Солнечная Аллея Томас Бруссиг


Чтобы посмотреть этот PDF файл с форматированием и разметкой, скачайте его и откройте на своем компьютере.
Томас Бруссиг







«
Солнечная
а
ллея
»










Меньшая часть Солнечной аллеи

(Предисловие переводчика)


В историю вошло множество событий, связанных, так или иначе, с Германией и
всем тем, что происходило с ней в 20 веке. Одно из них


это разделение
страны
на два государства, с диаметрально противоположными идеологиями. Вместе со
страной была разделена и её столица, Берлин. Именно сюда автор и переносит
нас: в Берлин, на улицу под названием Солнечная аллея, которая также не
избежала разделения. Томас
Бруссиг, выросший в восточном Берлине, описывает
происходящее глазами подростка, Михи, который родился и вырос на Солнечной
аллее, прямо рядом с угнетающей серой стеной, почти на полвека разделившей
Берлин и Германию.

Забегая вперед, сразу хочу сказать, чт
о эта книга не о политике, не об
идеологии, не о борьбе с установленным в принудительном порядке режимом.
Это книга о простых людях и их жизни в те времена. Она проникнута
невероятной добротой, юмором, светом и абсолютно беззлобной иронией.
Ирония, стоит з
аметить, носит несколько ностальгический оттенок (что вполне
объяснимо, учитывая, что автор вырос в ГДР).

Это замечательный светлый и вдохновляющий рассказ о людях, у которых не
было почти ничего из
-
за режима и всяческих запретов, но вместе с тем, было
неч
то намного большее. То, что нельзя приобрести ни за какие деньги.
Настоящая, искренняя дружба, добрые, светлые идеи и мечты и, конечно же,
любовь. Любовь, ради которой можно преодолеть любые преграды.


Алексей Милютин, 2014 год.


Отдельное спасибо Наталье Романюк, моему ответственному редактору,
за огромную помощь в работе над переводом.


















Благодарность Леандеру Хаусману


Когда появляется книга, автор хочет поблагодарить многих. Это можно
сделать лично и в устной форме. Но здесь есть тот, кто заслужил письменную
благодарность, по
скольку
в эту книгу попало много идей, возникших во время
нашей

совместной работы над сценарием. Спасибо, Леандер!


Томас


Моим родителям,

Сигуни и Зигфриду Бруссиг


Потухшая сигара Черчилля


В жизни
есть

бесчисленное множество
случаев

объявить

сво
й

адрес
, и
Михаэль Куппиш, живший в Берлине на Солнечной
а
ллее
, постоянно
чувствовал, что она
способна

пробудить добрые, порой даже сентиментальные
чувства. По опыту Михаэля Куппиша, Солнечная
а
ллея

всегда
оказывала сво
ё

действие

в сомнительные моменты и даже в напряженных ситуациях. Даже
враждебно настроенные саксы
почти всегда становились приветливыми,
узнав
,
что имеют дело с берлинцем, живущим на Солнечной
а
ллее
. Михаэль Куппиш
хорошо
мог
себе
представить, что и на Потсдамской конференции летом 1945
года, когда Иосиф Сталин, Гарри Трумэн и Уинстон Черчилль делили с
толицу
бывшег
о Рейха на

сектора, упоминание Солнечной а
ллеи
оказало сво
ё

влияние.
В первую очередь на Сталина; диктаторы и деспоты известны своей
особенностью предаваться поэтическому ш
ё
поту. Улицу с таким красивым
названием Сталин ни за что не хотел отдав
ать американцам, по крайней мере,
целиком. Поэтому он заявил Гарри Трумэну претензию на Солнечную
а
ллею
,
которую тот, конечно же, отклонил. Но Сталин стоял на своем, и в скором
времени могло дойти до драки. Когда Сталин и Трумэн уже почти столкнулись
лбами
, между ними
встал британский премьер, развел их в стороны и сам
склонился над картой Берлина. Он сра
зу увидел, что длина Солнечной а
ллеи
превышает четыре километра. Традиционно Черчилль был на стороне
американцев, и никто из присутствующих в комнате не думал, что Черчилль
отдаст Сталину Солнечную
а
ллею
. Он, как известно, сделал бы затяжку,
подумал бы несколько секунд, затем вы
пусти
л ды
м, покачал бы головой и
перешёл к следующему пункту переговоров. Но, начав затягиваться, Черчилль
к своему огорчению заметил, что сигара

потухла.

Внимательный Сталин дал
ему прикурить, и когда Черчилль, склонившись над картой Берлина,
распробовал первую за
тяжку, он думал, как
следует

ответить на

любезность

Сталина. Выдохнув дым, Черчилль о
тдал Сталину краешек Солнечной а
ллеи
длиной в шестьдесят метров и сменил тему.

Должно быть, так и было, думал Мих
а
эль Куппиш. Как же иначе такая
длинная улица могла быть р
азделена у самого конца? А иногда он ещ
ё

думал:
если бы тупой Черчилль

следил за своей сигарой, то мы бы жили сегодня на
западе.

Михаэль Куппиш всегда искал объяснение, потому что слишком часто
сталкивался с вещами, казавшимися ему не совсем нормальными. Т
ому, что он
жил на улице,
где
самый маленький номер дома был 379, он мог удивляться
бесконечно. Точно так

же он не привык к
ежедневному унижению
,
состоявшему
из насмешек

и изд
ё
в
о
к со смотровой вышки на западной стороне;
когда он выходил из дома, целые школ
ьные классы выли, свистели и орали:
«
Гляди
, настоящий зека!» или «Зека, помаши рукой, мы хотим тебя
щ
ё
лкнуть!».
Но все эти
странно
сти не шли ни в какое сравнение с тем
немыслимым фактом, что его первое любовное письмо унесло ветром в полосу
смерти до того,

как он его прочитал.

Михаэль Куппиш, которого все называли Миха (кроме его матери, изо дня в
день называвшей его Миша) и у которого было сразу несколько теорий
относительно п
оявления малой части Солнечной а
ллеи, придумал
ещё и

теорию
о том, почему
его
го
ды были самым интересным временем, которое когда
-
либо
бы
ло или будет на Солнечной
а
ллее
. Е
динственные дома, стоявшие на
Солнечной
а
ллее
, были легендарными зданиями К3а с крошечными
квартирами. Единственными готовыми туда пер
ее
хать людьми были
молодож
ё
ны, в
дохновл
ё
нные желанием жить вместе под одной крышей. Но
вскоре

у молодож
ё
нов появлялись дети, и в тесных квартирах становилось
ещё

тесней. О большой квартире можно было и не мечтать;
власти считали только
количество комнат и объявляли семьи «обеспеченными».

К счастью, это
происходило почти во всех домах, и когда Миха начал
увеличивать

сво
ё

жизн
енное пространство

за сч
ё
т улицы
, потому что не мог больше находиться в
тесной квартире, он встретил достаточно таких же ребят, как и он. И поскольку
почти везде на Солнечной
а
ллее

происходило почти одно и то же, Миха
чувствовал себя частью некого потенциала. Когда его друзья говорили: «
Мы
банд
а», Миха говорил: «Мы потенциал». Что он эти
м

имел в виду, он и сам
точно не знал, но он чувствовал, что это должно что
-
то значить,
если

все
прихо
дили из одинаково тесных домов Q
3
a
, встречались каждый день, носили
одинаковые шмотки, слушали
одну и т
у же музыку, ощущали ту же тоску и
чувствовали себя с каждым днем вс
ё

сильн
ее
, чтобы, наконец, став взрослым
и
,
всё, всё изменить. Даже то, что все любили одну и ту же девочку, Миха считал
многообещающим символом.











Приговор
ё
нные


Они всегда вст
речались на осиротевшей детской площадке


детьми, которые
должны были играть на этой площадке, были они сами, а после них детей
больше не было. Поскольку ни один подросток в мире не скажет, что он идет на
детскую площадку, они называли это «зависать на пл
ощади», что
звучало

бол
е
е

таинственно
. Здесь они слушали музыку, чаще всего ту, которая была
запр
еще
на.
Новые песни чаще всего приносил Миха


он включал их на
площади, едва услышав по радио

и записав на кассету
. Разум
её
тся, они были
ещ
ё

слишком новыми, чт
обы их уже могли запретить. Если песня была
запр
еще
на, то она страшно высоко ценилась.
Hiroshima

была

запр
еще
на
,
также

как

и

Je t'aime
или

Rolling

Stones
, которые были запр
еще
ны от

начала и до
конца. Но самой запрещ
ё
нной была песня
Moskow
,
Moskow

группы
«
Wonderland
»
.
Никто не знал, кто запрещал песни, и уж тем бол
е
е

по какой
причине.

Moskow
,
Moskow

всегда слушали в каком
-
то блюзовом экстазе,
напоминавшем аутизм


с плавными движениями, закрытыми глазами
,

прикусив нижнюю губу. Нужно было погрузиться в глубину несравненного
чувства блюза, а также не скрывать, как далеко ты уже продвинулся. Кроме
музыки и собственных движений не было ничего, поэтому ребята с площади
слишком поздно заметили, что участковый уж
е стоял рядом, и как раз в тот
момент, когда друг Михи Марио
страстно воскликнул: «Да чувак, это
запр
еще
но! Вообще запр
еще
но!», а участковый выключил магнитофон, чтобы с
триумфом спросить: «Что запр
еще
но?»

