бизнесом моего отца, моего деда и «Unilever» были колос-сальными. Мой отец, например, почти все свое время проводил, посещая клиентов, которые работали в текстильной промышленности, и изучал технические проблемы, которые те испытывали со своими машинами. Затем он возвращался на фабрику и обсуждал эти проблемы со своим инженером: они делали машины на заказ. Когда я попытался сам заняться этим бизнесом, я совершенно потерялся: все дело основывалось на знаниях и навыках, которыми мой отец обладал благодаря своему опыту и практике. Я мог посещать клиентов, но я не мог решить их проблемы я даже не понимал их. Так что все было безнадежно. В молодости я както сказал отцу: «Если придут коммунисты, у тебя могут быть проблемы». На что он ответил: «Нет, проблем не будет. Я буду делать то же, что делаю сейчас, поскольку им понадобятся люди, которые умеют это делать». Когда я закрыл бизнес моего отца и пошел работать в фирму деда, та представляла собой нечто вроде фордистского предприятия. Они не изучали проблемы клиентов, они производили стандартные машины, независимо от того, нужны ли были клиентам такие машины или нет. Их инженеры разрабатывали машины на основании своих представлений о рынке и говорили клиентам: вот, это то, что у нас есть. Это было зачаточное массовое производство с зачаточным сборочным конвейером. Когда я перешел в «Unilever», я редко соприкасался с производством. У них было много разных фабрик: одна производила маргарин, другая мыло, третья парфюмерию. Они производили множество продуктов, но главным направлением их деятельности был не маркетинг или производство, а финансы и реклама. Благодаря этому я понял, что очень сложно говорить об одной специфической форме как о «типично» капиталистической. Позже, изучая Броделя, я увидел, что идея о высокой приспособляемости капитализма, может быть подтверждена на историческом материале.



Для левых (как и для правых) одной из главных проблем является представление о том, что имеется только один тип капитализма, который исторически воспроизводит себя; однако капитализм существенно изменяется особенно в мировом масштабе самым неожиданным образом. Несколько столетий капитализм опирался на рабство и был, как казалось, настолько укоренен в нем, что не смог бы без него существовать; однако рабство было отменено, а капитализм не только выжил, но и достиг большего, чем раньше, процветания, развиваясь теперь на основе колониализма и империализма. В тот момент казалось, что колониализм и империализм являются существенными характеристиками капитализма но опять таки после Второй мировой войны капитализм отказался от них, выжил и процветал. Исторически и в мировом масштабе капитализм постоянно изменялся, и именно это является одной из его главных характеристик. Было бы весьма недальновидно пытаться установить, что` есть капитализм, не принимая во внимание эти его радикальные изменения. Однако то, что несмотря на все эти адаптации всегда оставалось неизменным и что определяет сущность капитализма, лучше всего схвачено в формуле Маркса Д–Т–Д', к которой я постоянно обращаюсь, когда отслеживаю чередование материальных и финансовых экспансий. Глядя на сегодняшний Китай, можно сказать: «Возможно, это капитализм, а возможно нет»; я полагаю, что это пока еще открытый вопрос. Но если согласиться с тем, что это капитализм, то это капитализм, отличный от капитализма предыдущих периодов: он полностью изменен. Задача состоит в том, чтобы выявить его специфику, понять, в чем он отличен от предшествующих капитализмов и следует ли называть его капитализмом или както еще.


ДХ: И вторая часть вопроса: изменение масштабов и появление в ваших работах столь отличных, longue duree моделей.


ДА: Один момент здесь это отчетливое географическое измерение у повторяющихся циклов материальной и финансовой экспансии; но вы можете увидеть этот аспект только если не будете фокусироваться на одной отдельно взятой стране в противном случае вы увидите совершенно иной процесс.


Это именно то, чем занимается большинство историков: они фокусируются на одной стране и отслеживают ее развитие. В то же время идея Броделя состоит именно в том, что накопление капитала «скачет»; и если вы не скачете вслед за ним, не следуете за ним от одного места к другому, вы не видите этого. Если вы фокусируетесь на Англии или Франции, вы упускаете то, что имеет основное значение для развития капитализма в мировой истории. Вы должны двигаться вместе с ним для того, чтобы понять, что процесс развития капитализма и есть процесс перескакивания из одних условий, где то, что вы определяете как «пространственную привязку», становится слишком ограничивающим, а конкуренция усиливается, в другие условия, где новая «пространственная привязка» больших масштабов позволяет системе испытать новый период материальной экспансии. А потом, конечно, с определенного момента цикл повторяется.


Когда я впервые сформулировал это, опираясь на модели Броделя и Маркса, я еще не улавливал полностью вашу концепцию «пространственной привязки» в обоих смыслах слова привязки инвестированного капитала и фиксированности для предшествующих противоречий капиталистического накопления. В этих моделях имеется встроенная необходимость, которая происходит от процесса накопления, мобилизующего деньги и другие ресурсы во все возрастающем масштабе, что, в свою очередь, создает проблемы усиления конкуренции и перенакопления различных типов. Процесс капиталистического накопления капитала в противоположность некапиталистическому накоплению капитала обладает этим эффектом снежного кома, изза которого происходит усиление конкуренции и падение нормы прибыли. Т е, кто находится в лучшем положении для поиска новой «пространственной привязки», начинают искать ее, каждый раз во все более вместительном «контейнере». От городов-государств, накопивших значительный капитал в маленьких «контейнерах» к Голландии XVII в., которая была больше, чем город-государство, но меньше, чем национальное государство; затем к Британии VIII и XIX вв., являвшейся мировой империей; и, наконец, к США XX в., размером в целый континент. Теперь процесс не может продолжаться аналогичным образом, поскольку нет такого нового, большего, «контейнера», который мог бы заменить США. Есть большие национальные государства (уровня целых цивилизаций), такие как Китай и Индия, которые не больше США в пространственном отношении, но превосходят их по населению в четыре-пять раз. Таким образом, мы переходим к новой модели: вместо перехода от одного «контейнера» к другому, большему по размерам, произойдет переход от «контейнера» с меньшей плотностью населения к «контейнеру» с большей плотностью.



Более того, раньше происходил переход от одной богатой страны к другой богатой стране. Теперь же переход должен произойти от очень богатой страны к стране преимущественно бедной. В Китае, например, доход на душу населения составляет одну двадцатую от дохода на душу населения в США. С одной стороны, вы можете сказать: «Отлично, теперь гегемония переходит (если она действительно переходит) от богатых к бедным». Но в то же самое время внутри этих стран имеются значительные различия и неравенство. Они очень смешанные. Имеются разнонаправленные тенденции, и нам следует выработать дополнительный понятийный аппарат для их понимания.


ДХ: Вы заканчиваете «Адама Смита в Пекине», выражая надежду на возникновение в будущем содружества цивилизаций, живущих в равном отношении друг к другу и разделяющих бережное отношение к Земле и ее природным ресурсам. Можете ли вы употребить термин «социализм» для описания такого содружества, или же вы считаете его устаревшим?


ДА: Что ж, я не стал бы возражать против использования термина «социализм», если бы не то обстоятельство, что социализм, к сожалению, слишком часто отождествлялся с государственным контролем над экономикой. Я всегда полагал, что это плохая идея. На моей родине государство презираемо и ему во многом не доверяют. Отождествление социализма с государством создает большие проблемы. Так что если мир-систему называть социалистической, то этот термин должен приобрести новое значение: взаимное уважение людей и коллективное уважение к природе. Однако все это может быть организовано скорее через регулируемый государством рыночный обмен при поддержке труда, а не капитала, на смитианский манер, нежели через государственную собственность и контроль за средствами производства. Проблема с термином «социализм» в том, что им часто злоупотребляли и он, соответственно, был дискредитирован. Если вы спросите меня, какой термин был бы лучше, отвечу: я не знаю; нам следует, вероятно, его найти. У вас неплохо получается изобретать новые термины, так что приходите со своими предложениями.



ДХ: Хорошо, я попытаюсь.

ДА: Да, попытайтесь найти замену термину «социализм», который был бы свободен от исторических коннотаций с государством и лучше выражал бы идею большего равенства и взаимного уважения. Итак, оставляю эту задачу Вам!
На русском языке опубликовано в журнале "Прогнозис" № 1, 2009.
в 19:10
Действия:





Любой неолиберальный город – это четко разделенный город. Это город, у которого есть полюс благосостояния и полюс нищеты. И, между прочим, даже формально эти полюса разделены. В очень многих городах Латинской Америки трущобы вообще не управляются государством. Вместо государства там работают банды. Банды наркоторговцев, местная мафия, какие-то ассоциации местных крепких парней, которые устанавливают свои законы. Мне кажется, это очень печальный исход. Город мог бы быть гораздо лучшим местом.










Дэвид Харви: Я думал, что я начну с краткого рассказа о том, чем я занимался последние 37 лет. Каждый год в течение этого периода я преподавал курс, который называется «Капитал Карла Маркса. Том I». Преподавал в Соединенных Штатах и в Британии. Я считал, что очень важно это делать, потому что если вы хотите понимать, как работает капитализм, один из лучших источников по сей день – это «Капитал» (das Kapital). Сейчас я преподаю этот же курс в аспирантуре, который также открыт для посещения любым свободным слушателям. Пару лет назад у меня было сто человек, в этом году у меня пятьдесят аспирантов, но курс придется читать дважды, так как на него большой спрос. Мой курс слушают разные люди, и даже начали появляться инвестиционные банкиры с Уолл-Стрита, которые были очень удивлены, открыв, насколько точно некоторые марксистские прогнозы описывают поведение их рынков.



Когда я приглашаю людей прочесть этот труд, я предлагаю им позволить, чтобы текст начал говорить с ними. Все более-менее знают, кто такой Маркс, у всех есть какое-то представление о нем. И это мешает им воспринять то, что говорит Маркс. И я, кстати, заметил, что люди, у которых первоначальная установка на восприятие этого текста позитивна, сталкиваются с ничуть не меньшими проблемами в прочтении Маркса, чем те, у кого резко негативное отношение к трудам Маркса. Первая же фраза в «Капитале» - это то, что мы увидим колоссальное накопление товаров. Очень осторожно обращайтесь со словом «кажется» или «представляется». Каждый раз, когда Маркс говорит «представляется», это означает, что выглядит это так, а на самом деле может быть совсем по-другому. На самом деле Маркс говорит, что происходит фетишизм. Кажется, что товары общаются с товарами на рынке. И на самом деле это маскирует то, как на самом деле происходит процесс продвижения капитализма. Капитализм, вообще, обожает всевозможные маски.


Я первый раз в Москве, и мне здесь очень понравилось. Тут огромное количество рекламы везде билборды, которые мне говорят, из чего состоит жизнь, что я должен потреблять, что мне должно нравиться. Это, конечно же, маска. Это маска, которая скрывает товарный фетишизм от вашего взгляда. Но также несколько вещей меня удивили в Москве. Красной нитью, через весь текст проходит то, что Маркс говорит об адаптивности капитализма. Если вы не можете добиться прибыли одним способом, попробуйте сделать это другим способом. Если этот путь закрыт, давайте искать другой путь.


Капитализм постоянно ищет новые возможности, новые технические возможности, новые способы организации труда, новые географические сочетания. Капитализм никогда не является постоянным. И оглядываясь назад, меня сильно удивляет, насколько часто левая оппозиция к капитализму использовала очень жесткие категории для того, чтобы описывать очень подвижные реалии капитализма. И если встанет вопрос о том, что победит: ортодоксальные формулировки или сила, которая мобильна и приспособляема, то, естественно, окажется так, что приспособляемая сила будет побеждать в реальной жизни. Я думаю, что это самое главное в капитале.


Вот что происходит в этом тексте: с одной стороны, Маркс вступает в диалог с классическими политэкономами, и, одновременно, он пытается понять сам капитализм. Диалог с классической политэкономией подразумевает то, что все положения классических аксиом, на самом деле, неприменимы на практике. Маркс не спорит с этими аксиомами. Он предлагает вообразить, что мы оказались в мире, который описывал Адам Смит (Adam Smith), Дэвид Риккардо (David Ricardo), Джон Локк (John Locke). И дальше он предлагает нам: давайте посмотрим, а как поведет себя капитализм, если он окажется в этих идеализированных либеральных параметрах?



Что же он показывает в своем первом томе? Чем ближе вы приближаетесь к абсолютной рыночной экономике, тем выше уровень дифференциации классовой власти, тем выше социальное неравенство. И что тут делает Маркс? Он прокалывает мыльный пузырь иллюзий, которые говорят, что капитализм – это процесс выравнивания возможностей. Маркс произносит свою знаменитую фразу о том, что: нет ничего более неравного, чем равное отношение к неравным людям. Если вы употребляете равные условия, равный подход к людям, у которых разные способности и возможности, то возникнут совершенно разные результаты. Парадокс заключается в том, что чем ближе вы подходите к совершенно рыночной экономике, тем более централизуется капитал. Возникают монополии, олигополистическая политика и так далее.


