Бешанов Владимир — «По своим артиллерия бьет…»…

Владимир Бешанов «По своим артиллерия бьет…». Слепые Боги войны http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=4990263 «Владимир Бешанов. «По своим артиллерия бьет…». Слепые Боги войны»: Яуза-Пресс; Москва; 2013 ISBN 978-5-9955-0504-4 Аннотация "Недолет, перелет, недолет… По своим артиллерия бьет!" – эти трагические стихи поэта-фронтовика заглушают победный марш "Артиллеристы, Сталин дал приказ!". 20 лет Красная Армия готовилась к войне против всего остального мира, обещая залпами "сотен тысяч батарей" смести с лица земли любого врага. 20 лет заводы СССР ковали оружие, произведя горы пушек и снарядов. Всего через полгода после начала Великой Отечественной от всех этих колоссальных запасов осталось едва 10%, а гитлеровцы рассматривали в бинокли башни Московского Кремля… Почему прославленная русская артиллерия, всегда считавшаяся Богом войны, была свергнута с дореволюционного Олимпа и даже в победном 1945-м чаще била неприцельно, неточно, вслепую, "по площадям", а то и по своим? Как безумное наращивание арсеналов при полном пренебрежении к человеческому фактору сказалось на боеготовности артиллерийских войск? Неужели Сталин не понимал, что без подготовленных командиров и наводчиков, без надежной связи, целеуказания и артиллерийской разведки все его "тысячи батарей" остаются бесполезным железом?.. Отвечая на все эти вопросы, новая книга ведущего историка-антисталиниста неопровержимо доказывает: и катастрофа 1941 года, и чудовищные потери Красной Армии во Второй Мировой были запрограммированы непростительными довоенными ошибками и преступлениями людоедского режима! Владимир Бешанов «По своим артиллерия бьет…» Слепые Боги войны Часть 1 В результате технического переворота в последнем десятилетии XIX века было создано артиллерийское орудие нового типа со следующими отличительными особенностями: зарядом из бездымного пороха; нарезным стволом; безоткатным однобрусным лафетом; унитарным заряжанием с казенной части. Появились такие усовершенствования, как механизм горизонтальной наводки, а вместо прицела и мушки – угломер и панорама. Европейские державы снова приступили к переоснащению полевой артиллерии, на этот раз – скорострельными пушками и гаубицами. Первыми представителями нового поколения стали германская 7,7-см и французская 75-мм пушки обр. 1896/97 г. В Российской империи за всеми усовершенствованиями в артиллерии должно было следить Главное артиллерийское управление, в котором были сосредоточены вся техническая, научно-исследовательская, учебная и хозяйственная части ведомства. Начальник управления подчинялся военному министру. Изменение конструкции орудий, снарядов и материальной части, предварительное рассмотрение изобретений, руководство исследованиями и опытами возлагалось на Артиллерийский комитет при ГАУ. Большинство членов Арткома были профессорами или преподавателями артиллерийской академии и инженерами, работающими на производстве. Испытания перспективных образцов техники, проверка баллистических свойств порохов и снарядов производились, как правило, на главном артиллерийском полигоне. Руководство технической и боевой подготовкой, надзор за состоянием материальной части возлагались на генерал-инспектора артиллерии, начальников артиллерии округов и инспекторов артиллерии корпусов. Генерал-инспектор формально также был подчинен военному министру, но поскольку эту должность занимал великий князь Сергей Михайлович Романов, то «как лицо царской фамилии, он руководил артиллерией в большинстве случаев самостоятельно, не особенно считаясь с министром», и выделяемыми из казны средствами распоряжался, разрываясь на части между глубокой привязанностью к артиллерии и неизбывной любовью к балеринам. Главными кузницами оружия были Санкт-Петербургский и Пермский орудийные, Обуховский сталелитейный и Путиловский заводы. Распространенной была практика выдачи заказов на разработку и производство орудий иностранным фирмам, таким, как Армстронг, Виккерс, Крупп, Эргардт, Шкода, Бофорс, Сен-Шамон или Шнейдер. То был Золотой век, когда Европа была действительно единой, и российский подданный С.К. Джевецкий мог конструировать подводные лодки для русского флота, а торпедные аппараты – для французского. Взрывчатые вещества изготовлялись в России на двух казенных заводах – Охтинском и Самарском и одном частном – Русского общества для выделки и продажи пороха в Шлиссельбурге (кроме названия, ничего русского в нем не было: общество принадлежало немцам, вся документация и деловая переписка велись на немецком языке); пороха – на Охтинском, Казанском и Шосткинском заводах. По своей мощности и подвижности артиллерия той поры делилась на полевую легкую, горную, полевую тяжелую и тяжелую (осадную). До начала Первой мировой войны в умах теоретиков господствовало стремление путем создания некоего универсального орудия привести полевую артиллерию к «единству калибра» и к «единству снаряда». Такая унификация сулила немалые выгоды в организации снабжения орудий боеприпасами и использовании их в бою, упрощала обучение личного состава. Особенно рьяно пропагандировали эту идею французские генералы; привилась она и на русской почве. В поисках системы, которая могла бы решать все задачи полевого маневренного боя при одном снаряде – иначе как маневренный «современный бой» не мыслился, – русские артиллеристы остановились на «трехдюймовке», принятой на вооружение в качестве дивизионной пушки полевой легкой артиллерии в 1902 году. Пушку – при содействии французских специалистов и участии профессора баллистики Н.А. Забудского – разработали инженеры артиллерийской конторы Путиловского завода Л.А. Бишлягер, К.М. Соколовский, К.И. Липницкий. Основным боеприпасом был шрапнельный снаряд, начиненный 260 сферическими стальными пулями весом 10,7 грамма. Начальная скорость – 588 м/с. В качестве взрывателя использовалась 22-секундная дистанционная трубка двойного действия, что соответствовало дальности стрельбы 5,5 км. Принятая на вооружение в 1912 году 34-секундная трубка позволяла довести дальность до 8,3 км. Впрочем, это не имело особого значения, поскольку лафет и прицельные приспособления были рассчитаны и сконструированы для дистанции не более 6,5 км (аналогично и у французской пушки). По преобладавшему тогда мнению, от полевой артиллерии, предназначенной для непосредственной поддержки пехотной атаки, не требовалось особой дальнобойности. Нормальной дистанцией ведения огня было 3–4 км, стрельба на дальность свыше 5 км считалась неэффективной и расточительной, поскольку базировалась она исключительно на визуальных данных. На большом расстоянии разрыв шрапнели, представляющий собой небольшое облачко дыма, невозможно было наблюдать и соответственно корректировать огонь, притом снижалась убойность шрапнельных пуль. На открытой местности одна 8-орудийная легкая батарея могла в несколько минут выкосить батальон пехоты. Но, с другой стороны, шрапнель была бессильна против противника, находящегося в укрытии, использующего складки местности, приближающегося ползком. Большая начальная скорость снаряда обуславливала исключительную настильность траектории, что не позволяло поражать закрытые цели и затрудняло стрельбу через голову своих наступающих войск. Реалии русско-японской войны заставили частично отказаться от принципа «единства калибра и снаряда» и принять фугасную гранату весом 6,5 кг с головным взрывателем ударного действия, снаряженную 0,78 кг мелинита (технологию производства мелинита позаимствовали у французов в 1894 году) или тротила (патент приобрели у немцев в 1906 году, у них же закупали исходное сырье). Скорострельность орудия, оснащенного поршневым затвором, составляла 10 выстр./мин. В походном положении система весила 2017 кг и перемещалась шестеркой лошадей, в боевом – 1092 кг. В соответствии с теоретическими воззрениями 76-мм дивизионная пушка с длиной ствола 30 калибров предназначалась для поражения живой силы противника в решительном встречном бою на дальностях до 4 км. Вполне соответствуя своему назначению, она стала основным и самым массовым орудием русской армии. На 1 августа 1914 года в войсках имелось 5870 единиц. По всем параметрам – вплоть до количества пуль в шрапнели – русская «трехдюймовка» была схожа с французской 75-мм полевой пушкой образца 1897 года, сконструированной инженерами фирмы Шнейдера под аналогичные требования. Правда, «француженка» была в полтора раза скорострельнее и почти на 200 кг «стройнее» в походном положении. Что касается «немки», то она отличалась от конкуренток тем, что имела горизонтальный клиновой затвор, более простой в производстве и обслуживании, а в боевом положении весила всего 950 кг, что существенно облегчало жизнь расчету. Для русской конной артиллерии была принята та же 76-мм пушка с облегченным передком, вмещавшим вместо 36 патронов 24. Вес системы в походном положении снизился до 1700 кг, но все равно она была тяжеловата для конной артиллерии, от которой, согласно наставлению 1912 года, при перестроении в боевой порядок требовалось «выскочить лихо, на полном карьере, упреждая свою конницу, сняться с передков и открыть беглый прицельный огонь». Предельный вес, допускаемый при запряжке шестерки лошадей, составлял около 1900 кг. В начале 1913 года полевая «трехдюймовка» признавалась уже устаревшей. Генерал-инспектор артиллерии в своем докладе писал, что хотя материальная часть «сравнительно в хорошем виде, но в скором времени придется думать о новом перевооружении». На вооружение горной и крепостной артиллерии в 1909 году была принята 76-мм пушка системы Данглиза с разъемным стволом длиной 16,5 калибра, разработанная заводом Шнейдера. Она стреляла всеми снарядами 76-мм дивизионки на дальность до 7000 м и обладала такой же скорострельностью. Вес системы в походном положении 1236 кг, в боевом – 624 кг. Небольшая начальная скорость – 380 м/с – и угол вертикального наведения до 35 градусов позволяли вести навесную стрельбу по противнику, укрывшемуся за горными склонами. По сути, получилась достаточно легкая и скорострельная гаубица, способная действовать непосредственно в боевых порядках пехоты и поражать закрытые цели. Ничего подобного в русской армии не имелось, и решение напрашивалось само собой. Путиловскому заводу было поручено переделать горную пушку в полевое орудие, получившее обозначение «3-дюймовая короткая пушка обр. 1913 г.». Суть «модернизации» заключалась в том, что, сохранив общее устройство и основные механизмы в прежнем виде (лишь коленчатую боевую ось заменили прямой), орудие сделали неразборным и расширили ход колес. В войска короткие пушки стали поступать в 1916 году. На фронте они, наряду с горными пушками, использовались в составе траншейных и штурмовых батарей, исполняя роль полковой артиллерии, которой официально в русской армии не существовало. Опыт Русско-японской войны показал необходимость для поражения укрытого противника иметь орудия навесной стрельбы с мощными фугасными снарядами. К тому же при одинаковом калибре гаубица – с укороченным стволом и облегченным лафетом – имеет значительно меньший вес, чем пушка, а благодаря малой начальной скорости расходует меньше пороха, меньше подвержена износу канала ствола, менее требовательна к прочности снаряда, допуская использование чугуна или стали менее высокого качества. Принятая на вооружение русской армии в 1909 году, полевая легкая 122-мм (48-линейная) гаубица была куплена у Круппа после проведения сравнительных испытаний зарубежных и отечественных систем. По баллистическим качествам орудие удовлетворяло указанным условиям, так как крутизна траектории позволяла пулям шрапнели (500 пуль в снаряде) поражать противника сверху вниз, а 23-килограммовые бомбы с разрывным зарядом в 4,7 кг тротила могли разрушать земляные укрепления. Система весила 2217 кг в походном и 1337 кг в боевом положении. Изготавливалась на Путиловском и Санкт-Петербургском заводах. Чуть позже была принята и 122-мм гаубица Шнейдера образца 1910 года, производство которой наладили на Обуховском заводе. Весовые и баллистические характеристики обоих орудий были примерно одинаковыми. Первое имело клиновой затвор, второе – поршневой. Заряжание раздельно-гильзовое. Начальная скорость составляла 335 м/с, дальность стрельбы – до 7700 м при полном боевом заряде (дальность зависела от комбинации из пяти переменных зарядов пороха), максимальная скорострельность – 2 выстр./мин. К 19 июля 1914 года в полевых войсках состояло 512 легких гаубиц, что соответствовало штату. Кайзеровская армия выбрала для легкой гаубицы калибр 10,5 см. Система обр. 1898/09 г. в боевом положении весила 1090 кг, в походном – 1980 кг и стреляла 15,7-кг снарядом на дистанцию до 7000 м. Вопрос о принятии на вооружение новых образцов тяжелой артиллерии комиссия при Арткоме начала рассматривать в 1905 году. В мае следующего года были установлены типы орудий и требования к ним. Одновременно ГАУ объявило конкурс на разработку тяжелых артиллерийских систем с привлечением дюжины иноземных и русских заводов. В 1908–1909 годах были испытаны стрельбой и возкой готовые системы: Круппа, Эргардта, Шнейдера, Шкода и Бофорса. Лучшими были признаны первые три конкурсанта. Русские заводы не представили даже проектов. Из политических соображений предпочтение отдали французской фирме. В итоге полевая тяжелая артиллерия получила в 1910 году 42-линейную пушку и 6-дюймовую гаубицу Шнейдера. До начала войны 107-мм тяжелая пушка с длиной ствола 28 калибров выделывалась для России во Франции. Начальная скорость снаряда составляла 580 м/с, скорострельность – 5 выстр./мин. Орудие забрасывало снаряд весом 16,4 кг на дальность 10 700 м. Боезапас состоял из шрапнели, начиненной 600 пулями, и гранаты с 2 кг тротила. В походном положении пушка весила 2486 кг, в боевом – 2172 кг. Полевая тяжелая 152-мм гаубица с длиной ствола 12 калибров производилась на Путиловском и Пермском заводах. Начальная скорость – 331 м/с. Орудие обладало мощным снарядом, весившим 40,9 кг, дальностью стрельбы 7,7 кг и по баллистическим качествам не уступала полевым тяжелым гаубицам немцев. Фугасная граната при разрывном заряде 8,8 кг взрывчатого вещества была пригодна для разрушения не только земляных укреплений, но и более прочных построек, включая убежища из бетона или прикрытые слоем земли в 4–8 м. По привычке в боекомплект «шестидюймовки» включили шрапнель с 690 пулями. Германская 15-см гаубица обр. 1902 г. при сходных баллистических и весовых характеристиках шрапнели не имела. Кроме того, кайзеровская полевая артиллерия была вооружена 10,5-см тяжелой пушкой образца 1904 г.; орудие было на 600 кг тяжелее русской 107-миллиметровки, но благодаря использованию вертикального клинового затвора с элементами автоматики делало до 8–10 выстр./мин. Можно сказать, что русский Артиллерийский комитет в конце концов оценил значение дальнобойных орудий и крупных калибров на поле боя. В царской России был принят на вооружение целый ряд отменных артиллерийских систем, которые оставались на вооружении Красной Армии и в 1941 году. В Первую мировую войну Россия вступила, имея в войсках всю полевую легкую и тяжелую артиллерию, положенную по мобилизационному расписанию 1910 года (план в„– 19), – 959 батарей и 7088 орудий (в том числе 152-мм тяжелых гаубиц – 164, 107-мм тяжелых пушек – 76). Другой вопрос, насколько адекватным было само расписание. При расчетах потребного числа орудий для вооружения русской армии придерживались нормы, выведенной из опыта Наполеоновских войн: 4–5 орудий на 1000 штыков или на 1000 сабель. Готовясь к быстротечной военной кампании – продолжительностью месяца три-четыре, – генералы опасались перегрузить армию артиллерией и обозами с боевыми припасами, лишить войска маневренности и способности к энергичным действиям. Отсюда проистекало скептическое отношение к полевым гаубицам, которые считались недостаточно подвижными и более пригодными для обороны, нежели для наступления. Сказывался и пример французов, упорно не вводивших у себя на вооружение ни гаубиц, ни тяжелых полевых орудий. Впрочем, никто не мог тогда предвидеть, что война в Европе выльется в четырехлетнюю бойню на неизменных позициях до полного истощения ресурсов сторон, точнее, никому не хотелось думать о плохом. Не любят генералы длительных осад, генералам грезятся Канны. А.И. Деникин в мемуарах пишет: «Я живо помню один разговор в период мобилизации, первоначально имевшей в виду одну Австрию, в квартире В.М. Драгомирова (начальника штаба Киевского военного округа. – Авт. ), одного из авторитетных генералов армии. Подали телеграмму: объявление войны Германией… Наступило серьезное молчание… Все сосредоточились, задумались. – Как вы думаете, сколько времени будет продолжаться война? – спросил кто-то Драгомирова. – Четыре месяца…» Математически выверенный план Альфреда фон Шлиффена предусматривал генеральное сражение с разгромом главных сил французской армии юго-восточнее Парижа на сороковой день операции. Вот только немцы первыми поняли, что тяжелая артиллерия «блицкригу» не помеха, и включили ее в состав полевых войск, не забывая при этом учить оные войска окапываться и строить полевые укрепления, в отличие от «галлов», полагавших, что упражнения с лопатой вредно отражаются на моральном духе солдат. (Да и русским генералам-штыколюбам прочно втемяшилось в головы суворовское: «Пуля – дура!» и драгомировское: «Пуля лишь прокладывает дорогу штыку». И по деньгам укреплять «моральный элемент» выходит дешевле, чем ковать современное оружие.) Также заранее немцами были разработаны особо мощные системы, вроде 280-мм мортиры Круппа и 420-мм «Большой Берты», предназначенные для ускоренной атаки бельгийских и французских крепостей. Эти детища главного инженера крупповской фирмы Фрица Раузенберга были достаточно мобильны: имели колесный ход, буксировались тракторами, а в разобранном виде могли быть переброшены по железной дороге или в грузовых автомобилях. В кайзеровской армии имелось 1713 артиллерийских батарей и 9388 орудий, из них 400 полевых тяжелых и 996 осадных. В австро-венгерской армии насчитывалось 785 батарей и 4088 орудий, в том числе 168 полевых тяжелых и 338 осадных (в том числе 305-мм гаубицы обр. 1911 г.). У Франции было 1075 батарей и 4800 орудий, из них только 300 тяжелых. На одну германскую пехотную дивизию, считая дивизионную и корпусную артиллерию, приходилось: 12 полевых легких 6-орудийных батарей – 72 орудия (54 77-мм пушки и 18 10,5-см легких гаубиц), 2 полевых тяжелых 4-орудийных батареи – 8 орудий (10,5-см тяжелые пушки и 15-см тяжелые гаубицы); всего 14 батарей при 80 орудиях. Сбалансированность тяжелой и легкой артиллерии позволяла немцам эффективно выполнять широкий диапазон артиллерийских задач, включая ведение огня на дальние дистанции и разрушение укреплений. Австро-венгерская пехотная дивизия имела: 6 полевых пушечных 6-орудийных батарей – 36 орудий (калибра 76,5 мм), 2 легкие гаубичные 6-орудийные батареи – 12 орудий (104-мм полевая гаубица), 1 тяжелую гаубичную 4-орудийную батарею – 4 орудия (150-мм тяжелая гаубица), две горных пушки; всего 54 орудия. В русской армии каждая пехотная дивизия обеспечивалась артиллерийской бригадой из шести легких батарей (три батареи сводились в дивизион), на каждый корпус двухдивизионного состава полагался один мортирный дивизион из двух батарей по шесть гаубиц. Таким образом, на каждую русскую пехотную дивизию приходилось 48 «трехдюймовок» и 6 легких гаубиц; всего 7 батарей при 54 орудиях. Полевая тяжелая артиллерия в состав корпусов не входила; осадная артиллерия вообще была расформирована ввиду отсутствия современных образцов. Следовательно, каждая русская дивизия была обеспечена вдвое меньшим числом батарей и имела на 26 орудий меньше, чем германская дивизия. При этом на каждую пехотную дивизию в Германии приходилось 8 тяжелых орудий, тогда как русские пехотные дивизии и корпуса вовсе не были обеспечены тяжелыми орудиями; все они были собраны в восьми дивизионах резерва главного командования. Тяжелой артиллерии осадного типа, которую возможно было бы использовать в полевой войне, в русской армии мобилизационным расписанием-1910 не предусматривалось. Правда, существовала еще «большая программа», согласно которой проектировалось каждую пехотную дивизию обеспечить артиллерийской бригадой из девяти легких пушечных батарей и двух легких гаубичных батарей и, таким образом, в каждом корпусе число «трехдюймовок» довести до 108 и число 122-мм гаубиц увеличить вдвое. Кроме того, планировалось придать каждому корпусу дивизион полевой тяжелой артиллерии в составе трех 4-орудийных батарей: две батареи 107-мм пушек и одна батарея 152-мм гаубиц. Вот только программа эта была утверждена Государственной думой лишь в мае 1914 года, ожидать ее реализации Кайзер не стал. К тому же касательно тяжелой артиллерии в программе ничего не говорилось. Впрочем, у французов было еще хуже – и дивизионная, и корпусная артиллерия была представлена исключительно 75-мм пушками из расчета 60 орудий на дивизию; ни легких гаубиц, ни новейших образцов полевых тяжелых орудий в наличии не имелось. С целью придания траектории снаряда некоторой крутизны на нисходящем ее участке французы использовали уменьшенный заряд или оснащали 75-мм снаряды «дисками Маландрена», надеваемыми на головную часть и игравшими роль аэродинамического тормоза. Однако использование дисков, с одной стороны, приводило к ускоренному износу ствола и значительному увеличению рассеивания, а с другой – не решало проблемы малой мощности разрывного заряда. Увеличение же мощности без резкого увеличения веса системы могло быть достигнуто только гаубицей; психологическая проблема состояла в том, что обязательно – в ущерб скорострельности, которой придавалось исключительное значение. Уже в ходе боевых действий французы начали создавать тяжелую артиллерию, используя устаревшие 120-мм пушки Банжа обр. 1890 г., «малотиражные», тяжелые (боевая масса 3200 кг) и сложные по исполнению 155-мм гаубицы Римальо обр. 1904 г., морские, крепостные и осадные орудия, а также приняв на вооружение 105-мм дальнобойные пушки, которые заводы Шнейдера делали по русскому заказу. В России в составе береговой и крепостной артиллерии также наличествовало около 1200 «больших пушек». Большинство из них имели недостаточную дальность, обладали небольшой скорострельностью, могли стрелять только с платформ, в некоторых для стрельбы еще использовался черный порох. Но, «за неимением гербовой», на фронт отправились разнообразные артсистемы обр. 1867/77 г. Лишь с 1916 года на вооружение армейских тяжелых батарей и дивизионов начали поступать: 152-мм крепостная гаубица Шнейдера, по баллистике неотличимая от тяжелой гаубицы той же фирмы, 152-мм осадная пушка Шнейдера с длиной ствола 28 калибров, начальной скоростью снаряда 634 м/с и дальностью стрельбы до 12 км, 203-мм гаубица Виккерса, 280-мм мортира Шнейдера с 200-кг снарядами, 305-мм гаубица Виккерса и 305-мм гаубица Путиловского завода, метавшая фугасные «чемоданы» весом 377 кг на дальность 13,3 км. Лишь к весне 1917 года удалось создать материальные предпосылки для формирования артиллерии резерва главного командования, названной «тяжелой артиллерией особого назначения» (ТАОН), в состав которой вошли шесть тяжелых бригад. До середины лета ТАОН были приданы отдельные тяжелые дивизионы, пять минометных и одна зенитная батарея, два авиационных и два воздухоплавательных отряда, саперный батальон и железнодорожная рота – всего 632 орудия и миномета. Нельзя утверждать, что Россия и Франция пошли на войну совсем неподготовленными – здесь много аспектов, хотя с технической стороны Германия подготовилась лучше. Как писал известный кораблестроитель академик А.Н. Крылов: «Германия поставила у себя военное дело на истинно научную почву и заблаговременно позаботилась гармонической подготовкой всего, что нужно для войны… Обсуждая все на числах, а не на словах, Германия ясно оценила то количество всякого рода предметов боевого снаряжения и снабжения, которое потребно для обеспечения миллионов призываемых, она ясно сознала, что всего заблаговременно заготовить нельзя, что потребуется самая напряженная работа во время войны для пополнения расходуемого. Это пополнение могла доставить только сильно развитая промышленность во всех ее видах, и Германия тщательно озаботилась о всемерном развитии своей промышленности в мирное время». Не может не вызвать удивления немецкая предусмотрительность, способность анализировать факты и предметно видеть тенденцию. После итало-турецкой (1911–1912 гг.) и Балканских (1912–1914 гг.) войн, в ходе которых довольно активно использовались не только аэростаты и дирижабли, но и новомодные аэропланы, осуществлявшие разведку, корректировку огня и даже бомбометание, не нужно было иметь семь пядей во лбу, чтобы догадаться о возрастании роли авиации в военном деле. Однако к началу Великой войны только в германской армии имелись специализированные 65-мм зенитные пушки с углом возвышения ствола 75 градусов и начальной скоростью снаряда 620 м/с, принятые на вооружение еще в 1908 году. Интересно, что на международной выставке во Франкфурте-на-Майне они были представлены как «антицеппелиновские», то есть как средство борьбы с нон-хау графа Фердинанда фон Цеппелина (такая «интерактивность» была совершенно в стиле Круппа: первую свою зенитку фирма выпустила в 1870 году во время осады Парижа. Пушка имела калибр 36 мм, была установлена на мобильном тумбовом лафете с круговым обстрелом и предназначалась для уничтожения воздушных шаров, обеспечивавших связь французской столицы с внешним миром). Орудий было мало – 18 экземпляров, но развернуть массовое производство готового изделия несложно. К концу войны у немцев было 2576 зениток (в том числе скорострельные 37-мм автоматы и дальнобойные 105-миллиметровки), на долю которых пришлось 25% сбитых самолетов. Артиллеристы других армий для стрельбы по воздушным целям громоздили обычные полевые пушки на различные станки, поскольку до войны полагали, что «воздушный флот не представлял ничего угрожающего и об использовании артиллерии для борьбы с ним не думали». Так, в 1911 году на лекциях в Академии Генерального штаба генерал-майор Е.К. Смысловский, возглавивший впоследствии хозяйственный отдел ГАУ, ведавший снабжением армии предметами артиллерийского вооружения, в отношении зениток высказывался скептически: «Не могу, прежде всего, согласиться, что для борьбы с воздушными целями необходимы специальные орудия с большим вертикальным обстрелом и большой подвижностью. Даже при том скромном предельном угле возвышения, который принят для 3-дм пушки обр. 1902 г. (16В°), а предельной дальности шрапнели 5 верст цель, движущаяся на высоте 1 версты, будет находиться в сфере поражения 2,5 версты. А разве можно рассчитывать, чтобы не только современные, но и воздушные цели ближайшего будущего двигались свободно с надежными результатами наблюдения за противником выше 1 версты?» Французские офицеры также не проявляли по этому поводу никакого беспокойства, поскольку в уставе было ясно прописано, что 75-мм пушка обр. 1897 г. пригодна для решения всех задач. Однако быстрое развитие военной авиации создало такую угрозу с воздуха, что с нею уже нельзя были не считаться. В борьбе с ней зенитные орудия были эффективнее и экономически выгоднее. Согласно французской статистике, полевые пушки, приспособленные для зенитной стрельбы, для поражения одного самолета расходовали в среднем 11 000 выстрелов, а специализированные, более скорострельные, с высокими угловыми скоростями наведения и дополнительными противооткатными устройствами – 3200. К 1918 году зенитная артиллерия выделилась в самостоятельный вид, с особой материальной частью, приборами (прожекторами, звукоуловителями, системами управления огнем), тактикой, методами стрельбы и обучения. В России 76-мм противоаэропланная пушка была спроектирована на Путиловском заводе В.В. Тарновским и Ф.Ф. Лендером летом 1914 года. Активное участие в работе приняли известный артиллерист П.А. Глазков, работники Путиловского завода Ф.М. Гарковский, А.Я. Навядовский, В.