Марио сделал невинное лицо: «Запр
еще
но? Что значит

запр
ещ
е
но? Здесь
кто
-
то сказал запр
ещ
е
но?», но быстро заметил, что не сможет этим отделаться.

«А
-
а
-
а, Вы им
ее
те в виду
запр
ещ
е
но
»,
-

облегчё
нно
сказал
Миха.


«Это
молод
ё
жный сленг».

«
Слово

запр
еще
но
применяется в молодё
жном сленге, когда
ещё

несовершеннолетние говорящие хотят подыскать выражение своему
восхищению»,
-

сказал Очкарик, который прочитал уже столько книг, что не
только испортил себе зрение, но

и без труда мог произносить до
нельзя длинные
предложения.


«То есть,
запр
еще
но
это слов
о, выражающ
ее

одобрение».

«Так

же как
круто

или
классно
»,
-

подхватил Волосатик, которого так
назвали, потому что он был похож на Джими Хендрикса.

«Часто в молодё
жном сленге употребляются также слова
кл
ё
во
или
прикольно
»,
-

сказал Очкарик.

«Они означают то же самое что
сильно, потрясно, безумно

или вот
запр
ещ
е
но
»
,
-

объяснил Толстый. Все утвердительно закивали и ждали, что же
на это скажет участковый.

«
Парн
и, вы
,

наверно
,

держите меня за дурака»,
-

сказал он.


«Я думаю, вы
разговаривали о т
ом, что абсолютно запр
еще
но не сдавать
найденный
загранпаспорт, который потеряла гражданка ФРГ
»
.

«Нет»,
-

сказал Миха,
-

«то есть да


мы, конечно, знаем, что абсолютно
запр
еще
но не возвращать найденный загранпаспорт. Но мы об этом не
говорили, господин ун
тер
-
офицер».

«
Обер
-
мейстер
!
»
,
-

строго поправил участковый.


«Я не унтер
-
офицер, а
обер
-
мейстер. Это звание младшего командира. Сперва становишься обер
-
вахмистром, затем гаупт
-
вахмистром, мейстером и обер
-
мейстером. Но на
следующей неделе я стану младшим
лейтенантом. Это офицерское звание».

«А это интересно. От души Вас поздравляю!»,
-

сказал Миха, которому стало
легче, потому что участковый забыл, по какому поводу он собственно был на
площади. Вместо того чтобы прицепиться к
запр
ещё
нному

он
в порядке
возр
астания

декламировал

военные чины.

«После младшего лейтенанта идет лейтенант, старший лейтенант, капитан,
майор, полковник



»
. Миха ткнул в бок Очкарика,
который именно сейчас, когда настроение участкового улучшалось, набрал
воздух
а, чтобы поправить его в образовании множественного числа.

«Затем генеральские чина: генерал
-
майор, генерал
-
полковник, генерал
-
лейтенант, генерал армии


ничего не замечаете?»

«Существует целая куча званий»,
-

сказал Волосатик, который, как и все
остальные
, мало интересовался военными чинами.


«Но Вы, кажется,
ещё

в
самом
низу».

«Все самое лучш
ее

в Вашей карьере Вам ещ
ё

только предстоит»,
-

предположил Толстый
, подхватив мысль Волосатика и сформулировав
её

подружелюбн
ее
.

«Нет,
парн
и! Если бы вы были
внимательн
ее
, то сами бы заметили, что в
офицерских званиях лейтенант
младше

майора, хотя среди генеральских
генерал
-
лейтенант расположен выше генерал
-
майора».

«Как же это возможно?»
-

недоверчиво спросил Марио.

«
Будут первые последними, и последние первым
и
»,
-

сказал Очкарик.


«Это
написано...»

-


Продолжать он не стал
, потому что Миха снова ткнул его в бок.

«На следующей неделе я стану младшим лейтенантом, и тогда здесь наведут
порядок»,
-

решительно произнес участковый.
-

«Если кто
-
то из вас найд
ё
т
загр
анпаспорт гражданки ФРГ, то он должен сдать его мне. Понято?»

«А как её зовут, эту гражданку ФРГ?»,
-

спросил Очкарик, которому снова
надо было всё точно знать.

«
Разумеется
,

вы

должны сдать мне любой загранпаспорт, который найд
ё
те.
Но потерянный паспорт пр
инадлежит Хелен Румпель. Как зовут Гражданку
ФРГ?»

«Хелен Румпель»,
-

ответил Марио. У Марио были самые длинные волосы,
поэтому он считался самым упрямым. Если Марио дал участковому
чётк
ий
ответ,
то у
т
ого могло возникнуть чувство, что он освоился на площа
ди.

«Правильно, Румпель Хелен»,
-

повторил участковый, и
парни

кивнули. Тут
участковый уже собрался уходить, но, сделав пару шагов, вспомнил о ч
ё
м
-
то и
вернулся.

«А что это за
песня до этого играла
?»,
-

спросил он подозрительно, наш
ё
л
кнопку «Старт» на магнитофоне, и
Moskow
,
Moskow

заиграла снова. У Михи
сердце ушло в пятки. Самая запр
ещё
нная из всех запр
ещё
нных песен!
Участковый прислушался и, в конце концов, кивнул со знающим видом.

«Чей проигрыватель?»,

-

спросил участковый.


«Ну?

Чья это кассета?»

«Ну, вообще моя»,
-

сказал Миха.

«Ага! Я её забираю.
Я сам с удовольствием включу её

в окружении коллег».
Миха закрыл глаза от ужаса, когда представил
это
. Он слышал только, как
участковый, уходя, прокричал: «Ну, парни, о таком занятии в
ы бы мне точно не
рассказали, так ведь?»

Через неделю участковый был не повышен от обер
-
мейстера до младшего
лейтенанта, а разжалован до мейстера. И он начал придираться к Михе,
постоянно требуя предъявить ему паспорт. Если Миха
попад
ался на

его

пути
,

то э
то всегда
означа
ло: «Добрый день, мейстер Хоркфельд, проверка
документов. Ваш паспорт, пожалуйста».

Первое время Миха очень серьезно относился к фразе
проверка документов

и думал, что те, кто слушал
Moskow
,
Moskow

рано или поз
д
но

попадали в
списки
разыскиваемых
. Поздн
ее

он додумался, что участковый действительно
включал
Moskow
,
Moskow

в кругу коллег, возможно даже на большом
по
л
ицейском
балу
в честь повышений
. А поскольку
Moskow
,
Moskow

была
неописуемо запр
еще
на, в праздничном зале
,

должно быть
,

разразился
чудовищный скандал. Миха хорошо мог себе представить эту сцену: начальник
полиции сам лично устремился вперед, чтобы разбить колонки резиновой
дубинкой, пока министр внутренних дел доста
вал

пистолет, чтобы
расстрелять

магнитофон
на середине пес
ни.

Затем оба одновременно сорвут с участкового
новёхонькие лейтенантские погоны. Наверно так и было, если не хуже, думал
Миха после неоднократных проверок паспорта, во время которых участковый
обращался с ним весьма сурово.

Если бы участковый не забрал ка
ссету с песней, то и первое любовное
письмо Михи тоже бы не улетело в полосу смерти. Обстоятельства были
сложными и, соответственно, труднообъяснимыми, но
очень отдал
ё
нно все же
связаны с
Moskow
,
Moskow
. Миха даже не был в точности уверен, ему ли
предназна
чалось это письмо, и он также не был уверен, было ли оно от девочки,
за чь
ё

любовное письмо он
бы
с радостью отдал жизнь.

Эту девочку звали Мириам, она училась в параллельном классе и
определ
ё
нно была первой красавицей в школе. (Для Михи она была,
разум
е
е
т
ся, первой красавицей
в мире
). Она была Событием Солнечной
а
ллеи.
Когда она появлялась на улице,
ритм
на ней
совершенно
преобража
лся
.
Дорожные рабочие опускали свои отбойные молотки,
западные автомобили,
проезжавшие из пограничного пункта, останавливались, позволяя ей перейти
улицу, пограничники на наблюдательной вышке в смертельной полосе
хватались за свои бинокли, а смех западных
старшеклассников

на смотровой
площадке за
тих
ал,

уступа
я место благоговейному шё
поту.

В школе, куда ходили Миха, Марио и все остальные, Мириам училась не так
давно.
Про неё н
икто не знал ничего
конкретного
.
Для всех
Мириам была
чужой, прекрасной, загадочной девушкой. С
обственн
о говоря, Мириам была
внебрачным р
еб
ё
нком, но и об этом никто не знал. Она была внебрачным
реб
ё
нком

потому
,

что е
ё

отец однажды
с
вернул слишком рано.