Я нахожу такую постановку вопроса очень продуктивной, для того, чтобы проанализировать в своей «Краткой истории неолиберализма» то, что происходило в мире, начиная с 1970-х годов. Что говорила нам рыночная неолиберальная экономическая теория? Она говорила: вернемся к миру Джона Локка, вернемся к миру Адама Смита, и все будет в порядке, поскольку Адам Смит говорил, что свободный рынок будет работать в равной степени на благо каждого. Однако, что мы реально видим за последние тридцать лет? Колоссальную концентрацию власти и богатства в руках очень маленькой олигархической элиты. То есть, получается, что Маркс в очередной раз оказался прав. По крайней мере, в этом.


Второе, что говорил Адам Смит, это то, что возникнет свободная конкуренция. В реальности же мы наблюдаем колоссальную централизацию, фактически олигополию, которая контролирует рынки. Возьмите рынок фармацевтики, сколько там действует корпораций, сколько осталось корпораций на медиарынке Запада. То есть, в очередной раз мы видим, что произошла колоссальная концентрация, победили сильнейшие. И мы видим, что в этом смысле, Маркс опять-таки оказался прав. Мой вывод из этого заключается в том, что чем больше вы разрешаете рынку действовать по своему усмотрению, тем больше у вас будет концентрация власти и богатства, тем выше будет социальное неравенство. И просто эмпирически очевидно, что это соответствует реальности.


Однако Маркс также указывает на то, что капитализм это противоречивая система. Капиталистам приходится постоянно преодолевать массу проблем, и одна из самых серьезных заключается в том, что капитализму надо расти или умереть. Капитализм должен постоянно расширяться. И возникает проблема, как продолжать расширение и на какой основе захватывать новые плацдармы? Если капитализм не может расти, то это называется кризисом. И кризис равняется девальвации и уничтожению капитала. И, естественно, кризис капитализма всегда порождает безработицу и социальные потрясения, которые хорошо известны. Это проблема, которую я бы назвал проблемой использования излишков, избыточного капитала с высокой прибылью.



Капитализм начинается с денег. Деньги прошли через обычный цикл «деньги – товар – деньги», и к концу дня должны получиться деньги плюс некие прибавочные деньги, то есть прибыль. На следующий день успешный капитализм просыпается с мыслью: что же мне теперь делать с деньгами, которые я заработал вчера? Конечно, есть очень большой соблазн просто повеселиться и потратить все эти деньги. Но проблема с этим отношением к деньгам заключается в том, что Маркс также говорил и о принудительном законе конкуренции. Если вы, как успешный капиталист, не вложите куда-то с высокой нормой прибыли свой вчерашний доход, то вас просто съест какой-то более успешный или трудолюбивый капиталист. И это составляет большую проблему: приходится искать применение капитала завтра, которое еще не требовалось вчера.


Требуются, скажем, новые трудовые ресурсы, где их искать? У капиталиста есть деньги для того, чтобы нанять новую рабочую силу, но он тут же сталкивается с потенциальным барьером. А что если трудовых ресурсов недостаточно? А что если эти трудовые ресурсы, хорошо организованы, у них есть свои профсоюзы, и они голосуют за какую-то политическую партию, которая требует повышения зарплат? За трудовые ресурсы приходится платить больше, а если капиталисты платят больше за труд, это значит, что они получают меньше прибыли. Это очень простая формула кризиса, которая в классическом марксизме называлась давлением на капиталистические прибыли. Когда рабочие организуются, они более эффективно могут вытребовать себе большую часть прибыли. Что происходит в этом случае? Капиталисты могут пойти на забастовку, а это значит, что они отказываются вкладывать свои деньги, в результате чего и начинается кризис. Они отказываются нанимать людей на условиях, которые им диктует организованная рабочая сила.


Какие существуют выходы из этой ситуации? В первом томе «Капитала» Маркс вполне четко описывает это. Вот один из способов - постоянный рост технологий, технические инновации. Технические инновации ставят под удар устоявшуюся рабочую силу, ее позиции, потому что когда вы применяете новую технику, то можно уволить бывших квалифицированных рабочих, то, что Маркс назвал создание резервной армии труда. Но, кроме того, капиталисту приходится идти и дальше. Капиталисту надо найти, чем заменить ставшую дорогой рабочую силу. Один вариант – это привезти иммигрантов из более дешевой страны, а другой вариант – это самим перенести свое производство в страны с более дешевым трудом. Есть еще и другой вариант: попытаться захватить политическую власть и использовать ее для того, чтобы сломать политические и профсоюзные организации своей рабочей силы, чтобы они не могли настолько же эффективно торговаться с капиталистами, как раньше.


Итак, посмотрим, что происходило с кризисами в последнее время. Многие люди, многие аналитики считали, что произошел классический кризис прибыльности. В 70-е годы практически на всем Западе, особенно в Европе, различные социал-демократические, если, вообще, не коммунистические партии стояли у власти, либо на пороге взятия власти. В 70-е годы возникает очень острый политический кризис. Одним из способов выхода из этого кризиса было привезти дешевую рабочую силу из-за границы. Как вы думаете, откуда вдруг взялось столько турок в Германии? Откуда взялось столько алжирцев во Франции? Потому что это была государственная политика импортировать гастарбайтеров из этих стран, импортировать их из Турции в Германию, из Алжира во Францию, в Швецию из Югославии и из Португалии.


Но в 70-е годы происходит также революция в средствах транспорта, коммуникации и связи. Гораздо легче стало экспортировать сам капитал. Вместо того, чтобы привозить рабочих, можно было вынести свое производство куда-нибудь в Мексику, в Турцию, куда-нибудь на Филиппины. В конце концов в Китай. И, таким образом, преодолевать проблему нехватки дешевой рабочей силы. Итог всем известен капиталисты победили. Капиталисты победили на политическом поле. На выборах Рональда Рейгана в США, Маргарет Тэтчер в Великобритании, первой же задачей Маргарет Тэтчер было дискредитировать лейбористскую партию и сломать профсоюзы. В первый же месяц своего президентства Рональд Рейган нанес сильнейший удар по организованным профсоюзам. В первый же год Маргарет Тэтчер, вы знаете, что была колоссальная стачка угольщиков в Великобритании, пришлось бороться с профсоюзом угольщиков. Что уж говорить о Пиночете, и том, что он делал в Чили. Он уничтожил или выгнал в эмиграцию все левые и даже центристские партии и профсоюзы; убили, запытали до смерти лидеров этих партий; почти миллион человек выгнали из страны. И, таким образом, освободили политическое поле.


То есть, это различные стратегии политической борьбы капитала. Это различные способы борьбы с рабочими за то, чтобы вернуть часть капитала в фонд капиталистического инвестирования. Все это и составляет политическую борьбу Запада в последние тридцать лет. Есть частная политика, которой занимаются корпорации, есть государственная политика, которой занимаются политики, связанные с корпорациями. Есть различные варианты: более или менее диктаторские или демократические. К этому же относится, кстати, и иммиграционная политика, политика в области гендерных отношений, политика этнической идентичности. То есть, это основной принцип, который определяет политическое поведение этой системы.


Но капиталистам, когда они втягиваются в процесс производства, необходимо найти новые средства производства. Это тоже очень сложный процесс. Среди равных прочих, это означает, что надо расширять ресурсную базу, надо где-то доставать природные ресурсы. В результате этого трансформируются отношения с природой. Природные ресурсы необходимо втягивать в производство на постоянно расширяющейся основе. Опять же, как с этим быть? Обычная стратегия капитализма – это технические инновации. Но также не забывайте о государственной политике, направленной на то, чтобы понизить цену сырья. Очень хорошо видно, что, когда источники сырья находятся где-то в другом географическом регионе, по отношению к производству, происходят постоянные империалистические вылазки их захвату.


Посмотрите, что творится на Ближнем Востоке. После 1945 года Соединенные Штаты, дотоле не присутствовавшие на Ближнем Востоке, активно начинают вторгаться в этот регион. После конференции в Ялте, Рузвельт (Franklin Roosevelt), встречавшийся только что с Черчиллем (Winston Churchill) и Сталиным, делает остановку в Саудовской Аравии. И он договаривается с Саудовским королем о том, что США берут их под защиту, но в обмен на это, они должны были предоставить свою нефть. Таким образом, с Рузвельта начинается история вмешательства Соединенных Штатов в дела на Ближнем Востоке. И понятно, что главное, чего там добивался Рузвельт – это доступ к нефти.


Но нефть не является единственным стратегическим ресурсом. И борьба за эти ресурсы создает другое серьезное противоречие в политэкономии капитализма. Назовем это экологическое противоречие в сырьевой политике капитализма, потому что если вы где-то добываете ресурсы, то надо куда-то и сбрасывать отработанный материал, и, желательно, как можно дешевле. Это может быть углекислый газ, любая химическая отрава, которая возникает в ходе переработки сырья. Ущерб экологии очень просто объяснить: не хочется платить очень дорого за более щадящие природу способы извлечения сырья. Поэтому, сама природа нашей планеты оказывается ограничителем на путях роста капитализма. И мы видим, какие серьезные проблемы начинают из-за этого возникать, и какие политические дебаты возникают из-за разрушения озонового слоя, из-за глобального потепления, из-за вырубки лесов, и так далее.



Сейчас появилась новая проблема - проблема со снабжением водой, которая превращается в фундаментальную проблему для всего мира. Неолиберализм подходит к природе, как к площадке, где дерегуляция всего должна решить проблему. Но совершенно очевидно, что дерегуляция приводит к очень серьезному разрушению экологической среды. Начиная с определенного времени, неолиберализм начал очень сильно продавливать необходимость дерегуляции экологической проблематики. Если где-то есть нефть, вперед, давайте просто пробурим, каким-то образом вытащим нефть, и доставим ее на мировой рынок. И, между прочим, если там вокруг скважин живут какие-то люди, то ни в коем случае нельзя допустить, чтобы они установили свои права собственности на эти недра. Об этом вообще открыто говорится в американском конгрессе, что Саудовская монархия не является собственником нефти, она лишь хранитель нашей нефти. Нефть принадлежит нам, потому что мы ее выкачиваем, а с ними мы делимся, потому что они стерегут наши источники.


И, наконец, вернемся к Марксу. Он говорил, что следующая проблема – заключается в том, что когда вы произвели товар, он должен быть продан на рынке. Для того, чтобы ваш товар купили, у людей должны быть деньги. И, в конце концов, возникает проблема: откуда берутся эти деньги у людей, у кого вообще есть деньги и кто может позволить себе купить произведенный вами товар? Если вы произвели товар и не можете его сбыть, то у вас возникает очень большая проблема. То есть, рынку надо расширяться. Что надо делать в данной ситуации? Существует масса стратегий, где, среди прочего, выделяется рост рекламы. Вы представляете, насколько реклама проникает сегодня во все сферы жизни, поскольку она призвана создавать новые виды потребностей? Отсюда, собственно, и вытекает весь постмодернизм, стимуляция новых рынков, совершенно новых продуктов. Люди даже не знали, что им что-то нужно, но теперь им внушили, что они жить без этого не могут.


Но тут кроется очередная очень большая проблема: а где же люди возьмут деньги для того, чтобы удовлетворить эти новые желания? Стандартный ответ последних лет – возьмут в кредит. Кредит – это когда вы изобретаете деньги, даете их в долг, но их, вообще, не существует. И эти деньги вы отдаете в долг, отдаете их индивидам через кредитные карточки, через потребительские кредиты, даете эти деньги в долг и государству. Государство оказывается в огромном долгу, потому что государства тоже огромные потребители, они потребляют все, начиная от военной техники и до потребительских товаров и канцелярских товаров.


Вы видите, что в последнее время происходит с государствами, государства одно за другим попадают в растущий долг. Капитализм, как огромный корабль, который рассекает воду, но он перед собой поднимает волну. И эта волна – это и есть кредит. Объемы кредитования идут постоянно вверх. Это волны, которые поднимает нос капиталистического корабля и, в результате, возникает взаимная связь. На техническом жаргоне это называется потребительское ожидание. Если люди ожидают хороших времен, то они пользуются кредитными карточками и создают сбыт, который поглощает продукты. Если люди покупают, значит, капитализм двигается вперед. Но если, по какой-то причине, люди начинают нервничать из-за кредита, если им кажется, что они набрали слишком много долгов, то может случиться так, что этот кредит не будет ничего стоить.