И. Бирюков. Это была все та же полевая «трехдюймовка», смонтированная на тумбовом лафете, позволявшем вести круговой обстрел по горизонту и обеспечивавшем угол возвышения ствола до 65 градусов. Для получения возможно большей скорострельности (теоретически – 25 выстр./мин) поршневой затвор заменили клиновым полуавтоматическим. Система весила около 1300 кг, устанавливалась на автомобилях и подвижных платформах и была приспособлена для стрельбы не только по воздушным, но и по наземным целям. Загвоздка лишь в том, что действующая армия получила лишь 68 таких зениток при минимальной расчетной потребности 584. Жизнь показала также необходимость артиллерии ближнего боя – полковой и батальонной – для непосредственного сопровождения пехоты в атаке, подавления огневых точек (если в 1914 году пехотный батальон удерживал оборону, имея два пулемета, то в 1918-м – уже 40–50), разрушения укрытий противника на дистанциях 500–1000 м, быстрого закрепления на захваченных позициях, когда дивизионные орудия не успевают реагировать на запросы пехоты либо просто не способны выполнить задачу без риска поражения своих войск. То есть понадобились системы легкие, малогабаритные, перекатываемые либо переносимые вручную, с небольшой начальной скоростью снаряда и мощным фугасным действием. Однако, планируя стремительные наступления, генералы полностью проигнорировали «пехотную артиллерию». Кроме немецких. Германская армия к дню «М» имела 116 средних 17-см минометов обр. 1912 г., стреляющих на 900 м, и 44 тяжелых 25-см минометов обр. 1910 г., метавших 100-кг мину на 420 м. В 1914 году на фронте появился 76-мм легкий миномет с дальностью огня до 1000 м. Первоначально минометы предназначались для поддержки саперных войск в борьбе за сильно укрепленные пункты. Когда же борьба приняла позиционный характер, потребовались специальные орудия для уничтожения пулеметов, блиндажей, заграждений, легкой артиллерии в неприятельских окопах. За время войны общее количество минометов разнообразных калибров и схем было доведено до 16 тысяч, а дальнобойность их увеличилась на 30%. Легкие минометы придавались по четыре на батальон в виде орудий сопровождения. Тяжелые и средние минометы сводились в роты – по одной на дивизию и в батальоны, в виде резерва главного командования. Французы в качестве траншейной артиллерии первое время использовали старые бронзовые 150-мм нарезные мортиры и 65-мм горные пушки Дюкре с выкатом ствола. Более мощные и компактные системы появились лишь в марте 1915 года – 58-мм минометы в„– 1 и в„– 2 системы Дюмезиля, стрелявшие надкалиберными минами с хвостовым оперением весом от 18 до 35 кг. В 1916 году на вооружение французской армии были приняты 37-мм пехотная пушка и 240-мм длинноствольный миномет с дальнобойностью от 600 до 2150 м. Калиберная мина массой 81 кг заключала в себе 42-кг разрывной заряд тротила. Система, весившая 3100 кг, имела одно «неудобство»: при выстреле давала демаскирующее пламя высотой до 6 м, поэтому перед использованием для нее копали колодец глубиной в 3 м, вокруг которого насыпали 3-метровый бруствер. Немцы к этому времени разработали 12-см и 20-см пневматические минометы, которые ничем не выдавали противнику места своего расположения. В русской армии, проигнорировавшей опыт обороны Порт-Артура, минометы появились летом 1915 года, в основной массе это были копии (либо прямые поставки) французских и немецких систем. Из отечественных конструкций можно выделить 47-мм миномет системы капитана Е.А. Лихонина с дальностью стрельбы до 400 м и строившийся небольшой серией 89-мм тяжелый миномет Ижорского завода, сконструированный Е.А. Лихониным и Д.С. Сухаржевским. Членом Арткома генералом М.Ф. Розенбергом была спроектирована 37-мм траншейная пушка, разбиравшаяся на три части и весившая в боевом положении 180 кг. Дальность стрельбы – 3,2 км, прицельная – 200 м, скорострельность – 8 выстр./мин. Пушка начала поступать в войска весной 1916 года. Кроме того, в Америке были заказаны 37-мм автоматические пушки Маклена с аналогичной баллистикой и скорострельностью до 100 выстр/мин. Планировалось каждый пехотный полк обеспечить 4-орудийной траншейной батареей, для чего требовалось 2748 орудий. К январю 1917 года в войсках имелось около 450 разных траншейных орудий. Именно на полях сражений Первой мировой артиллерия стала «богом войны», ее значение и действенность неизмеримо возросли. Если в Русско-японскую войну потери пехоты от артиллерийских снарядов составляли лишь около 14% (у японцев 8,5%), а от ружейных и пулеметных пуль 86%, то в Первую мировую потери пехоты от артиллерийского огня доходили до 75%. Потребность в артиллерийских орудиях многократно превысила довоенные предположения и расчеты генштабистов, количество пушек росло, причем Германия в этом вопросе оставалась на неизменном первом месте, особенно в «тяжелой категории». На пике военных усилий германская промышленность выпускала ежемесячно 2500 стволов и лафетов – вдвое больше, чем английская и французская, вместе взятые. К концу войны на вооружении кайзеровской армии – без учета зениток и минометов – состояло 19 800 орудий, в том числе 7852 тяжелых, тогда как в русской имелось 12 299 орудий, из них 1430 тяжелых, а у французов – 12 220 орудий, в том числе 5740 тяжелых. В операциях 1917–1918 годов для прорыва позиционной обороны на Западном фронте создавались оперативные плотности по 100 и более орудий на километр фронта. При абсолютном росте общего числа орудий в русской армии на 45% достичь хотя бы «наполеоновского стандарта» насыщенности войск артиллерией так и не удалось: в апреле 1917 года на 1000 штыков приходилось 4,1 орудия, а у «германца» – 7,4. Более того, с переводом в январе 1915 года легкой артиллерии на 6-орудийные батареи число трехдюймовых пушек в штате русской дивизии уменьшилось до 36 (причем часть из них приходилось выделять в состав зенитных взводов ПВО) – против 72 пушек германской дивизии. Это позволяло кайзеровской армии удерживать Восточный фронт вдвое меньшими силами. Русские и французы уступали противнику не только в общем количестве артиллерии, но и по могуществу тяжелых орудий. «В первых же маневренных полевых сражениях, – пишет генерал-майор Е.З. Барсуков, – огонь неприятельской тяжелой артиллерии вызывал огромные потери в рядах русской пехоты и потрясающе действовал на моральные силы бойцов. В период же позиционной борьбы, когда без основательной артиллерийской подготовки и разрушения фортификационных сооружений большой прочности нельзя было двинуться ни шагу вперед, тяжелая артиллерия получила почти решающее значение». Позиционная война с развитой системой полевой фортификации, интенсивным ростом инженерных средств и развитием обороны в глубину потребовала качественного улучшения тяжелой артиллерии в смысле дальнобойности и разрушительного действия снаряда, а наличие авиации позволяло осуществлять корректировку огня. И здесь лидировали немцы, которые в основном совершенствовали имеющиеся разработки, в то время как другие страны создавали образцы новых систем. В старых полевых орудиях увеличение дальнобойности достигалось введением снарядов улучшенной «обтекаемой» формы и увеличением предельного угла возвышения ствола (как правило, простым подкапыванием под «хоботом» лафета в ущерб скорострельности и возможности быстрого переноса огня). Французы, усовершенствовав форму 75-мм снаряда «по рецепту» генерала Дезиле, увеличили предельную дальность полевого орудия с 8600 до 11 200 м. Немецкие инженеры в разгар боевых действий сумели провести модернизацию и унификацию полевой артиллерии. Так, ствол 7,7-см пушки удлинили с 27 до 35 калибров и установили его на лафет 10,5-см гаубицы, что позволило увеличить угол вертикальной наводки с 15 до 38 градусов. Удлиненные стволы получили 10,5-см легкая гаубица, 15-см тяжелая гаубица и 10,5-см тяжелая пушка. Для двух последних систем также был сконструирован единый лафет. Германские остроконечные снаряды марки «С» со скошенной донной частью при стрельбе из «длинных пушек» давали прибавку до 40%. К снарядам прежней формы часто пригоняли тонкие баллистические наконечники, прочные при обращении и легко деформирующиеся при встрече с преградами. В результате вес 7,7-см пушки F.K.16 по сравнению с предыдущим образцом увеличился на 400 кг, начальная скорость – с 465 до 600 м/с, дальность стрельбы возросла на 3000 м. А 10,5-см тяжелая пушка К.17 с длиной ствола 45 калибров при стрельбе полным зарядом гранатой обр. 1915 г., весившей 18,5 кг, выдавала начальную скорость 650 м/с и дальность стрельбы 16 500 м. В России все работы в этом направлении ограничивались стремлением рационализировать, упростить, удешевить и нарастить производство имевшихся орудий и боеприпасов. Некоторые русские специалисты, в частности инженер Г.П. Киснемский, проводили опыты по использованию прогрессивного пороха с постепенно нарастающим давлением, допускавшим увеличенный боевой заряд, но опыты закончились отрицательным результатом, который, конечно, есть тоже результат. Простое увеличение зарядов, влекущее за собой увеличение давления пороховых газов в канале орудия и энергии отката, было ограничено предельной прочностью стенок стволов и лафетов. В среднем за время войны рост дальности в легкой и тяжелой артиллерии составил 30–50%. При этом дальнобойность крупнокалиберных французских орудий достигла 18,8–40 км, германских – 22,8–62,2 км. «Во всех случаях благодаря превосходству в дальнобойности, – отмечал в своей «Тактике артиллерии» французский полковник Ф. Кюльман, – германская артиллерия, при содействии воздушного наблюдения, могла превращать в груды развалин укрепления, не боясь получить на это ответ. Разрушения были достаточно полными для того, чтобы заранее лишить обороняющегося технических средств борьбы на малых дальностях, доступных для его собственного вооружения. На войсковые части обороны, мало еще закаленные в боях, подавляюще действовали, с одной стороны, недостаточная сопротивляемость долговременных укреплений, к которым они потеряли доверие, с другой стороны – внезапность, неожиданная мощность и точность бомбардировки». Сумрачный германский гений в лице профессора Ф. Раузенберга первым разрешил вопрос сверхдальней стрельбы и первым же применил это выдающееся научно-техническое достижение для террора против гражданского населения. С 21 марта по 9 августа 1918 года немцы обстреливали Париж из трех 21-см пушек «Колоссаль», обеспечивавших дальность поражения до 130 км. Благодаря большому пороховому заряду, весившему 180 кг, снаряд вылетал из составного ствола длиной 158 калибров (34 м) с громадной начальной скоростью – почти 1600 м/с. При угле возвышения в 52 градуса он через 90 секунд достигал высоты 40 км, а затем обрушивался на цель из стратосферы, разгоняясь до 922 м/с. Ресурс ствола составлял не 65 выстрелов, после чего следовало менять. Изношенный ствол отправляли на завод, рассверливали под калибр 23,8 см и использовали с новым комплектом снарядов. Совокупно со специальной железнодорожной платформой-лафетом «Парижанка» в боевом состоянии весила 750 тонн. Всего почти за четыре с половиной месяца по французской столице было выпущено 367 снарядов, каждый выстрел обошелся в 35 тысяч марок. Жертвами бомбардировок стали 876 горожан, в том числе 256 человек убитыми. Материальный ущерб оказался незначительным – вполне понятно, учитывая, что при массе снаряда 94–100 кг вес взрывчатки не превышал 15%. Два звена «бомберов» типа «Штаакен» подобную задачу могли решить за один вылет. В целом, хотя «весь артиллерийско-технический мир был ошеломлен», а кайзер просто раздувался от гордости и наградил Густава Круппа Железным крестом, затея вышла дорогая и бесполезная. Рост могущества артиллерийских систем неуклонно сопровождался увеличением их веса. В то же время от дивизионной и корпусной артиллерии требовалась способность быстро перебрасывать батареи и дивизионы на другие участки фронта либо на новые огневые позиции и непосредственно поддерживать наступающую пехоту, передвигаясь по пересеченной местности под огнем противника или в условиях химического заражения. Отсюда возникал вопрос о необходимости отказаться от конной тяги, поскольку орудия массой более трех тонн оказывались непосильным грузом даже для нескольких лошадей в упряжке. Системы тяжелой артиллерии для удобства транспортировки делали разборными, но это не снимало проблемы. Так, 280-мм мортира Шнейдера в походном положении состояла из четырех повозок, каждая из которых перевозилась 10 лошадьми, а сборка и установка системы хорошо подготовленным расчетом занимали до четырех часов. Стремясь повысить оперативную подвижность артиллерии, армии промышленно развитых стран вводили механическую тягу вместо «лошадиной» сначала в артиллерии резерва главного командования, а затем и в войсковой. В качестве тягачей наибольшее распространение получили различные тракторы, которые уже достаточно широко применялись «на гражданке». Боевой опыт убедительно доказал, что наиболее эффективным средством для буксировки тяжелых орудий является гусеничный трактор с двигателем внутреннего сгорания, шасси которого использовалось также в качестве базы для инженерных машин. Классическими представителями этого типа были американские «Холт-Катерпиллеры» с моторами в 75 и 120 л.с.; к концу войны у союзников только их, не считая других образцов, «служило» около 10 тысяч единиц. В Германии наладили выпуск гусеничных тракторов «Ганомаг» и колесных «Крупп-Даймлер». Использование тягачей позволяло увеличить вес орудийной повозки до 8–9 тонн при движении по грунтовым дорогам и до 12 тонн – по шоссе. Причем вес ограничивался не мощностью двигателей, а прочностью мостов. Полевые орудия, как на буксире, так и в кузове, перевозились грузовыми автомобилями (поскольку орудийные лафеты не имели рессор, предпочтение отдавали второму способу): тот же «Крупп-Даймлер» поставлял армии кайзера машины грузоподъемностью от 1,5 до 6 тонн, с двигателями мощностью от 70 до 100 л.с., в войсках Антанты большой популярностью пользовались американские полноприводные грузовики FWD и «Джеффери», французские «Панар-Левассор». Практически все воюющие стороны приняли на вооружение автомобильные зенитные установки. Отсюда оставался один шаг до мысли сделать артиллерию по-настоящему «внедорожной», установив орудие на колесную или гусеничную базу. Так появились образцы самоходных пушек и гаубиц различных калибров, от 75 до 240 мм. Собственно, и первые французские танки «Шнейдер» СА-1 и «Сен-Шамон» Н-16, и немецкий «Штурмпанцерваген» A7V, по современным понятиям, являлись самоходными артиллерийскими установками на шасси трактора «Холт». В русской армии паровые тягачи приняли боевое крещение еще в период турецкой кампании 1877–1878 гг. В 1910 году при железнодорожных батальонах были организованы автомобильные команды, а в 1912 году Крепостная комиссия при Главном управлении Генерального штаба разработала план снабжения тяжелой артиллерии механическим транспортом. Он предусматривал постепенную заготовку техники в десятилетний срок. Для снабжения крепостей предполагалась поставка легковых автомобилей, грузовых 1,5– и 4-тонных грузовиков с прицепами, а также 4-тонных колесных тракторов. Тогда же ГАУ были проведены успешные испытания по буксировке шестидюймовой пушки. Вот только таких отраслей, как автомобиле– и тракторостроение, в России не имелось. В первом десятилетии ХХ века строительство автомобилей оставалось уделом энтузиастов, работавших на собственный страх и риск: неопределенным был спрос на новое транспортное средство, не существовало своих конструкций и специалистов, отсутствовали необходимые для его выпуска отечественные материалы и то, что в европах называется «дорогой». В 1905–1909 гг., не имея государственной поддержки и гарантированных заказов, в условиях, когда пошлины на ввоз в страну иностранной техники были чисто символическими, свернули автомобильное производство заводы «Лесснер» и «Аксай», фабрики «Фрезе», «Дукс», «Интернациональ». Единственным предприятием, имевшим серьезную базу и сумевшим в 1909 году наладить серийный выпуск автомашин – чуть больше ста единиц в год, – был Русско-Балтийский вагонный завод в Риге. На 1 января 1914 года в России было официально зарегистрировано более 10 тысяч автомобилей, в основной массе импортных (доля отечественных образцов не превышала 10%), в то время как по шоссе Германии бегало около 57 тысяч авто, Франции – 101 тысяча, Англии – 245 тысяч. Единственным русским трактором, который с большой натяжкой можно назвать серийным, был 45-сильный колесный аппарат конструкции Я.В. Мамина. В 1913 году в России имелось в наличии 165 тракторов; в Северо-Американских Соединенных Штатах их ежегодное производство к этому времени перевалило за 50 тысяч. Мобилизация дала русской армии 3562 легковых и 475 грузовых машин. Этого было явно недостаточно, и уже 30 августа 1914 года Военный совет утвердил план закупки за границей 1906 автомобилей и 74 тракторов. В 1915–1917 гг. для военных нужд было приобретено около 20 тысяч автомобилей и примерно 1500 тракторов. В 1916 году началось строительство сразу пяти отечественных автомобильных заводов, но ни один из них достроить не успели. Поэтому русская артиллерия во время войны применяла механическую тягу в крайне ограниченных размерах, используя «самодвижущиеся повозки» разнообразных типов и марок, предоставленные союзниками и нейтралами: локомобили «Фоулер» и «Маршал» – безрельсовые паровозы, доставленные из Великобритании для буксировки гаубиц Виккерса; американские и английские тракторы с двигателями внутреннего сгорания – колесные «Мортон» и «Титан», гусеничные «Холт» и «Клейтон», полугусеничные «Аллис-Чалмерс» и «Ломбард», грузовики АЕС и «Остин», «Уайт» и «Паккард», «Рено» и «ФИАТ». Исключение составили автомобили «Руссо-Балт-Т», изготовленные Путиловским заводом под 76-мм зенитные пушки. Самые мощные и тяжелые артсистемы перебрасывались к фронту по железным дорогам в разобранном виде или на специально приспособленных не только для перевозки, но и для стрельбы платформах-лафетах (транспортерах). Последние получили наибольшее распространение во французской, германской и австрийской армиях. Применение железнодорожной тяги позволило создавать установки калибром до 520 мм и весом до 270 тонн. В России этот вид артиллерии почти не развивался ввиду его технической сложности и неразвитости железнодорожной сети. Лишь к лету 1917 года на Санкт-Петербургском металлическом заводе, взяв за основу французский образец, изготовили под руководством А.Г. Дукельского первый отечественный транспортер для 254-мм морской пушки, который, впрочем, так и не принял участия в боевых действиях. Операции Великой войны потребовали колоссального количества боеприпасов. Уже 24 сентября 1914 года французский главнокомандующий генерал Жоффр отправил телеграмму командующим армиями: «Тыловые запасы в данный момент исчерпаны. Если расход снарядов будет вестись так, как до сих пор, невозможно будет через 15 дней продолжать войну из-за недостатка боеприпасов». Еще через два дня он был вынужден приказать «отказаться от наступления против укрепленных позиций» и беречь снаряды «для отражения атак». Германская армия за первые пять месяцев израсходовала 9,4 миллиона выстрелов. Были отправлены на передовую и полностью израсходованы все штатные запасы русской полевой артиллерии – а ведь считалось, что их хватит на год боевых действий. К концу года воюющие стороны прекратили активные действия и перешли к обороне, в ожидании, когда наладится снабжение. «До войны вопрос о способах усиленного питания армии боевыми припасами, после израсходования запасов мирного времени, даже не поднимался, – вспоминает генерал А.И. Деникин. – Между тем уже к октябрю 1914 года иссякли запасы для вооружения пополнений, которые мы стали получать на фронте сначала вооруженными на 1/10, потом и вовсе без ружей. Главнокомандующий Юго-Западным фронтом телеграфировал в Ставку: «Источники пополнения боевых припасов иссякли совершенно. При отсутствии пополнения придется прекратить бой и выводить войска в самых тяжелых условиях»… Весна 1915 г. останется у меня навсегда в памяти. Великая трагедия русской армии – отступление из Галиции. Ни патронов, ни снарядов. Изо дня в день кровавые бои, изо дня в день тяжкие переходы, бесконечная усталость – физическая и моральная; то робкие надежды, то беспросветная жуть… Помню сражение под Перемышлем в середине мая. Одиннадцать дней жестокого боя 4-й стрелковой дивизии… Одиннадцать дней страшного гула немецкой тяжелой артиллерии, буквально срывавшей целые ряды окопов вместе с защитниками их. Мы почти не отвечали – нечем. Полки, измотанные до последней степени, отбивали одну атаку за другой – штыками или стрельбой в упор; лилась кровь, ряды редели, росли могильные холмы… Два полка почти уничтожены – одним огнем… Когда после трехдневного молчания нашей единственной шестидюймовой батареи ей подвезли пятьдесят снарядов , об этом сообщено было по телефону немедленно всем полкам, всем ротам, и все стрелки вздохнули с радостью и облегчением». Потребность росла по экспоненте: в 1916 году, обеспечивая наступление на Сомме, французская артиллерия с 24 июня по 10 июля израсходовала более 2,5 миллиона снарядов; в 1917 году в боях во Фландрии всего за четырнадцать дней было выпущено 14 миллионов снарядов. За войну только Германия истратила свыше 300 миллионов снарядов всех калибров, что составило около 16% всех ее военных расходов. Массовое производство корпусов еще можно было развернуть на базе частных предприятий, механических мастерских и т.п. Однако выделка сложных и капризных взрывателей и дистанционных трубок требовала высокой точности обработки и квалифицированных рабочих рук. Другой проблемой стало отсутствие исходных химикатов и сырья для производства взрывчатых веществ. В частности, натриевая селитра, необходимая для приготовления азотной кислоты, привозилась в Европу из Чили, серный колчедан Россия покупала за границей, а сырой бензол, из которого путем фракционирования получали толуол, и вовсе выписывала из Второго рейха. При этом никаких мобилизационных запасов не делалось. Пришлось создавать упрощенные типы снарядов, «небезопасных» взрывателей и трубок, а корпуса изготовлять сначала из чугуна, затем из литой стали, и только к концу 1915 года оказалось возможным вернуться к штамповке из удовлетворительных сортов стали. Для снаряжения применялись разнообразные суррогаты, главным образом смеси тротила с аммиачной селитрой. Огромный расход боеприпасов и понижение их качества действовали разрушительно на состояние материальной части: в течение 1915–1916 гг. французская легкая артиллерия из-за преждевременных разрывов потеряла около 6000 пушек и несколько тысяч человек личного состава; германская в 1917 году утратила 1990 орудий от неприятельского огня и 1078 – в результате разрыва стволов. Кризис в снабжении взрывчатыми веществами немцы, благодаря высокому уровню развития своей химической промышленности, смогли ликвидировать в достаточно короткий срок, освоив производство искусственной селитры, синтез аммиака и серной кислоты, получение азотной кислоты путем сожжения аммиака. Российское правительство, обнаружив, что запасы трехдюймовых снарядов и тротила тают с катастрофической быстротой, первым делом сделало срочные заказы на покупку боеприпасов, взрывателей, бензола и толуола за границей, главным образом во Франции и Америке, а затем приступило к экстренной мобилизации отечественной промышленности и созданию собственного химического производства, независимого от импорта. В ноябре 1914 года комиссия под председательством профессора Михайловской артиллерийской академии, великого химика В.Н. Ипатьева, в состав которой вошли видные ученые и члены Арткома, получившая впоследствии наименование «Комиссия по заготовке взрывчатых веществ», провела обследование ряда заводов Донецкого бассейна, составила план организации производства бензола, толуола и нафталина из продуктов коксования каменного угля и постройки 26 бензоловых заводов. Задача эта в целом была с успехом решена. Кроме того, русские химики разработали метод получения толуола из бензиновых фракций нефти пирогенетическим путем. Параллельно осуществлялись программы: увеличения добычи уральского колчедана и развития сернокислотного производства; получения селитры из аммиачных вод и далее – азотной кислоты; производства синтетического фенола, из которого фабриковалась пикриновая кислота. Но и это не все. Немцы снова всех «удивили», с легкостью преступив прекраснодушные статьи Гаагских конвенций и деклараций, призывавших сражаться, соблюдая «человеколюбие и требования цивилизации», и запрещавших применять в военных целях «удушающие и вредоносные газы», использовать «яды или отравленное оружие», а также «употреблять оружие, снаряды или вещества, способные причинять излишние страдания». 22 апреля 1915 года под Ипром ими была произведена первая успешная газобаллонная атака, в результате которой англо-французские войска потеряли отравленными хлором до 15 000 человек, из которых около 30% умерло. В ночь на 31 мая у Воли Шидловской «германец» выпустил 264 тонны смеси хлора с фосгеном на позиции 2-й русской армии; пострадало 9038 солдат и офицеров, свыше 1000 – со смертельным исходом. Верховный главнокомандующий великий князь Николай Николаевич, ранее отрицательно относившийся к применению боевых химических веществ, вынужден был признать, «что, ввиду полной неразборчивости нашего противника в средствах борьбы, единственной мерой воздействия на него является применение и с нашей стороны всех средств, употребляемых противником», и потребовал обеспечить армию «соответственными приборами с запасом ядовитых газов». 28 июля 1915 года при Главном артиллерийском управлении учредили Комиссию по изысканию и заготовлению удушающих и зажигательных средств под председательством начальника центральной научно-технической лаборатории военного ведомства генерал-майора И.А. Крылова. Выдающуюся роль в работе по созданию химического оружия сыграли В.Н. Ипатьев, Н.С. Курнаков, А.Е. Чичибабин и другие. Уже к августу было налажено производство жидкого хлора, в октябре – фосгена. Одновременно изучались средства индивидуальной и коллективной защиты, формировались особые химические команды для выполнения газобаллонных атак, а на полигонах вырабатывались их оптимальные способы. Весной 1916 года были запущены заводы по изготовлению отравляющих веществ и учрежден Химический комитет как орган руководства военно-химическим делом (комитет возглавил В.Н. Ипатьев). Летом и осенью русские химические команды произвели несколько боевых газопусков; результаты были признаны вполне удовлетворительными. Однако к этому времени военные пришли к выводу, что гораздо больше выгод дает артиллерийская стрельба химическими снарядами. В одной только Франции их было изготовлено около 17 миллионов; немцы произвели 34 миллиона и постепенно довели количество химических снарядов в боевом комплекте до 50%. Основным типом такого боеприпаса, принятого на вооружение русской армии в том же году, были трехдюймовые гранаты, выпускаемые Санкт-Петербургской «химическо-снаряжательной» мастерской с производительностью 360 тысяч изделий в год. В качестве «начинки» использовались хлорпикрин, фосген, хлористый сульфурил, синильная кислота и хлористый мышьяк. Чуть позже стали поступать химические мины для минометов. Небольшими партиями выпускались зажигательные, осветительные и дымовые снаряды. «Кровавый опыт привел, наконец, к простой идее мобилизации русской промышленности»: с осени 1916 года армия вполне обеспечивалась боевыми припасами для полевой артиллерии и для орудий средних калибров. Было также налажено производство взрывчатых (до 4000 тонн в месяц) и отравляющих (до 2400 тонн) веществ, обеспечено получение необходимого запаса кислот. Русские кончили «запрягать». Вот только произошло это уже после того, как недостаток боеприпасов причинил войскам миллионные потери. Кадровый состав армии был уничтожен и пленен в кампаниях 1914–1915 гг., а вслед за ним были выбиты военнообязанные 1-й и 2-й очереди, врагу оставлены огромные территории и, как утверждает А.