Он направлялся
в ЗАГС

на машине
, где хотел встретить мать Мириам, которая была на восьмом
месяце беременности. Свадьба должна была
состояться в Берлине, а в Берлине
отец Мириам почти не ориентировался. Он ехал из Дессау

и неправильно
повернул с Адлергештель, проехал вниз по Баумшуленштрассе и внезапно
очутился перед пограничным пунктом на Солнечной
а
ллее
. Он вообще не
пон
я
л, что оказа
лся перед пограничным пунктом, поэтому выругался, вышел из
машины и начал взволновано бегать туда
-
сюда. «Но мне же надо туда
проехать!»
-

постоянно кричал он. Автомобили частенько

по ошибке

подъезжали к
пограничному пункту, и их большей частью отправляли н
азад без
всякой шумихи. Но вспыльчивый отец Мириам поднял такой шум, что
пограничники занялись им основательно. Его так долго допрашивали, что он
уже не успевал в ЗАГС к назначенному времени, а прежде чем была назначена
новая дата, успела родиться Мириам.
Поэтому Мириам была внебрачным
ребёнком.

Когда у Мириам родился младший брат, ей уже стало ясно, что их родители
расстанутся.
У е
ё

от
ц
а

был
и

не
все дома: если

его

не пускали
домой
, он
вышибал
входную дверь

ногой или устраивал на улице дикий вопль, из
-
за че
го
Мириам и её матери было ужасно не
удоб
но перед соседями. Когда
её
родители
,

наконец
,

разошлись, мать

Мириам

хотела
оградиться

от на
зойливы
х
преследований

её
сумасшедшего отца, и поэтому она пер
е
е
хала на Солнечную
а
ллею
.

Она абсолютно верно предположила, что отец Мириам
будет
тщательно
избегать этого района.

Отношение Мириам к мальчикам и мужчинам было абсолютно неясным.
Очкарик говорил, что Мириам ведет себя как любой нормальный реб
ё
нок, чьи
родители развелись


сдержанн
о
,
пессимистично
, как
ему вздумается
.

Часто
видели, как она садилась на мотоцикл, подъезжавший как раз в тот самый
момент, когда она выходила из дома. Это был AWO,
или

тот самый

мотоцикл,
чтобы
пускать пы
ль в глаза
. AWO был единственным четырё
хтактным
мотоциклом во всем восточном бл
оке и к тому же выигрывал за счё
т своей
редкости, потому что его производство прекратили в начале шестидесятых. То,
что Мириам садилась на AWO, давало ребятам с площади понять, что она
вращается совсем в другом мире. Ни у Мих
и, ни у Марио,
ни у
Очкарика или
Толстого не было мотоцикла или хотя бы мопеда; только у Волосатика был
складной велосипед. И если бы у кого
-
то из них был мопед или даже мотоцикл,
то только назойливо тарахтевший двухтактный. Даже 350
-
я Ява, у которой как
-
н
икак было два цилиндра, даже близко не могла сравниться с низким, плавным
звуком AWO. Должно быть, в звуке AWO было нечт
о притягательное
.

Услышав рокот мотора перед своим домом, Мириам спускалась на улицу,
приветств
овала водителя быстрым поцелуем

и тут же
исчезала. Никто с
площади никогда не видел лица водителя, потому что он всегда был в
мотоциклетных очках.

«Возможно это и не её парень»,
-

сказал Миха однажды,


«возможно он
просто...» Ему не приходило в голову, кто же мог каждый день забирать самую
краси
вую девочку
,
целоваться с ней

при встрече

и не быть при этом её парнем.

«Наверное, это её дядя»,
-

съехидничал Марио. Он тоже был влюбл
ё
н в
Мириам, но в отличие от Михи не окружал е
ё

романтическим ореолом. «Ты
хочешь с ней
гулять

или молиться на неё

-

спросил он как
-
то раз Миху, и тот
довольно правдиво ответил: «Ну, сперва я хочу на нее только молиться».


«Ага, сперва. А потом, когда сперва пройдет?»
-

спросил Марио. «Тогда...
Тогд
а я умру за неё
»,
-

ответил Миха. Он с грустью подумал о том, что ему ещ
ё

очень далеко до каких
-
либо отношений с девушками, если он собирается
только молиться на них, а затем благородно за них погибнуть.

Целыми неделями и месяцами он не решался заго
ворить с Мириам, и даже
когда появляла
сь возможность, например в школьной столо
вой, когда она вдруг
оказывалась в очереди перед ним
, он
всё равно
терялся
.

Тем не менее
,

Миха всегда старался добыть всю возможную информацию у
младшего брата Мириам. Все влюбленные в Мириам


а это был
и

все парни из
старших классов


старались расспросит
ь
о ней её

брата. Младшему брату
Мириам было всего десять, но он уже ч
ё
тко знал, чего стоит информация. Он
даже брал за не
ё

плату, машинки Матчбокс
1
. Если кто
-
нибудь хотел узнать у
него что
-
то про Мириам, он сначала спрашивал: «Есть
тачки
?». Это быстро
вош
ло в привычку, и
ученики старших классов стали экспертами по Матчбоксу.
Только их родственники с запада удивлялись, что парни пятнадцати
-
шестнадцати лет просят на Рождество Ламборджини С
ountach

или Road
Dragster.
Все потому,
ч
то младший брат Мириам брал не

каждую

машинку.
Когда Очкарик как
-
то пытался навязать ему простенький пикап дурацкого
зеленого цвета, он отказался давать сведения. Нужен был Maserati или
Monteverdi Hai
, и ещ
ё

у них не должны были заедать пружинки.

У брата Мириам были привилегии и в друг
ом отношении: никто не рисковал
его трогать. Если ему грозила взбучка от сверстников, он мог положиться на
поддержку старших, да и они ничего ему не делали, независимо от того,
насколько нагло он себя в
ё
л. Брат Мириам обладал такой же
неприкосновенностью,
как и она сама. Однажды, в
по
-
настоящему
затруднительном положении
, Миха вс
ё

же

попытался обратить на себя
внимание Мириам.

«
Затруднительное положение
» заключал
о
сь в том, что его приговорили к
дискусси
онному докладу. Его друг Марио заменил

букв
у Д

на Т в
л
озунг
е

«
ПАРТИЯ


БЕССМЕРТИЕ НАШЕГО ДЕЛА
!
»
,
который

большими буквами

красовался

в фойе школы.

На Марио за это на
стуч
али, стукач, который
всех
закладывал
, находился всегда. К несчастью, Марио был внесен в некоторого
рода итоговый список. «Еще одна подобная в
ыходка и ты дождёшься»,
-

так
ему сказали в прошлый раз,
когда
пойма
ли

за курение. А теперь он дождался,
что бы это ни значило.

Марио хотел закончить школу или хотя бы пойти
учиться на автомеханика, но теперь ему светила карьера бетонщика,
дробильщика или
рабочего на заводе
. Как друг Марио, Миха взял на себя эту
Т
;
быть
может
,

свою роль сыграл
о

то
, что они как раз проходили
«Поруку»
Ши
ллера. Но всё
-
таки Миха определё
нно хотел снискать репутацию человека
,



1

Фирма
-
производитель игрушек, главным образом миниатюрных моделей
автомобилей.

совершающего дерзкие поступки, а буква
Т
, подписанная

в нужном месте
красного лозунга, была дерзким поступком. К несчастью, ни Марио, ни Миха
не знали, что автором лозунга был Ленин. Петля, надетая на шею преступника,
была скручена следующим образом: тот, кто оскорбляет Ленина, оскорбляет
партию. Тот, кто ос
корбляет партию, оскорбляет ГДР. Тот, кто оскорбляет ГДР,
против мира. С тем, кто против мира, нужно бороться


а Миха, по всей
видимости, оскорбил Ленина.

П
оэтому его директриса, «награждё
нная» именем
Эрдмута Лёффелинг, приговорила его к дискуссионному до
кладу.

Дискуссионные доклады были самым настоящим наказанием, хотя вообще
они считались огромной честью. Никто не хотел читать дискуссионный доклад.
Все находили отговорки. При этом
их смысл должен быть таким:

я бы
действительно с большим удовольствием про
читал, но к очень, очень
большому сожалению не могу в виду обстоятельств непреодолимой силы. «Я
стесняюсь большого количества людей». «Наверняка найд
ё
тся
кто
-
то
получше
». «На ум не приходит ничего действительно достойного». «Я плохой
оратор». «
У меня нет в
ремени готовиться, моя мама больна
»
. «Мне у
же
разрешали в прошлом году». «Похоже, я

охрип». Миха, разумеется, не мог
отговориться. Он согрешил, и должен был раскаяться.

Его доклад назывался
так: «О чё
м говорят нам сегодня цитаты классиков
марксизма
-
лениниз
ма».
Мириам ещё

ни разу не общалась
с Михой. Он боялся стать для неё

«тем, с
красной речью»
, если она впервые обратит на него внимание во время е
ё

чтения. Миха должен был еще до этого показать себ
я перед Мириам. В этом
и
заключ
ало
сь
затруднительное
положение
.

Времени у него было две недели,
и в эти же две недели
была

школьная
дискотека
. Школьная дискотека проводилась в первые недели каждого
учебного года, пока ещ
ё

никто не получил столько плохих отметок, чтобы его
оставили на второй год. Но настр
оение вс
ё

равно

никогда

не поднималось,
потому что дискотека заканчивалась в девять, и только в последние полчаса в
зале становилось так темно, как и должно быть на дискотеке. Несмотря на это
Миха считал дискотеку единственной удачной возможностью показать

себя
перед Мириам.