Если потребительские ожидания меняются на тревожные, люди перестают пользоваться кредитом и возникает проблема сбыта, возникает очередное ограничение на расширение рынков. Как еще когда-то давно указывала Роза Люксембург (Rosa Luxemburg), один из основных способов преодоления этой проблемы – это империализм. И она особенно подчеркивала, как в начале ХХ века Британия, Франция и Америка использовали Китай. Китай использовали для того, чтобы создать новые рынки для сбыта западных товаров. И Запад добился в этом очень больших успехов, проламывая китайские торговые стены.



Но проблема заключается в том, что таких территорий для нового освоения остается все меньше и меньше. И если хотите, то последняя стена, которую удалось взломать, была стена вокруг Советского Союза. Теперь, когда удалось интегрировать бывший Советский Союз и коммунистический Китай в капиталистический мировой рынок, куда расширяться дальше? Все, нет новых территорий для освоения. Поэтому приходится полагаться только на внутренние, интенсивные источники расширения.


Очередной проблемой, является то, что кто угодно, у кого есть деньги, может стать капиталистом. Вот я беру деньги из моего кармана и отправляюсь на рынок для того, чтобы использовать эти деньги, чтобы сделать больше денег. Но проблема в том, что если слишком много людей начнет вкладывать деньги в производство, то окажется, что они конкурируют друг с другом. Слишком много людей конкурируют за ограниченное число возможностей сделать хорошие прибыли. Это именно то, что Маркс называл принудительным законом конкуренции. Мне надо просто вытолкнуть кого-то с рынка. Большие люди должны выталкивать мелочь с этого рынка. Результатом этого является централизация.


На Уолл-Стрите (Wall Street) сейчас осуществляется огромный бизнес. Это скупка активов, компании постоянно сливаются или приобретаются. Иногда происходят случаи недружественных захватов рейдерство, иногда объединение происходит добровольно, но результат остается неизменен – появляются все более крупные и сильные корпорации. Тем самым, все выше поднимается порог для вхождения на рынок. Что я имею в виду, когда говорю обо всех этих порогах? Капитализм постоянно сталкивается с барьерами и порогами. И постоянно приходится находить какие-то способы их преодоления. Собственно, основной стержень капиталистической политики – это поиски и преодоление барьеров.


Ну, а теперь, после такого теоретического введения, я расскажу вам о своем основном интересе: как все это сказывается на урбанизации, на строительстве городов в наши дни? Тезис, который я вам предлагаю, состоит в том, что вся история урбанизации при капитализме не может быть понята, если не понимать центральной проблемы использования избыточного капитала.


В первый раз я наткнулся на это в XIX веке, то был первый пример, который я обнаружил. В 1848 году происходит экономический кризис по всей Европе. В Европе возник избыточный капитал, и ему не смогли найти прибыльного применения в Европе не было достаточных инвестиционных возможностей. В результате возникает высокий уровень безработицы. В Париже, безработные рабочие и те, кто были противниками капитализма по каким-то идеологическим причинам: утопические социалисты, мелкие лавочники, которых разоряли капиталисты, вдруг смогли создать революционный блок, прорвавшийся в баррикадных боях, в революции 1848 года, которая происходит, не только в Париже, но и в Вене, и в Берлине. В Великобритании происходят очень серьезные волнения чартистов.


И, вдруг, к экономическому кризису капитализма добавляется очень серьезный политический кризис, в Париже происходит революционный захват власти. В стане парижской буржуазной элиты паника. Они приглашают колониального генерала из Алжира, который, без всякого стеснения, применял чисто колониальные методы подавления сопротивления в цивилизованной Европе. После того, как перестреляли множество рабочих, встала та же самая проблема: что делать дальше с избытком капитала? Как предотвратить возвращение массовой безработицы? И вот здесь возникает фигура Луи Бонапарта (Louis Bonaparte), Наполеона III, который устраивает военный переворот и берет власть, пользуясь авторитетом своего дяди, Наполеона Бонапарта (Napolйon Bonaparte). Он создает вторую империю в 1852 году.


Естественно, эта вторая империя преодолевает сопротивление рабочих, потому что создается тайная полиция, забастовки официально запрещаются, войска отправляются на подавление незаконных собраний. Но Наполеон прекрасно понимал, что просто на штыках ему было не удержаться. Надо было решать проблему применения избыточного капитала. Поэтому когда он создает вторую империю, он тут же объявляет о том, что мы будем инвестировать в инфраструктуру, в создание новых портов, железных дорог. Но, прежде всего, мы полностью собираемся перестроить Париж. И в 1853 году он назначает префектом Парижа барона Османа (Georges Haussmann). Он, действительно, перестроил Париж, используя очень многие идеи, которые он заимствовал, между прочим, у утопических социалистов и анархистов 1830-1840-х годов.


Но, кроме строительства широких светлых бульваров, он сделал еще кое-что. Он полностью изменил сам масштаб реконструкции Парижа. Такая милая деталь: вскоре после того, как барон Осман стал префектом Парижа, к нему пришел архитектор, показал чертежи, на что Осман ему отвечает: слушайте, у вас бульвар только сорок метров шириной, а мне надо, как минимум, 120 метров шириной. Сегодня, если вы посетите Париж, вы увидите бульвары шириной 120 метров; вы увидите так же, как бульвары связывают весь город в единый, централизованный план. Это полностью запланированный город, с Сен-Жермен, с Елисейскими полями, с бульваром Распай.


Это решило проблему ремонта рынков, так как они стали привязаны к проекту перестройки Парижа. Но откуда взялись деньги на то, чтобы проводить реформы барона Османа? Были культивированы, созданы сверху, целые группы новых кредитных учреждений и эти новые финансовые инструменты, позволили построить бульвары, прорубить их через старый город.


Это был огромный успех, но лишь на некоторое время. Смотрите, что происходит дальше. Капитал очень успешно применяется в городском строительстве, рабочие заняты на строительстве. Это порождает новые деривативные рынки: возникают новые гостиницы, новые универмаги. Универмаги становятся новыми центрами потребления. Есть замечательная старая повесть Эмиля Золя (Emile Zola), которая называется «Счастье дам» (Au Bonheur des Dames)). Это рай потребления в этих новых огромных магазинах.


К вопросу о женщинах: Осман совершенно осознанно говорил, что если нам удастся привлечь женщин на рынок, то мы создадим новую опору, новый источник потребления. Бульвары становятся не просто местом пешеходных прогулок, бульвары становятся витриной. Витриной, на которой реклама делает свое дело стимуляцией потребления. И все это берется в кредит, и очень споро. Но к 1868 году, где-то 15-16 лет спустя, возникает вопрос: а насколько раздут этот кредит? Насколько перекредитовано население? Эти вопросы становятся все более и более насущными, пока люди не начинают терять уверенность в системе, после чего система очень быстро разрушается, и наступает очередной кризис. Строительство в Париже прекращается, вся империя вдруг сталкивается с проблемами, которые, казалось бы, она преодолела. И что делает в этот момент Луи Наполеон? Он делает то, что часто делают диктаторы устраивает маленькую победоносную войну. И он устроил войну против Германии, и, как известно, проиграл. Его взяли в плен и, после этого, как вы знаете, Париж оказался в немецкой осаде. Это, как вы знаете, привело ко второму мощному социалистическому восстанию, Парижской коммуне. Почти на два месяца Париж оказывается во власти коммуны. Это история, история авторитаризма и рынка, который заключает нестабильный, принципиально нестабильный альянс, которому удается только на некоторое время стабилизировать процесс рыночного накопления через резкое расширение городской среды.



Теперь другой пример, 1942 год, Соединенные Штаты. В 1930-е годы, Соединенные Штаты пережили серьезный, очень серьезный кризис, так называемую великую депрессию. И очень многие люди понимали эту депрессию, как проблему недопотребления, недостатка подтвержденного деньгами спроса. Возможность произвести товары была, но не было возможности купить эти товары. Когда в начале 30-х Рузвельт был избран президентом, он попытался использовать государственную власть для того, чтобы регенерировать экономику. Это не сработало: депрессия продолжалась, но временно она была преодолена второй мировой войной. Вторая мировая война немедленно создала рынок, военное производство. Это немедленно решало и проблему избыточного труда, поскольку огромное количество людей просто призвали под ружье. Это решало проблему безработицы, решало проблему производства. Но к концу войны возникает парадоксальная ситуация. Война была хорошим временем, а после войны грозила вернуться депрессия. Как решать эту проблему? В очередной раз капиталистические классы чувствуют себя в осаде. Экономически они уже испытали провал в 30-е годы. Теперь государственной власти удалось поднять их на ноги.


Более того, появилась другая проблема – государство в Соединенных Штатах стало не просто очень сильным, а государство состояло в формальном и очень тесном союзе с коммунистическим Советским Союзом. И в 30-е годы в Соединенных Штатах существовало довольно влиятельное коммунистическое движение; многие коммунисты и левые в США поддерживали новый курс Рузвельта. И страх капиталистов состоял в том, что в конце второй мировой войны правительство США сдвинется еще дальше влево, и были тому некие подтверждающие факты: во время второй мировой войны правительство Соединенных Штатов фактически создало систему общенационального планирования. И это была одна из самых эффективных плановых систем, когда-либо созданных в мире.


Это был очень серьезный прецедент, и среди капиталистической элиты США возникает настоящая паника. Уже в 1942 году они организуют «крестовый поход», который в 1945 году приведет к изменению внешнего курса, к разрыву отношений с Советским Союзом, к «холодной войне». Это привело к маккартизму в Соединенных Штатах, который фактически означал чистку госаппарата от людей, которых можно было заподозрить в каких-либо левых симпатиях, а их было, конечно же, очень много и на самых высоких должностях. Но после того, как капиталистами была устранена политическая угроза, встала проблема, как запускать экономику. Надо было придумать, как обходиться без планирования, как быть без войны, которая оттягивала на себя производство, как быть с безработицей, которая, с окончанием войны, должна была вернуться к уровню великой депрессии.



В 1942 году появляется довольно занятная статья в журнале «Архитектурный форум». Знаете, о чем была эта статья? Она была о том, как борон Осман перестроил Париж. Это было очень детальное изложение того, что делал Осман, и какие от этого были выгоды. Это был не просто детальный, это был умный и очень хороший анализ того, чего на самом деле добился Осман. Статья была написана человеком по имени Роберт Мозес (Robert Moses). Он был поставлен во главе планирования района региона Большого Нью-Йорка, города Нью-Йорка и пригородов. Его главная идея была заимствована напрямую у барона Османа: надо резко изменить сам масштаб мышления о городской среде, надо выйти за пределы самого города, расширить город в стороны, надо создавать агломерацию, создавать шоссейные дороги, прокладывать их через весь город. Уже не пешеходные бульвары, а создавать шоссе, развязки, которые привяжут пригороды, дальние пригороды к центру города и выведут из центра города население и производство.


Как поддерживался этот план? После войны федеральное правительство создает финансовые институты, которые оказались очень похожи на те, которые создавал барон Осман. Эти финансовые институты путем различных манипуляций, давали деньги частным девелоперам и городским властям для того, чтобы создавать новую городскую среду. Роберт Мозес после войны приобретает большую власть над очень серьезными учреждениями. Он и только он один мог построить новые системы водоснабжения, разбить новые парки, проложить новые шоссейные дороги. Если для того, чтобы проложить многорядное шоссе, надо было разрушить целый квартал в центре Нью-Йорка, у него была такая власть. И после Нью-Йорка он запускает процесс резкой перестройки американских городов, всех остальных американских городов и резкого вывода населения и потребления в пригороды.


Субурбанизация и создание новых пригородов порождает колоссальный рынок. Не только рынок индивидуального жилья, не только домостроительство, возникает новый рынок для автомобилей, рынок, который стимулирует производство резины, производство лаков и красок, производство нефти и нефтепродуктов, создание всевозможных кафе и торговой инфраструктуры, торговых центров, молов в пригородах, новых кинотеатров. И все это, опять же, сработало, и, опять же, только на некоторый период. Все работало прекрасно, до тех пор, пока политическая оппозиция реформам Мозеса не стала слишком сильной. Он разрушил слишком много в старых исторических центрах городов и воспринимался, как слишком авторитарный планировщик. В 1968 году, ровно через сто лет после того, как барон Осман потерял власть, Мозес тоже потерял власть.