А. Керсновский, «предел «моральной упругости» войск был достигнут и далеко перейден». Германская военная машина продемонстрировала пугающую мощь и варварскую жестокость: бомбардировки городов, неограниченная подводная война, газометы и огнеметы – «адское изобретение жестоких умов». А все-таки Германия, возмечтавшая о гегемонии в Европе, войну проиграла. В этом есть историческая справедливость. Рухнула империя Гогенцоллернов; Вильгельм Фридрихович сбежал в Нидерланды, где доживал частным лицом, занимаясь культурологическими изысканиями. Рухнула империя Габсбургов; Карл Оттович, пытавшийся сохранить за собой хотя бы венгерский престол, кончил свои дни в ссылке. У «гуннов» отобрали их железные игрушки, в том числе тяжелые и зенитные пушки. По условиям Версальского договора германским сухопутным войскам разрешалось иметь не более двухсот четырех 7,7-см пушек и восьмидесяти четырех 10,5-см гаубиц. В Эссен прибыли представители Межсоюзнической контрольной комиссии, чтобы проследить за уничтожением готовых орудий и станков для их производства. Не обошлось без анекдота. Главный инспектор союзников английский полковник Леверетт в ходе проводимой инвентаризации отметил, что, согласно данным французской разведки, недостает примерно 1500 пушек, представитель Круппа настаивал, что данные разведки слегка преувеличены. Бравый полковник раздумывал недолго: он приказал возобновить производство, изготовить недостающие орудия, а затем отправить в переплавку. Часть «излишков» вооружения передали Франции, Бельгии и Голландии в счет репараций. По немецким данным, было уничтожено либо выдано союзникам 54 415 артиллерийских орудий и стволов, 27 869 лафетов, 36 миллионов снарядов. Сборочные цеха Круппа перешли на выпуск локомотивов, станков, грузовиков и ширпотреба. Правда, молва утверждала, что из крупповской детской коляски запросто можно собрать пулемет, а одну из своих «парижских» пушек Густав Крупп сумел утаить от комиссии, замаскировав под фабричную трубу. Впрочем, Россия «надорвалась» раньше. Организованная либералами Февральская революция смела монархию. Император Николай II, подписав 2 марта 1917 года отречение от престола, превратился в обычного полковника, а затем – просто в гражданина Романова. Власть перешла в руки Временного правительства, поспешившего уверить союзников в готовности воевать до победного конца. Правда, как шутили современники, когда А.Ф. Керенский был назначен военным министром, «то, узнав об этом, Гинденбург в первый раз в жизни рассмеялся». Тем не менее Восточный фронт, несмотря на катастрофическое падение боеспособности русской армии, еще держался, а после того как 6 апреля на стороне Антанты выступили Северо-Американские Соединенные Штаты, поражение истощенных войной и блокадой стран Центрального блока не вызывало сомнений. И тогда немцы применили самое разрушительное оружие – В.И. Ленина. Это не метафора. Генерал Гофман сравнивал высаженный в России «революционный десант» с гранатой, брошенной в окоп врага. «Граната» сработала как надо: 25 октября 1917 года большевики взяли власть в свои руки. Одной из первейших забот самопровозглашенного Временного правительства «народных комиссаров» стало заключение сепаратного мира с Германией и уничтожение вооруженных сил, которые были объявлены «больной частью русского государственного организма». 7 ноября генерал Н.Н. Духонин, исполнявший обязанности Верховного главнокомандующего, получил приказ немедленно начать переговоры о перемирии с командованием австро-германских войск. 10 ноября председатель Совнаркома подписал декрет о демобилизации армии. 19 ноября последовало постановление о демобилизации промышленности и резком сокращении военного производства. К этому времени армия в основной своей массе уже была распропагандирована революционными агитаторами, дезорганизована декретами «О мире» и «О земле», разложена «демократическими реформами» и «братаниями» с противником и реальной военной силы не представляла. Вдобавок, после погрома, произведенного комиссарами в военном министерстве, прекратилось всякое снабжение. Войска, бросая технику, тяжелое вооружение и боеприпасы, целыми полками оставляли фронт. Солдаты, убивая попутно пытавшихся воспрепятствовать «чаяниям народа» командиров, самодемобилизовывались и спешили домой: делить землю, громить помещичьи усадьбы, экспроприировать экспроприаторов, обеспечивая тем самым «триумфальное шествие Советской власти». Полковник Б.В. Веверн, командир знаменитой «батареи смерти», в эмиграции вспоминал: «6-я батарея 81-й артиллерийской бригады умерла во время эпидемии, называемой революцией. Я покинул ее мертвое, разлагающееся тело». Другой полковник – начальник Лужской минометной школы В.К. Смысловский – на допросе показал: «Я с радостью встретил Февральский переворот, так как прямо ненавидел Николая II, его политику. Но к большевикам относился враждебно ввиду проведения ими в жизнь отрицания частной собственности и национализма, а также уничтожения класса, из которого я происходил. Как военный, я сразу возненавидел большевиков из-за проведения в армии принципов, противоречивших моим представлениям об армии (выборность начальников и др.). Октябрьский переворот в минометных частях прошел относительно мирно, за исключением ареста ком. 2 див. полк. Цветова. Я мало в чем изменил свое отношение к солдатам после переворота, и хотя был избран ими на должность нач. школы, но с удовольствием воспользовался своим правом быть освобожденным от военной службы и ушел в отставку в декабре 1917 г.». К середине января 1918 года у России не было ни армии, ни военного производства. Ленин с гордостью докладывал делегатам экстренного съезда Советов: «Старая армия, армия казарменной муштровки, пытки над солдатами, отошла в прошлое. Она сдана на слом, и от нее не осталось камня на камне». «Это было, и этого не стало», – с горечью констатировал А.И. Деникин. 23 января «вождь мировой революции», окрыленный успешным разгоном Учредительного собрания и ликвидацией «формальной демократии во имя революционной диктатуры», набросал проект постановления «О переводе военных заводов на хозяйственно-полезные работы», в котором требовал немедленно наладить производство железнодорожных материалов и других продуктов, «годных в обмен на хлеб», а «военные заказы все прекратить». По этой причине, когда «империалистический хищник» на переговорах в Брест-Литовске в придачу к мирному договору предъявил грабительские территориальные и материальные требования, а затем подкрепил свои притязания общим наступлением на фронте от Рижского залива до устья Дуная, советской делегации пришлось 3 марта 1918 года подписать «безоговорочную капитуляцию» или, согласно ленинскому определению, «похабный мир». Германская угроза побудила многих офицеров, невзирая на «противоречащие принципы», пойти на сотрудничество с большевиками, иные видели в них единственную силу, способную удержать империю от анархии и полного распада. С другой стороны, безуспешные попытки строительства Красной Армии, предпринятые «товарищами» в январе – феврале, доказали, что без привлечения военных специалистов в этом деле не обойтись. Все старорежимные кадры военного ведомства, за исключением самых одиозных и «контрреволюционных» фигур, вопреки законам классовой борьбы, решено было вернуть на свои места, разумеется, под бдительным присмотром комиссаров. Например, выдающегося администратора, уже дважды отсидевшего в тюрьме при новой власти, генерала А.А. Маниковского, до революции возглавлявшего Главное артиллерийское управление и организовавшего полноценное боевое снабжение русской армии. Сохранился в целом, хотя и вдвое сократившись по численности, аппарат ГАУ. Во главе Инспекции артиллерии был поставлен бывший начальник ТАОН генерал-лейтенант Ю.М. Шейдеман. Артиллерийский комитет возглавил ученый и конструктор лафетов генерал-майор А.И. Маркевич, военно-химическую службу (9-й отдел Арткома) – полковник А.А. Дзержкович, профессиональный инженер-артиллерист. Почти в полном составе под руководством генерал-лейтенанта С.Г. Петровича продолжала работать Михайловская артиллерийская академия, что, впрочем, не помешало питерским чекистам посадить профессора в тюрьму, а его квартиру очистить от столового серебра и других буржуазных излишеств. Однако вслед за лозунгами «Грудью на защиту Петрограда», приказами «Защищать каждую позицию до последней капли крови», ленинскими призывами к «великой отечественной войне» и к расстрелам «сопротивляющихся» в первой декаде марта 1918 года последовали тайное бегство советского правительства в Москву, истерическое постановление Совнаркома о вывозе из столицы или подготовке «к единовременному взрыву всех запасов» и приказ об эвакуации военных заводов Петроградского района на восток, на линию Волги. В этой обстановке сотрудники артиллерийского ведомства сосредоточились на задачах учета и сохранения брошенного вооружения, вывозе имущества во внутренние районы страны в условиях общей дезорганизации и нарастающего хаоса на транспорте. Полгода путешествовали по стране – Муром, Воронеж, Саратов, ржавея и разворовываясь, 300 вагонов с оборудованием и сырьем Петроградского арсенала (кожа, сталь, олово, ферросплавы, инструменты, станки, погрузочные средства), пока не были выгружены недалеко от Коломны, на Бачмановском заводе сельскохозяйственных машин. Имуществом арсенала набили еще десять баржей (3200 тонн), которые простояли на Неве до весны 1919 года; после чего баржи разгрузили и все «поставили на место». На полустанке Подлипки практически под открытым небом разместился Петроградский орудийный завод, ставший Московским и приступивший к работе лишь в 1920 году. Обуховский сталелитейный завод – единственного поставщика морской артиллерии, боеприпасов и оптики – просто закрыли, работников рассчитали, а имущество начали вывозить в Царицын, где при содействии фирмы «Виккерс» возводился крупнейший в Европе центр по выпуску морских и береговых орудий. Прекратил существование Петроградский патронный завод: его оборудование оказалось частью в Симбирске, а частью в Подольске. Было отправлено в Пензу свыше 11 тысяч тонн материалов и станков Петроградского трубочного, в Нижегородскую губернию – 18 тысяч тонн имущества Охтинских заводов, ликвидирован ряд снаряжательных мастерских, специализировавшихся на ручных гранатах, бомбах и химических боеприпасах. После спешно проведенной национализации сами собой «умерли» десятки частных предприятий, встали стройки, а «колеса жители растащили по аулам». Оставшиеся без работы, оголодавшие «гегемоны революции» пайка ради записывались в Красную Армию, занимались мешочничеством, кустарным промыслом или возвращались в деревню – вести натуральное хозяйство; этот процесс большевики назвали «деклассированием пролетариата». Значительная часть эвакуированных грузов до места назначения не дошла, «затерявшись в пути». Как сообщает, например, Е.З. Барсуков: «При эвакуации Брянского арсенала в 1918 г. в Нижний Новгород (в одном из рассматриваемых вариантов его предполагали сделать столицей. – Авт. ) наиболее ценное, вновь поставленное оборудование (американские станки. – Авт. ) было вывезено туда, но обратно вернулось не все». Неизвестно, где колесили транспорты с химическим снарядами и баллонами (тем не менее, когда летом 1921 года командующий «тамбовской армией по борьбе с бандитизмом» М.Н. Тухачевский, руководивший карательной операцией против восставших крестьян, придумал «очищать леса ядовитыми газами», для такого архиважного дела нашлись и баллоны с хлором, и 2000 химических снарядов). ГАУ и Артком тоже эвакуировались – сначала в Самару, затем в Первопрестольную, оставшись без Главного артиллерийского полигона, бросив архивы и обширную библиотеку. Главное инженерное управление, вопреки здравому смыслу, отправили в Ростов-на-Дону. Военную академию Генерального штаба зафутболили в Екатеринбург, там она вскоре и закончила свое существование. Артиллерийской академии было приказано перебираться в Казань, но здесь исполнению идиотского плана помешали «белочехи». Главным результатом непродуманной эвакуации было почти полное разрушение оборонной промышленности Петрограда, которое аукалось и десять лет спустя. Из докладной записки председателю Реввоенсовета: «Эта эвакуация была проведена в спешном порядке при отсутствии заранее разработанного плана вывоза заводов, а также при отсутствии заранее выбранных пунктов для размещения эвакуированных единиц. В результате крупнейшие военные заводы были вывезены из Ленинграда либо полностью (патронные и орудийные), либо частично (трубочный, Охтинский, Обуховский, Арсенал). При эвакуации часть оборудования погибла в пути, растерялась на железной дороге или утонула при водных перевозках. Другая часть осела в пунктах, которые нельзя было признать удобными для размещения крупных и важных производственных единиц. В итоге производственная мощность отдельных групп заводов, в особенности патронных и арсенальных, значительно понизилась». Летом 1918 года с провозглашенного В.И. Лениным «крестового похода» за хлебом, мятежей левых эсеров и чехословацкого корпуса, крестьянских восстаний в России началась Гражданская война. Она приобрела еще больший размах, когда немецкие войска начали очищать оккупированные территории, передавая власть буржуазным национальным правительствам. 2 сентября одновременно с объявлением страны военным лагерем был создан Революционный военный совет республики под председательством Л.Д. Троцкого. После жестоких партийных споров Красную Армию, которая располагала чуть более чем тремя тысячами орудий всех калибров, решили строить на регулярной основе, отбросив марксистские бредни о поголовном вооружении народа. В короткие сроки большевиками был проведен целый комплекс важнейших мероприятий: мобилизация военной и других отраслей промышленности, централизация управления, взяты на учет квалифицированные рабочие кадры, проведена в жизнь милитаризация труда. Большинство предприятий, в том числе и выпускавших военную продукцию, подчинялись Высшему совету народного хозяйства (ВСНХ) под председательством члена ЦК РКП(б) А.И. Рыкова. Вновь запущенные артиллерийские заводы в январе 1919 года были объединены под управлением Центрального правления артиллерийских заводов (ЦПАЗ), входившего в состав ГАУ, которое, в свою очередь, было одним из трех главков Центрального управления снабжения (ЦУС). 9 июля 1919 года А.И. Рыков постановлением ВЦИК был назначен Чрезвычайным уполномоченным Совета Рабочей и Крестьянской обороны по снабжению армии и флота (Чусоснабарм), ему было непосредственно подчинено ЦУС, преобразованное 12 сентября в Совет военной промышленности (Промвоенсовет). В задачу Чусоснабарма входило централизованное снабжение Красной Армии всем необходимым, поднятие производительности оборонных предприятий, быстрое и правильное распределение предметов снабжения между действующими и тыловыми частями. Промвоенсовет занимался рассмотрением производственных программ, распределением заказов, организацией производства. На тот момент ЦПАЗ, во главе которого находился крупнейший специалист по взрывчатым веществам генерал-майор В.С. Михайлов, объединяло Московский орудийный, Петроградский и Пензенский трубочные, Подольский оптический, Казанский, Владимирский, Охтенский, Шосткинский пороховые и другие заводы, арсеналы и мастерские. В декабре 1919 года ряд заводов, в том числе Обуховский сталелитейный, были изъяты из морского комиссариата и объединены под эгидой Центрального правления военно-морскими заводами (ЦЕПВМОРЗ). Этот порядок управления военной индустрией сохранялся вплоть до окончания Гражданской войны. Принятые меры позволили Советской республике в условиях продовольственного, топливного и транспортного кризисов, нехватки сырья, инструментов, квалифицированных рабочих рук изготовить и восстановить в 1919 году 235 трехдюймовых, 24 42-линейные пушки, 78 122-мм гаубиц, 29 шестидюймовых крепостных гаубиц, 184 тысячи снарядов; в 1920-м – 288 «трехдюймовок», 12 42-линейных пушек, 20 122-мм гаубиц, 35 шестидюймовых гаубиц, 1,8 миллиона снарядов. В среднем на стрелковую дивизию РККА приходилось до 28 орудий, или семь орудий на тысячу штыков. Немногочисленные предприятия, оказывавшиеся в распоряжении антибольшевистских сил, например Пермский орудийный завод, ввиду отсутствия железной революционной дисциплины, работали из рук вон плохо, а ресурсы использовались нерационально. «Белой гвардии» в основном приходилось рассчитывать на трофеи и поставки Антанты. В конце концов большевики, одержав победу на всех фронтах, завоевали Россию. Дикости красного террора порой наводят на мысль, что это было нашествие каких-то марсиан. Иначе как можно оценить готовность Ленина истребить 90% населения планеты ради победы коммунизма? Ан нет. После смерти мозг «великого вождя революции» разъяли на микронные срезы и ничего инопланетного не обнаружили, кроме уникальных «пирамидальных клеток гениальности», которые буржуазные мозговеды идентифицировали как заурядные клетки «раннего слабоумия». А в целом – ничего особенного: Людоед он и есть Anthropophagus ordinarius (одним из самых последовательных адептов идей Ильича был безликий «товарищ 87», хозяин «полей смерти», удобренных останками двух миллионов камбоджийцев, лидер красных кхмеров, известный под псевдонимом Пол Пот, всего за один год с помощью штыка и мотыги построивший в Демократической Кампучии образцовый «ленинский коммунизм»). В конце концов большевики проиграли. «Глядя с высоты его собственных великих целей, – пишет американский историк Ричард Пайпс, – отчетливо видишь, что коммунистический режим потерпел крупнейшее фиаско: он преуспел только в одном – сумел удержать власть. Но поскольку для большевиков власть была не самоцелью, а лишь средством достижения цели, одно лишь сохранение власти нельзя счесть за успех эксперимента. Большевики не делали секретов из своих задач и намерений: свержение всех режимов, основанных на частной собственности, и создание на их месте всемирного союза социалистических обществ… Едва выяснилось, что экспортировать коммунизм не удается, большевики в 20-е годы занялись построением социалистического общества у себя дома. Но и это предприятие потерпело крах. Ленин надеялся сочетанием экспроприации и террора в течение нескольких месяцев превратить страну в ведущую державу – вместо того он лишь разрушил экономику, доставшуюся ему в наследство от прежнего режима. Он надеялся, что Коммунистическая партия сплоченным авангардом поведет народ к победе, однако политические разногласия, которые он подавил в стране в целом, всплыли на поверхность в самой партии. Когда рабочие отвернулись от коммунистов, а крестьяне взбунтовались, большевикам, чтобы удержаться у власти, потребовалось применить полицейские меры. Свободу действий режима все более сковывала раздутая и коррумпированная бюрократия. Добровольный союз народов обернулся империей порабощения. Ленинские выступления и писания последних двух лет открывают, помимо удивительной скудости конструктивной мысли, едва сдерживаемый гнев по поводу своего политического и экономического бессилия – даже террором не удалось справиться с привычками, укоренившимися в народе с древности». К 1921 году промышленный потенциал советского государства составлял всего 14% от уровня «эталонного» 1913 года. От прежней численности рабочих военных заводов осталась едва ли пятая часть, специалистов – и того меньше. Продукция сельского хозяйства сократилась на 40%. С учетом смертей в войнах и эпидемиях, эмиграции и отделившихся территорий население страны уменьшилось на 32 миллиона человек. В марте большевики со скрежетом зубовным вынуждены были протрубить «временное отступление»: объявить новую экономическую политику, разрешить «остаточные классы» – мелкую и среднюю буржуазию, частную собственность и наемный труд; отменить продразверстку, взять курс на «смычку» города с деревней, реанимировать рынок с тем, чтобы народ, пока власть будет заниматься созданием «распределительных и снабженческих аппаратов», прокормил сам себя. Перевод хозяйства на мирные рельсы обусловил организационные изменения в военной промышленности. 18 апреля Промвоенсовет был переподчинен ВСНХ, который 6 июня учредил Главное управление военной промышленности (ГУВП). 16 августа ВЦИК упразднил «пожарную» должность Чусоснабарма. Убыточные и нерентабельные заводы подлежали закрытию или консервации, оставшиеся должны были перейти на хозрасчет и наладить выпуск мирной продукции. В этот период Советская власть, задавшись целью взять под контроль все стороны экономической, общественной и культурной жизни, производила исключительно бюрократию. Любые организационные преобразования неизменно заканчивались раздуванием штатов, совработники плодились в геометрической прогрессии. Если в 1914 году на сотню рабочих казенного завода приходилось 3,5–4 чиновника (учитывая и высшую администрацию, и младших конторщиков), то к лету 1921 года их стало 15. Почти вдвое, и совсем не пролетариатом, приросли штаты на железной дороге, впятеро – в сельскохозяйственных конторах, а в Наркомпросе – вдесятеро. Только в Высшем совете народного хозяйства значилось 224 305 «прозаседавшихся». Всего между 1917-м и серединой 1921 года число госслужащих увеличилось почти впятеро – с 576 тысяч до 2,4 миллиона – при пятикратном же, в сравнении с 1913 годом, сокращении промышленного производства. В целом по стране число чиновников более чем в два раза превысило число рабочих. 4 декабря 1925 года при президиуме ВСНХ для общего руководства военной промышленностью было образовано Главное военно-промышленное управление (ГВПУ), а при нем – Производственное объединение военной промышленности (Военпром). 15 декабря того же года Военпром был ликвидирован с разделением на четыре треста: орудийно-арсенальный, патронно-трубочный, военно-химический и ружейно-пулеметный. Эти тресты были подчинены Коллегии ВПУ при Президиуме ВСНХ. 11 августа «химики» окончательно размежевались с «артиллеристами»: на заседании РВС СССР было решено создать Военно-химическое управление РККА; первым руководителем нового органа стал «профессиональный революционер» Я.М. Фишман, удостоившийся от академика В.Н. Ипатьева прозвища «маленький химический Наполеон». В 1929 году тресты объединяли 52 предприятия. Весной 1930 года последовала новая реорганизация: ГВПУ, руководившее к этому времени только артиллерийской отраслью, было расформировано, тресты ликвидированы, а вместо них созданы Всесоюзное объединение орудийно-оружейно-пулеметных производств (Оружобъединение) и Всесоюзное объединение патронно-трубочного и взрывательного производств (Патрубвзрыв). Потихоньку начали восстанавливать оборонные заводы, закупать станки, обновлять изношенное оборудование. В 1921 году вновь заработал Обуховский сталелитейный, переименованный решением Петросовета в государственный завод «Большевик». На Нижегородском заводе взрывчатых веществ, заложенном в разгар империалистической войны, в 1922 году запустили тротиловое производство. В 1923 году возобновил работу Самарский трубочный. Московский орудийный завод в Подлипках, получивший по просьбам трудящихся имя М.И. Калинина (в 1927 году заводу был присвоен в„– 8), наладил выпуск «трехдюймовок». В августе 1924 года профессор Е.И. Шпитальский организовал в центре Москвы производство «советского иприта» – боевого газа кожно-нарывного действия. Пролетариат Пермского орудийного (завод в„– 172 имени В.М. Молотова) до 1926 года кормился случайными заработками и плодами с личных огородов, затем на предприятии запустили производство 42-лийнейных пушек и 6-дюймовых гаубиц. Примерно в это же время Путиловский завод, точнее «Красный путиловец», получил заказ на изготовление 152-мм осадных пушек. С 1928 года вновь стали налаживать орудийное производство на Царицынском заводе, к этому времени он стал называться «Баррикады» (завод в„– 221), да и город перекрестили в Сталинград. Тем не менее через десять лет после окончания мировой войны производственные мощности советских военных заводов были вдвое-втрое меньше, чем у казенных заводов дореволюционной России. И понятно, что все предприятия осуществляли выпуск продукции, разработанной до «главного события ХХ века – Великой Октябрьской революции». Необходимость продолжения научной работы в области вооружений у «старорежимных специалистов», оставленных в голодном и замерзающем Петрограде, не вызывала ни малейших сомнений. Осенью 1918 года начальник Главного артиллерийского полигона В.М. Трофимов предложил учредить специальную комиссию для проведения опытов и теоретических изысканий в области сверхдальней стрельбы – достижения немецких конструкторов в этом вопросе произвели колоссальное впечатление. 16 декабря в Петрограде была создана Комиссия особых артиллерийских опытов (КОСАРТОП) под председательством В.М. Трофимова, организационно входившая в Артиллерийский комитет ГАУ. Членами комиссии в разное время были видные ученые и конструкторы: А.А. Якимович, И.А. Лауниц, В.И. Рдултовский, А.Э. Керн, А.В. Гедлунд, Г.П. Киснемский, А.И. Маркевич, Е.В. Агокас, А.А. Соколов, Ф.Ф. Лендер, В.А. Микеладзе, В.Г. Гаврилов, В.А. Пашкевич, Е.А. Беркалов, М.Ф. Розенберг, В.В. Гунн, Д.Д. Кузьмин-Караваев. Консультантами приглашались академики В.Н. Ипатьев, А.Н. Крылов, П.П. Лазарев, профессора Н.Е. Жуковский, Г.А. Забудский, С.А. Чаплыгин, преподаватели Артиллерийской академии Р.А. Дурляхов, И.И. Граве, Н.Ф. Дроздов, Д.А. Вентцель, А.Г. Матюнин, В.М. Мечников, А.В. Сапожников, Н.А. Упорников. Официально назначение Комиссии было сформулировано следующим образом: «КОСАРТОП является ученым учреждением Комиссариата по военным и морским делам, образованным для разрешения различных, возникающих с течением времени крупных вопросов артиллерийской техники, которые, по своей новизне, обширности и сложности, выходят за пределы текущих занятий Артиллерийского комитета, а по своей тесной взаимной связи должны быть изучаемы совокупно, без распределения между разными органами научно-технического характера». Согласно приказу начальника ГАУ от 5 мая 1919 года КОСАРТОП состояла из трех секций – баллистической, аэродинамической, технической, трех технических бюро – проектирования и испытания орудийных лафетов, боеприпасов, приборов для стрельбы и наблюдения и двух делопроизводств. В ноябре 1920 года при КОСАРТОПе было создано Артиллерийское конструкторское бюро, которым заведовал Ф.Ф. Лендер. Комиссия объединила лучшие силы российской артиллерийской науки, хотя без потерь не обошлось. Одни сгинули без вести в вихре революции и Гражданской войны, другие погибли, третьи подались в эмиграцию. Производством вооружения в Российской империи занимались в основном казенные заводы, имевшие полувоенную организацию, где все руководство числилось на действительной службе, а военные инженеры составляли около 75% от общего штата. Практически все видные конструкторы артиллерийских систем, снарядов и взрывателей, специалисты по взрывчатым веществам и порохам окончили Михайловскую артиллерийскую академию и были если не генералы, то полковники – таких Карл Маркс завещал уничтожать как класс. Еще до прихода к власти большевиков, когда развернулась дикая охота «революционных масс» на «золотопогонников», а в столице «отдельные солдаты и шайки бродили по городу, стреляя в прохожих», на Литейном мосту был застрелен генерал-лейтенант Н.А. Забудский, один из «соавторов» знаменитой «трехдюймовки», крупнейший ученый-баллистик, заслуженный профессор Михайловской академии, постоянный член Артиллерийского комитета, член-корреспондент Парижской академии. Забит пьяной толпой талантливый изобретатель, металлург, начальник Путиловского завода генерал-майор А.Г. Дубницкий. Такую же смерть принял помощник начальника 1-го отделения ГАУ генерал-майор С.Е. Бордель фон Борделиус. Надо ли удивляться, что его сын воевал против «красных» в рядах Корниловской дивизии. Начальник Михайловского артиллерийского училища генерал-лейтенант П.А. Карачан осмеливался накладывать на подчиненных дисциплинарные взыскания за ведение большевистской агитации – его труп нашли в подворотне на пятый день после Октябрьского переворота. Генерал-майор М.М. Чернов, руководивший строительством Нижегородского завода взрывчатых веществ, в августе 1918 года был взят чекистами в заложники и незамедлительно пущен в расход. Генералов-профессоров артакадемии А.А. Брикса и Никитина, как слепых котят, утопили в Финском заливе в отместку за «подлое убийство товарища Урицкого». Полковнику-профессору Г.А. Яковлеву, отвечавшему за артиллерийскую оборону Петрограда во время второго наступления Юденича, вменили измену рабочему делу и расстреляли в ноябре 1919-го. Генерал-лейтенант Н.А. Бабиков – еще один «михайловец» – поступил на службу к большевикам и возглавил Военно-законодательный комитет при РВС. В мае 1920 года его убили в концлагере, обвинив в «пассивном соучастии при деникинском наступлении». Член Арткома, председатель Комиссии по применению взрывчатых веществ, авторитетнейший специалист в области проектирования боеприпасов генерал-лейтенант П.О. Гельфрейх, налаживавший в России производство пикриновой кислоты, сконструировавший первые донные взрыватели к снарядам крупных калибров, в ходе кровавой зачистки Архангельска по постановлению тройки Особого отдела охраны Северных границ был расстрелян в апреле 1921 года как «неисправимый контрреволюционер». В августе того же года в Петрограде по «таганцевскому делу» расстреляли крупного химика-технолога профессора М.М. Тихвинского. В Бутырской тюрьме в феврале 1922 года скончался от тифа организатор и начальник противовоздушной обороны Петрограда генерал-майор Г.В. Бурман. Начальник ГАУ (до декабря 1917 года) генерал-лейтенант В.