Разумеется, школьная дискотека была самой неудачной возможностью.
При
ш
ли все парни из старших классов, и у всех на уме было примерно одно и
то же.
Н
е при
шла
,

разумеется,

лишь

Мириам. Она пришла только тогда, когда
Миха, Марио, Волосатик
, Очкарик и Толстый от скуки уже отковыряли
этикетки
с бутылок с колой. Она уселась рядом со своей подругой, и обе
принялись болтать, как будто не виделись
лет
десять. Подругу Мириам за глаза
называли Шрапнель, потому что какой
-
то шутник однажды сказал, чт
о её лицо
наверно изуродовало шрапнелью.
Миха знал, что найти кого
-
то, кто выйдет с
ним и пригласит Шрапнель танцевать, было невозможно. Даже Марио
не
был
на это
готов; задолго до того, как пришла Мириам, он сказал Михе: «Я знаю,
что с меня причитается, но

даже не думай, что я буду танцевать с
ней
».

Михе не оставалось ничего кроме как собраться с духом и сделать то, что
должен
был
сделать мужчина. Во время перерыва, перед тем как началась новая
песня, он встал и проделал бесконечно долгий путь через всю дискотеку. Как
только послышались первые ноты, он спросил Мириам: «Потанцуем?»

Он изо
всех сил старался выглядеть непринужд
ё
нно. Но

вдруг душа Михи ушла в
пятки, он понял, что он опозорился самым ужасным образом


песня была
восточной мелодией
наихудшего
сорта. Танцп
лощадка

мгновенно опустел
а
.
Мириам и Шрапнель прервали на мгновение свою болтовню, украдкой
посмотрели на Миху уголком г
лаз и тут же прыснули. Вся школа была
свидетел
е
м этого позора. Сперва Миха не уход
ил, но Мириам и Шрапнель
опять ста
ли болтать, как будто его там и не было. Ему снова пришлось пересечь
всю дискотеку, и вся школа таращилась на него. Волосатик сказал: «Это
х
рабрый человек». И этим было сказано то, о ч
ё
м думали

все
. Миха был
первым, кто отважился пригласить Мириам на танец.

С этого момента Миха,

словно одурманенный
, сидел на своем стуле, пока
вокруг внезапно не распространилось какое
-
то волнение.

Марио подтолк
нул
Миху, чтобы вывести его из летаргии. Очкарик снял свои очки и нервно их
протирал, а у Толстого отвисла челюсть. «Но
этого не может быть
». Мириам
танцевала, и она танцевала не со Шрапнелью, она танцевала с кем
-
то. Этого
кого
-
то не знал никто. Он пришел
просто так, с парой друзей, и пригласил
Мириам. Его друзья приглашали других девушек, только лучших. И для этого у
них даже была медленная песня.

Долгая
медленная песня.
Та самая

типичная
медленная песня. То
т, кому будет даровано счастье

танцевать под эту
песню,
никогда этого не забудет и отныне будет разделять человечество на
переживших этот миг и не испытавших его. Одни станут блаженными
,
просветл
ё
нными, другие же бедными, отвергнутыми судьбой созданиями,
которых обманом лишили внеземного
чувства
.

Мириам
не только танцевала с этим незнакомцем, она стала обжиматься с
ним, и довольно энергично. Миха смотрел на это, банда смотрела на это, все на
это смотрел
и. Пока вдруг не загорелся свет,

и Эрдмута Лёффелинг не появилась
в зале.
Мачо

был одет в футболку гимна
зии Джона Ф. Кеннеди


Мириам
обжималась с западным берлинцем. Эрдмута Лёффелинг закатила страшный
скандал. Западный берлинец тут же вылетел из зала
, Мириам приговорили к
дискуссионному докладу, а Миха стал мужчиной часа.

В последующие дни у всех парней из

девятых и десятых классов появилась
лихорадочная активность, имевшая только одну цель: каждый хотел, чтобы его
приговорили к дискуссионному докладу. Но с самого начала это было обречено
на провал; лимит был достигнут двумя козлами отпущения
. Строго говоря
, это
всегда были несколько
«взрослых детей», выбранных

руководств
ом

районного

ССНМ
1
, и они, видимо,
по
считали

бы

школу ст
адом баранов, если
бы
при
отборе
речь шла только о нарушениях и
обещаниях

типа

торжественн
о
-
кля
нусь
-
исправиться
.

Как бы то ни было, последующие дни были богаты на
происшествия, за которые при нормальных обстоятельствах любой ученик был
бы приговорен к дискуссионному докладу. На уроке физики Волосатик, когда
его спросили про три основных правила поведения при ядерном

взрыве,



1

Союз Свободной Немецкой Молодежи



молодежная организация в Германии, после разделения
существовала только в ГДР

ответил: «Во
-
первых, посмотреть, потому что такое
можно увидеть лишь раз.
Во
-
вторых, лечь на землю и ползти к ближайшему кладбищу, но, в
-
третьих,
медленно, чтобы не возникало паники
»
. Он получил единицу, но его не
приговорили к дискуссионному докл
аду. Марио на уроке физкультуры бросил
гранату всего на пять метров. Это считалось пацифизмом, но Марио заставили
сделать пятьдесят отжиманий
, из них десять с хлопком для закаливания
характера
. Но к

дискуссионному докладу его не приговорили.
Толстый нарочн
о
попался, когда
химичил

с флагштоком. Снятие
флага

граничило с терроризмом,
но Толстого приговорили только нести большое знамя, именуемое
«
штандарт
ом», 7 октября, что в результате оказалось настоящим наказанием,
потому что 7 октября дождь лил как из ведра
. В то время как все остальные,
чуть
-
чуть поприсутствовав, потихоньку слиняли, Т
олстый с баннером так
просто слинять не мог. А баннер, кото
рый и без того был довольно тяжё
лым,
под дождем стал еще тяжелее. Настолько тяжелым, что уже не развевался, и
поэтому его надо было держать опущенным.
Из
-
за этого
знаменосцу
было

очень неудобно
.

Нести промокший до нитки баннер так, чтобы была видна
эмблема, стало

для Толстого настоящим и
спытанием силы
.

В общем, Миха остался единственным приговор
ё
нным к дискуссионному
докладу.

Разумеется, кроме Мириам.

Они встретились

в темноте
, в зале позади сцены. Мириам как всегда
опоздала, собрание шло

уже

довольно долго. Ябеда читал бесконечно длинный
отчет, полный процентных данных. Числа были в той или иной мере больше
ста; некоторые данные почти приближались к ста процентам. Ябеда вс
ё

мог
представить в процентах: оценки по русскому языку, предварительну
ю запись
на три, десять или двадцать пять лет военной службы
, взносы солидарности,
членство в ССНМ, ОСГД
1
, НСГС
2

и ОСТ
3
, поездки с классом, субботники,
ярмарки мастеров будущего, посещаемость библиотеки... Когда ябеда начал
представлять процентные данные
по участию в распределении молока во время
перемены (
семь целых, четыре десятых процента учеников девятого класса
пьют цельное молоко с жирностью две целых, восемь десятых процента; это
увеличение на две целых, две десятых процента...
)
, заснули первые.
Еди
нственным, кто вынужден был бороться со сном, был Миха, но он ждал за
сценой.

Затем вошла Мириам, хихикая и без
форменной
рубашки ССНМ, и
прошептала: «Ой, я опоздала, опоздала. Я вообще правильно при
шла?» Миха
был настолько потрясё
н, что хотел ответить ей,

что она везде правильно, но от
волнения смог выдохнуть только: «Да, правильно». Было темно и тесно. Еще
никогда он не был так близко к ней. Мириам взглянула на Миху, затем
повернулась к нему спиной и сняла футболку. Под ней ничего не было. «
Чур
,

н
е

подсма
тривать!
»

хихикая,
прошептала она, и Миха забыл, как дышать, так
сильно он был очарован. Мириам вынула свою
форменную
блузку из пакета и



1

Общество германо
-
советской Дружбы


массовая организация в ГДР, целью которой было углубление
знаний граждан о Советском Союзе

2

Немецки
й спортивно
-
гимнастический союз

3

Общество «Спорт и техника»

расправила её. Ещё не все пуговицы на рубашке были застегнуты,
к
ог
да она
снова повернулась к Михе. Он всё ещё стоял как

вкопанный.

«Ну», прошептала Мириам, «ты тоже накосячил?»

«Чего?» спросил Миха, не понимая, что она имела в виду.

«Ну, из
-
за чего
-
то же тебя приговорили».

«А, ну да, конечно!»

сказал Миха, причем уже не шё
потом, а так громко, что
в зале
его мог услышать
любой, если бы прислушался. «Я напал на Ленина, и
на рабочий класс и партию вместе с ним. Представляешь, какой был
переполох».

Чем больше Миха пытался показать себя перед Мириам, тем скучнее
становилась её реакция. «Они подняли такооой шум, и меня даже чут
ь было
не...»