Но процесс продолжался. Продолжался до середины 1970-х годов, когда произошел финансовый кризис, который очень больно ударил по рынку недвижимости, фактически прекратив ту урбанизацию, которую проводил после войны Мозес. Довольно занятно, что люди обычно считают, что кризис 1973 года начался в октябре 1973 года с роста нефтяных цен. После того, как ОПЕК (OPEC), организация стран-экспортеров нефти, создала картель, и этот картель начал регулировать цены на нефть. Но, на самом деле, экономика уже была в состоянии краха за шесть месяцев до октября. И крах наступал из-за того, что начали обрушиваться цены на недвижимость. Иными словами, бум, который поддерживал всю систему, начиная с 1945 года, пришел к разрушительному концу в начале 1973 года, и стал новым кризисом. Это был кризис, в котором, капитализм столкнулся не только с экономической проблемой, но и с политической угрозой, потому что в 1970-е годы возникла проблема не только с кредитом, но и с организацией рабочей силы.



К 70-м годам профсоюзы были уже слишком сильны, социалисты находились у власти, а коммунисты были близки к взятию власти во многих странах Западной Европы. Произошли, в общем-то, социалистические по характеру революции в таких странах, как Португалия, не говоря уже про многие страны Африки или Латинской Америки. Так что в капиталистической элите наступила паника.


Что было делать перед лицом этой волны? Необходимо было каким-то образом обновить возможность применения избыточного капитала. Одновременно с этим, надо было укрепить свои политические позиции, потому что на них велась атака. Один вариант ответа показал генерал Пиночет в Чили: устроить военный переворот, и сделать то, что, в общем-то, сделал Луи Наполеон III: создать новый экономический порядок, при котором богатство защищено, а бедноте указано на их место. Кроме того, необходимо изменить динамику экономики.


Что произошло в Чили? Чили перешла на экспортно-ориентированную экономику, начала привлекать иностранные инвестиции, открыла двери в обоих направлениях. И, соответственно, двери открылись и для финансовых потоков. И это помогло возродить чилийскую экономику. Чилийская экономика начала расти еще в конце 70-х годов. Но в Соединенных Штатах было много труднее устроить военный переворот. Так что возник вопрос: как это сделать в своей собственной стране?


Что происходит с Нью-Йорком в 70-е годы? В очередной раз, это сыграло ключевую роль в переменах: Нью-Йорк залез в огромные долги, муниципалитету требовались огромные деньги для того, чтобы продолжать и как-то поддерживать те проекты, которые были начаты в предыдущие десятилетия. В то время у Нью-Йорка был крупнейший муниципальный бюджет в мире. И, при этом, очень мощный, организованный рабочий класс. Но вдобавок к этому, были еще и расовые организации. Нью-Йорк превратился в политический вызов капиталистическим элитам, но при этом он был в огромных долгах. Результат был очень предсказуем: капиталистическая элита сказала – все, мы прекращаем вас кредитовать. И они заставили Нью-Йорк объявить себя банкротом.



Это был совершенно фантастический момент. Нью-Йоркское городское правительство воззвало к федеральному правительству. Но федеральное правительство в то время контролировалось очень консервативными республиканцами, а президентом был Джеральд Форд (Gerald Ford), который откровенно не любил Нью-Йорк. Оба его советника сказали, что Нью-Йорку необходимо отказать по всем статьям. Заголовки газет того времени выглядели примерно следующим образом: Форд говорит городу: «Умри!».


Кто были эти советники? Первого звали Дональд Рамсфелд (Donald Rumsfeld). Второго звали Дик Чейни (Dick Cheney). У Рамсфелда и Чейни очень большой опыт разрушения городов, от Нью-Йорка до Багдада. Что они хотели сделать? Они хотели привести к каблуку город Нью-Йорк, они хотели дисциплинировать его через банкротство, забрать под внешнее управление все активы города, назначить над ними внешнее управление из Комитета инвестиционных банков. Это новое агентство заберет все налоговые поступления города. И, в первую очередь, все они будут использовать налоговые поступления для выплаты долгов. И только то, что останется в остатке, можно будет использовать для бюджета города.


Результатом этого стала кошмарная ситуация. Разваливается медицинское обслуживание, разваливается система уборки мусора, фактически разваливается вся городская экономика. Перестает ходить транспорт. И безработица в результате всех этих массовых увольнений из муниципальных служб, стала просто колоссальной. В Нью-Йорке идет массовая люмпенизация населения, которое теряет работу в городской экономике. Но для инвестиционных банкиров тут был очень интересный пример. Был обнаружен новый принцип, который состоял в следующем: если происходит столкновение между благосостоянием финансистов и благосостоянием населения, надо выбирать благосостояние финансистов, им надо платить в первую очередь, и оставлять населению то, что останется.


Этот принцип был впервые применен в Нью-Йорке в 1975 году. К 1982 году это становится основным принципом Международного валютного фонда, который он применяет по всему миру. В 1982 году правительство Мексики объявляет о своем банкротстве. МВФ сказало: хорошо, мы вам поможем, но, в первую очередь, вы обязаны выплачивать свои долговые обязательства финансистам. А население, населению придется пострадать. И вы можете посмотреть, что происходит в Мексике в 80-е годы. Резкий упадок в муниципальных службах всех видов. Представьте себе размер города Мехико. И что происходит с этим городом? Во-первых, колоссальный всплеск уличной преступности. Нью-Йорк тоже когда-то был довольно безопасным городом, до 80-х годов, по крайней мере. В Мехико у вас могли вытащить кошелек из кармана, но, по крайней мере, вас бы там не пристрелили. В 80-е годы Мехико становится одним из самых опасных городов мира. Там становится просто опасно ходить по улицам.



И все это, происходит с приходом неолиберализации. Каков же был ответ на эти события? Новый тип репрессий. Одно из последствий неолиберализации – колоссальное развитие тюремной системы в Соединенных Штатах. Начиная с 80-х годов, в Соединенных Штатах самая высокая абсолютная численность заключенных, даже в пересчете на душу населения, в мире. Значительная часть безработного населения Нью-Йорка попадает в тюрьму. И раз попав туда, они возвращаются назад снова и снова.

У инвестиционных банкиров была масса домов в Нью-Йорке, и надо было как-то восстановить цены на жилье. Поэтому, переориентируя городской бюджет на выплату долгов, надо было придумать, как помочь повысить цены на жилье. Напоминаю, это был период нефтяного шока, который устроил ОПЕК; был рост цен на нефть. Это означает, что у Саудовской Аравии и других государств Персидского залива в карманах оказалось масса наличных денег. Что делать с этой наличностью? Наверное, вы помните, что в 1973 году Соединенные Штаты на полном серьезе угрожали высадить десант в Саудовскую Аравию и оккупировать ее нефтяные скважины? Насколько далеко зашли эти приготовления, мы не знаем, это секретные планы, но мы знаем, что в это время Саудовские правительство вело экстренные переговоры с американским послом, на которых было достигнуто очень важное соглашение о том, что все доллары, которые оказались в Саудовской Аравии, будут запущены в мировой оборот, но исключительно через финансовые учреждения города Нью-Йорка.


Колоссальный приток нефтедолларов из арабских стран оживил Уолл-Стрит, оживил Нью-Йорк, дал ему огромное преимущество перед европейцами. И, как вы видите, это было достигнуто чисто империалистическим военным давлением. После того, как были оживлены Уолл-Стрит и Финансовый квартал Нью-Йорка, было создано общественно-частное партнерство между бизнесом и городскими властями. Это было сделано для того, чтобы создавать элитное жилье, элитную среду, восстанавливать парки, строить бутики и рестораны, для того, чтобы сделать Нью-Йорк привлекательным для новой элиты. В этот момент мы видим новое перерождение Нью-Йорка. Нью-Йорк, который был пролетарским городом, превращается в игровую площадку для очень богатых. Это очень хорошо разыгранная реформа.



Что же произошло с городом после двадцати лет такой политики? Оттуда выведено производство, выведены пролетарские районы; теперь это район элитного жилья и элитного потребления. Обратите внимание, что неолиберализм вовсе не ликвидировал государственное вмешательство. Государственное вмешательство просто было переориентировано на помощь интересам финансовых учреждений. Но не только это было важно для создания того, что называется бизнес-климатом, который приглашает инвесторов прийти и потратить свои деньги в Нью-Йорке. Посмотрите, кто теперь мэр Нью-Йорка? Миллиардер, настоящий миллиардер, который, в общем-то, купил эту должность. Он потратил огромные деньги на свое избрание.


Не будем отрицать, что это очень приятное, интересное и красивое место. Нью-Йорк – прекрасный город, но это город для очень богатых людей. Что говорит мэр Блумберг (Michael Bloomberg)? Он откровенно говорит, что не собирается субсидировать бедные корпорации. Если у кого-то нет денег для того, чтобы инвестировать в Нью-Йорке и расположить здесь свою штаб-квартиру, мы не заинтересованы в таких инвесторах, мы заинтересованы только в тех, кто способен платить крайне высокие арендные платы за офисное помещение. В Нью-Йорке стало практически невозможно жить среднему классу. Людям, вроде меня, я профессор, и не могу жить в своем собственном городе, потому что надо быть, не просто миллионером, а надо быть мультимиллионером для того, чтобы получить себе квартиру в Нью-Йорке. То есть, произошел захват городского правления, и оно используется, исключительно, для создания хорошего бизнес-климата. Государственная власть используется для того, чтобы создать государство благосостояния для не просто капитала, а для очень крупного капитала. И вот это и есть то, что называется неолиберализмом в грубой, простой, бытовой реальности.


Это началось в 1973 году, и на сегодняшний день цикл полностью завершен. В Нью-Йорке есть люди, которые зарабатывают, и платят себе зарплату в размере 1 миллиард 600 миллионов долларов в год. Откуда берутся такие колоссальные доходы? Через манипуляции мировыми финансовыми рынками. И вот эти люди и определяют уровни потребления в городе. Почему они хотят большей дерегуляции мировых финансовых рынков, о чем они постоянно упоминают? Потому что неолиберальный город – это город очень высокого благосостояния, но он, неизбежно, соседствует с другим городом, с городом люмпенов.



Майкл Дэвис (Mike Davis) недавно опубликовал книгу, которая стала бестселлером. Ее заголовок очень показателен «Планета трущоб» (Planet of Slums). Мир превращается не в мировую деревню, и не в мировой город, он превращается в мир мирового города, окруженного трущобами, а не деревнями. Съездите в Сантьяго, в Чили и вы увидите центральную часть города, которая до предела похожа на Европу, и окружено это трущобами, которые находятся на уровне худших примеров Латинской Америки. С одной стороны Сантьяго вы видите огромные башни элитных квартир, очень элегантные бары, это планета благосостояния. Там живет новая буржуазия. Любой неолиберальный город – это четко разделенный город. Это город, у которого есть полюс благосостояния и полюс нищеты. И, между прочим, даже формально эти полюса разделены. В очень многих городах Латинской Америки трущобы вообще не управляются государством. Вместо государства там работают банды. Банды наркоторговцев, местная мафия, какие-то ассоциации местных крепких парней, которые устанавливают свои законы. Мне кажется, это очень печальный исход. Город мог бы быть гораздо лучшим местом.

По-моему, на сегодняшний день, радикальная альтернатива должна состоять в том, чтобы строить обитаемые города. Города, в которых могут жить разные классы общества, в которых есть место для среднего класса, которые не служат просто площадками для употребления особо крупного капитала. Те Города, которые создают свободную среду для всех, а не только для самых сильных. Мне кажется, что неолиберализм уже дошел до своих пределов.


Лекция прочитана Дэвидом Харви в Москве 25 мая 2007 года в рамках проекта"Русские дебаты" Института общественного проектирования .

Перевод Георгия Дерлугьяна

Читайте также:


Я по-прежнему считаю жизненно важным подчеркнуть, что невнимание к анализу географической динамики капитализма или ее понимание как чего-то всего лишь случайного или эпифеноменального, означает как невозможность постигнуть неравномерное географическое развитие капитализма, так и невозможность сформулировать радикальные альтернативы ему. Однако это делает анализ предельно сложным, поскольку мы постоянно сталкиваемся с необходимостью выведения универсальных принципов, касающихся роли производства пространств, мест и сред капиталистической динамики, из моря часто изменчивых и разрозненных географических частных фактов. Так как же, следовательно, включить географическое исследование в наши теории эволюционных изменений?