А. Лехович бежал на юг, где возглавил управление по артиллерийскому снабжению Добровольческой армии, а затем подался в эмиграцию. С остатками «белой гвардии» эвакуировался из Крыма в Югославию заслуженный профессор Михайловской академии, знаток истории развития артиллерии, автор ряда учебников и приборов для стрельбы генерал-лейтенант А.А. Нилус. Конструктор зенитных пушек, командир 1-й автомобильной батареи «для стрельбы по воздушному флоту», разработчик теории зенитной стрельбы полковник В.В. Тарновский нашел прибежище в Чехословакии, где и продолжал трудиться по выбранной тематике, разрабатывая ПУАЗО для фирмы «Шкода». Полковник М.М. Костевич, специалист в области взрывчатых веществ и химической защиты, поменял набережную Невы на набережную Сены, хоть и числится Михаил Михайлович по недоразумению в списке «наиболее известных военных специалистов на службе в РККА». Решившиеся остаться на «родине победившего пролетариата» до конца жизни чувствовали себя «чуждым элементом». Профессор Артиллерийской академии, выдающийся баллистик, пионер реактивной артиллерии, изобретатель боевой ракеты на бездымном порохе и, естественно, бывший полковник И.П. Граве писал в дневнике: «Вначале я думал, что партийцы боятся от нас заразиться, опасаются нашего «вредного влияния», как об этом как-то случайно проболтался один из комиссаров Коля Степанов (это он же сказал, что «мы старых специалистов выжмем, как лимон, и выбросим»). Но, конечно, это не объяснение: вопрос более сложный. Тут и остатки начального исходного «спецеедства», тут и глубокое недоверие, тут и классовая вражда, особенно к старым военным, тут и результаты длительной агитации против «золотопогонников». Может быть, тут и расплата за чужие грехи. Оглядываясь назад, крупных ошибок за собой не вижу. Может быть, ошибочно полагать, что в нашем положении достаточно оставаться честным и добросовестным? Но что можно сделать еще? Я пробовал еще говорить правду, но быстро убедился, что это, как и всегда, очень рискованно… Все могло быть иначе, если бы к нам отнеслись без ненависти (часто глубоко скрываемой), отнеслись по-деловому и использовали нас полностью». Не имея под рукой ничего, кроме карандаша и бумаги, при «полном отсутствии отопления, отсутствии света, сокращении трамвайного движения и прочего вместе с недостатком опытных работников и необходимых материалов», изолированные от мировой научной мысли, профессора-энтузиасты Дела создали новую теорию, заложившую базу для конструирования артиллерийских систем, приборов и боеприпасов. Трудно сказать, рассчитывали ли они на благодарность пролетарской власти или каждодневно ожидали пули в затылок. Ведь суть «генеральной линии» никто не скрывал: «Буржуазные специалисты нам нужны, говорить не приходится, но только до поры до времени; как только наши партийцы от них научатся всей премудрости, мы их выведем в расход; теперь мы поступаем с ними подобно коровам, предназначенным на убой: хорошо обращаемся, лучше кормим и содержим, а когда будет надо, то расправимся с ними, как и с другими буржуями» (Из выступления председателя совхоза тов. Копылова). Слово «спец» стало синонимом чего-то оскорбительного, чем хотят выразить свое презрительное и враждебное отношение к чуждому, хотя и терпимому, слою. В Москве в марте 1921 года под крылом военного ведомства начала свою деятельность «Лаборатория для разработки изобретений Н.И. Тихомирова». Инженер-химик Тихомиров, большую часть жизни проработавший на сахарном производстве, сумел заинтриговать руководство РККА боевыми возможностями «особого типа воздушной и водяной самодвижущейся мины» собственной конструкции – говоря современным языком, снаряда и торпеды с ракетным двигателем на бездымном порохе. Хотя оные «мины реактивного действия» существовали только в рисунках, а с типом топлива Николай Иванович еще не определился, изобретателю выделили ассигнования и двухэтажное здание, в котором были оборудованы механическая мастерская, пиротехническая и химическая лаборатории. Ближайшим помощником Тихомирова и руководителем работ по испытаниям стал сотрудник 6-го отдела Артиллерийского комитета, знаток ракетного дела инженер-пиротехник В.А. Артемьев. Для снаряжения ракет он предложил применить пироксилиновый порох на нелетучем растворителе, который разрабатывался в Петроградском отделении порохов и взрывчатых веществ О.Г. Филипповым и С.А. Сериковым. Они придумали рецептуру пироксилино-тротилового пороха ПТП и в 1924 году изготовили из него первые образцы толстостенных цилиндрических шашек диаметром 24 и 40 мм. В 1925 году лаборатория перебазировалась в Ленинград. 3 марта 1928 года В.А. Артемьев, успевший между делом провести три года в заключении на Соловках «за шпионаж», произвел на Главном артиллерийском полигоне исторический выстрел 23-кг «миной с реактивной каморой», снаряженной шашечным порохом, из 6-дюймового миномета. Дальность полета с половинным зарядом составила около 1200 м. В июне того же года лаборатория Тихомирова была переименована в Газодинамическую лабораторию и подчинена Военному научно-исследовательскому комитету при РВС СССР. Пришли новые сотрудники: И.И. Кулагин (производство порохов), Д.А. Вентцель и Н.А. Упорников (внешняя баллистика ракет), Г.В. Боголюбов (система управления), Г.Э. Лангемак (внутренняя баллистика), Б.С. Петропавловский (конструкциям пороховых ракет). В 1928–1929 гг. ГДЛ занималась изучением горения пороховых зарядов в ракетных камерах, отработкой технологии изготовления одноканальных шашек с толстым сводом, конструированием активно-реактивных снарядов к минометам позиционного типа, осветительных и сигнальных ракет. Комиссия особых артиллерийских опытов с 1919 по 1926 год издала около 150 монографий и выполнила до 80 конструкторских разработок. Академик А.Н. Крылов завершил в этот период исследования по применению метода численного интегрирования для решения дифференциальных уравнений движения снаряда при расчете траектории. При составлении таблиц стрельбы этот метод давал на порядок более точный результат. Профессор Н.Ф. Дроздов предложил и внедрил в практику табличный способ расчетов внутренней баллистики. Это дало возможность избавиться от трудоемких вычислений и с минимальной затратой времени рассчитывать основные элементы движения снаряда в канале ствола, а также выбирать при проектировании новых орудий оптимальные исходные данные – вес порохового заряда, объем каморы, длину канала ствола. Были получены ценные результаты по вопросам физической стабильности порохов и их химической стойкости, по изучению процессов порохового производства и изысканию новых источников сырья. Профессор И.П. Граве, занимаясь вопросами горения пороха в полузамкнутом пространстве, заложил основы теории реактивных снарядов. Его ученик М.Е. Серебряков установил опытным путем физический закон горения порохов и создал новый метод баллистического анализа. Важное значение для подготовки артиллеристов-зенитчиков имел капитальный труд Ф.Ф. Лендера «Теоретический курс стрельбы по воздушному флоту», законченный в 1918 году. Еще большую ценность представляли его работы по теории лафетов с образцами готовых конструкций, позволявшие осуществлять «модульную сборку» артсистем. Большое внимание комиссия уделяла усовершенствованию существующих и созданию новых боеприпасов. Исследованиями влияния формы снаряда на его внешнебаллистические характеристики руководил В.М. Трофимов. В результате была найдена выгодная форма снаряда для основных калибров орудий и созданы проекты боеприпасов улучшенной аэродинамической, или, как говорили тогда, дальнобойной, формы. Это впоследствии позволило повысить дальность стрельбы на 25–30%. Особое место занимает цикл работ В.М. Трофимова, посвященных рациональному проектированию новых артиллерийских систем, исходя из принадлежащего ему учения о производительности стрельбы, предполагавшего оптимальную взаимосвязь технических характеристик конструкции орудия с его боевым применением и возможностями обеспечения снабжения. Под руководством выдающегося ученого В.И. Рдултовского на Петроградском трубочном заводе (завод в„– 4 им. М.И. Калинина) в 1923 году было организовано Бюро подготовки трубочному делу и опытная мастерская для изготовления экспериментальных образцов взрывателей. Важную роль сыграло конструкторское бюро по боеприпасам во главе с инженером А.А. Гартцем, созданное в 1922 году. Комиссия активно занималась разработкой тактико-технических требований с учетом опыта войны и проектировала артиллерийские системы, как традиционные, так и принципиально новых конструкций – гидродинамических, электрических, газодинамических, реактивных. Были созданы образцы орудий для батальонной артиллерии: 45-мм пушки большой и малой мощности, 60-мм гаубица, 65-мм пушка. Инженер П.В. Каратаев разработал батальонное самоходное орудие. М.Ф. Розенберг, В.И. Рдултовский, А.А. Соколов усовершенствовали 58-мм миномет и боеприпасы к нему, спроектировали 91-мм и 203-мм газодинамические минометы и химические мины. Р.А. Дурляхов предложил проект 85-мм дивизионной пушки. Прошли испытания различные типы безоткатных орудий калибра 37–107 мм. Однако дальше образцов дело не пошло. Важнейшей задачей КОСАРТОПа были изыскания в области сверхдальней стрельбы. Работы шли по двум направлениям: создание особых сверхдальнобойных пушек с обычными снарядами и переделка штатных орудий для стрельбы снарядами новых типов. «Известно, что стрельбы обстреливали Париж снарядами 9-дюймового калибра, причем была получена изумительная меткость… – писал академик А.Н. Крылов. – Ясно, что и нам необходимо добиться такой же дальности, чтобы не быть отсталыми в этом деле. Начальник Морского полигона Е.А. Беркалов, по-видимому, разгадал способ стрельбы, примененной немцами. Он показал прямыми опытами, каким образом из существующих орудий можно сообщить снаряду начальную скорость, соответствующую дистанции в 100 верст и более. Начальник сухопутного полигона В.М. Трофимов показал расчетами, как, увеличив длину орудия, можно достигнуть той же начальной скорости. Понятно, что для целей морской артиллерии решение Беркалова предпочтительное, ибо на море стрельба на 100 верст будет применяться только в исключительных случаях обстрела портов, крепостей и т.п., а не для боя между судами, и, значит, выгоднее иметь обычного типа орудия большого калибра и к ним специальный боевой запас для дальней стрельбы, нежели специальные длинные пушки малого калибра». В 1920 году по проекту В.М. Трофимова была создана 76-мм дальнобойная пушка с длиной ствола 100 калибров. Три года спустя на базе 6-дюймовой пушки Канэ – изготовлены два «экстрадальних орудия» длиной 120 калибров (более 9 метров). В июле 1926 года при стрельбе из такой пушки снарядом весом 6,5 кг была достигнута начальная скорость 1325,5 м/с. Однако гораздо привлекательнее и дешевле по исполнению выглядел вариант Е.А. Беркалова: вместо строительства гигантских дальнобойных монстров обеспечить обычные системы крупного калибра «сверхдальними» снарядами. Евгений Александрович предложил использовать «комбинированный» боеприпас, состоявший из отделявшегося в полете поддона с ведущими поясками и устремлявшегося к цели подкалиберного снаряда. Для эксперимента использовали одну из 356-мм пушек, предназначенных для линейных крейсеров типа «Измаил». Корабли решили не достраивать, их корпуса пустили на металлолом, а вот дюжина четырнадцатидюймовых стволов, завалявшихся во дворе Обуховского завода, пригодились. Общий вес боеприпаса составил 236 кг, а 203-мм снаряда – 110 кг. После нескольких лет эмпирических опытов в июне 1924 года при стрельбе с полигонного станка системы Дурляхова была получена максимальная дальность 48,5 км при начальной скорости 1250 м/с. Вот только «изумительной» немецкой меткости достигнуть не удалось. Рассеивание подкалиберных снарядов на больших дистанциях – вполне закономерно – оказалось неприлично велико. Еще одним многообещающим направлением считалось электрическое орудие. Идея подкупала простотой, возможной дальностью стрельбы до 500–600 км, практически безграничной мощностью и считалась технически вполне осуществимой. В 1925 году КОСАРТОП переименовали в Комиссию научных артиллерийских опытов (КОНАРТОП). Проверявшая ее работу Военно-морская рабоче-крестьянская инспекция в качестве основного недостатка отметила преимущественно теоретический, а не опытный характер работ комиссии. Рабочие и крестьяне хотели видеть «живые пушки». Помощник начальника ГУВП В.С. Михайлов 1 июня 1925 года по этому поводу докладывал: «Образцы артиллерийских систем, находящиеся на вооружении Красной Армии, действительно отстали от зарубежных. В этом виновато высшее командование. Была полоса увлечения стрелковым вооружением, авиацией и газами. Всю надежду возлагали на воздушную и газовую оборону. На артиллерию смотрели как на род оружия, отживающий свой век. Денег на развитие артиллерийских цехов не давали». В феврале 1926 года шестидесятилетний генерал В.М. Трофимов покончил жизнь самоубийством, как сообщает биография, «в припадке острого нервного расстройства на почве сильнейшего переутомления». В июне в Бутырской тюрьме был убит генерал И.А. Шмидт-фон-дер-Лауниц, изобретатель дальномеров и приборов для ведения стрельбы. К этому времени сгинули в тюрподах генерал А.И. Маркевич и бывший начальник 2-го отдела Арткома генерал А.А. Якимович. Умер неизвестно где и когда генерал Г.П. Киснемский, один из крупнейших специалистов в области порохов и взрывчатых веществ. Подверглись аресту многие сотрудники комиссии, а затем последовала ее ликвидация. С 1 января 1927 года задачи «разрешения различных крупных вопросов артиллерийской техники» были возложены на конструкторское бюро Артиллерийского комитета, которое все равно возглавил Ф.Ф. Лендер. В 1930 году на базе КБ был сформирован Артиллерийский научно-исследовательский институт (АНИИ). В том же году путем объединения Бюро Рдултовского и КБ завода «Прогресс» было создано Центральное конструкторское бюро по проектированию взрывателей и трубок для всех видов боеприпасов (позднее ЦКБ-22); возглавил организацию Н.Н. Кондратьев, бывший до этого техническим директором завода в„– 4. В дальнейшем на основе соответствующих подразделений ЦКБ создали Специальное конструкторское бюро по механическим часовым взрывателям, которое в 1931 году возглавил А.Я. Карпов, а также Государственный союзный институт ГСИ-44 для разработки взрывателей на электрическом принципе действия. Вплоть до начала 1930-х годов на вооружение Красной Армии не было принято ни одного образца артвооружения. Исключением была 76-мм полковая пушка, созданная конструкторским бюро Орудийно-арсенального треста (ОАТ) под руководством С.П. Шукалова и С.Е. Рыковского и запущенная в производство на заводе «Красный путиловец». Она представляла собой переделку «короткой пушки» обр. 1913 г., которая вела свою родословную от горной пушки Данглиза, спроектированной еще в 1893 году. Изменения коснулись в основном лафета: новая боевая ось, подъемный механизм, обрезиненные колеса, подрессоривание из четырех пружин, выключавшихся в боевом положении. При длине ствола 16,5 калибра и массе снаряда 6,2 кг пушка имела начальную скорость 380 м/с. Предельный угол возвышения – 24,5 градуса. Максимальная дальность стрельбы (использовался унитарный патрон обр. 1902 г. с уменьшенным зарядом) составляла 7100 м. Масса системы в боевом положении с деревянными колесами – 740 кг, с металлическими – 920 кг. Лафет оставался одностанинным, обеспечивавшим горизонтальную наводку в пределах 6 градусов, что делало проблематичной борьбу с бронетехникой. Расчет состоял из семи человек. Пушка, подвергаясь регулярным техническим доработкам, находилась в серийном производстве пятнадцать лет. В июне 1941 года в РККА состояло 4768 полковых пушек обр. 1927 г. , в том числе 2296 орудий в составе войск западных военных округов. В марте 1927 года Реввоенсовет поручил Ф.Ф. Лендеру за 4–6 месяцев спроектировать 122-мм корпусную пушку, 152-мм пушку АРГК и 203-мм гаубицу «большой досягаемости». А откуда вдруг такая спешка? И отчего так возбудился пролетарский поэт-горлопан В.В. Маяковский? Теперь к террору от словесного сора – перешло правительство британских тупиц; на территорию нашу спущена свора шпионов, поджигателей, бандитов, убийц… С момента возникновения Советский Союз противопоставил себя всему окружающему миру: «Там, в лагере капитализма, – национальная вражда и неравенство, колониальное рабство и шовинизм, национальное угнетение и погромы, империалистические зверства и войны. Здесь, в лагере социализма, – взаимное доверие и мир, национальная свобода и равенство, мирное сожительство и братское сотрудничество народов». Большевистские вожди не скрывали своего намерения «заложить основы братского сотрудничества народов» планеты путем устроения мировой революции и повсеместного установления диктатуры пролетариата. По этой причине отношения с соседями не складывались. Вплоть до 1924 года Москва не оставляла попыток инициировать «мировой пожар» путем прямого поджога: Польша, Венгрия, Германия, Болгария, Эстония, Афганистан, Персия… После провала кавалерийской атаки на капитал руководство СССР и Коминтерна пришло к выводу, что в силу неравномерности развития капитализма, его «неизбежная гибель» будет происходить в результате новых войн путем отпадения и советизации отдельных стран. Задачей Советского Союза является всемерное «укрепление обороноспособности», неуклонное повышение мощи Красной Армии с тем, чтобы в нужный момент, когда «империалисты» вцепятся друг другу в горло, протянуть руку помощи заграничному пролетариату и принести-таки ему счастье. В соответствии с этой стратегической установкой последовали изменения в тактике: постановлением Политбюро ЦК ВКП(б) была свернута «активная разведка» на чужой территории, из приграничной зоны отозваны и распущены террористические боевые группы и «повстанческие отряды», с рядом стран установлены дипломатические, консульские и торговые отношения. Одновременно был взят курс на тайное финансирование зарубежных компартий, поддержку профсоюзных и антивоенных движений, создание на территории «вероятных противников» разведывательных резидентур, внедрение агентов в аппарат иностранных правительств, военные и полицейские структуры. Правда, получалось довольно неуклюже, трудновато было вдруг и сразу отказаться от подрывной деятельности, уж больно заманчивые перспективы открывались в связи с китайской революцией или грандиозной стачкой, парализовавшей британскую промышленность. Тесные контакты, завязавшиеся между советскими профсоюзами и английскими тред-юнионами, привели к созданию в сентябре 1925 года Англо-Русского комитета единства, поставившего себе задачей «согласование действий профессионального движения обеих стран в их борьбе за международное единство профессионального движения», без которого «невозможна защита интересов рабочего класса против наступления капитала». Председатель Исполкома Коминтерна Г.Е. Зиновьев планировал посредством таких комитетов «революционизировать» рабочий класс и «обезвредить реформизм в Европе» – заменить «реакционное» руководство профсоюзов на что-нибудь «прогрессивное», научить рабочих на Западе «драться со своей буржуазией по-русски». Надо сказать, что Англия, превратившаяся из мирового кредитора в должника, довольно долго оправлялась от последствий мировой войны, а пролетарии всех стран в те годы испытывали большую симпатию к «первому государству рабочих и крестьян». 1 мая 1926 года в ответ на решение Ассоциации шахтовладельцев снизить заработную плату и установить восьмичасовой рабочий день вместо семичасового либо объявить полный локаут около миллиона английских горняков решились на забастовку. С 4 мая по призыву Генерального Совета тред-юнионов к ней присоединились железнодорожники, водники, печатники, металлурги, строители, машиностроители, представители других профессий. Стачка стала всеобщей и вместе с горняками охватила около 6 миллионов человек. Буквально на следующий день в Москве озаботились тяжелым положением английского пролетариата, и ВЦСПС начал перевод Генеральному совету денег, «собранных рабочими СССР». Эти средства по замыслу «кремлевских мечтателей» должны были пойти на ведение пропаганды, закупку винтовок и создания отрядов Красной гвардии. Английская компартия, получавшая советское золото нелегально и по отдельной ведомости, призвала трудящихся вооружаться и переводить борьбу в политическую плоскость. В ответ на ноту британского правительства, выразившего протест против финансирования забастовки Кремлем, Народный комиссариат иностранных дел ответил, что советское правительство не может лишить своих граждан права переводить за границу денежные суммы для оказания поддержки профессиональным союзам других стран (граждане СССР только и знали из выступлений председателя ЦИК М.И. Калинина, что восьмичасовой рабочий день – величайшее достижение Советской власти, «в то время как повсюду в Европе, не исключая и Англию», эксплуататоры заставляют работяг вкалывать по десять часов). Англия очутилась на пороге пролетарской революции, в подготовке которой «реакционные круги» прямо обвиняли СССР и британских профсоюзных лидеров. 10 мая Уинстон Черчилль и его сторонники в кабинете министров потребовали принятия самых крутых мер: ареста Генсовета и местных стачечных комитетов, мобилизации армейских резервов и проведения через парламент закона, дающего правительству право конфискации денежных фондов тред-юнионов. Испугавшись ответственности и размаха движения, Генеральный совет, изначально не планировавший вооруженного восстания с захватом мостов и телеграфов, штурмом Вестминстерского дворца и последующей гражданской войной – все это англичане «проходили» еще в XVII веке, – категорически отказался принять советские деньги и всякую иную помощь Советского Союза и пошел на соглашение с правительством консерваторов. Как отметил по этому поводу И.В. Сталин, «руководители рабочего класса оказались не на высоте задач рабочего класса». 12 мая было объявлено о прекращении всеобщей забастовки. Упертые шахтеры продержались еще почти семь месяцев и, хотя специально созданный фонд ВЦСПС переправил «английским товарищам» 11,5 миллиона рублей, в конце концов вынуждены были принять условия работодателей. На другом краю Евразийского континента лидер Гоминьдана генерал Чан Кайши в мае 1926 года, выступая на III съезде объединенных профсоюзов в Гуанчжоу, провозгласил милый сердцу большевиков лозунг «Да здравствует мировая революция!» и двинул Национально-революционную армию Китая в Северный поход против «проанглийских милитаристских клик». Советское руководство обеспечивало эту кампанию поставками оружия, самолетов, военных специалистов, В.К. Блюхера и безоговорочной поддержкой китайских коммунистов. 10 октября гоминьдановские войска заняли один из крупнейших экономических центров страны Ухань, а 22–23 марта 1927 года – Шанхай и Нанкин, победы над «контрреволюцией» сопровождались ликвидацией британских концессий и погромом иностранных представительств. В Москве наиболее горячие головы предлагали незамедлительно устанавливать в освобожденных районах Советскую власть и начать раздачу земли крестьянам. Однако уже в апреле Чан Кайши, возглавивший Национальное правительство Китайской республики, объявил о разрыве с КПК и под флагом «кампании за наведение порядка и чистоты в собственном доме» начал массовый отстрел коммунистов; коминтерновские советчики спешно эвакуировались на родину. С точки зрения марксистов, китайская революция 1925–1927 гг. потерпела поражение. А Лондон укрепился во мнении, что Москва слишком много себе позволяет. Вышеизложенные события значительно ухудшили отношения Советского Союза с рядом европейских стран, особенно с Англией, где «враждебные СССР силы развязали антисоветскую кампанию». 23 февраля 1927 года министр иностранных дел Великобритании Остин Чемберлен направил Советскому правительству ноту с требованием прекратить «антианглийскую пропаганду» и военную поддержку Гоминьдана: «Правительство Его Величества считает необходимым самым серьезным образом предостеречь СССР, что есть границы терпения английского общественного мнения, которые опасно переходить, и продолжение таких актов, как те, на которые мы приносим жалобу в этой ноте, должно рано или поздно сделать неизбежным аннулирование торгового соглашения, положения которого были так бесцеремонно нарушены, и даже повести к разрыву обычных дипломатических отношений». Ответ Москвы от 26 февраля «был проникнут спокойствием, выдержкой и чувством достоинства». В нем указывалось: «Угрозы в отношении Союза ССР не могут запугать кого бы то ни было в Советском Союзе». 12 мая лондонская полиция ворвалась в здание, в котором размещались торгпредство СССР и англо-советское акционерное общество АРКОС и в ходе четырехдневного обыска очистила все сейфы и шкафы. Захваченные и опубликованные в «Белой книге» документы, по мнению Министерства внутренних дел, свидетельствовали о том, что советским представительством «направлялись и осуществлялись как военный шпионаж, так и разрушительная деятельность на всей территории Британской империи». 26 мая после бурных дебатов Палата общин приняла решение о разрыве дипломатических и торговых отношений с СССР. Одновременно Британский конгресс тред-юнионов прекратил деятельность Англо-Русского комитета единства. Так начиналась «военная тревога» 1927 года. Из репродукторов бодро звучало: «Ведь от тайги до британских морей Красная Армия всех сильней», а несознательное население лихорадочно скупало соль, муку, керосин и спички. Информационный отдел ОГПУ в сводке от 15 февраля 1927 года сообщал: «После опубликования в прессе речей т.т. Ворошилова и Бухарина на XV Московской губпартконференции среди городского и сельского населения распространились по многим районам Союза слухи о близкой войне. На этой почве в отдельных местностях среди некоторой части городского и сельского населения создалось паническое настроение… Крестьяне пограничных районов стараются обменять советские деньги на золото. Местами золотая пятирублевка ходит за 10–12 червонных рублей. Отмечаются случаи отказа крестьян продавать хлеб и скот на советские деньги, благодаря чему сократился подвоз этих товаров на рынок». Комментируя речь Н.И. Бухарина, заявившего: «У нас нет гарантий, что на нас не пападут», британский дипломат отмечал: «С каждым днем становится все очевиднее, что существующая ныне паника, которая слышится в каждом публичном выступлении и читается в каждой статье партийных лидеров, не «поддельная»… а на самом деле отражает чувства и эмоции Коммунистической партии и Советского правительства, и эта нервозность успешно передается всему народу». Впервые большевики серьезно задумались не о раздувании «мирового пожара», а о собственной обороноспособности в период «частичной стабилизации капитализма». По подсчетам Штаба РККА, в случае мобилизации ближайшие соседи на западной границе могли выставить 113 стрелковых дивизий и 77 кавалерийских полков общей численностью более 2,5 миллиона человек; они располагали 5746 полевыми орудиями, 1157 боевыми самолетами, 483 танками. Это только первый эшелон, за которым должны подтянуться французские, британские, не исключено, итальянские «легионы». Красная Армия в случае войны могла развернуть 92 стрелковые дивизии и 74 кавалерийских полка общей численностью 1,2 миллиона человек, 5640 полевых орудий, 698 боевых самолетов, 60 танков, 99 бронеавтомобилей и 42 бронепоезда. Начальник Штаба М.Н. Тухачевский в своем докладе в Политбюро ЦК ВКП(б) 26 декабря 1926 года сообщал: «Ни Красная Армия, ни страна к войне не готовы… Наших скудных материальных боевых мобилизационных запасов едва хватит на первый период войны. В дальнейшем наше положение будет ухудшаться (особенно в условиях блокады)». Разрыв дипломатических отношений с Великобританией многими был воспринят как подготовка против СССР «крестового похода», в котором единым фронтом выступят Малая (Польша, государства Прибалтики, Румыния, Финляндия) и Большая (Англия, Франция и США) Антанты, вкупе с Японией, Персией, Турцией и недобитой белогвардейщиной – короче, «весь мир насилья», что еще более способствовало нарастанию военного психоза. 1 июня 1927 года ЦК ВКП(б) выступил с обращением «Ко всем организациям ВКП(б). Ко всем рабочим и крестьянам», в котором призвал советский народ быть готовым к отражению империалистической агрессии, еще более усилить работу на всех участках советской и хозяйственной деятельности: «Война может быть нам навязана, несмотря на все наши усилия сохранить мир. К этому худшему случаю нужно готовиться всем трудящимся». 