«Эти западные целуются совсем по
-
другому»,
прервала она его
с
романтическим
и нотками в

голос
е
, и Миха сглотнул и умолк. «Я бы хотела
показать кому
-
нибудь
,

как»
, прошептала она и хихикнула. Вдруг она перестала
смеяться, как будто бы её внезапн
о посетила идея. Миха догадывался,
какая
идея пришла ей в голову. За сценой было так тесно, что Миха не мог
сдвинуться ни на шаг назад. В темноте он видел её блестящие, влажные,
пухленькие губы. Они медленно приближались к нему, он чувствовал, как
волнующе

поднимаются и опускаются
две полненькие груди под блузкой, он
вды
хал е
ё

мягкий, цветочный запах. Он закрыл глаза и думал:
Мне никто не
поверит...

Как назло именно в этот момент ябеда закончил свою речь и Мириам позвали
к трибуне. И хотя за сценой было
темно, но все ж
е не настолько, чтобы Мириам
могла
не
заметить растерянный взгляд Михи. «Когда
-
нибудь я покажу тебе!»,
сказала она, хихикнув последний раз, поднялась на сцену и прочитала доклад, в
котором она призналась, что считает особенно мужественными т
ех парней,
которые уходят в армию на три года.

Такого мужчину она, разумеется,
дожидалась бы

все три года
. Эрдмута Лёффелинг благосклонно кивала головой.
Только Миха видел, что Мириам скрестила пальцы за спиной.

Миха был настолько одурманен почти
-
поцелуем
с Мириам за сценой, что он
отклонился от заранее подготовленного выступления уже через несколько
предложений. «Дорогие
члены союза, сегодня я хотел бы поговорить о
значении знания
трудов

теоретиков научного мировоззрения. Их мысли были
проникнуты огромной,

бессмертной любовью
»
,
-

и в тот момент, когда Миха
произнес это слово, его глаза начали светиться, он был охвачен эйфорией, от
которой полностью потерял контроль. «Любовью, которая делала их сильными
и непобедимыми и помогла им
,

как бабочке
,

вылупиться из

кокона, которым
они были обмотаны, чтобы они свободно и счастливо порхали в этом
великолепном мире над роскошными лугами и ароматными цветами,
цветущими самыми прекрасными красками...»

Толстый выглядел озабоченно и
тихонько спросил: «Ему что
-
то подсыпал
и

в еду?» Марио прошептал в ответ:
«Если да, то я тоже так хочу».

Воодушевление Михи привело к тому, что Эрдмута Лёффелинг в сво
ё
м
заключительном слове поставила вопрос: «Имеет ли право революционер быть
страстным?», чтобы тут же на него ответить: «Да, револ
юционер может быть
страстным».

Марио пришлось держать Миху, иначе бы тот выпрыгнул и закричал бы на
весь зал с
блеском в

глаза
х
: «Да! Да! Давайте все будем страстными!»

После собрания Миха подош
ё
л к Мириам и сказал ей так, чтобы никто не
слышал: «Я видел,
как ты во время доклада скрестила пальцы».

«Да?» ответила Мириам. «Тогда
теперь
у нас
ест
ь общая тайна».
О
ставив
Миху, о
на быстро побежала к выходу.

Михе казалось, что он слышит двигатель AWO. Он быстро побежал за
Мириам, но увидел лишь, как она
уезж
ает,
сев на пассажирское сидение. На его
хорошее настроение, впрочем, не могло повлиять ничто, даже проверка
документов участковым.

Она обещала мне поцелуй, она обещала мне поцелуй, ликовало в нем всю
дорогу домой. Но так как он знал, что мать смотрит на него и
з кухонного окна,
то старался ничего не показывать.































Гдевсе
говорятодновременно


Мать Михи звали Дорис, и она любила говорить о себе так:
«Только на мне
всё и держится!» И это действительно было так. Во «всё» входили брат Михи
Бернд и сестра Сабина, оба были старше его.

Бернд побывал в армии,
хотя он чуть было не избежал е
ё
.

У него был
а

очень
странн
ая

д
ата

рождения, 29 февраля. Вероятно, для армии любой февраль
состоял из двадцати восьми дней, т.к. Бернд не получал повестку.
Когда в
газете появ
илось объявление, что все, рождё
нные тогда
-
то и тогда
-
то, должны
пройти
призывную
комиссию, Бернд хотел его просто проигнорировать:
«Никто не может требовать от меня, чтобы я ежедневно читал газету! Может
они вообще меня не заметят и заб
удут про меня», сказал он тогда. «
Да это
никогда в жизни не всплыв
ё
т
!» Госпожа Куппиш, которая уже тогда была
трусихой, считала: «Такое всегда обнаруживается!»

Так Бернд вс
ё
-
таки отправился в районный военкомат. Газету он развернул
перед призывной комиссией со словами: «Добрый день, я по Вашему
объявлению».
Офицерам из призывной комиссии это отнюдь не показалось
забавным. Они приказали: «Отставить шуточки!» и начали на него о
рать:
«Здесь совсем другие порядки! И не только в каждом,
но и

в наикаждейшем
отношении»
. Они грозили Бернду
«
диккатурй
пролеата
»

и считали, что он и без
того уже
был на грани


«не только дозволенного, но и наидозволеннейшего».


Вернувшись с комиссии, Берн
д рассказал только, что «они все там так
забавно разговаривают».
Но когда он сам
побывал

в армии, он тоже
взял

манеру

забавно

выражаться.

Когда он приехал в отпуск, семья Куппиш узнала
его с совершенно новой стороны. Так
,

он не спрашивал больше: «
А когда
будет
ужин?
»
, а говорил: «Скоро можно разбирать еду?». А когда его спросили, как
было в театре, его ответ звучал примерно так: «
После вступления в зрительский
зал я занял свою позицию в
восьмом
ряду. Никаких особых происшествий
»
.
Конечно, его родственники
были очень обеспокоены, но не высказывали ему
замечаний
. Это пройдё
т, думали они, это всё временно.

Несмотря на то, что Бернд был в армии, в тесной квартире было по
-
прежнему
тесно, как и раньше. Это был
о

утомительн
ое

жилище
, считал Миха. Господин
Куппиш ра
ботал водителем трамвая, и поэтому ему часто приходилось вставать
ночью, когда все спали. Сквозь тонкие стены Миха слышал все те звуки,
которыми мужчина начинает свой день. Поскольку у господина Куппиша,
работавшего водителем трамвая, были нерегулярные сме
ны, Миха никогда не
знал, когда у его отца заканчивается рабочий день. Отец
О
чкарика наоборот
был инженером
, и каждый день приходил домой ровно без пяти пять. В глазах
Михи идеальные условия. У Очкарика также не было братьев и сестер. У Михи
же кроме брата

Бернда была еще и сестра, которая тоже была старше Михи и
которую звали Сабина. Сейчас
у неё

как раз был
постоянны
й

паре
нь
, которого
она всегда приводила с собой. Однако Сабина не совсем пон
имал
а принцип
постоянного парня


у неё всё время был
новый
постоянный парень. Миха даже
не запоминал имена; он всегда говорил только: «Сабинин нынешний». Сабина
любила своего нынешнего каждый раз так искренне, что всегда стремилась
подражать ему. Однажды господин Куппиш застукал Сабину за заполнением
заявления на
вступление в партию. Господин Куппиш
был вне себя от

ярост
и

(что в такой тесной квартире означало не очень много), но Сабина виновато
показала на своего нынешнего: «
Но он же тоже в партии!
»
.

«И
за неё я тоже поручусь», объявил её нынешний. «
Я поручусь за т
ебя,
разве нет?
»

Сабина кивнула в радостном ожидании, но господин Куппиш положил этому
конец, просто забрав заявление Сабины, сложив его пару раз и подложив под
шатающийся стол.

Какой бы тесной ни была квартира,
место
для большого кресла всё
-
таки
нашлось.
Это было громоздкое, походившее на трон кресло с высокой спинкой,
толстыми подлокотниками и
мягкими, глубоко посаженными пружинами. Это
кресло было привычным местом дяди Хайнца, западного дядюшки.

Дядя
Хайнц, наверное, чувствовал себя комфортно в этом крес
ле, потому что
приезжал он часто. И в этом были смысл и назначение кресла.

Господин Куппиш читал Берлинер Цайтунг, а не НД
1
. В
первой

газете
было
много местной хроники и рубрика о
бъявлений, втор
ая была
центральным
органом
. Госпожа Куппиш выяснила, что во всех газетах в целом пишут то же
самое, что было в НД днём раньше,
и хотела убедить мужа перейти на НД. Но
господин Куппиш не хотел: «Нечего тут на меня давить, чтобы я читал эту
ерунду!»

«Но ведь наш сосед тоже читает НД!
», говорила госпожа Куппиш. «Значит
она не так уж и плоха».

«Но он же из Штази!»
2
, отвечал господин Куппиш.

«Откуда ты знаешь?»

«Потому что он читает НД!» Господин Куппиш всегда находил
доказательства того, что его сосед был из Штази. Госпожа Куппиш была в

этом
не так
уверена
. И по этому поводу были бесконечные диспуты.

Он: «А еще у них есть телефон».

Она: «Но это же ничего не доказывает!»

Он: «Ах нет? А мы из Штази?»

Она: «Конечно нет».

Он: «А телефон
у нас

есть? А?»