Текущий кризис будет понят лучше, если его рассматривать как прорыв на поверхность тектонических сдвигов в пространственно-временной диспозиции развития капитализма. Тектонические плиты теперь ускоряют свое движение и вероятность более стремительного и разрушительного кризиса чем тот, что разразился около 1980 года, стремительно возрастает. Характер, форму, место и время этих прорывов на поверхность почти невозможно предсказать, но то, что они будут происходить все более часто и потрясать все более глубоко это можно утверждать почти наверняка. Поэтому события 2008 года следует рассматривать в контексте более глубоко лежащих структур. Поскольку эти деформации внутренне присущи динамике капитализма (что не исключает и случаев кажущихся внешними ей разрушительных событий вроде катастрофических пандемий), то что может быть лучшим доводом в пользу сказанного Марксом: «Капитализм должен исчезнуть, уступив дорогу другому, более рациональному способу производства». Я начал с этого тезиса потому, что по-прежнему считаю жизненно важным подчеркнуть, даже категорически утверждать (как делал постоянно в своих работах многие годы), что невнимание к анализу географической динамики капитализма или ее понимание как чего-то всего лишь случайного или эпифеноменального, означает как невозможность постигнуть неравномерное географическое развитие капитализма, так и невозможность сформулировать радикальные альтернативы ему. Однако это делает анализ предельно сложным, поскольку мы постоянно сталкиваемся с необходимостью выведения универсальных принципов, касающихся роли производства пространств, мест и сред капиталистической динамики, из моря часто изменчивых и разрозненных географических частных фактов. Так как же, следовательно, включить географическое исследование в наши теории эволюционных изменений? Присмотримся внимательнее к указанным тектоническим сдвигам.



В ноябре 2008 года, вскоре после выборов нового президента, Национальный совет по разведке опубликовал примерный прогноз состояния мира к 2025 году. Возможно впервые полуофициальный орган Соединенных Штатов предсказал, что к этому году США, хотя и оставаясь по-прежнему могущественной державой (возможно даже самым могущественным игроком на мировой сцене), перестанет быть доминирующей страной. Мир станет многополярным, менее центрированным, а сила негосударственных акторов возрастет. В отчете указывается, что гегемония США в последнее время то возрастает, то уменьшается, но их экономическое, политическое и даже военное доминирование ныне неуклонно падает. И главное (здесь важно отметить, что отчет готовился до схлопывания американской и британской финансовых систем) «продолжится наблюдаемый ныне беспрецедентный сдвиг в относительном богатстве и экономической мощи от глобального Запада к глобальному Востоку».


Данный «беспрецедентный сдвиг» перевел в обратную сторону долговременный отток богатства из Восточной и Юго-Восточной Азии в Европу и Северную Америку, происходивший с xviii века (отток, о котором писал с сожалением даже Адам Смит в «Исследование о природе и причине богатства народов»), но который постоянно усиливался с xix века. Подъем Японии в 1960-х, за которой последовали Южная Корея, Тайвань, Сингапур и Гонконг в 1970-х, а потом быстрый рост Китая после 1980 года, одновременно с ускоренной индустриализацией Индонезии, Индии, Вьетнама, Таиланда и Малайзии в 1990-х, изменили центр тяжести капиталистического развития, хотя это не всегда происходило гладко (финансовый кризис в Восточной и Юго-Восточной Азии, случившийся в 1997 – 1998 годах, ненадолго, но резко перевел течение капиталов обратно на Уолл-стрит, в европейские и японские банки). Экономическая гегемония по видимости смещается к ряду государств Восточной Азии и если кризис, как я говорил выше, является моментом радикальной реконфигурации капиталистической истории, то тот факт, что Соединенные Штаты испытывают такую острую нехватку денег для выхода из финансовых затруднений, и что этот дефицит покрывается в основном странами с сохранившимися излишками Японией, Китаем, Южной Кореей, Тайванем и странами Залива говорит о возможности того, что мы переживаем момент закрепления данного сдвига.


Сдвиги подобного рода уже происходили в истории капитализма. Джованни Арриги в своем фундаментальном исследовании «Долгий двадцатый век» показал как гегемония переходила от городов-государств Генуя и Венеция в xvi веке к Амстердаму и Голландии в xvii – м, затем сосредоточилась с конца xviii века в Британии, а потом, после 1945 года, оказалась в руках Соединенных Штатов. Арриги указывает на ряд особенностей таких переходов, которые релевантны и для нашего анализа. Каждый переход, отмечает Арриги, случается в ходе восходящей фазы финансиализации (он с одобрением цитирует утверждение Броделя, что финансиализация означает осень той или иной гегемонии). Но кроме того каждый сдвиг сопровождает радикальное изменение масштаба от небольших городов-государств до охватывающей целый континент экономики во второй половине века. Это изменение масштабов объясняется капиталистическим законом постоянного накопления и темпами роста не ниже 3 %. Но сдвиги гегемонии, доказывает Арриги, не предопределены изначально. Они зависят от наличия государств, экономически способных, а также политически и в военном отношении желающих взять на себя роль глобального гегемона (со всеми ее плюсами и минусами). Нежелание Соединенных Штатов принять эту роль перед второй мировой войной означало междуцарствие в многополярной системе, способствовавшее сползанию к войне (Британия была более не в состоянии сохранять принадлежавшую ей ранее гегемонию). Многое также зависит от того, как ведет себя прошлый гегемон в условиях умаления его прежней роли. Ранее это могло происходить как мирным путем, так и в ходе войны. В этом отношении тот факт, что США по-прежнему имеют подавляющее военное преимущество (особенно на высоте в 30 000 футов№) в условиях уменьшения их экономической и финансовой мощи, а также неуклонного снижения их культурного и морального авторитета, заставляет с тревогой думать о возможных сценариях будущего перехода. Более того, не очевидно, что наиболее вероятный кандидат на смену США Китай обладает возможностью и желанием принять на себя роль гегемона; хотя его население без сомнения достаточно велико, чтобы отвечать условию увеличения масштаба, ни его экономические, ни его политические лидеры не проявляют намерения (или даже желания) занять позицию глобального гегемона. Из-за националистических конфликтов кажется неправдоподобным, что такую роль может сыграть некий союз восточно-азиатских государств, или что на длительный срок могут объединиться для этого фрагментированный и погрязший в спорах Европейский союз или так называемые страны (Бразилия, Россия, Индия, Китай). По этим причинам предположение, что мы снова вступаем в период многополярности, конфликтующих интересов и потенциальной глобальной нестабильности, выглядит весьма правдоподобным.



Тем не менее тектонический сдвиг, выражающийся в ослаблении доминирования и гегемонии Соединенных Штатов, происходивший в последнее время, становится все очевиднее. Утверждение об избыточной финансиализации и о «долге как главном признаке ослабления лидирующей мировой державы» стали общераспространенны после исследований Кевина Филлипса. Осуществляемые ныне попытки восстановить доминирование США посредством реформ архитектуры национальных и глобальных структур государственных финансов кажутся обреченными на провал, пока из них исключаются большинство остальных стран мира, что неизбежно вызывает сильное их сопротивление и даже открытые экономические конфликты. Однако тектонические сдвиги подобного рода не возникают по мановению волшебной палочки. Хотя историческая география сдвигов гегемонии, как Арриги описывает ее, имеет четкие структуры и хотя исторический опыт не менее ясно свидетельствует, что периоды финансиализации предшествуют таким сдвигам, Арриги не дает убедительного объяснения тому, что в первую очередь вызывает данные сдвиги. Конечно, он упоминает «постоянное накопление» и вытекающий отсюда синдром роста (правило темпов роста не ниже 3 %) как критически важные факторы для объяснения сдвига. Из этого следует, что с течением времени гегемония переходит от меньших (скажем, Венеция) к большим (например, США) политическим образованиям. Также понятно, что гегемония оказывается у того политического образования, в котором производится большая часть избыточного продукта (или в которое большая его часть притекает в форме дани или империалистического изъятия). Общее мировое производство в 2005 году составляло 45 триллионов долларов, из них США производили на 15 триллионов, что позволяло им быть доминирующим и контролирующим процесс участником игры, способным диктовать глобальную политику (как это обычно происходит в таких международных институтах как Мировой банк и , где они являются крупнейшим акционером). Прогнозы, содержащиеся в отчете Национального совета по разведке, отчасти были основаны на том, что в условиях уменьшения доминирования США они по-прежнему производят бульшую часть продукции по отношению к остальному миру вообще и Китаю в частности.


Но как отмечает Арриги, вступление на путь такой политики не было предопределено заранее. Претензии Соединенных Штатов на мировую гегемонию при президентстве Вудро Вильсона во время и сразу после первой мировой войны натыкались на господствовавшие тогда в США среди политиков изоляционистские настроения (вследствие коллапса Лиги наций) и только после второй мировой (против вступления в которую выступало население США, пока не случился Перл-Харбор) США взяли на себя роль глобального гегемона посредством двухпартийного консенсуса насчет внешней политики, которая основывалась на бреттон-вудских соглашениях об устройстве послевоенного мирового порядка (характеризуемого холодной войной и распространением угрозы капитализму со стороны международного коммунизма). То, что Соединенные Штаты прошли длинный путь к государству, способному в принципе играть роль глобального гегемона, ясно из рассмотрения относительно раннего периода их истории. Для этого они обладали соответствующими концепциями, среди которых «доктрина предназначенности» (географическая экспансия в рамках американского континента, которая в определенный момент распространилась на Тихий океан и район Карибского моря, пока не стала всемирной без территориальных приобретений); или «доктрина Монро», требующая от европейских держав оставить Америку в покое (эта доктрина была сформулирована на самом деле британским министром иностранных дел Каннингом в 1820 году, но практически сразу приспособлена США для себя). Соединенные Штаты обладали необходимым динамизмом, позволившим производить
все большую часть валового мирового продукта и глубинной приверженностью к определенной версии того, что можно назвать «захватом рынка» или «монополистическим» капитализмом, поддерживаемым идеологией радикального индивидуализма. Так что в определенном смысле США на большем протяжении их истории готовились к роли глобального гегемона. Удивляет скорее, что им понадобилось для этого столько времени и что только после второй мировой они стали играть эту роль, сделав межвоенные годы периодом многополярности и хаотического противоборства конкурирующих империалистических амбиций того типа, который с тревогой прогнозируются в докладе Национального совета по разведке о ситуации в 2025 году.



Происходящий сегодня тектонический сдвиг находится, однако, под мощным влиянием радикальной географической неравномерности в экономических и политических возможностях реагирования на текущий кризис. Для иллюстрации того, как функционирует данная неравномерность, обратимся к наглядному примеру. Когда начавшаяся в 2007 году депрессия стала углубляться, раздался призыв обратиться к широкомасштабной кейнсианской политике для вывода капитализма из тех проблем, в которые он попал. Для этих целей предлагались разные меры по стимулированию экономики и стабилизации банковской системы; в разных странах они были осуществлены в той или иной степени и тем или иным образом в надежде, что это поможет выйти из затруднений. Варианты этих предлагавшихся решений были самые разные, в зависимости от экономической ситуации и превалирующих политических настроений (вызвав противостояние, например, Германии в рамках Европейского союза Британии и Франции). А теперь рассмотрим разницу экономико-политических возможностей Соединенных Штатов и Китая, а также потенциальные следствия этого различия как для перехода гегемонии, так и для тех способов, которыми может быть преодолен кризис.


В США любые попытки найти адекватное кейнсианское решение были обречены на провал с самого начала из-за множества экономических и политических затруднений, которые практически непреодолимы. Кейнсианская политика потребовала бы массированного и долговременного дефицитного финансирования чтобы принести результаты. Можно с основанием утверждать, что попытка Рузвельта вернуться к сбалансированному бюджету в 1937 – 1938 годах вновь погрузила Соединенные Штаты в депрессию и, следовательно, спасла ситуацию вторая мировая война, а не слишком робкие попытки Рузвельта прибегнуть к дефицитному финансированию в ходе Нового курса. Так что даже если институциональные реформы и обращение к более эгалитарной политике и заложили основания послевоенного восстановления, Новый курс сам по себе на самом деле не смог помочь выйти Соединенным Штатам из кризиса.