27 июня Политбюро признало необходимым «опубликовать обращение ЦК в связи с возросшей опасностью войны и попытками белогвардейщины дезорганизовать наш тыл» и рекомендовало превратить объявленную Осоавиахимом и назначенную с 10 по 17 июля «Неделю обороны» в большую политическую кампанию. Газета «Правда» писала: «Проведем «Неделю обороны» по-большевистски. Пусть каждый сделает практически все нужное и все возможное в интересах укрепления военной мощи государства свободных рабочих и крестьян. Будем крепить социалистическую индустрию – фундамент пролетарской борьбы! Коммунисты и комсомольцы пусть станут в первые шеренги, пусть покажут пример… Если империалисты начнут открытое нападение на нашу страну, – они развяжут всеевропейскую войну, которая неизбежно повлечет за собой громадные классовые битвы. В этих битвах сгорит капитализм Европы, и диктатура фашистской буржуазии сменится в конечном счете диктатурой пролетарских Советов». Пропаганда всех уровней не уставала напоминать о «враждебном окружении», раздувала народное движение для отпора «агрессивным планам Англии и ее приспешников поработить первое Советское государство». «По инициативе трудящихся» 9 июня был создан фонд для сбора средств на постройку эскадрильи самолетов – «Наш ответ Чемберлену». Трубадуры сочиняли на злобу дня: Сегодня советской силы показ: В ответ на гнев чемберленский В секунду наденем противогаз, Штыки рассияем в блеске. Трудовые коллективы в решениях и резолюциях выражали свой гнев и глубокое возмущение провокационными действиями империалистов и заявляли о готовности дать вооруженный отпор сторонникам интервенции. Президент М.И. Калинин на пальцах разъяснял работницам и крестьянкам, откуда у «буржуев» такая патологическая ненависть к Стране Советов: «Не успел Христос родиться, как уже господствующие классы позаботились его убить. Что означает эта легенда? Она означает, что народ еще в древнейший период своей истории подметил, как господствующие классы стремятся беспощадно подавить даже в самом зародыше его попытку свергнуть иго этих классов. Поэтому вполне естественно, что все буржуазные государства открыли жестокую кампанию против Советского Союза». Аналогичным образом стращал заводских пролетариев нарком К.Е. Ворошилов: «Вся правда заключается в том, что мы вступаем сейчас в такую полосу истории, когда наши классовые враги неизбежно навяжут нам войну… Буржуазия всего мира живет одной мечтой, что мы будем рано или поздно уничтожены. Не только одна Англия, а весь капиталистический мир считает, что мы, как государство с совершенно новой социальной структурой, как государство строящегося социализма, не имеем права на существование, должны сойти со сцены». Вот это параноидальное отношение ко всему окружающему миру и лежало в основе важнейших политических решений Советского правительства. Председателю СНК СССР А.И. Рыкову поручили «в закрытых заседаниях Совнаркомов СССР и РСФСР поставить вопрос о немедленной разработке в Наркоматах (каждому по своей линии) мероприятий, способствующих поднятию обороны страны, и мероприятий, обеспечивающих усиленный темп всей работы и быстрое устранение наиболее существенных недочетов, особенно нетерпимых в настоящих условиях». Вопрос был поставлен – предложения поступили. Наркомат путей сообщения составил планы повышения пропускной способности железных дорог и проведения чистки аппарата с удалением неблагонадежных. Наркомат торговли предложил создать государственный хлебный фонд, обеспечивающий потребности Красной Армии и важнейших городских центров на два месяца, а также государственный фонд сельскохозяйственного сырья для промышленности. В Наркомате почты и телеграфа додумались до строительства телефонно-телеграфных линий и оперативных узлов связи для вероятных театров военных действий. Наркомат финансов приступил к разработке «системы мероприятий, связанных с мобилизацией народного хозяйства и приведением в готовность всего административного аппарата и аппарата, обслуживающего армию». Для оказания помощи ВСНХ в деле разработки мобилизационных мероприятий и выяснения полной и объективной картины на 235 военных и гражданских предприятий были направлены уполномоченные товарищи, установившие, что «положение с подготовкой военной промышленности находится в тяжелом и совершенно неудовлетворительном состоянии», поскольку до сих пор в отношении ее существовали демобилизационные и пацифистские настроения. В резолюции объединенного Пленума ЦК и ЦКК ВКП(б) от 9 августа, в частности, указывалось: «Опасность контрреволюционной войны против СССР есть самая острая проблема текущего периода. Обострение противоречий между СССР и его капиталистическим окружением является главной тенденцией настоящего периода… Если внутренние противоречия между различными империалистическими государствами чреваты крупнейшими конфликтами между ними, то, с другой стороны, не исключен и временный блок этих государств против СССР, т.е. прямая военная или финансовая поддержка сил, непосредственно ведущих операции против государства рабочего класса. Яростная пропаганда разрыва отношений с СССР во Франции; поворот значительной части германской прессы в сторону враждебности против СССР; японская политика на Дальнем Востоке и т.д. и т.п. сигнализируют реальную возможность этой опасности… Вышесказанным определяется политика СССР. Это прежде всего политика мира. При невозможности «предсказать» сроки военного наступления против СССР и при всей необходимости подготовки к этому наступлению СССР должен вести решительную и последовательную политику мира, которая усиливает с каждым годом и каждым месяцем позицию пролетарского государства. В целях борьбы за мир правительство СССР должно идти на хозяйственно целесообразные связи с капиталистическими государствами. В то же время СССР будет всеми мерами защищать основы своей пролетарской и государственной конституции, которые являются одновременно и основами ее бытия как пролетарского государства». Об этом же в декабре на съезде партии говорил И.В. Сталин: «Усиление интервенционистских тенденций в лагере империалистов и угроза войны (в отношении СССР) есть один из основных факторов нынешнего положения… Если года два назад можно было и нужно было говорить о периоде некоторого равновесия и «мирного сожительства» между СССР и капиталистическими странами, то теперь мы имеем все основания утверждать, что период «мирного сожительства» отходит в прошлое, уступая место периоду империалистических наскоков и подготовки интервенции против СССР… Отсюда задача – учесть противоречия в лагере империалистов, оттянуть войну, «откупившись» от капиталистов, и принять все меры к сохранению мирных отношений. Мы не можем забыть слов Ленина о том, что очень многое в деле нашего строительства зависит от того, удастся ли нам оттянуть войну с капиталистическим миром, которая неизбежна, но которую можно оттянуть либо до того момента, пока не вызреет пролетарская революция в Европе, либо до того момента, пока не назреют вполне колониальные революции, либо, наконец, до того момента, пока капиталисты не передерутся между собой из-за дележа колоний. Основа наших отношений с капиталистическими странами состоит в допущении сосуществования двух противоположных систем». Именно в 1927 году СССР начал примерять на себя личину пламенного борца за мир во всем мире и поборника «коллективной безопасности». Советским руководством был предпринят ряд шагов на внешнеполитической арене с целью нормализации отношений с европейскими странами, сворачиванию подрывной деятельности своих доморощенных эмиссаров, которых с удручающей регулярностью хватали за руку полиция и спецслужбы, улучшению имиджа страны. Вот несколько выдержек из секретных постановлений Политбюро: 5 мая 1927 года: «Обязать ИККИ, ОГПУ и Разведупр в целях конспирации принять меры к тому, чтобы товарищи, посылаемые этими организациями за границу по линии Наркоминдела и Наркомвнешторга, не выделялись в своей официальной работе из общей массы сотрудников полпредств и торгпредств». 28 мая: «Совершенно выделить из полпредств и торгпредств представительства ИНО ОГПУ, Разведупра, Коминтерна, Профинтерна, КИМа, МОПРа… Привести в порядок финансовые операции Госбанка по обслуживанию революционного движения в других странах с точки зрения максимальной конспирации». 7 июля: «Всякие связи Коминтерна с другими полпредствами безусловно в течение июля заканчиваются и впредь не производятся». 30 ноября 1927 года на первом заседании IV сессии Подготовительной комиссии Конференции по разоружению в Женеве глава советской делегации, заместитель наркома иностранных дел М.М. Литвинов от имени «единственного Правительства, которое на деле доказало свою волю к миру и разоружению», огласил декларацию, в которой предлагалось, не размениваясь на мелочные «детали», решить вопрос глобально, а именно, всем государствам(!) одновременно и полностью разоружиться(!!) за один(!!!), в крайнем случае четыре года: распустить вооруженные силы, отправить на переплавку танки, корабли и пулеметы, самолеты распилить, крепости взорвать, утилизировать боеприпасы и средства химической борьбы, ликвидировать военные производства и военные ведомства, запретить изобретать средства истребления, а также учить молодежь военному делу. И все! Мир на земле и в человецех благоволение: «…я утверждаю, что сама по себе проблема разоружения не представляет никаких трудностей и может быть разрешена быстро и легко». Остальные участники сессии признали сей план утопическим, хотя и «отвечающим интересам человечества», и даже не стали его обсуждать, в чем сами декларанты, не будучи идиотами, нисколько не сомневались. Зато теперь можно было заявлять со всех трибун: «Общий итог нашего участия в работах Женевы состоит в том, что впервые перед всем миром поставлена во всей серьезности и конкретности проблема действительного разоружения. Правительство Советского Союза всеми мерами боролось за мир, против поджигателей войны». 2 декабря там же, в Женеве, Литвинов подписал декларацию о присоединении СССР к протоколу «О запрещении применения на войне удушливых, ядовитых и других подобных газов и бактериологических средств». Документ был ратифицирован 9 марта 1928 года, а 7 апреля Реввоенсовет создал Институт химической обороны со следующим уставом: «Задача ИХО в области химического нападения – искать новые ОВ на основе разведупровских материалов и тактических заданий, быстро их изготовлять в достаточных для полигонных испытаний количествах и проводить все необходимые проверочные испытания для представления образца в РВС для ввода на вооружение». Деньги на строительство здания института взяли из добровольного фонда «Наш ответ Чемберлену». Тем временем внутри партии и страны искусственно поддерживалось состояние истерии. Искусственно, потому что кто-кто, но прагматичный Сталин, читая донесения дипломатов и разведчиков, с достаточной степенью достоверности понимал, что угроза «крестового похода» минимальна: нет на Западе никакого «единого фронта» и не существует «Малой Антанты», а есть на деле «противоречие интересов в лагере империалистов, заинтересованность некоторых стран в экономических связях с СССР». Литва в те поры де-юре находилась в состоянии войны с Польшей, которая в любой момент могла стать «де-фактом». Польша, которую в 1926 году снова возглавил Юзеф Пилсудский (и о которой тогда же Сталин писал: «Польское государство вступило в фазу полного разложения, финансы летят в трубу. Злотый падает. Промышленность парализована…»), была не прочь радикально выяснить отношения с литовцами и уговаривала Германию присоединиться к разборке и забрать себе Мемель. Немцы, тесно сотрудничавшие с Советами, втайне считавшие польскую государственность историческим недоразумением, не имели вооруженных сил, способных вести наступательную войну. Победоносная Франция, вполне удовлетворенная Версальским миром, полагавшая себя главным гарантом европейской стабильности, воевать не желала, пресекала любые намеки на возможность усиления Германии, держала за фалды Польшу в литовском вопросе и заявляла о неизменности своей политики в отношении СССР. Советско-французские отношения стали гораздо теплее после того, как в мае 1927 года Москва изъявила готовность погасить большую часть царских долгов. 2 июня были подписаны торговый договор и таможенная конвенция между Советским Союзом и Латвией. Деловые круги Англии, не преодолевшей еще внутриполитический кризис, руководствуясь принципом Ллойд Джорджа «торговать можно и с людоедами», предпочитали осваивать необъятный «русский рынок», чем финансировать новые военные расходы. Меморандум британского Министерства иностранных дел, направленный правительству в 1926 году, констатировал: «У нас нет территориальных устремлений или желания расширяться. Мы получили все, чего желали, и, наверное, даже больше. Наша единственная цель состоит в том, чтобы удержать то, что нам нужно, и жить в мире… Реальность такова, что война и слухи о войне, вражда и конфликты в любом уголке мира означают потери и ущерб британским коммерческим и денежным интересам… В результате нарушения мира при любом исходе мы окажемся в убытке». В целом общественное мнение Европы было пацифистским. Думающие люди, имевшие возможность бывать на Западе, это прекрасно понимали. Так, академик В.И. Вернадский записал в дневнике: «Удивляет меня все время везде опасение войны и уверенность, что она неизбежна… когда возвращаешься домой из-за границы, поражает ожидание войны и соответствующая пропаганда прессы. Реальной опасности нет, но едва ли можно сомневаться, что коммунистическая партия – хорошо ли, худо ли – готовится к войне». В среде интеллигенции бытовала версия, что европейцы и вовсе договорились между собой не трогать Совдепию, а оставить ее в качестве примера своим социалистам: «Смотрите: так жить нельзя!» Прошло всего полгода, и глава консервативного кабинета заявил, что для возобновления нормальных отношений всего-то надо, чтобы Кремль дал гарантии о невмешательстве во внутренние дела Англии. 23 апреля 1928 года Политбюро, заслушав доклад Сталина «О Коминтерне и Советской власти», постановило: «а) послать всем руководителям наших представительств за границей директиву о строжайшем проведении принципа невмешательства во внутренние дела соответствующих стран… в) для того чтобы не дать врагам лишнего повода утверждать о переплетении Советской власти с Коминтерном, снять доклад т. Рыкова об СССР на VI Конгрессе, поручив его т. Варге и кому-либо другому, не из членов Совнаркома; г) тт. Бухарину и Пятницкому разработать вопрос о выдаче денег секциям Коминтерна не из Москвы и не через русских, а из Берлина (Запбюро) и Иркутска (Востбюро), обязательно через иностранных товарищей». Дипломатические отношения с Англией были восстановлены 3 октября 1929 года, как только на смену «твердолобым» консерваторам пришли лейбористы. А следом западный мир с головой захлестнула волна Великой депрессии… Можно сказать, что военная тревога в СССР была «учебной», однако она позволила проверить состояние вооруженных сил страны, мобилизационную готовность экономики и настроения населения, заставила советское руководство трезво оценить состояние дел и показала неспособность Союза на равных тягаться с великими державами. Общая оценка по результатам учений – «неудовлетворительно». Так, согласно заявке Народного комиссариата по военным и морским делам, составленной на случай войны, в первый год ведения боевых действий требовалось 32 миллиона снарядов и 3,25 миллиарда винтовочных патронов. Реально в случае начала войны Красная Армия могла получить от военной промышленности 29% потребности в патронах и 8,2% снарядов. Причем, составляя заявку, НКВМ исходил из расчета, что боевые операции будут длиться не более шести месяцев в году, а нормы расхода боеприпасов останутся на уровне последнего года Гражданской войны. 5 апреля 1927 года Президиум ВСНХ докладывал: «Производственная мощность, которую имеют заводы военной промышленности в настоящий момент, находится в полном несоответствии с объемом современных мобилизационных потребностей Военведа. По большинству основных предметов вооружения заводы военной промышленности при полном их напряжении могут покрывать лишь известную долю потребностей, заявленных Военведом. В некоторых случаях эта доля весьма низка и определяется лишь 10–15%. Больше половины изделий дают процент не более 50-ти». Недремлющая ЧК сообщала, что артиллерия РККА находится «почти на том же техническом уровне, на котором она состояла в 1917 г., если не в 1914 г.»: «В настоящее время по основным вопросам артиллерийской техники это положение не изменилось, ибо ни одно задание Штаба РККА по модернизации существующих образцов и по конструированию новых не выполнено, несмотря на громадную затрату средств и потерю времени». Вновь подняла голову оппозиция, обвинявшая партийную верхушку в перерождении, бонапартизме, ошибочной внешней политике по отношению к Англии, Гоминьдану и буржуазным профсоюзам. Но больше всего настораживали «нездоровые», пораженческие настроения отдельных слоев населения. «Социологические опросы» показывали, что большинство не сомневалось, что Советская Россия войну проиграет, и, в общем-то, не имело ничего против интервенции: «Соввласть будет существовать только до первой войны, а там настанет ее гибель, так как каждый крестьянин выйдет с чем попало и будет кричать: долой соввласть». В сводке ОГПУ от 20 августа 1927 года содержался перечень негативных мнений рабочих: «В случае войны рабочие на таковую не пойдут, т.к. они убедились в «прелести» Советской власти, которая сама стремится затеять войну, видя безвыходность своего положения… Нам угрожает война из-за коммунистической пропаганды за границей… Нет больше дураков, довольно, позащищали, и хватит, а что за это получили? Ничего. Много хуже, чем при царском режиме стал жить рабочий… Пусть воюют те, кому лучше живется, а нам все равно… Перебить всех коммунистов и комсомольцев, которые хотят войны… Если война, то будем сначала бить администрацию, а потом уже воевать… Даешь войну, получим оружие и будем проводить вторую революцию…». «Военная тревога» совпала с очередным витком инфляции. Люди продолжали сметать с прилавков продовольственные товары. Не уменьшался поток телеграмм и сообщений из различных районов о том, что «обыватель буквально ошалел и стал тащить из кооперативных лавок не только хлебопродукты, но и все – макароны, муку, соль, сахар и т.д.». В октябре–ноябре в промышленных центрах страны было введено нормированное распределение товаров первой необходимости, что также не добавило популярности власти. Сводка Информационного отдела ОГПУ от 29 октября сообщала: «На почве недостатка хлеба антисоветски настроенные лица среди рабочих распространяют слухи о приближении войны, об отправке хлеба за границу в уплату долгов, разжигают недовольство работой кооперативных и советских органов, указывая при этом, что «муки нет из-за того, что коммунисты не умеют вести хозяйство» (Ярославская губерния), что «соввласть и партия доведут своей политикой рабочих до восстания», ведут агитацию за объявление всеобщей забастовки (фабрика «Пролетарка» Тверской губернии), большое недовольство среди рабочих вызывает необходимость стоять за хлебом в очередях. У ларька ЦКР (Сормово Нижегородской губернии) очереди выстраиваются с вечера. Из-за недостатка хлеба были случаи невыхода на работу (Луганский округ), отмечены случаи угроз по адресу администрации». Что уж тогда говорить о крестьянах-единоличниках – 25 миллионах индивидуальных хозяйств, которые по определению являются «мелкобуржуазной стихией», которые уже сегодня отказываются продавать хлеб, демонстрируя недовольство низкими заготовительными ценами и дороговизной промышленных товаров? Как они отнесутся к тому, что в случае большой войны в деревню неизбежно вновь нагрянут продотряды? Настоящий политик способен извлечь пользу из любого кризиса. Первым делом И.В. Сталин принял меры по ужесточению карательной политики и разгрому «новой оппозиции». 25 февраля 1927 года вступили в силу «Положение о преступлениях государственных» и ст. 58 Уголовного кодекса, направленные на борьбу с «контрреволюционной деятельностью». В июне генсек потребовал исключения Л.Д. Троцкого и Г.Е. Зиновьева из состава ЦК ВКП(б), прямо обвинив их сторонников в подготовке государственного переворота: «Курс на террор, взятый агентами Лондона, есть открытая подготовка войны. В связи с этим центральная задача состоит в очищении и укреплении тыла, ибо без крепкого тыла невозможно организовать оборону, …чтобы укрепить тыл, надо обуздать оппозицию теперь же, немедля». 1 августа, выступая на заседании объединенного пленума ЦК и ЦКК, Сталин еще раз подчеркнул: «Перед нами имеются две опасности: опасность войны, которая превратилась в угрозу войны, и опасность перерождения некоторых звеньев нашей партии. Идя на подготовку обороны, мы должны создать железную дисциплину в нашей партии. Без этой дисциплины оборона невозможна. Мы должны укрепить партийную дисциплину, мы должны обуздать всех тех, кто дезорганизует нашу партию. Мы должны обуздать всех тех, кто раскалывает наши братские партии на Западе и на Востоке». В ноябре Зиновьева и Троцкого исключили из партии, в декабре на XV съезде были подведены «итоги дискуссии»: «Почему партия исключила Троцкого и Зиновьева? Потому, что они являются организаторами всего дела антипартийной оппозиции, потому, что они поставили себе целью ломать законы партии, потому, что они возомнили, что их не осмелятся тронуть, потому, что они захотели создать себе в партии дворянское положение… Если оппозиция желает жить в партии, пусть она подчиняется воле партии, ее законам, ее указаниям без оговорок, без экивоков». Далее настало время «великих дел». Чтобы обеспечить собственную безопасность и своевременно оказать помощь пролетариату «отсталых» стран, необходимы были развитый военно-промышленный комплекс и могучая армия, а для этого – окончательное решение крестьянского вопроса, осуществление полной государственной монополии в сельском хозяйстве, доведение до логического конца ленинской идеи принудительной организации «большинства рабочих и крестьян». На съезде И.В. Сталин продавил решение об ускоренной индустриализации, «чтобы догнать и перегнать развитые капиталистические страны», и создании в деревне крупных коллективных хозяйств. В апреле 1929 года советское руководство, сменив теорию «внутреннего накопления» на тезис «обострения классовой борьбы» по мере приближения к коммунизму, а политику «ограничения кулачества» на кампанию по «ликвидации кулачества как класса», провозгласило «общее наступление социализма по всему фронту». Это означало окончательное сворачивание новой экономической политики, сплошную насильственную коллективизацию, возврат к чрезвычайным мерам, подавление железной рукой любого сопротивления, превращение страны в единый военный лагерь. Собственно, с этого времени Советский Союз перманентно существовал в «предвоенном периоде». Отныне любые хозяйственные начинания согласовывались с требованиями военного ведомства. На съезде нарком по военным и морским делам, председатель Реввоенсовета К.Е. Ворошилов четко озвучил установку на всестороннюю милитаризацию экономики: «1. Пятилетний план народного хозяйства должен исходить из неизбежности вооруженного нападения на СССР и, следовательно, из необходимости в меру материальных ресурсов организации такой обороны Советского Союза, которая обеспечила бы победоносный отпор объединенным силам наших вероятных противников. 2. Индустриализация страны предопределяет обороноспособность СССР. Но именно поэтому военные соображения должны внести свои коррективы в конкретные планы промышленного строительства. В частности: а) районирование промышленности должно соответствовать требованиям стратегической безопасности; б) металлургия, черная и особенно цветная, уже в ближайшие годы должна обеспечить минимальные потребности обороны; в) общий план развертывания промышленности должен предусмотреть вложение достаточных средств в те отрасли, которые являются наиболее узкими местами в нашем хозяйстве и обороне (авто– и тракторостроение, химия и т.п.). Развитие сельского хозяйства должно предусматривать возможно быстрое разрешение сырьевой проблемы на основе внутреннего производства, освобождая нас таким путем от импорта и иностранной зависимости. Строительство вооруженных сил (Рабоче-Крестьянской Красной Армии, Морского и Воздушного Флотов) должно исходить из необходимости поднятия технической и боевой их мощи до уровня первоклассных европейских армий. Наряду с пятилетним планом необходимо немедленно приступить к детальной проработке вопросов о планировании всего народного хозяйства во время войны». С учетом этих требований план первой советской пятилетки неоднократно корректировался в пользу создания мощного ВПК; решение этой задачи и стало приоритетом «развития народного хозяйства СССР». Но сначала предстояло создать промышленную базу. В 1929–1930 гг. закладывались фундаменты будущих «гигантов советской индустрии» – Магнитогорского, Кузнецкого, Запорожского металлургических комбинатов, Сталинградского, Харьковского и Челябинского тракторных, Нижегородского и Московского автомобильных, Уральского и Новокрамоторского машиностроительных, Бобриковского и Березниковского химических заводов. Эти предприятия, которые возводились по иностранным проектам и, как правило, при участии иностранных специалистов, должны были стать родоначальниками новых отраслей и одновременно центрами подготовки кадров, стимулировать развитие смежных и вспомогательных производств. В 1930 году, с целью увеличить занятость на производстве, промышленность перешла на непрерывную рабочую неделю. Люди работали четыре дня, пятый день отдыхали. Выходные дни у членов семьи не совпадали. Субботы и воскресенья, как дни совместного отдыха, исчезли. Название дней недели утратили смысл, для трудящихся это были 1-й, 2-й и так далее день «пятидневки». 22 мая 1929 года Реввоенсовет рассмотрел и утвердил систему артиллерийского вооружения на 1929–1932 гг. В документе предусматривалось создание противотанковой, батальонной, полковой, дивизионной, корпусной, зенитной и артиллерии Резерва Главного командования. Основные направления развития вооруженных сил на первую пятилетку были определены в постановлении Политбюро ЦК ВКП(б) от 15 июля 1929 года «О состоянии обороны страны». Численность полностью отмобилизованной армии на конец пятилетки была утверждена 3 миллиона человек. Количество боевых самолетов на вооружении армии должно было составить 3000 единиц, танков – 3000, легких пушек – 3759, тяжелых пушек – 798, зенитных орудий среднего калибра – 1218, зенитных орудий малого калибра – 712, орудий большой мощности – 120. В постановлении указывалось также на необходимость перевода артиллерии на механическую тягу; предписывалось иметь в РККА не менее 150–180 тысяч автомобилей и необходимое количество тракторов. Дабы наилучшим образом решить проблему технического перевооружения, в ноябре 1929 года была учреждена должность начальника вооружений РККА, на которого возлагались ответственность и руководство вопросами технического перевооружения всех родов войск, Артиллерийское управление передавалось в его непосредственное подчинение. Первым начальником вооружений был утвержден И.П. Уборевич. В июне 1931 года этот пост занял М.Н. Тухачевский. Практическая реализация «планов партии – планов народа» по обеспечению Красной Армии артиллерией осуществлялась двумя путями: модернизацией лучших образцов из арсенала старой армии и созданием новых систем. Главный упор в этот период делался на модернизацию, так как она позволяла при сравнительно небольших переделках и материальных затратах добиться в короткий срок улучшения качества орудий и повышения боевых свойств артиллерии. Задача сводилась в основном к повышению дальности стрельбы. Это достигалось улучшением формы снаряда, увеличением веса порохового заряда и углов возвышения, удлинением ствола и зарядной каморы. Повышение мощности выстрела, в свою очередь, требовало частичной переделки противооткатных устройств, усиления лафетов, применения дульных тормозов. В итоге к 1931 году были модернизированы: 76-мм полевая пушка обр. 1902 г. Изменения были произведены по проекту главного конструктора Пермского орудийного завода, выпускника Михайловской артиллерийской академии, бывшего штабс-капитана В.