«Нет, но…»

Больше госпоже Куппиш ничего

на ум не приходило. У семьи Куппиш
действительно не было телефона.

«Эх», громыхал господин Куппиш, «Я напишу
претензию
».

«Осторожней, Хорст, осторожней»
, говорила госпожа Куппиш.

Дядя Хайнц, западный дядюшка, никогда не слышал про
претензии
.
«
Претензия
, ч
то э
то такое


«Это единственное, от чего они там, наверху, могут обделаться!» объявил
господин Куппиш и закатил глаза, как будто его
претензии

заставляли дрожать



1

Нойес Дойчланд (Новая Германия)


межрегиональная ежедневная газета в Германии

2

Министерство государственной безопасности ГДР

властителей в их дворцах. «Если я пойду утром в ванную и увижу
, что воду
отключили, потому чт
о они опять копаются с трубами, тогда…
»

«
Ну
,
претензия



это просто жалоба»
, смягчил Миха, а госпожа Куппиш
смягчила ещ
ё

больше. «Жалоба, жалоба. Звучит так, как будто мы жалуемся».

«Ну конечно мы жалуемся!», настаивал господин Куппиш.

«Нет!», сказала госпожа Куппиш. «Мы инициируем… или обращаем
внимание… или спрашиваем… или просим о том, чтобы… Но
жаловаться
?
Мы? Никогда!»

Дядя Хайнц был братом госпожи Куппиш и тоже жил на Солнечной
а
ллее
,
только на большей её части.
Будучи западным дяд
юшкой, он знал, в каком
долгу он перед своими родственниками.

«Смотрите, я опять пр
и
вё
з
контрабанду», говорил он
каждый раз

во время приветствия тихим,
заговорщическим тоном. То, что привозил Хайнц, в принципе было провезено
контрабандой. Он засовывал шоко
лад себе в носки или запихивал пачку
мармелада в трусы.
Его никогда не ловили. Но на границе его каждый раз
бросало в пот. «Хайнц, это вс
ё

легально!», объяснял ему Миха уже в сотый раз.
«Мармелад можно!»

Миха хотел, чтобы Хайнц как
-
нибудь привез пластинку.

Не обязательно
Moskow
,
Moskow
, но может хотя бы
The

Doors
.

Для Хайнца подобные действия
были слишком рискованными. Он знал, чем грозит контрабанда. «Двадцать
пять лет Сибири! Двадцать пять лет Сибири за полфунта кофе!»

Миха покачал головой. «Я тоже слышал эту историю, но там было полгода
Сибири за двадцать пять фунтов кофе». Даже машинки Матчбокс
казались
Хайнцу слишком опасными. «Я же тогда стану виновным в э
-
э
-
э, как там это
называется?


прославлении э
-
э
-
э, классовой
вражды, если покажу, какие
машины у нас есть!» восклицал он. «Или если я привезу ми
ниатюрн
ую
полицейскую машинку, тогда это уже
преуменьшение противника, а у меня нет
желания валить деревья в Сибири! Но почему, собственно, тебе всё ещё нужны
машинки Матчбо
кс?
»

Да, зачем Михе вс
ё

ещ
ё

нужны были машинки Матчбокс.

Когда приезжал Хайнц, господин Куппиш всегда
возился с

раскладн
ым

стол
ом
. Он никогда с
ним

не справлялся. Но, несмотря на это не уставал
повторять, что такой раскладной стол очень практичен.
Даже руч
ку для
регулировки высоты господин Куппиш считал практичной. Он также считал
практичными складные велосипеды или складные зубные щ
ё
тки. Люб
ая

уродлив
ая

конструкци
я
, предполагавш
ая

экономию места, господином
Куппишем была
аттестована как

«практичн
ая
».

Оптимизму, с которым он
возился со своими практичными предметами, было присуще нечто
фантастическое. «Эх, вс
ё

работает на раз
-
два!» всегда говорил он. Но оно
никогда не работало на раз
-
два.

Усаживаясь в огромном кресле в тесной гостиной и окидывая её взгл
ядом,
Хайнц постоянно вздыхал: «Настоящая камера смертников!»

Несколько лет
назад он обнаружил за батареей асбест и закричал: «Асбест, у вас асбест! От
него бывает рак лёгких!»

Господин Куппиш, не слышавший прежде слова асбест, воскликнул: «Я
напишу

претен
зию


Госпожа Куппиш воскликнула: «Только осторожней, Хорст, осторожней!»

Господин Куппиш, как и всегда, не написал
претензию
, и асбест постепенно
канул в забвенье, несмотря на то, что
Хайнц каждый раз, вздыхая, об этом
напоминал: «Настоящая камера смертни
ков!» В такие моменты Миха невольно
сравнивал своих родителей с Розенбергами в Синг
-
Синге
1
, а иногда даже
пытался
вообраз
ить, какую картину представ
ляли бы собой

его родители в
камере смертников. (Его отец, наверное, даже на электрическом стуле не
переста
л бы орать: «Я напишу
претензию
! Я ведь невиновен!»)

Когда Хайнц однажды пров
ё
з обувь для госпожи Куппиш, набитую газетами,
а господин Куппиш из любопытства расправил скомканную газету
Бильд и стал
читать, он побледнел. «Вот», сказал он и показал на жирный

заголовок:


СМЕРТЬ

СПУСТЯ

15 ЛЕТ.
УБИЙЦА
-
АСБЕСТ

ВЫЗЫВАЕТ РАК!


«Камеры смертников!», воскликнул дядя Хайнц. «Я же говорил!»

Госпожа Куппиш начала подсчитывать.

Господин Куппиш, Миха и Сабина тоже считали. «Мы сюда переехали…»

«Подожди
-
ка…»

«Ну да… пятнадцать
лет
назад…»

«Нет, дольше…»

«Никаких дольше! Если не учитывать отпуск

»

«… а время, когда мы не дома


Миха, Сабина, вы же всегда по шесть часов в
школе?»

«
У меня
не
выходи
т полны
х
… пятнадцать лет».

Пятнадцать лет. На столе лежала расправ
ленная газета Бильд,
в которой
жирным шрифтом
было написано, что убийца
-
асбест через пятнадцать

лет
вызывает смертельный рак лё
гких.

«Я напишу
претензию
», сказал господин Куппиш дрожащим голосом.

«Только осторожнее, Хорст, осторожнее! Не пиши, откуда ты это
у
зна
л
. Ты
думаешь, они
разрешат Миш
е учиться в Москве
, если мы будем постоянно
жаловаться?
»

«Он хочет учиться в Москве?», сердито спросил Хайнц. «Но ему нужно в
Гарвард,
в оксфордскую Сорбонну!
В Россию ездят только с пистолетом под

мышкой или с пулей в ноге
»
.

«Хайнц, не при мальчике!» шикнула госпожа Куппиш.

Миха не хотел учиться именно в Москве; мать решила это за него. Она была
ответственной за такие решения
. Чтобы учиться в Москве, Миха долже
н был
посещать подготовительный класс в особой школе под названием «Красный
Монастырь». Чтобы попасть в Красный Монастырь, он должен был быть
выдающимся во всех отношениях. У него должны быть выдающиеся отметки,
выдающаяся профессиональная цель и выдающиес
я политические взгляды,
выдающееся поведение, он должен проявлять выдающуюся самоотдачу,



1

Юлиус и Этель Розенберги, американские коммунисты,
обвиненные в шпионаже в пользу СССР. Были
казнены в тюрьме Синг
-
Синг (США).

общаться с выдающимися друзьями и быть родом из такой же выдающейся
семьи.

«Мы все должны сохранять бе
-
зу
-
преч
-
ну
-
ю репутацию», говорила гос
пожа
Куппиш, которая знала,

о чё
м речь. «Хорст! Ты больше не читаешь
Берлинскую, а читаешь НД».

«Что, НД? Но она же такая большая!»

«Именно! Тогда её
и увидят
все
!
»

«Не, тут так тесно, поведай
, как мне открыть НД!»

«Тогда садись у окна, и все тебя увидят
. Если Штази придут к нашим
с
оседям и будут спрашивать про нас, то они скажут, что мы читаем НД
. Тогда
вс
ё

будет в порядке, Миш
а попадет в Красный Монастырь и сможет учиться в
Москве
»
.

«Штази не
приду
т
к нашим соседям, потому что наши соседи и
есть
Штази», утверждал господин Куппиш.

«Да, да, и всё
-
то ты опять знаешь», отвечала госпожа Куппиш.

«Конечно, знаю! Потому что я видел, что они
получили свой В
артбург
1

из
ремонта в течение недели. Ну? Как ты это объяснишь?
»

Однажды
на лестничной площадке
Миха

даже напрямую спросил своего
соседа
, где тот работает. Сосед посмотрел на Миху и дал понять, что он задал
непри
личный вопрос. Миха изобразил невинность
и оправдался: «Но я
спрашиваю только чтобы определиться со своей профессией. Когда кто
-
то
выходит из дома только в половину девят
ого, а его

жена целый день дома...

Понимаете: высыпаться и на двоих вс
ё

равно хватает



это мне интересно!
»

Ответа он, разумеется, не получил.