Проблема США в 2008 – 2009 годах состоит в том, что они находятся в ситуации хронической задолженности остальному миру (они заимствовали порядка двух миллиардов долларов в день в течении последних 10 лет или еще дольше) и это устанавливает экономические границы для увеличения дефицита платежного баланса. (Что не было серьезной проблемой для Рузвельта, который начинал в условиях более-менее сбалансированного бюджета.) Существуют и геополитические ограничения, поскольку найдутся ли деньги для покрытия дефицита это зависит от желания других государств (прежде всего государств Восточной Азии и Залива) давать в долг. По обоим причинам, экономические стимулы, доступные Соединенным Штатам, почти наверняка будут слишком недостаточны и ненадежны, чтобы решить проблему стимулирования экономики. Проблема усугубляется идеологическим сопротивлением со стороны части обоих партий пойти на огромных размеров дефицитное бюджетное финансирование, которое потребуется; ирония состоит в том, что отчасти это объясняется тем, что предыдущая республиканская администрация руководствовалась принципом Дика Чейни: «Рейган научил нас, что на дефицит можно не обращать внимания». Как однажды указывал, например, Пол Кругман, главный публичный адвокат в пользу кейнсианской политики, 800 миллиардов, с большой неохотой выделенные Конгрессом в 2009 году, это хотя и лучше, чем ничего, но даже и близко недостаточно. Понадобится возможно порядка 2 триллионов долларов для решения проблемы и это действительно чрезмерный долг, учитывая сегодняшние размеры дефицита. Единственно возможным экономическим вариантом было бы заменить слабое кейнсианство чрезмерных военных расходов гораздо более сильным кейнсианством социальных программ. Сокращение военного бюджета США наполовину (сделав его более соответствующим бюджетам европейских стран в отношении к общему было бы техническим решением, но стало бы, конечно, политическим самоубийством [для человека, выдвинувшего его], учитывая отношение республиканской партии, равно как и части демократической, к любому, кто предложит такой выход.



Второе препятствие является более очевидно политическим. Экономические стимулы, чтобы они заработали, должны быть направлены так, чтобы гарантировать, что деньги будут потрачены на товары и услуги, заставив экономику снова функционировать. Это означает, что любого рода социальные выплаты должны предоставляться тем, кто потратит их, то есть представителям беднейших слоев, поскольку даже средний класс, если и станет их вообще тратить, то скорее на покупку обесценившихся активов (например, скупая дома, предыдущие владельцы которых лишены права выкупа), нежели на покупку большего количества товаров и услуг. В любом случае, в плохие времена многие склонны использовать любые получаемые ими дополнительные доходы для выплаты долгов или для накопления (как это в основном и произошло, когда в начале лета 2008 года администрация Буша вернула американцам часть налогов).


То, что представляется целесообразным и рациональным с точки зрения домохозяйства, плохо отражается на экономике в целом (это очень сходно с тем, как для банков рациональнее запасать деньги людей или скупать на них активы, нежели чем одалживать их). Общераспространенное в Соединенных Штатах негативное отношение к «раздаче денег всем кругом» и к любым социальным программам кроме снижения налогов для индивидов, проистекает из основного для неолиберальной доктрины положения «домохозяйствам виднее» (оно является главным для республиканской партии, но конечно не единственным). Это представление широко распространилось среди американцев как некая мантра в основном по причине более чем 30-летней неолиберальной индоктринации. Как я писал в другом месте, «мы все сегодня неолибералы», по большей части даже не осознавая этого сами. Существует молчаливое согласие, например, что «снижение заработной платы» ключевая часть текущих проблем это «нормальное» положение вещей в Соединенных Штатах. Ни один из трех основных принципов кейнсианства усиление влияния трудящихся, повышение зарплат и социальные выплаты низшим классам политически невозможно осуществить в настоящий момент времени в США. Малейшее подозрение, что подобная программа намекает на «социализм», вызывает дрожь ужаса у политического истеблишмента. Организации трудящихся недостаточно сильны (после 30 лет политических поражений), нет так же и признаков какого-либо широкого социального движения, которое могло бы настоять на перераспределении части богатств рабочему классу.


Еще один способ достичь целей кейнсианства создание общественных благ. Это традиционно предполагает инвестиции в материальную и общественную инфраструктуру (создание Управления общественных работ в 1930-х было ранним вариантом этих действий). Отсюда проистекают попытки включить в программу мер стимулирования экономики работы по реконструкции и развитию материальной инфраструктуры транспорта и коммуникаций, а также другие общественные работы, как и повышение расходов на здравоохранение, образование, коммунальные услуги и т. д. Эти общественные блага действительно могут привести к созданию новых рабочих мест, а также к росту спроса на новые товары и услуги. Но есть основания предполагать, что эти общественные блага в определенный момент вместо того, чтобы стать «продуктивными государственными расходами» (то есть стимулировать дальнейший рост) превратятся в ряд социальных «белых слонов»І, которые, как сам Кейнс давным-давно отметил, означают ничего более, как заставлять людей выкапывать ямы и засыпать их снова.



Иными словами, стратегия инвестиций в инфраструктуру должна иметь своей целью постоянный трехпроцентный рост посредством, например, систематической реконструкции городских инфраструктур и образа жизни. Это невозможно без сложного государственного планирования в совокупности с наличием промышленной базы, которая может воспользоваться преимуществами инфраструктурных нововведений. И в этом отношении тоже происходящая уже долгое время деиндустриализация Соединенных Штатов, мощное идеологическое сопротивление государственному планированию (элементы которого были заложены в Новом курсе Рузвельта и которое продолжалось вплоть до 1960-х, пока не было прекращено в 80-х в условиях неолиберального бунта против этого элемента проявления государственной власти), откровенное предпочтение снижению налогов, а не инфраструктурным изменениям все это делает проведение широкомасштабной кейнсианской политики в США совершенно невозможным.


А вот в Китае и экономические и политические условия таковы, что широкомасштабные кейнсианские меры действительно возможны и налицо множество признаков, что они скорее всего будут осуществляться. Начнем с того, что Китай имеет огромный запас излишка валютной наличности и ему легче поэтому кредитовать финансовую систему, чем США с их уже существующим огромным излишком задолженности. Стоит также отметить, что накапливавшиеся с середины 90-х годов «проблемные активы» (невозвратные кредиты) китайских банков (по некоторым оценкам, они составляли до 40 % всех кредитов в 2000 году) были вычеркнуты из банковских книг неожиданным притоком избыточных запасов иностранной валюты. Китайцы уже давно реализуют аналог американской программы tarpі и очевидно имеют здесь успехи (даже если многие из действий в ее рамках понесли урон из-за коррупции). Китайцы обладают необходимыми средствами для осуществления широкомасштабных программ дефицитного финансирования и централизованной системой государственного планирования, необходимой для их эффективной реализации. Китайские банки, ранее долгое время принадлежавшие государству, возможно и были номинально приватизированы, чтобы удовлетворить требования и привлечь иностранные капиталы и специалистов, но они по-прежнему крайне внимательны к пожеланиям центральных властей, в то время как в США даже малейший намек на государственные директивы, не говоря уж на национализацию, вызывает ярость политиков.


Не существует в Китае и абсолютно никаких идеологических препятствий для перераспределения доходов беднейшим слоям общества, хотя здесь возможно потребуется пойти против устоявшихся интересов богатейших членов партии и возникающего класса капиталистов. Указание, что это может привести к «социализму» или даже «коммунизму» будет только с энтузиазмом приветствоваться в Китае. Но китайская ситуация характеризуется тем, что возникновение массовой безработицы (последние отчеты заставляют думать о наличие около 20 миллионов безработных как следствии рецессии) и признаки повсеместного и быстро увеличивающегося социального недовольства почти наверняка заставят коммунистическую партию приступить к широкому перераспределению доходов невзирая на то, расположена ли она к этому идеологически или нет. Как представляется сегодня, в начале 2009 года, эта политика будет направлена прежде всего на возрождение отсталых сельскохозяйственных областей, в которые вернулись многие потерявшие работу рабочие-мигранты, отчаявшиеся найти ее в промышленных районах. В этих регионах с неразвитой социальной и материальной инфраструктурой массовые инвестиции центрального правительства повысят уровень доходов, увеличат покупательный спрос и положат начало требующему много времени укреплению китайского внутреннего рынка.


Во-вторых, в Китае существует сильное стремление осуществить массовые инвестиции в инфраструктуру, которая все еще там плохо развита (в то же время практически никто из политиков не призывает к снижениюналогов). Хотя часть подобных проектов может оказаться «белыми слонами», вероятность этого гораздо менее велика, поскольку в Китае по-прежнему необходимо очень много сделать для объединения национального пространства и решения проблемы неравномерного географического развития высокоразвитых прибрежных районов и бедных внутренних провинций. Наличие широкой, хотя и испытывающей проблемы промышленной базы, нуждающейся в пространственной рационализации, позволяет предположить, что эти усилия окажутся продуктивными государственными расходами. Большинство излишков в Китае могут быть поглощены в ходе развития пространства, несмотря даже на то, что спекуляции на рынке недвижимости в городах вроде Шанхая являются частью проблемы (как это происходит и в США), а не ее решением. Инвестиции в инфраструктуру, проведенные в достаточно широком масштабе, будут крайне важны как для поглощения избыточных рабочих рук, так и для предотвращения социальных волнений, а кроме того опять-таки для стимулирования внутреннего рынка.



Эти совершенно разные условия для проведения широкомасштабной кейнсианской политики, видимые на примере сопоставления Соединенных Штатов и Китая, имеют далеко идущие последствия для международных отношений. Если Китай направит большинство своих финансовых запасов на стимулирование внутреннего рынка (а он почти наверняка будет вынужден так поступить по политическим причинам), то у него останется меньше их для кредитования США. Снижение спроса на казначейские векселя минфина США рано или поздно вызовет повышение процентной ставки и негативно повлияет на внутренний спрос, а также если повышение будет проведено неосторожно может вызвать то, чего все боятся, но чего пока удавалось избежать: бегство от доллара. Постепенный отход от ориентации на рынок США и опора на внутренний китайский рынок как источник покупательного спроса для китайской промышленности значительно изменит баланс сил (и, кстати, будет чреват потрясениями как для США, так и для Китая). Курс юаня неизбежно возрастет по отношению к доллару (чего Соединенные Штаты давно требовали, но на самом деле опасались), что заставит Китай в еще большей мере опираться на внутренний рынок для развития совокупного спроса. Вызванное этими процессами ускоренное развитие Китая (контрастирующее с длительной рецессией, которая будет продолжаться в США) будет привлекать все больше и больше поставок сырья со всего мира в торговую орбиту Китая и уменьшать относительный вес Соединенных Штатов в мировой торговле. В конечном итоге это приведет к усилению перетока богатств от Запада к Востоку в глобальной экономике и к быстрым изменениям баланса сил между господствующими экономиками. Тектонические изменения баланса глобальных капиталистических сил усилят всевозможные непредсказуемые политические и экономические варианты развития событий в мире, в котором США более не будут доминировать, хотя по-прежнему будут обладать большим весом. Величайшая ирония конечно заключается в том, что политические и идеологические препятствия в США для осуществления любой масштабной кейнсианской программы ускорят утрату Соединенными Штатами их гегемонии в глобальной политике несмотря на то, что мировые элиты (в том числе и китайская) хотели бы сохранить эту гегемонию как можно дольше.


Сможет ли истинное кейнсианство в Китае (а также в других странах, находящихся в сходном положении) быть достаточным, чтобы компенсировать неизбежный провал половинчатой кейнсианской политики на Западе это открытый вопрос. Но неравенство, существующее в мире, вкупе с фактом угасания гегемонии США скорее всего являются сигналом о развале глобальной экономики на ряд региональных гегемонических образований, которые будут как яростно бороться друг с другом, так и сотрудничать в решении печальной проблемы кому достанется главная тяжесть долговременной депрессии. Такая перспектива конечно может вызвать уныние, но размышление над ней может пробудить большинство на Западе к осознанию неотложности проблем, стоящих перед ними и заставить политических лидеров прекратить повторять нудные банальности о восстановлении доверия и уверенности и вернуться к тому, что необходимо сделать дабы спасти капитализм от капитализма и его фальшивой неолиберальной идеологии. И если это означает социализм, национализацию, жесткое государственное управление, создание международных объединений, строительство новой и гораздо более равноправной (если не сказать «демократической») международной финансовой архитектуры то так тому и быть.


Перевод с английского Владислава Софронова


Примечания

11. Намек на высоту, на которой летают американские бомбардировщики. Прим. перев.

22. «Белый слон» биржевой жаргон, выражение, обозначающее сделку, при которой расходы заведомо превышают потенциально возможную (предполагаемую) прибыль по ней. Прим. перев.

33. Принятая в 2008 году в США государственная программа по освобождению от проблемных активов (tarp Troubled Asset Relief Program). Прим. перев.

Опубликовано в журнале Прогнозис , № 4, зима 2008 года.