Н. Сидоренко. За счет удлинения ствола до 40 калибров и увеличения угла возвышения до 37 градусов дальность стрельбы удалось повысить с 8500 до 13 290 м. Начальная скорость снаряда составила 660 м/с. Правда, чтобы казенник на больших углах возвышения не утыкался в грунт, ствол пришлось вынести вперед, сместив соответственно его центр тяжести относительно оси качания, а для создания уравновешивающего момента ввести специальный механизм пружинного типа. При опускании ствола шток, связанный с казенной частью, сжимал пружину, при подъеме она разжималась, облегчая тем самым работу наводчика. Серьезная переделка лафета повлекла за собой утяжеление системы, которую по-прежнему таскала шестерка лошадей, до 1350 кг в боевом положении и 2380 кг в походном; соответственно к ухудшению маневренности и проходимости. Поскольку подрессорить пушку не удалось, скорость возки по шоссе была ограничена 6–7 км/ч. Орудие находилось в валовом производстве до 1937 года. На 22 июня 1941 года в сухопутных частях Красной Армии имелось 4356 дивизионных пушек обр. 1902/30 г. , что составляло 51% от общего количества дивизионок. Учитывая тот факт, что баллистическое решение Сидоренко было впоследствии принято для всех советских пушек этого класса, а все 76-мм унитарные патроны оснащались гильзой обр. 1900 г., полагаю несправедливым, что русская «трехдюймовка» не удостоилась быть занесенной в сакральный список «Оружие Победы». 42-линейная тяжелая пушка Шнейдера обр. 1910 г. В ходе модификации по проекту КБ Артиллерийского комитета ГАУ был на 10 калибров удлинен ствол орудия, расточена камора под новый дальнобойный снаряд, введено раздельно-гильзовое заряжание (вес полного заряда 2,79 кг). Дальность стрельбы 17-кг осколочно-фугасной гранатой увеличилась до 16 130 м при начальной скорости 670 м/с. Для уравновешивания качающейся части укоротили люльку, а на казенной части ствола установили дополнительный груз. С целью погашения возросшей энергии отдачи впервые в советской практике установили дульный тормоз щелевого типа с коэффициентом поглощения 25%. Общий вес системы в боевом положении вырос на 370 кг, в походном – на 500 кг. В 1931–1935 гг. производство велось на заводах «Большевик» и «Баррикады». К началу войны в строю состояло 863 корпусных 107-мм пушки обр. 1910/30 г. 122-мм полевая гаубица Шнейдера обр. 1910 г. прошла модернизацию на Пермском заводе. Переделки были минимальны и состояли в удлинении каморы ствола под удлиненный снаряд и упрочении лафета. В результате удалось повысить дальность стрельбы с 7700 до 8900 м при относительно неизменившемся боевом весе системы, который составил 1466 кг. В 1941 году орудие обр. 1910/30 г. оставалось основной дивизионной гаубицей РККА – на 1 июня их имелось 5690 штук. 152-мм крепостная гаубица Шнейдера обр. 1909 г. после удлинения зарядной каморы за счет уменьшения нарезной части канала стала именоваться дивизионной гаубицей обр. 1909/30 г. При этом дальность стрельбы выросла до 10 270 м. Аналогичную модернизацию на заводе «Красный путиловец» прошла 152-мм осадная пушка Шнейдера обр. 1910 г. Кроме того, она получила дульный тормоз. Дальность стрельбы осколочно-фугасной гранатой с полным зарядом составила 16 800 м, начальная скорость – 650 м/с. В боевом положении система весила 6440 кг, в походном – ствол и лафет перевозились раздельно. Для перевода корпусной пушки обр. 1910/30 г. из походного положения в боевое требовалось 10–15 минут. С 1937 года процедуру расточки каморы ствола под «дальнобойный патрон» проходили 122-мм легкие гаубицы Круппа обр. 1909/37 г. и 152-мм полевые гаубицы Шнейдера обр. 1910/37 г. Благодаря модернизации лучших дореволюционных образцов, проведенной «по рецептам» старых специалистов, материальная часть советской артиллерии в начале 1930-х годов по своим характеристикам не уступала орудиям вероятного противника. В процессе этой работы накапливали опыт инженерные и рабочие кадры. Все типы модернизированных орудий участвовали в Великой Отечественной войне, а к моменту ее начала составляли более половины орудийного парка. Однако модернизация не устранила таких недостатков, как малые углы горизонтального обстрела (5–6 градусов), что ограничивало огонь по фронту; отсутствие подрессоривания сдерживало повышение скоростей возки; наличие поршневых затворов, открываемых вручную, препятствовало увеличению скорострельности. Модернизация не коснулась тяжелой артиллерии. Противотанковую и зенитную артиллерию, ввиду «слабости отечественной конструкторской школы», решили заказать немцам, которые доказали, что умеют создавать лучшие в мире системы, и, несмотря на ограничения Версаля, продолжали лидировать в этой области. Промышленная империя Круппа снова процветала. Отчасти и потому, что в то время, когда Григорий Зиновьев призывал «разрешить всем рабочим расправляться с интеллигенцией по-своему, прямо на улице», Густав Крупп, знавший цену специалистам, писал: «Оборудование уничтожили, станки разрушены, но осталась одна вещь – люди в конструкторских бюро и в цехах, которые в удачном сотрудничестве довели производство оружия до последнего совершенства. Их умение необходимо сберечь, так же как их огромные ресурсы знания и опыта». Погром, учиненный в Эссене представителями Контрольной комиссии союзников, в конечном счете пошел фирме на пользу: к началу тридцатых годов вместо устаревшего оборудования заводы были оснащены самой новейшей техникой и освоили самые передовые технологии. «Цивилизованный мир» умилялся каталогами крупповской мирной продукции с рекламным слоганом «Мы делаем все». Так, газета «Манчестер сайенс монитор» писала: «Посетив заводы Круппа, можно с уверенностью сказать, что из них изгнано все, что имело хоть малейшее отношение к производству оружия». Крупп выпускал зубные протезы из нержавеющей стали, признанной лучшей в мире. Американские инженеры заказали ее для покрытия шпиля небоскреба компании «Крайслер» в Нью-Йорке, и она же оказалась незаменимой при изготовлении пушечных затворов. На самом деле, пока одни работники добывали уголь, варили сталь, собирали паровозы и веялки, другие втайне «ковали новый немецкий меч». Уже в мае 1921 года американская разведка, систематизировав открытую информацию, «выявила довольно странное обстоятельство»: в число последних эссенских патентов входили 26 патентов на артиллерийские приборы, 18 – на электрическую аппаратуру для корректировки огня, 9 – на взрыватели и снаряды, 17 – на полевые орудия и 14 – на железнодорожные артустановки и «гусеничный ход для артиллерийских повозок». Орудийное бюро, которое возглавил талантливый молодой конструктор Фриц Туббезинг, с лета 1925 года спокойно работало прямо в центре Берлина под вывеской «Кох и Кинцле (Е)»: «Нас никто не замечал, никто не беспокоил, никто ни разу даже не постучался в нашу дверь». За этой дверью были разработаны восемь типов тяжелых артиллерийских орудий, гаубиц и полевых пушек, целое семейство танков. Проекты воплощались в металл в секретных цехах Эссена и на шведских предприятиях фирмы «Бофорс», где Крупп владел третью контрольного пакета акций. В аналогичных условиях, переориентировавшись на выпуск гражданской продукции, подпольной разработкой перспективных образцов оружия по заказам Рейхсвера занимался концерн «Рейнметалл», основанный известным изобретателем и предпринимателем Генрихом Эрхардтом – ему принадлежал контрольный пакет швейцарской компании «Солотурн». В 1926–1930 гг. «Рейнметалл» создал для будущей массовой германской армии 2-см и 3,7-см зенитные автоматы, 3,7-см противотанковую и 7,5-см зенитную пушки, 7,5-см легкое и 15-см тяжелое пехотные орудия, 10,5-см легкую гаубицу. Специалисты Круппа за тот же период спроектировали 8,8-см зенитку, 15-см тяжелую гаубицу, 21-см мортиру. «Здоровая конкуренция» между двумя корпорациями вполне устраивала представителей Управления вооружений, позволяя им отбирать и объединять лучшие технические решения. К примеру, 10,5-см тяжелая пушка К.18 с завидной дальнобойностью 19 000 м появилась на свет в результате наложения рейнметалловского ствола на крупповский лафет. Таким образом, был разработан целый диапазон современных артиллерийских орудий, массовое производство которых можно было развернуть сразу же с момента принятия решения о перевооружении. Недаром позднее в своих записках Густав Крупп с гордостью отмечал, что «наиболее важные из орудий, которые использовались в 1919–1941 годах, были уже полностью разработаны в 1933 году». «После того как Адольф Гитлер был облечен властью, я имел честь доложить фюреру, что фирма «Крупп» готова почти безотлагательно начать перевооружение немецкого народа почти без каких-либо пробелов в опыте». В общем, у немцев имелось что предложить советским «друзьям», которым приспичило вооружаться. «Коммунизацию» и «орабочивание» управленческого аппарата большевики последовательно проводили в жизнь с момента захвата власти. И вполне успешно. Настолько, что к 1925 году страна «потеряла в разных секторах экономики от 70 до 90% наиболее квалифицированных кадров». Тем не менее в «оборонке» концентрация дореволюционных инженерно-технических интеллигентов с сомнительным социальным происхождением оставалась неприлично высокой. Только в аппарате ГУВП окопалось 227 бывших дворян (35%), «12 бывших генералов, 29 штаб-офицеров и 40 старших офицеров». Они не занимали руководящих постов. В руководящие кресла были посажены партийные выдвиженцы, герои братоубийственной войны, новые хозяева жизни, только и умевшие, что стучать кулаком по столу, клеймить мировой империализм и рапортовать о достижениях, а большего от них и не требовалось. Бывшие генералы и полковники инженерных и артиллерийских войск старой армии, старорежимные профессора и приват-доценты, вновь поставившие на ноги разрушенную промышленность, ходили у этих орденоносцев с именными наганами и маузерами в заместителях и помощниках, преподавали в высших учебных заведениях, безуспешно стараясь втолковать буйной «камсе» двадцатых годов разницу между синусом и косинусом. Именно их, «касту старых специалистов царской России», непорочное партийное руководство назначило виновными за «внезапно открывшиеся» провалы в хозяйственной и военной политике. Первым шагом в этом направлении стало «усовершенствование» законодательной базы. Промышленный саботаж и причинение ущерба государственному и общественному имуществу, совершенные в контрреволюционных целях, пунктами 7 и 9 ст.58 УК РСФСР приравнивались к вооруженному восстанию и попытке захвата власти и влекли за собой наказание в виде «высшей меры социальной защиты» с конфискацией имущества, «с допущением при смягчающих обстоятельствах понижения до лишения свободы на срок не ниже трех лет». В период «военной тревоги» Президиум ЦИК СССР секретным постановлением от 4 апреля 1927 года приравнял к государственным преступлениям «небрежность как должностных, так и всех прочих лиц, в результате халатности которых имелись разрушения, взрывы, пожары и прочие вредительские акты», что позволяло толковать 58-ю статью широко и вольно. ОГПУ предоставлялось право внесудебного рассмотрения дел по указанным преступлениям. А в январе 1928 года Верховный суд СССР разъяснил, что и доказывать контрреволюционный умысел нет надобности, коль речь идет о вредительстве и «политическом бандитизме». 23 июня 1927 года И.В. Сталин телеграммой направил председателю ОГПУ В.Р. Менжинскому указание вплотную заняться поисками «шпионов», предпочтительно английских, и особливо в военных кругах: «Мое личное мнение: 1) агенты Лондона сидят у нас глубже, чем кажется, и явки у них все же останутся, 2) повальные аресты следует использовать для разрушения шпионских связей, для завербования новых сотрудников из арестованных по ведомству Артузова и для развития системы добровольчества среди молодежи в пользу ОГПУ и его органов, 3) хорошо бы дать один-два показательных процесса по суду по линии английского шпионажа, дабы иметь официальный материал для использования в Англии и Европе… 6) обратить особое внимание на шпионаж в военведе, авиации, флоте». «Наследники Дзержинского» немедленно приступили к отбору подходящих фигурантов для вывода на открытые судебные процессы. Было бы указание, а кандидатур хватало: на одной шестой части суши проживало еще почти 1,5 миллиона «буржуазных спецов» (из них 30–40 тысяч инженеров). Самим фактом своего существования они отравляли жизнь «трудящимся», мешая «немедленно определить коммунизм на живую базу». Поэтому «контрреволюционные заговоры» выявились одновременно во всех отраслях промышленности, на транспорте, в Государственном банке, в кооперации, торговле, в вооруженных силах, академических учреждениях. В ходе подготовки первого по календарю Шахтинского спектакля 1928 года, официально называвшегося «Делом о контрреволюционной деятельности в Донбассе», кроме терминов «саботаж» и «контрреволюция», родилось универсальное понятие «вредительство». Оно означало любое действие или бездействие, приведшее к аварии на производстве, поломке ценного оборудования, перерасходу средств, невыполнению, выполнению или перевыполнению плановых показателей и внеплановых обязательств – зависит от того, с какими целями не выполнялось или перевыполнялось. Начинание с энтузиазмом поддержал молодой зубастый пролетариат, тоже желавший иметь теплый кабинет и чем-нибудь руководить: «Почему не допускаются молодые специалисты на должности старых спецов, не есть ли это провокация с их стороны?» Целью вредительской деятельности было путем «создания диспропорций», дезорганизации производства, «внесения ошибок в чертежи», устройства взрывов и поджогов «вызвать всеобщий хозяйственный кризис в стране, приурочив его к моменту нападения на советскую землю империалистических армий», и способствовать поражению Советского Союза в войне с интервентами. Самым изощренным вредительством было то, «следов которого незаметно», а, наоборот, предприятие, цех, шахта числится в передовых и «внешне производит весьма хорошее впечатление» – значит, «спецы», демонстрируя лицемерно-показушную преданность делу социалистического строительства, а в душе оставаясь «лакеями буржуазии», готовят эти предприятия к передаче «старым хозяевам». Причиной, побудившей инженеров «портить вентиляторы», была, как объяснил товарищ Сталин, зависть «служилого элемента» к успехам социалистического строительства, к повышению благосостояния рабочих и крестьян, обида за мизерабельность своего существования: «Будучи вышибленными из колеи и разбросавшись по всей территории СССР, эти бывшие люди расползлись по нашим заводам и фабрикам, по нашим учреждениям и торговым организациям, по предприятиям железнодорожного и водного транспорта и главным образом – по колхозам и совхозам. Расползлись и укрылись они там, накинув маску «рабочих» и «крестьян», причем кое-кто пролез даже в партию. С чем они пошли туда? Конечно, с чувством ненависти к Советской власти… Пойти в прямую атаку эти господа уже не в силах. Поэтому единственное, что им остается делать, – это пакостить и вредить рабочим и колхозникам, Советской власти, партии». И он, скарёжен классовою злобою, идет неслышно портить вентилятор, чтобы шахтеры выли, задыхаясь по забоям, как взаперти мычат горящие телята. Выдающийся металлург, автор гидравлической теории пламенных печей, профессор В.Е. Грум-Гржимайло отмечал, что в стране имеется всего 21 инженер-оптик, из них 15 уже арестованы, а в записке в Президиум НТУ ВСНХ от 18 июля 1928 года вполне открыто изложил свои взгляды: «Учение Маркса есть отсталое учение, уже потерявшее всякую под собой почву. Оно было создано в период расцвета мускульного труда и почти полного отсутствия технического знания и промышленности. Теперь картина резко меняется, и я совершенно убежден, что через 50 лет никакого пролетариата не будет. Как труд рабов, необходимый в древние времена, заменился работою пара и гидравлической силы, так труд пролетариата заменится электричеством. Наш инженерный идеал, зарю которого мы уже видим в железопрокатных заводах Америки, есть завод без рабочих. Это даст людям такое обилие жизненных ресурсов, что в классовой борьбе не будет смысла. Капитализм прекрасно справляется с задачей насаждения этой будущей культуры: гражданин САСШ уже сейчас в 12 раз богаче русского и во столько же раз лучше обеспечен жизненными ресурсами. Из сказанного очевидна одиозность диктатуры мозолистых рук… Большевики излечат русских от национального порока – беспечности – и, как следствие ее, расточительности. За это стоит заплатить. И вот почему я приветствую этот опыт, как бы тяжелы ни были его последствия для современного мне поколения». Если бы письмо написал не умирающий, то вполне хватило бы этой антисоветской ереси, чтобы сделать из Владимира Ефимовича какого-нибудь министра в каком-нибудь «подпольном правительстве». Но ведь и кроме него в стране хватало «умников», не веривших в коммунизм, не желавших участвовать в строительстве химеры, понимавших, что «светлое будущее всего человечества» – морковка перед мордой осла. Генсек неспроста предупреждал партийцев: «Нельзя считать случайностью так называемое шахтинское дело. «Шахтинцы» сидят теперь во всех отраслях нашей промышленности. Многие из них выловлены, но далеко еще не все выловлены. Вредительство буржуазной интеллигенции есть одна из самых опасных форм сопротивления против развивающегося социализма». О контрреволюционном монархическом заговоре генералов и полковников царской армии, захвативших в свои руки управление всей военной промышленностью, ОГПУ доложило Сталину в марте 1929 года. Вождь разослал записку членам и кандидатам в члены Политбюро с требованием «обратить серьезнейшее внимание» на материалы против «группы специалистов по военной промышленности». В июле, подсчитав улов, чекисты состряпали «Обвинительное заключение по делу о вредительской организации в военной промышленности», послужившее основанием для принятия следующих решений: а) разослать обвинительное заключение ОГПУ членам ЦК и ЦКК, а также хозяйственникам, в том числе директорам заводов, в особенности в военной промышленности; б) предрешить расстрел руководителей контрреволюционной организации вредителей в военной промышленности, а самый расстрел отложить до нового решения ЦК о моменте расстрела; в) предложить ОГПУ представить список лиц, подлежащих расстрелу, и материалы; г) произвести чистку всего личного состава Военпрома от Главного управления до заводов на местах. Расследованием было твердо установлено, что несоответствие между возможностями промышленности и потребностями обороны страны возникло вследствии многолетней «вредительской работы» старых специалистов и отсутствия бдительности у членов партии. 25 октября Политбюро предложенный список утвердило, а 29-го были расстреляны без суда: помощник начальника ГВПУ бывший генерал В.С. Михайлов, член правления орудийно-арсенального треста генерал В.С. Высочанский, член правления патронно-трубочного треста генерал В.Л. Дымман, член правления военно-химического треста генерал В.Н. Деханов, заведующий научно-техническим бюро ружейно-пулеметного треста генерал Н.В. Шульга. В печати опубликовали краткое сообщение о том, что «органами» раскрыта и ликвидирована контрреволюционная вредительская и шпионская организация в военной промышленности СССР, которая ставила перед собой задачу путем вредительства и шпионажа ослабление обороноспособности страны, содействие иностранным интервентам. Три месяца спустя был арестован еще ряд сотрудников Главного военно-промышленного управления, 23 сентября 1930 года по обвинению во вредительстве, шпионаже и контрреволюции подверглись «высшей мере социальной защиты» заместитель председателя научно-технического совета Вохимтреста генерал Б.К. Корнилович, «лучший пороховой инженер» Вомихтреста инженер-технолог Н.И. Довгелевич и помощник директора завода оного треста Н.М. Шафров. Сколько всего человек было осуждено по делу заговора в ГВПУ, до сих пор точно неизвестно. В стране еще оставались профессиональные артиллерийские кадры, и за них взялись серьезно. Летом 1929 года начались повальные аресты в Центральных артиллерийских мастерских. Однако при всем рвении следователей наличия контрреволюционной организации выявить не удалось. Ничего, обошлись новомодным «вредительством»: были вскрыты «серьезнейшие недостатки в хранении имущества и материалов, а также в качестве ремонта вооружения и в состоянии мобилизационной работы». Этого с головой хватило, чтобы пустить в расход четверых фигурантов во главе с главным инженером мастерских подполковником В.П. Грамолиным. Еще дюжина сотрудников отправилась «перековываться» на великих стройках социализма. От Центральных артиллерийских мастерских «преступная ниточка» потянулась в Артиллерийское управление и Военную академию РККА – вот уж где свила гнездо натуральная «контрреволюция». Руководителями, согласно сценарию, являлись инспектор артиллерии РККА бывший полковник В.Д. Грендаль, генерал Ю.М. Шейдеман, помощник начальника АУ полковник А.А. Дзержкович и председатель Арткома полковник И. Дмитриев. С ноября 1929-го по февраль 1930 года были арестованы почти все сотрудники артиллерийской инспекции, управления и научного комитета. Из Мобилизационно-планового управления ВСНХ изъяли бывшего члена Арткома, автора трудов по тактике артиллерии В.К. Смысловского, который своей «преступной работой способствовал тому, что промышленность до сих пор не имеет мобилизационного плана», и подло обманывал Советскую власть: «Я сознаюсь, что не проявлял инициативы во что бы то ни стало составить план, что я пользовался доверием, оказываемым мне моими руководителями или их неосведомленностью во вред делу, а в тех случаях, когда, понуждаемый обстановкой, видя их непонимание или их ошибочные распоряжения, высказывал им это, но получал распоряжения выполнения, – я не осведомлял вышестоящих начальников, Председателя ВСНХ или РКИ или ОГПУ, об истинном положении дела, о грозящей опасности, о могущих быть вредных последствиях, так, как это сделал бы честно работающий специалист». 16 октября 1930 года коллегией ОГПУ «за вредительскую контрреволюционную деятельность в Артиллерийском управлении» были приговорены к расстрелу десять руководящих работников управления во главе с помощником председателя Арткома полковником В.Р. Руппенейтом; полковника В.К. Смысловского «исполнили» в мае 1931-го. Возглавлявший Артиллерийское управление конармеец, боевой товарищ «легендарных полководцев» Буденного и Ворошилова, бывший унтер-офицер Г.И. Кулик умел крепко выпить и культурно отдохнуть с приятными дамами, но проявлять небрежность и халатность, конечно, не мог в силу своей революционной сознательности и беззаветной преданности. Поэтому Григория Ивановича… наградили третьим орденом Красного Знамени и направили на Особый факультет Военной академии им. М.Ф. Фрунзе, подучиться. 25 февраля 1930 года последовало постановление Политбюро «О ходе ликвидации вредительства на предприятиях военной промышленности». В постановлении указывалось: «ЦК ВКП(б) констатирует, что до настоящего времени во всей военной промышленности не принято достаточных мер по ликвидации этих последствий и до сих пор имеет место выпуск военной продукции с пониженными боевыми качествами во всех военных производствах… Необходимы героические усилия для того, чтобы наверстать упущенное». Для борьбы с «вредительством» при трестах военной промышленности создавались специальные комиссии из представителей ОГПУ и профсоюзов, которым поручалось организовать генеральную проверку чертежей, эталонов, шаблонов, лекал и рабочего инструмента, улучшить систему контроля качества продукции. Участие в «контрреволюционных организациях» большого количества артиллеристов вынудило обратить особое внимание на Ленинград, где до революции находились основные кузницы артиллерийских кадров – Михайловское и Константиновское училища. Пролетарское чутье не подвело: «организаций», сколоченных по принципу «землячества», оказалось даже две. Бывшие «константиновцы» и бывшие «михайловцы» собирались по праздникам, выпивали, предавались общим воспоминаниям, делились мнениями. Координировал их деятельность и осуществлял общее руководство профессор Военно-технической академии РККА, специалист по бездымным порохам, бывший генерал-лейтенант А.В. Сапожников. Осенью 1930-го – зимой 1931 года подгребли всех. Из наиболее известных артиллеристов были схвачены генералы Н.П. Демидов, А.А. Солонина, И.П. Михайловский, Г.А. Свидерский, Н.Н. Крыжановский, В.В. Гун, И.И. Алмазов и другие. Среди арестованных преподавателей ВТА был «дедушка реактивной артиллерии» полковник И.В. Граве, еще в 1915 году сконструировавший, а в 1924 году запатентовавший «Боевую ракету на основе бездымного пироксилинового пороха и переносного станка к ней», полковник П.А. Гельвих – автор капитального труда «Теория стрельбы», создавший в 1915 году первые отечественные авиационные безоткатные пушки, полковник С.А. Броунс – известный пороходел, соратник Д.И. Менделеева по становлению пороховой науки и промышленности в России, строитель и первый директор Владимирского завода, полковник О.Г. Филиппов – один из разработчиков пироксилино-тротилового пороха. Вообще, специалисты по взрывчатым веществам, с точки зрения бдящих органов, лучше всего подходили на роль «диверсантов». Большинство подследственных дали признательные показания в том, что занимались вредительством в преподавательской деятельности и науке. Часть из них была расстреляна, как, например, Г.А. Свидерский, имевший брата-белогвардейца в Париже и «получавший от него диверсионные задания», другие – осуждены на различные сроки. А.А. Солонине и А.В. Сапожникову сначала дали ВМН, которую заменили на 10 лет ИТЛ. («Хождения по мукам» профессора Михайловской академии и Петроградского института путей сообщения, члена отечественных и зарубежных научных обществ Сапожникова, разработавшего теорию нитрирования целлюлозы смесями азотной и серной кислот, начались в конце 1919 года, когда его впервые заточили в крепость, расстреляли двоих сыновей, свели с ума жену, затем по ходатайству Максима Горького помиловали и поручили создать снадобье, предохраняющее железнодорожные шпалы от гниения. Алексей Васильевич «со свойственной ему энергией» заказ выполнил, затем заведовал кафедрой химии в Ленинграде, был отправлен в концлагерь, досрочно освобожден и после «естественной» смерти от паралича сердца, случившегося в июле 1935 года, попал в пантеон «выдающихся советских химиков».) Бывший начальник Михайловского училища и Первых командных артиллерийских курсов генерал-майор И.П. Михайловский получил пять лет. С этапом на Соловки отправился еще один «михайловец», бывший постоянный член Арткома и Комиссии особых артиллерийских опытов, специалист по боеприпасам, теории воздушной стрельбы и авиационному вооружению полковник Е.В. Агокас; его достали в Академии Воздушного Флота, где он что-то непонятное, но тоже явно «вредительское» преподавал (не знаю уж, по какому делу, да, верно, без всякого дела, как изъяснялись чекисты, «кампанейским путем» – за дворянское происхождение – в 1935-м на семидесятом году жизни отправили в ссылку вместе с близкими родственниками бывшего постоянного члена Арткомитета ГАУ и КОСАРТОПа генерал-лейтенанта А.Э. Керна, бывшего начальника ГАУ и члена КОСАРТОПа 78-летнего генерала от артиллерии Д.Д. Кузьмина-Караваева). В ноябре Г.Г. Ягода сообщил Ворошилову, а в копии Сталину о контрреволюционной организации в Военно-химическом управлении. Еще в феврале 1929 года ОГПУ был разоблачен как один из главных «вредителей» в химической промышленности член-корреспондент АН СССР, профессор Е.И. Шпитальский, специалист по катализу и электрохимии, выдающийся практик, наладивший производство иприта и фосгена для Страны Советов. На допросах Евгений Иванович послушно подтвердил, что вся его работа преследовала всего одну цель: выкачивание денег из бюджета и получение личной материальной выгоды (всей выгоды было подорванное здоровье и заказанный в Германии протез: в советской клинике ученому сделали операцию на пальце, после которой пришлось ампутировать ногу). На «вышку» явно не тянуло, так ведь это только «цветочки», а «ягодки» вот они где: в октябре 1924 года на многолюдном торжественном собрании, посвященном основанию общества «Доброхим», на котором присутствовали Ворошилов, Буденный, Уншлихт, Зоф и другие революционеры, Шпитальский прочитал лекцию об отравляющих веществах и для пущей наглядности продемонстрировал публике мензурку, наполненную водой, объяснив, что, если бы в этой маленькой емкости находился боевой газ, его бы хватило, чтобы отравить всех присутствующих. Пять лет спустя невинную демонстрацию трактовали как попытку покушения на жизнь видных коммунистов. Следом пришлось арестовать ведущих конструкторов артиллерийских и авиационных химических боеприпасов, специалистов по боевым отравляющим веществам – В.В. Фенина, М.Г. Пименова, Н.Н. Захарова, В.С. Зайкова, инспектора химической подготовки РККА Н.В. Баташева. Начальник ВОХИМУ Я.