Миха действительно не знал, кем он хочет стать
. Зависая на площади, он
слышал, как Очкарик и Марио обсуждают свою новую
любимую тему.

Очкарик
заметил, что при любом раскладе нет ни одной неполитической специальности.
И зачем тогда нужно учиться, если нет неполитических специальностей?

Марио: «А как же архитектура?»

Очкарик: «Чтобы строить дома, которые выглядят так, как хоч
ет
СЕПГ?
»
2

Очкарик знал даже, что изучение истории первобытного и раннего общества

было политическим:

тут учат, как они уже тогда тосковали по СЕПГ.

Но эти дискуссии чаще всего заканчивались, когда на восток через границу
въезжал автобус с туристами.

В это
т момент Миха и Марио мчались к автобусу,
умоляюще протягивали руки и кричали, вытаращив глаза: «Голодаем!
Голодаем!»

Туристы были шокированы
такими
порядками, царившими за железным
занавесом, и
делали фотографии, а когда автобус уезжал, Миха и Марио чуть
не
умирали со смеху и представляли, как в Пит
т
сбурге, Осаке и Барселоне всем
показывали их фото. Остальные с площади не хотели в этом участвовать.
Марио и Миха
,

наоборот
,

преувеличивали вс
ё

больше в своих
театрал
изован
ных представлениях: они горбились
, отч
аянно копались в



1

Марка восточногерманских легковых автомобилей

2

Социалистическая единая партия Германии

мусорном баке, имитировали нервное истощение или дрались за лист салата,
лежавший перед овощной лавкой. Конечно
,

они надеялись,
что Мириам увидит
их шоу
голодающих
и засмеё
тся, а может даже немного восхитится, но
Мириам
ни разу

не было поблизости
, когда через границу въезжал автобус с туристами
.










































Трое из школы танцев


Миха встре
тил

Мириам с момента обещания поцелуя

лишь однажды
. Они
вместе шли

часть улицы и Миха не знал, о чём с ней поговорить. Он думал об
асбесте и в итоге ска
за
л только: «Жить мне осталось недолго». А когда они
прощались, он сказал только «Пока».

За
Monteverdi

Hai

оранжевого цвета Миха
узнал у младшего

брата Мириам,
что
она

записалась в школу танцев. Он был настолько неосторожен, объявив
это на площади, что Марио, Очкарик и Толстый тоже записались в школу
танцев
. Миха не хотел записываться, потому что не умел танцевать. Марио
сказал: «Вот именно! Никто в школе танцев не умее
т танцевать!» Разумеется,
Миха не хотел зависать на площади, пока остальные ходят в школу танцев с
Мириам. Но он все же не решился записаться. Хотя он даже пошел в школу
танцев и
прочитал
на табличке, что учительницу танцев зовут госпожа Шлоос,
но не запис
ался. Но заметив, что в окно на лестничной клетке дома напротив
можно увидеть школу танцев, он спрятался там и тайком наблюдал за
происходящим в танцевальном зале.

Миха смотрел на два ряда стульев, расположенных друг напротив друга, на
которых
друг напроти
в друга
сидели примерно двадцать
причё
санных
кавалеров и такое же число опрятных дам. Между ними был
и

танцевальная
площадка и учительница танцев, державшая в руках вилку и нож и
объяснявшая что
-
то. Миха понял, что в школе танцев учат не только танцам, но
и

правилам поведения в целом. Миха не думал, что
у н
его

были плохие

манеры,
потому что он, например, мыл руки перед едой и не вытирал нос

рукавом.

Госпожа Шлоос, учительница танцев, была химической блондинкой с явным
избыт
очным

вес
ом
,

в туфлях на шпильках;
ее ассистентами были двое молодых
участников танцевального турнира в обтягивающих брючных костюмах. До
этого Миха еще никогда не
распознавал геев; до этого всегда был кто
-
то, кто
мог сказать: тот
-
то

и тот голубой. Но когда Миха увидел обоих участников
турн
ира, у него сложился образ гомосексуализма; он даже окрестил их
танцевальными
гомиками
.

Госпожа Шлоос показывала новый танец, танцуя попеременно с тем или с
другим танцевальным гомиком по нескольку шагов. При этом было видно, что
госпожа Шлоос знает, как привести свою немалую массу в движение даже на
шпильках. Пока она
во всех подробностях об
ъясняла новый танец

с одним из
танцевальных гомиков, Миха следи
л

и за другим, оставшимся в стороне,
который всегда смотрел
, будто репетируя ревнивый взгляд.

После завершения демонстрации один из танцевальных гомиков ш
ё
л к
пульту, позади которого была подго
товлена стопка пластинок, и ставил
в
проигрыватель

новую
. Затем была расстановка. Кавалеры должны были встать
и пригласить дам. В этот момент Миха понял, что посещение школы танцев
также означает, что он будет очень, очень близко к Мириам,
и если
у него
бу
дут
холодны
е

руки,

влажны
е

ладони,
несвежее

дыхание или
вспотевши
е

подмышки, то скрыть это не удастся.

Пока ученики разучивали новый танец, что выглядело
точно так же забавно,
как Миха всегда и представлял, госпожа Шлоос поправляла пары по
отдельности.
Танцевальные гомики иногда разделяли пару и танцевали с
каждым из учеников по отдельности, в качестве некого практического
наставления. Это значило, что всегда один из двадцати кавалеров танцевал с
одним из танцевальных гомиков. Это было уже чересчур, счит
ал Миха.
Впрочем, раздел
ё
нные пары после объединения танцевали ничуть не лучше.
Миха прекрасно это понимал:
если бы ему пришлось танцевать с мужчиной, он
из
-
за одной только скованности тоже
бы
ничему не научился.

Госпожа Шлоос меняла пары после каждой песн
и, кавалеры всегда должны
были продвигаться впер
ё
д
,

к следующей даме. Таким образом, у каждого
ученика за один урок было приблизительно двенадцать разных партнеров по
танцу, включая танцевальных гомиков.
Когда урок танцев закончился, и Миха
увидел, как уче
ники на улице прощались и расходились, он подумал, что школа
танцев


это, возможно, не так уж и плохо, и записался.

Поначалу всё было намного хуже, чем он думал. По велению госпожи
Куппиш Миха надел

в школу танцев хорошую одежду. Единственной хорошей
одеж
дой Михи

был костюм с гражданской конфирмации. Но за один год Миха
вырос на десять сантиметров, и его слишком маленький костюм каждый раз
вызывал особое улюлюканье со смотровой вышки
. Участковый, с момента
разжалования из
-
за
Moskow
,
Moskow

имевший свои
счеты с Михой, провер
ял
его паспорт как раз напротив

смотровой вышки, что усугубляло ситуацию для
Михи; проверка паспорта сопровождалась аплодисментами и выкриками: «Так
точно, господин
полицейский
, не оставляйте этого так!
»

и «Увести! Увести!
Это преступл
ение!» и «Арестовать! Допросить! Пытать!»
. Это происходило
перед
каждым
уроком танцев
. Это было тяжё
лое время для Михи.

В школе танцев кавалеры сидели напротив дам, и, конечно же, все кавалеры
пялились на Мириам. Всё было примерно так, как Миха и ожидал. К
огда
госпожа Шлоос показывала первые танцевальные па, Миха снова был
впечатлён её элегантностью


полная дама парила с такой легкостью, будто
весила

как

пушинк
а
.

Затем наступил момент, от которого зависело всё. Госпожа Шлоос объявила:
«
Итак, теперь кавалер
ы встают, размеренными шагами приближаются к дамам
и
небольшим поклоном
приглашают их на танец
»
. В этот момент госпожа
Шлоос кое
-
что поняла. Потому что когда Миха записывался в школу танцев,
госпожа Шлоос была очень удивлена, что в этот раз
, как она вырази
лась,

«
нет
проблемы с парами».

Обычно брать уроки танцев приходило заметно больше
дам, чем кавалеров. Иногда эта проблема была настолько существенной, что
даму допускали лишь в том случае
, если она приводила с собой кавалера. Или
что кавалеров освобождали
от уплаты курсов, разумеется, только если они уже
участвовали однажды и хотели вс
ё

повторить. Но на курсе Михи

не было
проблем с парами в привычном смысле. И когда госпожа Шлоос велела
кавалерам пригласить дам на первый танец, она поняла почему. Её требование
было равноценно команде на
штурм Мириам. Вся линия кавалеров с
жа
лась до
одной точки. Началась толкотня. Ми
ха первым
добрался до

Мириам.

Он был
первым, кто положил руку ей на талию, взял её
за
руку

и мог посмотреть ей в
глаза. Миха и не предполагал, насколько счастлив он будет просто
прикасаться
к ней
.
Он чувствовал её мягкое тело, её ровное дыхание и аромат её

волос. Но
потом начался танец, и с романтикой было покончено. Миха абсолютно не умел
танцевать. Он постоянно

наступал Мириам на ноги, уже через две минуты
желавшей от него отделаться. Её желание исполнилось: Миха должен был, в
соответствии с установленным

порядком, передать Мириам после танца
дальше. Следующим партнёром Мириам был Марио.
Он был не лучше. И так
шло дальше


все хотели танцевать с Мириам, но каждый наступал ей на ноги.