Илья Иоффе
Неолиберальное иго
(рецензия на выход русского издания книги Дэвида Харви «Краткая история неолиберализма»)


Какой странный мир, в котором бедные, по сути, содержат богатых.
(Дж. Стиглиц, экономист, лауреат Нобелевской премии)

Капитализм характеризуется тем, что, развив невиданные прежде производительные силы и темпы роста мировой экономики, он также периодически порождал в процессе своего развития беспрецедентные кризисы – как по масштабам и глубине, так и по содержанию – ибо это были кризисы перепроизводства. Предшествовавшие капитализму формации никогда не знали подобного рода кризисов и, естественно, не могли оставить ему в наследство знаний и технологий их преодоления. И капитализму самому удалось выработать удивительно гибкие и эффективные механизмы приспособления к изменениям экономического, политического и культурного характера. Его способность к мимикрии и к выживанию в самых, казалось бы, безвыходных исторических положениях, просто не может не изумлять! В ответ на кризисы рынков сбыта XIX века появился империализм, для выхода из коллапса мировой финансовой системы 1920-30 годов и для отражения угрозы коммунизма были вызваны к жизни одновременно фашизм, рузвельтовский «Новый курс», развязана самая страшная и кровопролитная в человеческой истории война и, наконец, создано послевоенное «государство всеобщего благосостояния». Успешно развивавшийся в послевоенные годы кейнсианский проект стал давать серьёзные сбои в начале 1970-х годов, вызвав серьёзнейший кризис накопления капитала. Резко обострившаяся классовая борьба в сочетании с ростом национально-освободительных движений создали угрозу самим основам политической власти правящего класса ведущих капиталистических держав. В этот критический для мировой капиталистической системы момент на исторической сцене появился неолиберализм. Произошедшая за последние 30 лет неолиберальная революция в корне изменила окружающий нас мир – радикальной трансформации подвергся сам капиталистический способ производства, решающий поворот произошёл в расстановке классовых сил как внутри империалистических стран, так и на мировой арене, глубокие сдвиги претерпела культура, а также сфера повседневной жизни общества. Из-за колоссального усиления культурной гегемонии правящих классов и концентрации основных СМИ в руках крупного корпоративного капитала, значительная часть людей не отдают себе отчета в масштабе и значении постигших наш мир в последние десятилетия социальных трансформаций. Несмотря на то, что идеологии и практике неолиберализма посвящено немало исследований, в том числе и критических, лишь небольшой их процент написан с позиций классового и системного анализа. Именно к этой категории исследований относится вышедшая недавно в издательстве «Поколение» работа профессора антропологии Нью-йоркского университета Дэвида Харви «Краткая история неолиберализма».

В подходе Харви к исследованию неолиберализма можно выделить две основные черты. Во-первых, неолиберальный капитализм рассматривается американским антропологом не просто как важное социально-экономическое явление, затронувшее основные аспекты современной мировой экономической системы, но как тотальность, детерминирующая весь ход современной истории, накладывающая свой неизгладимый отпечаток на экономическое, политическое и культурное развитие практически в любой точке земного шара. Овладев методологией Харви, можно понять и объяснить любое мало-мальски значимое явление мировой политики, экономики и культуры в последние три – четыре десятилетия – от «рейганомики» до «китайского чуда», от энергетического кризиса начала 1970-х до «мирного процесса» на Ближнем Востоке, от «перестройки» до идеологии «суверенной демократии», от культуры панков до последних писков постмодернизма в кино и живописи.

Во-вторых, Харви трактует неолиберализм, прежде всего, как грандиозный проект восстановления процесса накопления капитала с одной, и власти крупной буржуазии, с другой стороны. Харви пишет:

«Таким образом, мы можем говорить о неолиберализации либо как об утопическом проекте, призванном воплотить теоретическую модель реорганизации международного капитализма, либо как о политическом проекте, связанном с восстановлением условий для накопления капитала и власти экономической элиты. Я берусь утверждать, что на практике доминировала вторая из двух целей»

Здесь очень важно уяснить исторический контекст развития мировой капиталистической системы. Дело в том, что к концу 1960-х годов кейнсианская модель капиталистического развития, основанная на поощрении спроса и сильном государственном экономическом интервенционизме, дававшая великолепные результаты в течение двух десятилетий (низкоинфляционный рост и почти полная занятость), стала давать серьёзные сбои. Произошло это по ряду причин, связанных со структурой мировой капиталистической системы, оказавшейся не в состоянии более обеспечивать необходимый для роста уровень прибылей, а также в связи с усилением классовой борьбы как внутри ведущих империалистических держав, так и на международной арене (противостояние империализма и мировой коммунистической системы вкупе с кризисом неоколониализма перед лицом усиления влияния национально-освободительных движений). Заключив после второй Мировой войны «классовый мир» со своим рабочим классом, буржуазия ведущих капстран поставила свои прибыли в зависимость от экономического роста, одновременно допустив организационное и политическое усиление рабочего движения. Замедление экономического роста, а также увеличение инфляции, привели к резкому сокращению прибылей корпораций и частного капитала и, как следствие, к кризису политической власти. Бурные события 1968 года, волна забастовок в ведущих, очень часто национализированных, отраслях промышленности, целый ряд антиколониальных революций в странах третьего мира, охваченные «малой гражданской войной» этнических меньшинств, вызванной деиндустриализацией и общим кризисом урбанизации, крупные города (например - Нью-Йорк) - вот та далеко неполная картина обострения классовой борьбы на фоне экономического упадка, сложившаяся в системе мирового капитализма к концу 60-х - началу 70-х годов прошлого столетия. Старые кейнсианские методы и приемы – финансовые вливания в стагнирующую промышленность, понижение процентной ставки, национализация убыточных и обанкротившихся предприятий - больше не работали. Вместо возобновления прежних темпов роста эти шаги приводили лишь к углублению застоя, обострению фискального кризиса, стагфляции (существованию одновременно высокой инфляции, безработицы при низком экономическом росте). Классовые противоречия достигли порога, нетерпимого для власть имущих и угрожающего самому существованию капитализма. История учит, что выходом из такого рода кризисных ситуаций может стать либо революция, окончательный слом старого, изжившего себя способа производства и переход к новому, более прогрессивному общественному строю – в данном случае к социализму, либо контрреволюционный откат к реакции, к укреплению позиций правящих классов. В конце 20-го века, как мы знаем, развитие человечества пошло, к сожалению, по последнему - реакционному пути. Буржуазии удалось найти выход из наметившегося тупика, совершить резкий реакционный поворот и, на неопределенное время, продлить своё господство. Спасением для правящих классов стал переход к неолиберализму.

Бесспорным, и, пожалуй, главным достоинством книги Харви, является гармоничное сочетание в его анализе рассмотрения объективных и субъективных предпосылок и факторов неолиберальной контрреволюции. С одной стороны, нам важно уяснить, что восхождение неолиберальной реакции стало не просто следствием заговора неких «тёмных сил» - «атлантистов», «жидомасонов», «коррумпированных элит» - но результатом действия объективных предпосылок, сложившихся к определенному историческому моменту в мировой системе капитализма. С другой стороны, необходимо понять, что неолиберальный поворот был бы невозможен, не будь его необходимость и желательность в достаточной мере осознаны правящими классами ведущих капиталистических государств и облечены в форму плана реализации немедленных практических шагов и тщательно разработанной идеологии. Среди объективных причин неолиберального поворота можно выделить реструктуризацию капиталистического способа производства, начавшуюся и шедшую полным ходом уже в недрах кейнсианского капитализма. Речь идет о смещении центра тяжести от промышленного капитала к финансовому. Доля финансового капитала в общем процессе накопления стала увеличиваться уже в 1960-х годах, но основной, прямо драматический её рост произошёл в 1980 – 90-е годы. Харви пишет, что «совокупный ежедневный объём финансовых операций на международных рынках, который составлял в 1983 году 2.3 миллиарда долларов, вырос к 2001 году до 130 миллиардов». И добавляет, что «этот процесс был спекулятивным и хищническим». Резкому усилению финансового капитала в ущерб производственному сильно поспособствовал сырьевой кризис 1973-74 годов. Тогда, как известно, страны ОПЭК, в ответ на поддержку Соединенными Штатами Израиля в октябрьской войне 1973 года, наложили эмбарго на поставки нефти, что привело к драматическому скачку цен на мировых рынках сырья. Промышленность не могла выдержать такого удара, и многие предприятия обанкротились либо попали в долговую кабалу. Под угрозой применения США военной силы, нефтяные арабские государства согласились размещать колоссальные прибыли от продажи нефти в американских банках, что привело к существенному усилению влияния и политической силы последних. Одновременно, развивающиеся страны, не обладающие собственными запасами энергетического сырья, были вынуждены обратиться в западные банки за ссудами для финансирования закупок нефти. Банкиры охотно предоставляли займы, естественно под убийственный процент. Таким образом, большая часть стран Латинской Америки, Азии и Африки оказалась в глубочайшей долговой яме, что в дальнейшем стало причиной дефолтов, обесценивания активов этих стран и перепродажи их по дешевке новым западным, американским и японским хозяевам. Так начался процесс, который Харви называет «восстановлением накопления капитала путём лишения прав собственности».

Но объективные причины вряд ли смогли бы привести к политическим и структурным изменениям такого масштаба, не сумей крупная буржуазия дополнить их влияние собственным проектом, не предприми она ряд решительных шагов по усилению своей власти и изменению баланса классовых сил. Харви останавливает наше внимание, в частности, на таких «репетициях» неолиберального миропорядка, как экономический эксперимент в Чили, после установления военной диктатуры Пиночета, а также куда менее известный проект разрешения экономического и социального кризиса в Нью-Йорке в середине 70-х. Вообще, неолиберальный режим устанавливался в разных местах самыми разнообразными способами. Где-то «мытьём» - путем военного переворота, жесточайших политических репрессий (как в Чили или в Аргентине), а то и прямой вооруженной агрессии из вне (как на наших глазах в Югославии и Ираке); где «катаньем» - сочетанием организационного давления, манипуляции сознанием и полицейских репрессий (США, Великобритания), «шоковой терапией» в условиях распада социалистического общественного строя (страны бывшего СССР и Восточная Европа); а кое-где и в плановом порядке железной рукой правящей компартии (Китай). Но везде, независимо от способов своего установления, неолиберальный порядок преследовал одну цель – восстановления накопления капитала и политической власти имущих классов (а в случае бывших соцстран и особенно Китая – создания класса крупной буржуазии из сплава части правящей номенклатуры и уголовного элемента).

Понять причины триумфа неолиберальной контрреволюции нельзя без осознания исторической роли таких фигур, как Рональд Рейган, Маргарет Тэтчер и Дэн Сяо Пин. Двух первых, во всяком случае, принято недооценивать, считать чуть ли не марионетками правящих классов, эдакими малообразованными, недалёкими деятелями – за Рейганом укрепилось прозвище «третьеразрядный актер», а за «Железной леди» - моссадовская кличка «сука». Безусловно, эти прозвища во многом соответствуют истине, но мало что объясняют, ибо «сук» и «третьеразрядных актеров» в мире пруд пруди, а вот личностей исторического масштаба среди них раз два и обчелся Несомненно то, что в лице Рейгана и Тэтчер мировой капитал обрёл двух выдающихся классовых бойцов, которым он в значительной мере обязан не только восстановлением гегемонии, но и собственным выживанием. Бывший американский президент и британский премьер возможно и не обладали очень высоким интеллектуальным уровнем, они не были «мыслителями» и «интеллигентами», но зато имели недюжинную решительность, политическую волю, ясный практический ум и абсолютный политический слух. Оказавшись у власти в критический момент, они смогли точно оценить остановку и, поняв, что промедление смерти подобно, бросили бескомпромиссный вызов как внешнему, так и внутреннему классовому противнику. Макиавелли учил, что Государю, помимо жажды власти и политической хитрости, необходима ещё и Фортуна – так вот, Тэтчер и, особенно Рейган, пошедшие на бой с поднятым забралом, ва-банк, великолепно чувствовали Фортуну, рисковали, будучи в полном убеждении что «с ними бог». Разве мог человек, не обладающий поистине религиозной верой в свою правоту, объявить войну «Империи зла»? И ведь не будь удача на его стороне, не окажись во главе Советского Союза ничтожный и глупый Горби, то, как знать, вполне мог бы рейгановский авантюрный «крестовый поход против коммунизма» стать последним предприятием капитала.