М. Фишман, рапортуя о «ликвидации последствий вредительства» в химическом ведомстве, сообщал: «1-е вредительство было в старом Химкоме, возглавляемом Ипатьевым. По показаниям профессор Шпитальского, стремились иметь на вооружении сложный противогаз Т-4. Командование провело на вооружение противогаз Т-5 (ныне «БС»), несложный в производстве. Состав НТК обновлен и коммунизирован; 2-е вредительство было по линии МПУ ВСНХ СССР (Поварник) – в затяжке мобзаявки ВОХИМУ. Поварник при содействии ВОХИМУ был разоблачен и ликвидирован… 3-е вредительство: группа Дзержковича затянула конструирование химснарядов, начав значительное количество образцов к каждому калибру и оттягивая ввод на вооружение. Кроме того, эта группа сконструировала газомет «В», очень сложный и дорогой в производстве. В настоящее время конструирование химснарядов передано АУ… Пересматриваются и проверяются все рецептуры… Развивается конструкторская работа по газометам, минометам и ракетам. 4-е вредительство. Группа Баташева развивала тактику химборьбы на основе образцов мировой войны, тормозила ввод новых средств борьбы путем недооценки аэрохимии, ядовитых дымов, механизации, систематически дискредитировало партийное командование». (Пройдет пять лет, и комкор Н.В. Куйбышев напишет докладную, доказывая полную непригодность «несложного» противогаза «БС» для летчиков и танкистов: «Снабжая этим противогазом авиацию и танковые части, ВОХИМУ РККА фактически оставляет их в боевых условиях беззащитными от химического нападения противника».) Академик В.Н. Ипатьев, один из первых лауреатов Ленинской премии, потрясенный арестами близких друзей и учеников, летом 1930 года подался в «невозвращенцы». В мемуарах он вспоминал: «Мое настроение стало особенно тревожным, потому Е.И. (Шпитальский. – Авт. ) знал все детали моей жизни и при допросе совершенно случайно мог сообщить некоторые факты, которые бы позволили привлечь меня к допросу, а впоследствии к аресту (да одного только близкого знакомства с Л.Д. Троцким было вполне достаточно. – Авт. ). Хотя я хорошо знал благородную натуру Е.И., я гнал от себя всякую мысль о возможности неблаговидного поступка с его стороны, но все слышанное мною о допросах ГПУ невольно порождало в моей душе мысль о возможности и моего ареста». При всей своей лояльности к власти вообще и крайней осторожности в личных контактах, Ипатьев не смог избавиться от дурной привычки мыслить «не по чину» по-государственному и отстаивать собственное мнение по вопросам, в которых являлся безусловным авторитетом, перед случайными некомпетентными выдвиженцами, которым партбилет заменял и ум, и честь, и совесть. Он наивно полагал, что главное – не вмешиваться в политику и «честно исполнять свои обязанности перед родиной», а что у гражданина в душе – его личное дело: «Недостаток симпатии к тому или другому правительству не есть еще преступление, и в действительно свободной стране каждый гражданин имеет право критиковать действия своего правительства. Ведь, если судить интеллигенцию, людей, воспитанных при старом режиме, за то, что они, критикуя большевиков, в кругу своих единомышленников порицают советскую власть, то на основании всего того, что мне пришлось слышать от многочисленных моих знакомых, большевикам следовало бы уничтожить поголовно всех образованных людей и владычествовать над необразованным и совершенно неразвитым в политическом отношении народом. За то, что кто-либо не симпатизировал самодержавию в России и даже высказывал вслух свое отрицательное отношение в тесном кругу своих знакомых к такому образу правления, царское правительство не подвергало это лицо какому-либо преследованию. Сильная власть, опирающаяся на действительное большинство народа, не боится критики, ибо понимает, что без оппозиции жить нельзя, и власть должна слышать правду, исходящую от народа, который ее установил». В итоге русский химик-органик в„– 1 отправился поднимать химическую промышленность США и тем спасся – именно его пророчили в руководители очередного «заговора». Профессора Е.И. Шпитальского приговорили к расстрелу с заменой 10 годами тюремного заключения, его жену выслали из Москвы, двоих несовершеннолетних детей отдали родственникам («вредительские» котлы для производства иприта демонтировали и спустя три года заменили новыми, «пользительными», правда, они оказались «неудачными»: протекали отравой в непредусмотренных конструкторами местах). Аналогичный приговор выписали профессору А.А. Дзержковичу, большому энтузиасту «гуманной химической войны», и члену коллегии Главного химического управления ВСНХ профессору В.П. Кравецу; ипатьевского любимца Г.Г. Годжелло расстреляли. Примеру Ипатьева последовал еще один выдающийся ученый-химик, организатор фармацевтической промышленности, академик А.Е. Чичибабин, который, похоронив «гордые мечты» в борьбе с «партийным командованием», решил остаться во Франции. В ответ на призывы «родины» вернуться Алексей Евгеньевич писал в Академию наук: «Даже в самые последние годы моего пребывания в СССР, когда, казалось, я был общепризнанным большим ученым, для своих работ я имел архаическую лабораторную обстановку, тогда как другие получали дворцы и много валюты для приобретения современной литературы… Блестяще начатые еще до революции работы с нефтяными кислотами, которые при надлежащем развитии могли бы дать ряд ценных для СССР результатов, не получили никакой поддержки. Мои скромные ходатайства о поддержке, вероятно, не сохранились в соответствующих учреждениях даже под сукном, куда их обыкновенно укладывали. И немецкий ученый (Браун) имел большой успех, сделав часть из намеченных мною работ, тогда как, смею утверждать, при благоприятных условиях мы бы к этому времени успели сделать гораздо больше. Еще более блестяще были начаты исследования дубильных экстрактов работой с экстрактами Бадана. Работы эти не только не получили поддержки, но и людской материал, приобретший ценные навыки в этом деле, был рассеян. И от моей гордой мечты создать в СССР столь нужную для него школу исследователей дубильных веществ остались лишь рожки да ножки. Мои работы по алкалоидам до такой степени мало пользовались поддержкой, что, вероятно, почти никто уже не знает, что родоначальником производства алкалоидов являюсь я; и думаю, что и история не вспомнит этой моей роли; а страна, не проявившая своей благодарности поддержкой работ нашей лаборатории, не вспомнит и не проявит благодарности и в будущем… В первые годы моего пребывания здесь я обращался на родину с просьбами о материальной поддержке. Почти все мои просьбы не только не получили удовлетворения, но даже остались без ответа. Без ответа остались и мои пожелания найти здесь работу для СССР. Теперь я нашел здесь, на чужбине, скромные, но достаточные условия для научной работы, более спокойные и при всей скромности даже более удобные, чем те, которыми я располагал в СССР… Но какой смысл не только для меня, но и для СССР, если остаток своей жизни я истрачу, хотя и на родине, на усилия добиться возможности работать?» Не имея способа привлечь к ответу академиков, «продавшихся империалистам за тарелку чечевичной похлебки», «родина» лишила их гражданства, пожизненно запретила въезд в пределы СССР и разжаловала в рядовые аспиранты. В декабре 1930 года инженеров убивали по делу «Промпартии» – они тоже «проводили внутреннюю подготовку интервенции», которая была запланирована английским, польским и французским правительствами «на лето 1930 года или, в крайнем случае, 1931 год»: «Интервенция должна была начаться выступлением Румынии под предлогом придирки, например, к пограничному инциденту с последующим формальным объявлением войны Польшей и выступлением лимитрофов… Общий план сводился к комбинированному двойному удару: главный – на Москву и вспомогательный – на Ленинград, с движением южной армии, опираясь на правый берег Днепра» (из показаний Рамзина). В этот момент «верхушечная и средняя прослойка старых инженерно-технических кадров, привлеченных к социалистическому строительству», должна была нанести республике удар в спину: парализовать производство, железнодорожные перевозки и энергоснабжение, «вызвать в стране общий экономический кризис, который в сочетании с неизбежными трудностями при проведении коллективизации и значительными продовольственными затруднениями должен был, по их расчетам, вызвать недовольство широких народных масс и привести к краху Советской власти». Но, слава Марксу, все кончилось хорошо: «Промпартию» разоблачили и тем самым «не только сорвали интервенционистские планы франко-английской буржуазии, но и содействовали успешному и досрочному окончанию первой пятилетки». Расстреляли «всего-то» шестерых, однако вслед за основным – показательным процессом – потянулись отраслевые: в угольной, металлургической, лесной, текстильной, химической, нефтяной, энергетической («дело электровредителей») и прочих промышленностях – было взято более двух тысяч членов нелегального «Инженерного центра». Сегодня трудно сказать, попали ли в это число или же прошли отдельным заговором ставропольские «вредители-почтовики», которые «замедляли прием и передачу правительственных оперативных телеграмм». Землемер Н.З. Никонов-Смородин вспоминает: «После суда над шахтинскими «вредителями» по директивным заданиям ГПУ начались «вредительские наборы». Эти «ударные» вредительские процессы начинались и кончались в подвалах, оставаясь совершенно неизвестными вне подвальных стен. Только один этап на Соловки состоял из тысячи человек, по преимуществу инженеров и техников». В этих этапах были ипатьевский ученик Н.А. Орлов (по оценке В.И. Вернадского – интересный и крупный ученый) и другой его ученик, заведующий кафедрой отравляющих и взрывчатых веществ Ленинградского технологического института Г.А. Разуваев, и профессор того же института, бывший член ипатьевской комиссии Л.Ф. Фокин, и видный специалист по производству серной кислоты, тротила и нитротолуола И.М. Аккерман, и «представитель санкт-петербургской химической школы», директор Уральского научно-исследовательского химического института профессор А.Е. Маковецкий. (Подлость и тупость состоит еще и в том, что одновременно Фишман жаловался на отсутствие специалистов и советские агенты уговаривали поработать в Москве над «улучшением военно-химических средств РККА» немецких профессоров, в том числе лаурета Нобелевской премии Фрица Габера, прельщая их «крупными окладами, квартирами и всеми удобствами». Немцы не соблазнились, не приехал ни один.) По одному из «наборов» проходил руководитель бригады Охтинской химической лаборатории, бывший «михайловец» и боевой офицер – три года на фронте, шесть орденов – А.С. Бакаев. Под его руководством был создан баллиститный нитроглицериновый порох марки НГ, принятый на вооружение РККА в 1929 году, и на Шлиссельбургском заводе построена опытная установка для отработки промышленной технологии его изготовления. Достижение в самом деле выдающееся, учитывая, что теоретическую базу подвели задним числом. В благодарность изобретателю отмерили 10 лет заключения: «выяснилось», что бывший капитан состоял в контрреволюционной группе, передавал секретные сведения за кордон, тормозил научно-исследовательские работы, готовил к подрыву ленинградские мосты. Из конторы в тюремную камеру переместился заведующий военным и артиллерийским отделами Металлического завода, конструктор башенных корабельных и береговых установок А.Г. Дукельский. Там же, в «Крестах», очутился начальник конструкторского бюро завода «Большевик» К.К. Чернявский, создавший 180-мм пушку Б-1 для советских крейсеров. А также старший преподаватель факультета вооружения Морской академии, автор ряда изобретений, бывший председатель Научной артиллерийской комиссии при Главном управлении кораблестроения, бывший капитан 2 ранга Г.Н. Пелль, «вредительски» руководивший проектированием башни для крейсера «Красный Кавказ», готовивший для флота «негодные кадры» и «осуществлявший связь монархической организации в Морских силах» с белой эмиграцией. В 1928–1929 гг. Георгий Николаевич побывал в командировках в Германии, Франции и США: изучал передовую организацию проектирования, изготовления и испытания систем морской артиллерии и приборов управления огнем. Предложения остаться «за бугром», несмотря на то что он уже дважды арестовывался чекистами, Пелль отверг и вернулся в Союз; ясен пень – «шпион». В третий раз его арестовали в марте 1930 года, а 24 апреля он умер в тюрьме, будучи 45 лет от роду. Тогда же «вредительские контрреволюционные организации» были ликвидированы в Военно-топографическом управлении и Управлении военных сообщений, несколько позднее – в Инженерном управлении и Военно-строительном управлении. Пролетарии с перекошенными от классовой ненависти лицами маршировали, надрывались на митингах и принимали резолюции: «Мы сметем с пути всех, кто попытается задержать победоносное движение стальных батальонов пролетариата к социализму. Мы требуем расстрелять вредителей и отвечаем врагам пролетарской диктатуры массовым вступлением в ряды ВКП(б) для осуществления пятилетки в 4 года». И даже адвокаты «вместе со всеми трудящимися переживали чувство возмущения». Ширилось «добровольчество в пользу ОГПУ и его органов»: донос служил главным основанием для заведения уголовного дела, факт ареста являлся свидетельством виновности, а признание подсудимого – «царицей доказательств». Буревестник Революции и Трубадур Беломорканала А.М. Горький в ноябре 1930 года вразумлял недотепистого Ромена Роллана: «По-моему, вы бы подходили к событиям в Союзе более здраво и уравновешенно, если бы согласились с простейшим фактом, а именно: советская власть и авангард рабочей партии находятся в состоянии гражданской войны, то есть войны классовой. Враги, с которыми они борются и должны бороться, – это интеллигенция, пытающаяся реставрировать власть буржуазии, и богатое крестьянство, которое, защищая свою жалкую собственность, основу капитализма, препятствует делу коллективизации ; они прибегают к террору, к убийствам колхозников, к поджогам обобществленного имущества и прочим методам партизанской войны. А на войне убивают». В другом письме он наставлял Генриха Ягоду: «Классовая ненависть должна культивироваться путем органического отторжения врага как низшего существа. Я глубоко убежден, что враг – существо низшего порядка, дегенерат как в физическом, так и в моральном отношении». Нет, ну до чего хорош классик соцреализма! Трудно поверить, что в молодости Максимыч стрелялся, разочаровавшись несовершенством окружающего мира. Сталин «гуманизм» великого пролетарского писателя оценил и велел Нижний Новгород переименовать в Горький (случайно попал в руки дневник профессора исторического факультета МГУ С.С. Дмитриева: «Разве дикое переименование городов, площадей и улиц – это не покушение на народную память? Разве не гнусно жить живым людям в Горьком, в Щербакове, в Калинине, в Кирове?»). В мае 1931 года был арестован конструктор многих систем лафетов и артиллерийских орудий Р.А. Дурляхов. 75-летнего генерала-отставника обвинили в «излишне активном развитии научно-исследовательских работ(!) для того, чтобы после свержения Советской власти, на что рассчитывали изобретатели, результатами исследований могла воспользоваться контрреволюция». От такой постановки вопроса старика хватил удар. 18 июля Коллегия ОГПУ вынесла приговор по длившемуся полтора года делу преподавателей Военной академии РККА. Наряду с известным географом и востоковедом генералом А.Е. Снесаревым в академии активно злодействовал бывший председатель Артиллерийского комитета, автор более тридцати работ по артиллерии, изобретатель генерал Е.К. Смысловский. Он признался, что является одним из организаторов контрреволюционной организации, стоявшей на принципах восстановления монархического строя, реставрации капитализма и частной собственности. Конкретная работа состояла в проведении саботажа в военной промышленности, распространении среди слушателей академии упаднических настроений, подготовке к вооруженному свержению Советской власти в случае интервенции, передаче сведений английской разведке. Кроме того, генерал завербовал своего зятя, служившего инженером-технологом ружейно-пулеметного треста, полковника Н.Л. Тихоцкого, через которого держал связь с «вредительской контрреволюционной группой Арткома». Е.К. Смысловскому расстрел заменили стандартной «десяткой», однако в каналоармейцы он уже не годился: разбитого параличом инвалида «выписали» из Бутырской тюрьмы по состоянию здоровья. Н.Л. Тихоцкий покончил жизнь самоубийством в лагере. Это только верхушка айсберга. Аресты охватили огромную часть контингента специалистов военной промышленности, не оставив в стороне ни одного производства, мастерской, лаборатории. К тому же для следователя с «горячим сердцем и холодной головой» разоблачить одного врага в учреждении невелика доблесть, другое дело – накрыть «организацию», членами которой становились целые коллективы. К примеру, не мог А.С. Бакаев придумать «вредительскую рецептуру» пороха (он взрывался!) и «уничтожить пресс» без сообщников. На Нижегородском заводе взрывчатых веществ имени Я.М. Свердлова (завод в„– 80) сотрудники ОГПУ в феврале 1930 года одним стремительным налетом обезвредили «группу вредителей, которая нанесла удар непосредственно по боевой мощи нашей страны». Группа, само собой, состояла из специалистов старой закалки: заведующий производством А.Ф. Петров, помощник директора по технической части Н.И. Гаевич, начальник 3-го производства А.Г. Шерминский, начальник техотдела Н.А. Баташов, начальник строительного отдела архитектор А.Н. Тюпиков, главный пиротехник С.И. Канавец. Всем припаяли расстрел с заменой на концлагерь. Краевая комиссия составила список лиц, «набранных в аппарат вредительскими элементами», и потребовала снять их с работы; из заводоуправления вычистили 35 сотрудников из «бывших» и заменили выдвиженцами из рабочего класса, в том числе заместителя директора по производству. Закономерным следствием воспеваемого заводской малотиражкой «хирургического отсечения всего нездорового и больного» стало выполнение квартального плана на 58% при сорока процентах брака и снятие с должности директора завода Н.Г. Кетуры. Технического директора Рошальского порохового завода Ф.А. Морозова постановили расстрелять, а главному химику Казанского завода Д.А. Вердеревскому выписали десять лет лагерей с заменой на ссылку в Казахстан (в декабре 1937 года 68-летнему «вредителю» ссылку заменят на десять лет лагерей). «Истребление «буржуазной интеллигенции», – вспоминает И.Л. Солоневич, – было поставлено в таких масштабах, что когда «план» при содействии доблестных активистских челюстей был выполнен, то оказалось, что почти никого и не осталось. А новая советская, пролетарская и т.п. интеллигенция оказалась еще более контрреволюционной, чем была старая интеллигенция, но менее грамотной технически и орфографически, чем была старая даже полуинтеллигенция. Образовалась дыра, или, по советской терминологии, – прорыв; острая «нехватка кадров» врачебных, технических, педагогических и прочих». Впрочем, кое-кого до поры отпустили погулять на свободе: И.П. Граве, Ю.М. Шейдемана, В.Д. Грендаля, П.А. Гельвиха, В.В. Гуна. С 1928 по 1931 год было отстранено от должностей 138 тысяч специалистов промышленности и управленческого аппарата, из них 23 тысячи были «списаны по первой категории». К весне 1930 года при потребности более 10 000 инженеров и 16 500 техников в военпроме осталось 1897 инженеров и 4329 техников, из которых только 439 инженеров и 1363 техника работали на предприятиях, остальные, иначе говоря большинство, занимались делопроизводством в бюрократических конторах. Нужда в специалистах была настолько острой, что в марте ЦИК и СНК приняли закон о призыве на военные заводы инженеров из гражданской промышленности. Зато в тюрьмах скопилось изрядное количество высококвалифицированных «существ низшего порядка», ожидавших решения своей участи, и в светлую голову товарища Ягоды пришла идея использовать этот потенциал на благо страны. 15 мая 1930 появился циркуляр Высшего Совета народного хозяйства и Объединенного государственного политического управления об использовании на производствах специалистов, осужденных за вредительство. Документом предписывалось отбирать заслуживающих доверия специалистов и оказывать им содействие в деле постановки опытных работ, которые должны производиться «главным образом в помещении органов ОГПУ». Для этой цели было организовано техническое отделение Экономического управления ОГПУ, руководившее работами особых конструкторских бюро, использовавших труд заключенных специалистов. Так появилась первая система научно-технических тюрем, в просторечье – «шарашек». За обещанное гражданами начальниками «прощение грехов» в этих учреждениях трудились судостроители, авиационные и артиллерийские конструкторы, химики, двигателисты, связисты, текстильщики, геологи, микробиологи; в сентябре 1931 года их насчитывалось 423 человека. Соответственно возникли «шарашки» авиационные, моторные, артиллерийские, танковые, химические, микробиологические… На базе тюрьмы «Кресты» и спецпроизводства Ленинградского металлического завода имени В.И. Сталина в 1930 году из «шпионов, диверсантов и активных членов контрреволюционной организации» общим числом 50 человек было сформировано Особое конструкторское технологическое бюро под руководством А.Г. Дукельского (позднее – ЦКБС-3). Ему поручили создать железнодорожный транспортер под 14-дюймовую морскую пушку. Коллегами Александра Григорьевича по тюремному творчеству стали Н.С. Лесенко, В.В. Твердохлебов, Д.Е. Бриль, К.В. Турба и другие. Здесь же А.А. Флоренский, Н.В. Богданов, В.С. Петрикевич, К.К. Чернявский укладывали на транспортер пушку Б-1-П и под эту же пушку проектировали первую в СССР береговую башенную 180-мм двухорудийную установку МБ-2-180. В мае 1932 года заводом был предъявлен к сдаче монстр с индексом ТМ-1-14, весивший без малого 400 тонн, предназначавшийся для борьбы с линейным флотом противника (всего было построено шесть транспортеров). К концу 1934 года на ЛМЗ были закончены первые четыре железнодорожные установки ТМ-1-180 (до начала войны на Николаевском заводе построили еще двенадцать). Е.И. Шпитальский, ничего не ведая о судьбе семьи, с 1931 года продолжил руководство работами по созданию отравляющих веществ, которые велись в «химической шараге» на Ольгинском заводе (завод в„– 1); в том же году он умер от разрыва сердца. «Зэки» А.С. Бакаев, С.А. Броунс, А.Г. Горст с товарищами совершенствовали рецептуры и технологию изготовления порохов и взрывчатки, курировали проектирование завода по производству баллиститных порохов, отбывая заключение в Особом военно-химическом бюро ОГПУ. Согласно справке ОГПУ, в августе 1931 года в «особых» и «специальных» КБ работало около 400 специалистов, подавляющее большинство которых было связано с военными разработками. Отрезанные от производства, от мировой научной мысли, от возможности консультироваться с представителями других направлений, вынужденные «изобретать велосипед», ничего выдающегося они создать не могли. И не создали. Проект железнодорожного транспортера, кстати, срисованный с американского, у Дукельского был готов еще в 1927 году, но тогда он оказался «преждевременным», потом – «вредительским». Группа Бакаева для повышения пластичности пороховой массы в качестве технологической добавки ввела в рецептуру вазелин, получив порох марки НГВ. Неужели на воле они до этого не додумались бы? Дикая охота на «спецов» поставила экономику на грань дезорганизации. Нет, заводы гудели и дымили, пролетарии принимали встречные обязательства и вставали на ударные вахты, клялись выполнить заведомо нереальные производственные задания, ломали дорогостоящее оборудование и калечились сами, но в выдаваемой ими продукции представители военной приемки отказывались признать полноценные танки и пушки. В своей речи на XVI съезде ВКП(б) К.Е. Ворошилов указывал на то, что «наша военная промышленность и промышленность в целом в смысле снабжения обороны всем необходимым как в отношении количества, так и качества, к сожалению, еще хромает довольно основательно». План 1930/31 хозяйственного года по артиллерийским системам удалось выполнить на 53,4%, а по снарядам – на 44,4%; в следующем году – на 32,1 и 16,7% соответственно. Летом 1931 года И.В. Сталин вынужден был призвать к заботе о специалистах старой школы, объяснив, что под влиянием еще больших успехов социалистического строительства у них произошел душевный «перелом»; чекистам запретили их арестовывать без согласия наркоматов, несколько тысяч инженеров и техников были освобождены, а 40 тысяч выдвиженцев-пролетариев вернулись к станкам. В середине 1934 года особые конструкторские бюро были расформированы, заключенные, в зависимости от результатов работы, были либо условно-досрочно освобождены и «прощены», либо отправились «доматывать срок» в лагеря. Отсюда есть пошла «слабость отечественной конструкторской базы». Как подчеркивал И.С. Уншлихт в письме В.В. Куйбышеву, «состояние нашей конструкторской базы не может обеспечить требуемых сроков конструирования и производства новых систем артиллерийского вооружения для РККА». Поэтому и пришлось звать «варягов». Так вот, о немцах. Военное сотрудничество с ними было многообразным, плодотворным и взаимовыгодным, хотя и омрачалось порой взаимными претензиями и международными скандалами. Началось оно с временного соглашения, подписанного 11 августа 1922 года, и осуществлялось в первую очередь в запрещенных для Германии областях – испытание танков, самолетов, химических боеприпасов, взаимное участие в маневрах обеих стран, организация опытного производства, совместные конструкторские бюро, обмен патентами и разведывательными данными. Сотрудничество помогало Советской России улучшить оснащение Красной Армии вооружением и техникой, повысить квалификацию командного состава; Германии позволялось развивать военную теорию, осуществлять подготовку кадров, апробировать вдали от агентов Контрольной комиссии технические и тактические идеи. Взаимопониманию сторон способствовало и наличие общего врага – Польши. С 1926 года на военно-химических полигонах СССР велись испытания новейших немецких образцов химического оружия, испытывались химические фугасы, артиллерийские снаряды, авиабомбы, выливные авиационные приборы и средства наземного заражения. 3 января 1929 года И.П. Уборевич докладывал В.В. Ворошилову: «Мое мнение по этому вопросу – связи и сотрудничества – таково, что немцы являются для нас единственной пока отдушиной, через которую мы можем изучить достижения в военном деле за границей, притом у армии, в целом ряде вопросов имеющей весьма интересные достижения… Сейчас центр тяжести нам необходимо перенести на использование технических достижений немцев и главным образом в том смысле, чтобы у себя научиться строить и применять новейшие средства борьбы: танки, улучшения в авиации, противозенитная артиллерия, минометы, противотанковые мины, средства связи и т.д. Немецкие специалисты, в том числе и военного дела, стоят неизмеримо выше нас. Мне кажется, что мы должны покупать этих специалистов, привлекать умело к себе, чтобы поскорее догонять в том, в чем мы отстали. Я не думаю, чтобы немецкие специалисты оказались бы хуже политически и более опасными, чем наши русские специалисты. Во всяком случае, у них многому можно научиться и в целом ряде вряд ли придется дороже заплатить за это дело». В январе–феврале группа советских военно-химических специалистов побывала в Германии с целью «ознакомиться со специальными данными о состоянии военно-химического дела, выяснив попутно ряд специальных вопросов». В мае делегация во главе с заместителем начальника ГУВП ВСНХ Будневичем посетила Германию и Австрию для заключения договоров о технической помощи в деле организации военного производства. В отчете о результатах командировки, между прочим, сообщалось о том, что командование рейхсвера «зондировало вопрос о широком военно-техническом сотрудничестве между Германией и СССР, вплоть до унификации вооружений». Администрация фирмы «Рейнметалл» согласилась передать «товарищам» свой опыт по производству порохов, взрывателей, дистанционных трубок и специальных сортов стали. Делегация парафировала соглашения о помощи с фирмами Цейса, Юнкерса и Круппа. Последняя предложила содействовать советской промышленности в области мирного и военного производств, «передать русской стороне накопленный ею опыт по всем без исключения специальным конструкциям (системы орудий, снаряды, взрыватели, трубки) до 1918 г. и весь тот опыт, который она имеет по всем без исключения конструкциям, сделанным после 1918 г.», а также изъявила готовность принять русских конструкторов на практику в Эссене. В Австрии «купцы» осматривали патронные заводы и отметили, что «производимые ими патроны в два раза превышают наши по дальности стрельбы и в гораздо меньшей степени приводят к выгоранию ствола», а культура производства «несравнимо выше нашей». К февралю были заключены договоры с немецкими концернами Фольмера (о разработке проекта танка), Отто Шмитца (о разработке проекта батальонной пушки), Вальтера (о внедрении технологии нарезки стволов и воронения стали), Гирш Купферверке (о разработке проекта завода плакировочных металлов), Пулин (разработка проекта завода по производству азотной кислоты) и др. 5 сентября нарком обороны Ворошилов в беседе с начальником штаба рейхсвера генералом Геммерштейном заявил: «Мы хотели бы при помощи хорошо относящихся к нам руководителям рейхсвера установить с германской индустрией такие отношения, которые позволили бы договориться с определенными фирмами о технической помощи по артиллерийской линии, приглашать их специалистов на наши заводы, организовать при их помощи у себя конструкторские бюро и посылать наших инженеров в германскую военную индустрию, давать немецким фирмам заказы на артсистемы, приобретать чертежи и артсистемы в Германии и в учреждениях германских фирм в других странах, например, в Бофорс (Швеция) и на голландском заводе». В августе 1930 года начальник Оружобъединения Будняк и глава германского «Бюро для технических работ и изучений» Гуго Фронденштейн подписали в Берлине секретный договор, согласно которому в обмен на сотрудничество и нескромную сумму в американских долларах немцы обязались предоставить СССР опытные образцы артиллерийских систем фирмы «Рейнметалл» с полным комплектом технологической документации: 3,7-см противотанковой пушки, 2-см и 3,3-см зенитных автоматов, 7,62-см зенитной пушки, 15,2-см мортиры и 15,2-см гаубицы. Уже 13 февраля 1931 года приказом Реввоенсовета на вооружение Красной Армии была принята 37-мм противотанковая пушка обр. 1930 г. с длиной ствола 45 калибров. При начальной скорости бронебойного снаряда 820 м/с орудие с дистанции 800 м пробивало 25 мм брони. Максимальная дальность стрельбы составляла 5600 м, прицельная дальность – 2500 м. Вес в боевом положении – 313 кг. Горизонтальный клиновой затвор с механизмом автоматического закрывания обеспечивал скорострельность 10–15 выстр./мин. По хорошему шоссе две лошадки могли таскать систему со скоростью до 20 км/ч. В том же году изготовление 37-мм ПТП под индексом 1-К было поручено заводу в„– 8 Московскому орудийному заводу имени Калинина, для чего в Германии было закуплено необходимое оборудование и инструменты. В 1931–1933 гг. армии сдали 509 орудий. Пушка была легкой, мобильной, компактной, имела приземистый силуэт (высота 1,2 м), раздвижные станины лафета, обеспечивавшие сектор стрельбы по горизонту в 60 градусов, и прошивала броню любой бронетехники. Когда «стало можно», после небольшой доработки лафета, заключавшейся в ведении подрессоривания и металлических колес, она была принята на вооружение вермахта под названием 3,7-см Pak 35/36. И вполне удовлетворяла немецких артиллеристов до тех пор, пока они не столкнулись на поле боя с танками Т-34 и КВ. К 1 июня 1941 года вермахт располагал 14 459 единицами 3,7-см ПТП. Однако «красным командирам» не нравилось слабое поражающее действие 37-мм осколочных снарядов, содержавших всего 22 г взрывчатого вещества, по живой силе. В начале 1932 года конструкторы завода в„– 8 под руководством В.М. Беринга (прямого потомка прославленного командора) в кожух 37-мм пушки втиснули трубу 45-мм калибра и наложили ее на слегка удлиненный лафет 1-К. Получившееся «универсальное» орудие было принято на вооружение в мае 1932 года; одновременно Реввоенсовет обязал завод свернуть выпуск 37-мм ПТП и организовать производство «сорокапяток» под индексом 19-К . Вес в боевом положении вырос до 390 кг, бронепробиваемость – незначительно, зато 2,15 кг осколочный снаряд содержал 118 г взрывчатки и давал при разрыве около 100 осколков. На базе 19-К была создана 45-мм танковая пушка 20-К обр. 1932 г ., которой было вооружено подавляющее большинство довоенных советских танков и бронеавтомобилей. В мае 1937 года на завод в„– 8 доставили из Германии модернизированную 3,7-см ПТП, с которой наши специалисты полностью срисовали устройство лафета, в частности, внедрив механизм подрессоривания, автоматически отключавшийся при переходе в боевое положение. Подрессоренный ход с колесами автомобильного типа позволял транспортировать орудие механической тягой со скоростью до 50 км/ч. Вес системы 53-К в боевом положении составил 560 кг, в походном – 1200 кг. 24 апреля 1938 года 45-мм противотанковая пушка обр. 1937 г. была принята на вооружение. В боекомплект входили унитарные патроны с бронебойными, бронебойно-трассирующими, бронебойно-химическими и дымовыми снарядами, осколочными гранатами, а также патроны с картечью. Причем бронебойные болванки вытачивали из 47-мм снарядов пушки Гочкиса, которых на складах скопилось огромное количество. Всего с 1932 по 1943 год было изготовлено свыше 49 тысяч противотанковых и танковых «сорокапяток». Система зенитного вооружения во всех армиях сложилась еще в конце Первой мировой войны и состояла из пулеметов и орудий: легких 37–40-мм автоматов для борьбы с авиацией на высотах до 3,5 км, 75–80-мм пушек для высот 6–6,5 км и тяжелых 88–105-мм для высот 8–9 км. Основными требованиями к зениткам были скорострельность и большая начальная скорость снаряда. Орудие Лендера с низкими угловыми скоростями наведения, ручной установкой трубок, начальной скоростью 600 м/с и досягаемостью по высоте 4,5–4,9 км советское командование уже не удовлетворяло. К примеру, 75-мм зенитная пушка Шнейдера обр. 1923 г., имея начальную скорость 900 м/с, забрасывала 6,5-кг снаряд на высоту 9000 м. В 1927 году КБ ОАТ получило задание на модернизацию 76-мм зенитной пушки обр. 1915 г. Основные изменения состояли в удлинении ствола до 50 калибров, установке уравновешивающего механизма, увеличении каморы и заряда, усилении откатных частей. На испытаниях была получена начальная скорость 704 м/с, дальность 13 100 м, наибольшая высота разрывов 8000 м. В 1929 году орудие обр. 1915/28 г. было принято на вооружение, а валовое производство системы 9-К поручено заводу в„– 8. Параллельно в КБ завода «Большевик» велись работы по модернизации 40-мм автомата Виккерса, поставлявшегося во время оно царской армии и флоту. Автомат с ленточным питанием очень напоминал увеличенный в размерах пулемет «максим», был оснащен автоматическим установщиком трубок конструкции поручика Шерспобаева и обладал скорострельностью 300 выстр./мин. Дальность стрельбы составляла около 5000 м. В автомате заменили ствол на 37-мм, добившись увеличения скорости снаряда с 610 до 670 м/с, и приняли на вооружение как 37-мм зенитную пушку обр. 1928 г. Производство постановили развернуть на заводе в„– 8, где изделию присвоили индекс 11-К. Однако товар фирмы «Рейнметалл» оказался мощнее. В 1932 году под индексом 3-К была принята на вооружение немецкая 76,2-мм зенитная пушка обр. 1931 г. с длиной ствола 55 калибров, начальной скоростью 820 м/с, дальностью стрельбы 14 000 м, досягаемостью по высоте 9500 м и практической скорострельностью 20 выстр./мин. Вместе с платформой она весила в боевом положении 3750 кг. Валовое производство на заводе в„– 8 кое-как освоили к 1935 году. В 1938 году под руководством инженера Г.Д. Дорохина вместо двухколесной платформы для зенитки была разработана четырехколесная, повысившая маневренность системы и позволившая в три раза сократить время перехода из походного положения в боевое. Общий вес – 4300 кг. К 22 июня 1941 года в РККА имелась 4571 76-мм зенитная пушка обр. 1931 г. и обр. 1938 г. Этому же заводу поручили организовать выпуск по немецким чертежам и образцам 20-мм и 37-мм автоматических зенитных пушек, имевших темп стрельбы соответственно 240 и 120 выстр./мин. Однако, как ни старались «калининцы», автоматы у них не получались – по причине низкого уровня подготовки технических кадров, отсутствия всякой квалификации у основной массы рабочих, пещерной организации производства и безразличия «освобожденных пролетариев» к результатам труда. По поводу советской организации швейцарский монтажник Август Лохер писал: «Первейшим недостатком является слишком частая и сознательная ложь. Если мне заявляли, что я получу требуемое завтра или послезавтра, то это длилось 8–10 дней или вовсе не выдавалось. Я сотни раз составлял себе планы на неделю или на день, и всегда они срывались через эту сознательную неправду. Из-за этого приходится десять раз начинать одну и ту же работу и успешность ее страдает. Вторым недостатком является большая грязь в мастерских. Меня не раз высмеивали, когда я требовал убирать и выметать весь зал прессов. Мне всегда возражали, что ведь снова будет грязь. При разборке подмосток или лесов их разламывают и просто оставляют лежать. Целыми днями и неделями такое препятствие мешает ходить сотням рабочих. При этом теряется не только время, но и рабочие подвергаются опасности падения. С беспорядочностью связана также и неаккуратность во времени. Совсем не годится, чтобы к каждому положенному перерыву прибавлялось еще 20 минут или полчаса. При таком большом производстве теряется на одном этом не менее 100 часов времени каждую неделю. Я много раз сердился, когда мастера или ударники, которым я показывал дурную работу, ничего не стоящую, по-моему, утверждали, что эта работа достаточно хороша, и это в присутствии тех рабочих, которые эту плохую работу делали». Таких писем-отзывов было достаточно много. И.Л. Солоневич называл их рассуждениями «легкомысленных иностранцев»: «Легкомысленный иностранец может упрекнуть и меня, и рабочего, и мужика в том, что, «обжуливая» государство, мы сами создаем свой собственный голод. Но и я, и рабочий, и мужик отдаем себе совершенно ясный отчет в том, что государство – это отнюдь не мы, государство – это мировая революция. И что каждый украденный у нас рубль, день работы, сноп хлеба пойдут в эту самую бездонную прорву мировой революции: на китайскую красную армию, на английскую забастовку, на германских коммунистов, на откорм коминтерновской шпаны; пойдут на военные заводы пятилетки, которая строится все же в расчете на войну за мировую революцию; пойдут на укрепление того же дикого партийно-политического кабака, от которого стоном стонем все мы. Нет, государство – это не я, и не мужик, и не рабочий. Государство для нас – это совершенно внешняя сила: насильственно поставившая нас на службу совершенно чуждым нам целям. И мы от этой службы изворачиваемся, как можем. Служба же эта заключается в том, чтобы мы возможно меньше ели и возможно больше работали во имя тех же бездонных универсально революционных аппетитов. Во-первых, не евши, мы вообще толком работать не можем – одни потому, что сил нет, другие потому, что голова занята поисками пропитания. Во-вторых, партийно-бюрократический кабак, нацеленный на мировую революцию, создает условия, при которых толком работать совсем уж нельзя. Рабочий выпускает брак, ибо вся система построена так, что брак является его почти единственным продуктом; о том, как работает мужик, видно по неизбывному советскому голоду… Кипит веселая социалистическая стройка, перерабатывающая металл в ржавчину, а людей в рабов или трупы… Психологией рабства, изворачивания, воровства и халтуры пропитаны эти будни… Когда у вас под угрозой револьвера требуют штаны – это еще терпимо. Но когда у вас под угрозой того же револьвера требуют, кроме штанов еще и энтузиазма, жить становится вовсе невмоготу, захлестывает отвращение». В этом, по сути, и заключалась основная проблема социалистического строительства. Можно было приобрести за валюту технологии и новейшие станки (которые будут потом месяцами валяться под снегом и кучами мусора), но негде было купить квалифицированных и притом «сознательных», работающих за идею, рабов. К примеру, в строительство первой очереди Новокраматорского машиностроительного завода вложили более 600 миллионов рублей, в США и Германии закупили технологии и уникальное оборудование, но, как рассказывал имевший «низшее образование» и чекистскую закалку директор НКМЗ И.Т. Кирилкин, «не подумали, кем будут обслуживаться станки и сложнейшие машины, кто будет управлять производством». «За эту беспечность пришлось расплачиваться с первых дней эксплуатации. Когда надо было пускать завод, то оказалось, что некого ставить к станкам». «Узкие места» прикрывали, направляя на рабочие места немногочисленный инженерно-технический персонал. На строительных площадках будущего Уральского завода тяжелого машиностроения уникальное импортное оборудование монтировалось и запускалось под открытым небом, а параллельно вокруг него возводились стены цехов. Вот что писал в журнале «Наши достижения»(!) один из инженеров: «Строительство цеха в„– 1 не было закончено, крыша не покрыта, здание не застеклено. Все выходы и входы были распахнуты настежь. Точнейшие станки были открыты для пыли, ветра и дождя». В 1932 году завод в„– 8 по плану должен был сдать 125 малокалиберных зениток, а предъявил только 47, из которых военная приемка приняла три. Детали автоматики подгоняли вручную самыми бархатными рашпилями, а она, зараза, все равно не работала. Наши специалисты грешили на немцев, предоставивших неверные чертежи; сотрудники ОГПУ грешили на наших специалистов, и кто бы осмелился спорить. 21 февраля 1933 года главный конструктор завода В.М. Беринг за создание «сорокапятки» был награжден орденом Красной Звезды, а 10 августа его арестовали и заключили в Бутырскую тюрьму как руководителя «вредительской группы», срывавшей выпуск оборонной продукции. По обычаю того времени было организовано Специальное КБ ОГПУ, которому предложили в кратчайший срок «исправить дефекты конструкции» артиллерийских систем на заводе имени Калинина. В 1933–1934 гг. на противотанковой пушке были внедрены вертикальный затвор с полуавтоматикой, что обеспечивало скорострельность 15–20 выстр./мин, внесли изменения в поворотный механизм, деревянные колеса заменили фордовскими на пневматических шинах. Что касается зенитных автоматов, то они упорно отказывались стрелять. В конце концов их сняли с производства. Заодно похоронили и заказ на 37-мм систему 11-К: за два года армия не получила ни одного автомата Виккерса. В феврале 1934 года Коллегия ОГПУ влепила В.М. Берингу «10 лет через расстрел», и конструктор самой знаменитой и самой массовой пушки начального периода Отечественной войны отправился этапом в Сибирь. В Германии автоматические зенитные пушки «Рейнметалл» были приняты на вооружение вермахта под наименованиями 2-см Flak 30/38 и 3,7-см Flak 18/36 и весьма успешно служили до конца Второй мировой войны. Завод имени Калинина только в конце 1939 года, освоив изготовление «мелких деталей», запустил в серию 37-мм автомат 61-К , скопированный с 40-мм зенитной пушки «Бофорс» L/60. К орудию был разработан бронебойный боеприпас, и оно считалось «противотанково-зенитным». От «трехдюймового» калибра немецкие военные отказались сразу, сделав ставку на превосходную 8,8-см зенитную пушку Круппа Flak 18 с полуавтоматическим затвором, скорострельностью 15–20 выстр./мин и досягаемостью по высоте 10 600 м. Ее 10-кг снаряд, вылетавший из ствола с начальной скоростью 810 м/с, был одинаково эффективен как против самолетов, так и против бронетанковой техники и долговременных огневых точек. Вес системы в боевом положении – 5000 кг, в походном (с четырехколесной повозкой для транспортировки) – 8200 кг. В СССР к 1937 году тоже пришли к выводу о необходимости увеличения калибра и мощности зенитных орудий. В 1939 году была принята на вооружение 85-мм зенитная пушка 52-К , созданная по проекту Г.Д. Дорохина путем наложения 85-мм ствола с полуавтоматическим затвором и дульным тормозом на четырехколесную платформу пушки 3-К. Сам ствол получили, втиснув 85-мм свободную трубу в кожух 76-миллиметровки, сохранив практически неизменными качающуюся и вращающуюся части «Рейнметалла». Вес снаряда составил 9,2 кг, начальная скорость 800 м/с, дальность стрельбы 15 500 м, потолок 10 500 м, максимальная скорострельность 15 выстр./мин, вес системы 4500 кг. В связи с вышеизложенным вызывает некоторую оторопь довольно часто встречающееся утверждение о том, что в предвоенный период конструкторское бюро завода в„– 8 «по числу разработанных и принятых на вооружение систем оказалось значительно плодовитее остальных артиллерийских КБ нашей страны». Производство 152-мм гаубицы «Рейнметалл» в 1931 году было поручено Мотовилихинскому (Пермскому) заводу в„– 172. Из-за отсутствия готового образца, отработанной технологии и оснастки «немка» в серию так и не пошла: в 1932–1934 гг. предприятие с трудом сумело сдать восемь экземпляров. Не прижилась и 152-мм мортира «НМ». После небольшой доработки ее начали выпускать небольшими партиями на заводе в„– 172 и за четыре года собрали 129 единиц. Поскольку общий пакет заказов фирме «Рейнметалл», сделанный в то время, когда крестьяне грызли кору на деревьях и ловили лягушек, был оценен в 1,25 миллиона долларов, смею полагать, что мортира красным командирам требовалась. Однако довольно скоро «самая передовая советская военная мысль» сменила направление, и все работы по мортирам в СССР были свернуты. Относительно «НМ» возобладало мнение, что она «для полка тяжела, а для дивизии маломощна». В полки вермахта эта мортира – пехотное орудие 15 см s.I.G.33, способное за счет шести переменных зарядов и максимального угла возвышения 75 градусов стрелять как прямой наводкой, так и действовать в качестве сверхтяжелого миномета, начало поступать в 1933 году. Его фугасный снаряд весил 38 кг, содержал 7,8 кг ВВ и проникал под укрытия толщиной до трех метров из земли и бревен. Дальность стрельбы – от 925 до 4700 м. В боевом положении система весила 1750 кг, в походном – 2872 кг. Настоящим шедевром, созданным конструкторами «Рейнметалла», было 7,5-см легкое пехотное орудие le.I.G.18. Система в боевом положении весила всего 400 кг, что позволяло без особого труда перекатывать ее по пересеченной местности силами расчета, сопровождая пехоту «огнем и колесами». Раздельно-гильзовое заряжание с использованием пяти переменных зарядов позволяло вести настильный и навесной огонь, что обеспечивало поражение широкого диапазона целей на дальности до 3550 м и возможность ведения огня с закрытых позиций. На самом малом заряде начальная скорость 6-кг снаряда составляла всего 92 м/с. Заряжание производилось, как в охотничьем дробовике, – «переломом ствола». Скорострельность достигала 12 выстр./мин. Каждый пехотный полк имел роту орудий в составе шести le.I.G.18 и двух s.I.G.33 . Таким образом, с учетом двух орудий в разведывательном батальоне германская пехотная дивизия располагала по штату 20 легкими и 6 тяжелыми пехотными орудиями. Для сравнения: советскому стрелковому полку полагалась одна артиллерийская батарея из шести 76,2-мм пушек обр. 1927 г. «Полковушка» забрасывала снаряд в два раза дальше, что при ее специализации было не очень актуально, весила в два раза больше и могла вести только настильную стрельбу – то есть из траншеи или оврага супостата не выковыряешь. Кроме того, по мысли советских теоретиков, для поддержки пехоты могли использоваться 45-мм ПТП, имевшие фугасные снаряды, а для навесного огня предполагалось использовать минометы. Или все-таки мортиры? В данном вопросе теоретики еще не определились. Одним из лучших орудий поддержки пехоты Второй мировой войны стала игрушечно-миниатюрная 70-мм японская пушка «Тип 92», весившая всего чуть больше 200 кг. Лафет имел пневмогидравлическое устройство. Колеса крепились на коленчатых осях, так что для лучшей устойчивости пушка могла быть установлена непосредственно на грунте или приподнята с увеличением длины отката при стрельбе с большими углами возвышения. Осколочно-фугасный снаряд весом 3,8 кг содержал 600 граммов ВВ – столько же, сколько советская 76-мм осколочно-фугасная граната ОФ-350 для полковых и дивизионных пушек. Дальность стрельбы была от 40 до 2800 м. Еще одним направлением советско-германского сотрудничества было создание в 1930 году при Оружобъединении специального КБ-2, в котором группа немецких инженеров под руководством «опытного и знающего» конструктора Фохта проектировала для Красной Армии новые артиллерийские системы, а выпускники советских технических вузов и военных академий учились, «как надо работать». Начальником конструкторского бюро был красный командир, дипломат и разведчик Л.А. Шнитман, а одним из стажеров – будущий «гений советской артиллерии» В.Г. Грабин. И хотя в своих мемуарах Василий Гаврилович ругательски ругает немцев за высокомерие и пренебрежение вопросами подготовки советских кадров, он признает – польза от привлечения импортных специалистов была: «Культура проектирования и разработка рабочих чертежей у немецких конструкторов в то время стояла гораздо выше, чем у нас. В частности, их проекты учитывали требования производства, чем выгодно отличались от проектов советских конструкторов. Это и было самым ценным. И хотя немецкие конструкторы не делились своим опытом, несмотря на специальный договор между фирмой «Рейнметалл» и нашим ВОАО, молодые советские специалисты восприняли от них немало. В результате совместной работы с немецкими конструкторами ни одно другое КБ артиллерийских систем не имело столь высокой культуры проектирования, как наше… КБ-1 имело по тому времени очень квалифицированные кадры. Оно специализировалось главным образом на проектных разработках артиллерийских систем. Свои проекты оно передавало на заводы валового производства, на этих заводах местные конструкторы делали рабочие чертежи… Стиль работы КБ-2, использовавшего германский опыт, был иным. Бюро делало всю конструктивно-техническую разработку, изготовляло рабочие чертежи, технические условия, и завод, которому поручалось массовое производство орудий, получал от КБ-2 полную техническую документацию для изготовления опытного образца, причем культура рабочих чертежей была высокая. Чертежей такого качества артиллерийская промышленность еще не знала». За сравнительно короткий период своего существования КБ-2 создало ряд систем, в том числе 203-мм мортиру, 122-мм и 305-мм гаубицы. Начало 1932 года было отмечено очередной реорганизацией советской промышленности. 5 января ВСНХ был разделен на наркоматы тяжелой, легкой и лесной промышленности. Руководство всей оборонной индустрией было сосредоточено в Главном военно-мобилизационном управлении НКТП: наркомом был назначен Г.К. Орджоникидзе. В состав ГВМУ вошли Всесоюзное орудийно-арсенальное объединение, Оружейно-пулеметный трест, объединение «Патруб-взрыв», Военно-химический трест, Снарядный трест, Спецмаштрест, Авиапром и другие объединения. В том же году путем слияния КБ-1 и КБ-2 было образовано Главное конструкторское бюро в„– 38 ВОАО. Его начальником стал военный инженер В.Н. Дроздов, заместителем – В.Г. Грабин: «ГКБ-38 вобрало в себя кадры и опыт двух КБ. Придавая особое значение созданию первоклассной артиллерии, Наркомтяжпром построил для ГКБ-38 специальное здание, а при нем – завод для изготовления опытных образцов и опытных серий. Решение о создании ГКБ с заводом было совершенно правильное и прогрессивное. Подобного проектно-исследовательского и производственного комплекса в нашей стране еще не было. Появление его обеспечивало все условия для создания высококачественных и перспективных артиллерийских систем по отечественным схемам. Проектирование и изготовление опытных образцов в одном месте обеспечивало и резкое сокращение сроков создания орудий. ГКБ-38 превосходило другие КБ, проектирующие полевую артиллерию, как по квалификации, так и по количеству конструкторов; в ГКБ-38 конструкторов было больше, чем во всех других, вместе взятых. Словом, был создан думающий и работающий центр, на который возлагалась научно-исследовательская работа, а также изучение проектов, сделанных другими КБ. Оборудованием опытный завод оснастили первоклассным. Когда мы начали размещаться в инженерно-конструкторском корпусе, строители еще не все в нем закончили, но то, что сдали, сделали хорошо. Комнаты для конструкторов – просторные, светлые и нешумные. Механосборочный цех, лабораторный корпус, все остальные цехи и службы стояли среди хвойного леса, настолько густого, что из окон КБ мы их даже не видели. На новом месте конструкторы сразу, без раскачки, взялись за дело. Настроение у всех бодрое, все были довольны прекрасными условиями, созданными для творческого труда». Немцы упаковали чемоданы и убыли в Фатерлянд. Но счастье длилось недолго. В конце 1933 года решением правительства, в целях укрепления периферийных артиллерийских заводов, ГКБ в„– 38 ликвидировали, а «очень квалифицированных кадров» направили в Ленинград, Пермь, Сталинград и другие города. Группа В.Г. Грабина поехала в Горький всего на год как вступивший в строй Союзный машиностроительный завод «Новое Сормово» (в„– 92). Нельзя не согласиться с Василием Гавриловичем, что уничтожение научно-конструкторского центра ствольной артиллерии в Подлипках, с точки зрения думающего о деле человека, было ошибкой. Однако с высоты советской бюрократической колокольни – рядовое явление: думать должны те, «кому это поручено». У начальника вооружений М.Н. Тухачевского имелось свое видение специфики грядущей войны. Выдающийся математик Н.Н. Моиссев рассказывал, как похожими методами уже после Отечественной войны был выхолощен факультет авиационного вооружения Академии имени Жуковского: «Возник совершенно уникальный молодежный коллектив, который в сочетании с Вентцелем, Пугачевым, Покровским и многими другими талантливыми учеными старшего поколения представлял огромную национальную ценность. К сожалению, начальство ВВС не сумело должным образом оценить этот коллектив и его хорошо использовать для решения проблем развития авиационного вооружения. Вместо этого оно начало его постепенно разгонять. Под разными предлогами… А тут появился повод – целый ряд средних учебных заведений стали преобразовывать в высшие. Вот они нас и стали рассылать по всей стране. И потянулись в разные концы необъятного Советского Союза те, которых следовало бы держать в кулаке и не терять критической массы их интеллекта и способностей. Хорошие мозги, как и ядерное горючее, тоже дают эффект взрыва лишь в том случае, когда есть критическая масса!» Что касается отечественных разработок, то с ними дело затянулось. Ф.Ф. Лендер, приняв заказ Реввоенсовета на создание новой материальной части РККА, успел подготовить только эскизные проекты и скончался в сентябре 1927 года в возрасте 46 лет. Работа над гаубицей «большой досягаемости» была продолжена под руководством А.Г. Гаврилова. В КБ Арткома разрабатывали чертежи качающейся части, в КБ завода «Большевик», которое возглавил Н.Н. Магдесиев, – станок лафета на гусеничном ходу. В целом конструкция Б-4 представляла собой, грубо говоря, 8-дюймовую осадную гаубицу Шнейдера образца 1913 года с поршневым затвором «типа Шнейдер» (ее производство до революции пытались наладить на Путиловском заводе, где Лендер заведовал артиллерийской конторой) и удлиненным до 25 калибров стволом, установленным на шасси американского трактора «Холт». Такая конструкция лафета должна была обеспечить гаубице достаточно высокую проходимость и возможность ведения огня с грунта без использования специальных платформ. Опытный экземпляр был изготовлен в начале 1931 года. После длительных полигонных и войсковых испытаний в июне 1934 года система была принята на вооружение под обозначением 203-мм гаубица обр. 1931 г . Она предназначалась для разрушения особо прочных бетонных, железобетонных и броневых сооружений, для борьбы с крупнокалиберной или укрытой прочными сооружениями артиллерией противника и подавления дальних целей. Максимальная дальность стрельбы составляла 18 000 м, скорострельность – 1 выстрел в две минуты. К орудию были разработаны выстрелы картузного заряжания с одним полным и 11 переменными зарядами. Благодаря углу возвышения до 60 градусов обеспечивалась возможность выбирать оптимальные траектории для поражения различных целей. Стрельба велась бетонобойными и фугасными снарядами весом 100 кг. Бетонобойный снаряд, выстреливаемый с начальной скоростью 600 м/с, пробивал бетонное покрытие толщиной до одного метра. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес. Стоимость полной версии книги 69,90р. (на 08.04.2014). Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картойами или другим удобным Вам способом.

Приложенные файлы

  • rtf 2311512
    Размер файла: 743 kB Загрузок: 0

Добавить комментарий