Важно то, что вожди неолиберальной революции на Западе были выходцами из среднего класса – они великолепно знали его психологию, сильные и слабые стороны. Средний класс сформировался в ходе послевоенного экономического развития в русле кейнсианской модели, он был обязан государству всеобщего благосостояния (или «встроенного либерализма» - по Харви) не только своим благосостоянием и политическим влиянием, но и самим существованием. В «обществе двух третей» средний класс (существенной частью которого являлся и наиболее зажиточный пролетариат) обладал многими преимуществами, кейнсианское государство обеспечивало ему гарантированное трудоустройство, мощные социальные гарантии и привилегированное положение в мировом разделении труда. Реализация неолиберального проекта должна была, со всей очевидностью, лишить средний класс если не всех, то большей части социально-экономических достижений, а в перспективе и существенно уменьшить его численность, понизив положение многих его членов в общественной иерархии. Лидеры и идеологи неолиберализма отдавали себе отчет в том, что средний класс должен, в своей массе, стать противником радикальных рыночных реформ и перераспределения общественного богатства в пользу немногочисленной крупной буржуазии. А без поддержки среднего класса, ни о каких серьёзных изменениях в экономической и политической системе нельзя было и думать. Неолиберальную идею необходимо было продать «двум третям общества». Действия Рейгана и Тэтчер в этом направлении следует назвать оптимальными и безупречными. Они сочетали в себе решительность, жесткость, бескомпромиссность с тонким психологическим расчетом и умением найти путь к сердцу будущей жертвы. Перчатка была брошена самому сильному в стане врага – рабочей аристократии. Рейган «вызвал на бой» профсоюз авиадиспетчеров – наиболее организованную и влиятельную профсоюзную структуру США, а Тэтчер вступила в смертельную схватку с забастовавшими шахтёрами. Неолибералы, надо отдать им должное, не собирались церемониться с противником и выложили все карты на стол. Ни о каком компромиссе речь идти не может, эпоха «классового мира» канула в безвозвратное прошлое – всевластию профсоюзов должен быть положен конец, а Тэтчер прямо заявила о своем намерении закрыть все нерентабельные шахты. Победа неолибералов была полной и безоговорочной. Конечно, свою роль сыграли и полиция и прямой административный нажим, но главная составляющая успеха крупного капитала состояла в том, что ему удалось привлечь на свою сторону общественное мнение. Средний класс в критический момент поддержал неолиберальный поворот, как оказалось впоследствии – себе в ущерб. Как удалось заставить столь сильный и влиятельный класс пойти против собственных интересов? Для того чтобы ответить на этот вопрос, следует провести четкую разделительную линию между теорией и практикой неолиберализма. Неолиберальная теория как средство познания окружающей действительности не имеет практически никакой ценности. Она полна внутренних противоречий – их исчерпывающее исследование можно найти в книге Харви. По сути – это просто набор идеологических утверждений и штампов, собрание радикальных деклараций о том, как хорош рынок и как дурно и безнравственно государственное вмешательство в экономическую жизнь. Построить общество – хорошее ли, плохое - на принципах неолиберализма невозможно, ибо неолиберальная догма отрицает человеческую солидарность, основанную на чем-либо, кроме корыстного, денежного интереса. Неолиберальная теория являет собой классический пример эксплуататорской идеологии в марксистском понимании – она есть ложное сознание, средство установления буржуазией своего идейного господства через представление собственного мировоззрения в качестве «универсального». В тех странах, в которых неолиберальные идеи реализовывались в «чистом виде», везде наблюдалась одна и та же картина: невиданное расслоение населения, образование чудовищной пропасти между богатыми и бедными, разрушение большей части традиционных общественных институтов, внешнее закабаление и, в конце концов, неминуемый экономический и социальный коллапс. Но в качестве идеологии, ложного сознания, неолиберализм в конкретный исторический момент оказался для буржуазии незаменимым оружием в борьбе за восстановление политической власти. Дело в том, что ядром неолиберальной риторики является апелляция к идее индивидуальной свободы – идее, составляющей становой хребет массового сознания западной средней и мелкой буржуазии. Тема «бунта свободной личности против государства» является одной из центральных в современной западной культуре, борьба за освобождение индивида от общественных обязательств была лейтмотивом антисистемных выступлений конца 1960-х годов, таких явлений, как «революция хиппи». Сильные неолиберальные веяния захлестывали молодежную субкультуру 60-70-х годов – достаточно вспомнить огромную популярность романов Айн Ранд, творчество таких рок-групп, как «Раш» и «Джетро Талл». Поэтому широким слоям среднего класса на Западе пришлись по вкусу многие положения неолиберализма. Тэтчер знала, что делала, когда в открытую, провокативно отрицала само существование общества – «Общество не существует, есть только мужчины и женщины». На такой «радикализм» вполне могли клюнуть и панки – ну чем не «Anarchy In theU.K» в исполнении «Секс Пистолз»? Неолиберальные вожди великолепно понимали психологию среднего класса, и когда возникла необходимость этот класс «кинуть по крупному», они искусно сыграли на его мещанской ограниченности, алчности, самодовольстве, антикоммунизме и социальном расизме. Харви приводит пример, с каким энтузиазмом откликнулся английский средний класс на предложение Тэтчер о приватизации общественного жилфонда. Людей соблазнила возможность примкнуть к рядам «собственников», приглянулся шанс сделать свой маленький личный гешефт, не прилагая особых усилий. Результат для большинства оказался плачевным – крупный капитал взвинтил цены в бывших респектабельных рабочих районах, и их обитателям пришлось осуществлять «свободный выбор»: либо становиться бомжами, либо переселяться к черту на кулички – подальше от мест работы. Как до боли всё это напоминает ельцинскую «прихватизацию жулья» 90-х! Главная заслуга Рейгана и Тэтчер даже не в том, что они осуществили целый ряд крайне болезненных мер, направленных на коренное перераспределение общественного богатства в пользу имущих классов. В конце концов, многое из того, что они задумывали, им сделать не удалось, в основном из-за сильного сопротивления общества, осознавшего опасность неолиберализма. Харви подчеркивает, что им удалось создать необратимость процесса неолиберальных преобразований, так изменить расклад классовых сил, что пришедшие им на смену лидеры даже при всем желании не могли изменить динамику поступательного движения общества к торжеству «рыночного фундаментализма». Так, например, у Клинтона были серьёзные намерения реформировать систему здравоохранения в США, сделав её общедоступной, основанной на обязательном медицинском страховании. Но кто сейчас помнит об этом? Клинтон вошел в историю как президент, при котором Соединенные Штаты продвинулись по пути неолиберализации так далеко, как ни при каком другом президенте.

Догматизм, декларативность и внутренняя противоречивость неолиберальной идеологии делают невозможным её применение для выработки конкретных стратегий по проведению в жизнь политики, отвечающей насущным интересам крупного капитала. Отрицая любые виды солидарности, проявляя в лучшем случае подозрительное отношение к любым видам человеческих связей, кроме краткосрочных деловых контрактов, неолиберальная доктрина делает крайне затруднительной мобилизацию общества для реализации неизбежно возникающих крупномасштабных задач, в частности таких, как задачи имперского строительства. Неудивительно поэтому, что реальная политика ведущих империалистических держав, взявших, по крайней мере, декларативно, на вооружение неолиберальную идею, зачастую выстраивается в полном противоречии с принципами неолиберализма. Так было в Соединенных Штатах в 1980-х годах, когда, вопреки монетаристской догме, администрация Рейгана допустила огромный дефицит бюджета, дабы профинансировать новый виток гонки вооружений. Был резко снижен налог на богатых – с 78% до 20% - и, в то же время, увеличен налог на средние и низкие доходы, значительно сокращены социальные программы. Рейганомика, по сути, являла собой разновидность «военного кейнсианства» - преодоление застоя в производстве через наращивание военных расходов. Но главная, недекларируемая цель неолиберального проекта – восстановление накопления капитала путем лишения прав собственности и перераспределения общественного продукта в пользу богатых - была достигнута.

Отрицая идею общественной солидарности, неолиберализм не приемлет понятия нации, ибо национальные чувства способны нарушить чистоту и прозрачность рыночного обмена, а стремление национализма к сильному государству противоречит неолиберальному постулату о вреде государственного вмешательства в экономику. Во время Фолклендского конфликта а, также, противясь вхождению Англии в ЕС, Тэтчер вовсю эксплуатировала английский имперский национализм – вступая тем самым в противоречие с идеологией своего режима.

Для разрешения вышеописанных противоречий понадобилось модифицировать неолиберальную идеологию, чтобы сделать её пригодной для нужд западного империализма. Так возникло неоконсервативное течение. «Неоконсерватизм» - по словам Харви - «поддерживает неолиберальное движение в сторону ассиметрии рыночных свобод, но усугубляет антидемократические тенденции неолиберализма, прибегая к авторитарным, иерархическим и даже военным методам поддержания правопорядка».

Неоконсерватизм возник как реакция на внутреннюю нестабильность, вызванную проведением неолиберальных экономических реформ. Американские неоконсерваторы, также как и неолибералы, поддерживают власть корпораций, частное предпринимательство, восстановление классового влияния. Неоконсервативная критика неолиберализма проявляется в следующем, по Харви:

«Во-первых, в стремлении к порядку как альтернативе хаоса индивидуальных интересов, и, во-вторых, в провозглашении господствующей морали средством, необходимым для скрепления общества с целью поддержания политической системы перед лицом внешних и внутренних опасностей»

Одним из самых интересных моментов в работе Харви является его подход к Китаю. В левых кругах зачастую принято рассматривать китайский опыт развития как альтернативу неолиберальной глобализации, как некий «особый путь». Харви утверждает прямо противоположное: Развитие Китая в последние 25-30 лет происходило в практически полном соответствии с принципами неолиберализма, более того, во многих аспектах китайский неолиберальный проект «преуспел» гораздо больше, чем в других странах. Сильным утверждением Харви является и тезис о том, что без Китая весь проект неолиберальной глобализации в его нынешнем виде был бы невозможен.

По всей видимости, неолиберализация изначально не входила в планы китайского руководства - экономические реформы задумывались Дэн Сяопином как временный откат к капитализму, как китайский НЭП, контролируемый термидор, целью которого была модернизация экономики и ослабление классового напряжения. Это видно из того факта, что изначально капиталистические отношения допускались очень ограниченно, исключительно в специальных зонах и, что важно, за счет иностранного капитала – таким путем пытались избежать создания китайского класса буржуазии. Но процессы, происходившие в мировой системе капитализма в 1980-90-х годах, заставили китайскую экономику полностью перейти на капиталистические рельсы и стать важнейшей составляющей частью проекта глобализации. Из самодостаточного государства, обеспечивающего себя всем необходимым, включая сырьё, Китай превратился в главного мирового производителя товаров ширпотреба, попав в тотальную зависимость, как от сырьевых поставок, так и от функционирования глобальной финансовой системы, от американских, европейских и японских рынков сбыта. Китайское общество поразили многие болезни, присущие неолиберальному развитию – сильнейшее расслоение по доходам, коррупция власти, обезземеливание крестьян (накопление капитала путем лишения собственности), экологические проблемы. Китайское государство сложило с себя почти все социальные обязательства, уничтожив принцип «железной миски риса» (гарантированного уровня благосостояния), первым в мире приватизировав систему пенсионного обеспечения (неоконы в США пока лишь только намереваются это сделать). Эти шаги приводят к обострению классовых противоречий в стране.

Можно много говорить о книге Харви «Краткая история неолиберализма». Мы рассмотрели в этой статье лишь некоторые из затрагиваемых в ней вопросов. Конечно, есть в работе Харви и недостатки – излишняя, на мой взгляд, академичность изложения, сглаживание острых углов общими фразами. Есть и фактические неточности – так он утверждает, что Польше, в отличие от остальных стран Восточной Европы, удалось избежать неолиберальных реформ под диктатом МВФ. Это, конечно, неверно – наоборот, Польша попала в железные объятия МВФ раньше других государств Восточного блока, ещё в 1989 году в ней стал реализовываться неолиберальный «план Бальцеровича».

Оставляет желать много лучшего и качество перевода книги на русский язык. Такое впечатление, что он делался людьми, далёкими от сферы общественных политических наук, а местами проглядывает и откровенная халтура. Многие фразы просто невозможно понять – они явно неверно переведены. Встречаются и вообще скандальные ляпы – так, экономист, лауреат Нобелевской премии, Амартия Сен почему-то оказывается женщиной. Вот цитата: «Это, к сожалению, относится к Амартии Сен (которая, к конце концов, вполне заслуженно получила Нобелевскую премию по экономике)». Как говорится, хоть стой, хоть падай

Одна из четырех свобод, перечисленных Рузвельтом, «Freedom from want» - переведена как «свобода от желаний», вместо «свободы от нужды». Получилась полная бессмыслица - ведь лишь мертвецы свободны от желаний

Но в целом можно сказать, что выход книги Харви «Краткая история неолиберализма» на русском языке стал важным событием на российском рынке политической литературы. Символично и то, что появление книги совпало по времени с кончиной двух крупнейших фигур в истории неолиберального движения – Милтона Фридмана и Августо Пиночета. Будем надеяться, что издание работы Дэвида Харви будет способствовать воспитанию нового поколения политиков и революционеров, которые забьют осиновый кол в могилу неолиберальной глобализации.


Другие статьи автора





15

Приложенные файлы

  • doc 5075172
    Размер файла: 744 kB Загрузок: 0

Добавить комментарий