Уроки танцев проходили всегда одинаково, неделю за неделей:
всё
начиналос
ь с катавасии из
-
за Мириам, а затем, после каждого танца, все по
порядку менялись. Перед началом урока была даже борьба за место напротив
Мириам, потому что так путь до неё был самым коротким. До тех пор, пока
Миха полностью не изменил порядок и стал остав
лять за собой
последний
танец
с Мириам. Миха был достаточно умён, чтобы держать свою новую тактику в
тайне, а прежде всего, как он делает так, что ему
всегда
достаётся самый
последний танец.

Он

вспом
ни
л, как

видел
, наблюдая с лестничной площадки
,

что для каждого
урока танцев была подготовлена стопка пластинок. Значит, ему нужно было
лишь посчитать пластинки перед уроком, чтобы выяснить, сколько будет песен,
а потом ещё, начиная с Мириам, посчитать стулья с дамами, чтобы выяснить, с
кого ему нужно
начать, чтобы последний танец был с Мириам. И когда
двадцать кавалеров дрались за Мириам, Миха шёл размеренными шагами к той
даме, с которой он должен был начинать. Если девять песен разучивался
фокстрот,
с восемью партнёршами
Миха мог
танцевать как угодно
: их мучения
ничего для него не значили. Он

наступа
л

им на ноги или даже роня
л
. Если в
середине танца что
-
то гремело и с грохотом падало, все всегда знали, что
партн
ё
рша Михи снова очутилась на полу.
Хуже этого было только дзюдо
.
Вскоре Миха заработал ужас
ную р
епутацию:

«Истязатель девушек»
,
-

шипели
ему
вслед
. Его партнё
рши показывали друг другу увечья,
нанесённые Михой.
Миха рассматривал их как тренировочный материал. «
Тот, кто записывается в
школу танцев, должен знать, на что ид
ё
т
»
, говорил он.
Но каждый

раз, в

последнем танце, с Мириам, Миха хотел проявить себя. И это ему
действительно удавалось. Может быть, потому, что Миха

был

единственны
м

из
кавалеров
, кто

преодолел отвращение перед танцевальными гомиками и мог
извлечь

пользу
из

танцев с ними.

В конце

концов
,

Мириам
избрала его лучшим среди всех танцоров. После
последнего урока, урока танго, она спросила его, не хотел бы он сопровождать
её на выпускной бал. Именно так Миха всё и задумывал.

От радости за свой счастливый расчёт он не обратил внимания, чт
о в ходе
обучения четыре раза начинал со Шрапнели, и
притом на

вальс
е
, буги
-
вуги,
чарльстон
е

и румб
е
. Теперь Шрапнель думала, что

она
избранница Михи,
а

он
лишь

не мог это
го

как следует показать.



Н
е хватает

пятьдесят западных


Волосатик не пошёл в школу
танцев. Это было ему неинтересно.

Волосатик
вообще не интересовался ничем кроме музыки. И музыкой он интересовался
только тогда, когда
речь шла о
Rolling

Stones
.

Пока другие ходили в школу
танцев, он пытался раздобыть
Exile

o
n

M
a
in

Street
,

альбом
Rolling

Stones

72 года

на двух пластинках.

Он хотел только переписать его, но в чистейшем качестве
английской прессовки, т
о есть

никакого югославского дерьма и уж тем более
индийской прессовки. Говорили, есть некий Фрэнки, у которого были все
альбомы
Rolling

Stones
.

Значит, если Фрэнки сейчас не сидел в тюрьме за
нанес
ение

увечий
, то он был дома и слушал
Rolling

Stones
, выкрутив регулятор
громкости на полную.
Волосатик пошёл к Фрэнки


и действительно уже во
дворе услышал
Paint

It

Bla
ck
. Это было не из
Exile
,
но
уже что
-
то
. Волосатик
поднялся по лестнице и встал перед входной дверью, за которой, без всяких
сомнений
,

слушали
Rolling

Stones
. Волосатик звонил и стучал


Фрэнки не
открывал
, пока звучали
Brown

Sugar
,
Gimmie

Shelter
,
Have

You

Seen

Your

Mother

Baby

и

Honky

Tonk

Woman
. Волосатик, стараясь забыть плохую репутацию
Фрэнки, молотил в дверь со всей силы
:

сперва кулаками, а потом и ногами. В
какой
-
то момент она открылась. Точнее говоря, её распахнули. В двери стоял
огромный татуированный тип с большим количес
твом судимостей и таращился
на Волосатика. Волосатик смело спросил про
Exile
. Татуированный тип с
отвисшей нижней губой пялился на него, Волосатик смягчающе подмигнул в
ответ. Так
Волосатик получил адрес одного х
иппи, жившего в Штраусберге, у
которого сейчас должен быть
Exile
. «Проиграл по пьяни», прохрипел Фрэнки, и
Волосатик увидел,
что он

уходит
.


На своём складном велосипеде Волосатик поехал в Штрау
с
берг

искать
Штраусбергского хиппи. Тот жил в строительном ваг
ончике. Вагончик стоял
между двумя деревьями, между

этими

деревьями висел гамак, а в гамаке лежал
Штраусбергский хиппи. Он слушал музыку и читал книгу под названием
Fan

Man
1
. Волосатик не решился зайти в вагончик, потому что весь пол был покрыт
беспорядочн
о лежавшими конвертами от пластинок. Пройти через вагончик
значило увязнуть в пластинках, а для Волосатика это было святотатством.

«Чувак, ты кто, чувак», сказал Штраусбергский хиппи.

«Твой адрес дал мне Фрэнки, с татуировками», сказал Волосатик.

«Да, чува
к, знаю его, чувак, из Берлина, сумасшедший город, чувак, с
телебашней в центре. Ну

и что тебя ко мне привело?
»

«Ну, у тебя же есть
Exile

on

Main

Street
»

«Не, чувак
, так нельзя, чувак, он у меня был, да, от Фрэнки, но знаешь, чувак,
мне дали за него Заппу и
Zepellin
. Да,
Exile

неплох, но вещи должны оставаться
в движении, должны циркулировать, как эта чудесная книга, которую я принял
из обречённых рук, чувак, из обре
чённых рук. В общем, у меня целая куча
пластинок, чувак, но
Exile

ты тут не найдешь
»
.




1

У. Котцвинкл,
Fan

Man
, 1980.

По меньшей мере
,

Волосатик выяснил, с кем хиппи поменялся пластинками.
«Ну, чувак, с Бергманном, чувак!»

А поскольку Бергма
н
н жил в Берлине,
Волосатик снова уселся на
свой складной велосипед и поехал обратно в Берлин.

Когда учитель физкультуры узнал, что Волосатик без труда преодолевает
длинные маршруты на складном велосипеде,
он з
аявился к нему с тренером
молодё
жного состава. Ситуация была забавной:
двое мужчин в трени
ровочных
костюмах

пытались уговорить Волосатика вступить в ФСК
1
. Волосатик
отпирался.
«У меня нет никакого олимпийского тщеславия. Тренировки


это
не моё. Разве что прыжки с шестом».

«Почему прыжки с шестом?» удивлённо спросил
тренер ФСК.

«Потому что там
учатся прыгать выше трёх сорока пяти», ответил Волосатик,
и никто не понял, что он хотел этим сказать.

Высота стены была три метра
сорок пять сантиметров, и Очкарик рассказывал, что все виды спорта, которые
можно было использовать для побега, были запрещен
ы: на Балтийском море
никому не разрешалось ходить под парусом или кататься на сёрфинге.

Даже
дельтапланы и парапланы были запрещены


чтобы никому в голову не пришла
идея улететь за запад с высотки в приграничной области. И это Очкарик тоже
знал. Он разби
рался в таких вещах, о которых никто не имел понятия,
хотя они
так или иначе
касались
всех
.

Разумеется, Волосатик не стал прыгуном с шестом


он даже предполагал,
что запрет прыжков с шестом только вопрос

времени. Волосатик шёл по следу
Exile

on

Main

Street
, и, по словам Штраусбергского хиппи, он должен быть у
кого
-
то по имени Бергманн.


Бергма
н
н был трусом, к примеру, он боялся обысков в доме, и поэтому свои
пластинки, которые он считал опаааасными, он клал в неподозрительные
футляры.
Альбом

Эрика Бёр
дона он положил в конверт
из
-
под
Хорошо
темперированного клавира

Баха. Пластинку
Bachman

Turner Overdrive

он
замаскировал футляром от духовой музыки. Чтобы спрятать
Exile
, Бергма
н
н
даже купил две пластинки Ансамбля Александрова, поскольку
Exile
был
альбомом на двух пластинках, и нужно было два футляра. Его девушка
удивлялась, что
в его коллекции пластинок недавно появился советский
армейский хор.

А потом Бергманн ушел в армию, где с ним происходило одно злоключение
за другим. Сначала у него в туа
лете взорвалась дымовая граната. За это его
лишили отпуска. Потом он неверно дал указание танку, так что во время
движения зад
ним ходом

он укокошил бюст Гагарина. И за это ег
о лишили
отпуска. А в конце концов Бергманн
оставил

свой фаустпатрон
в пивной

будт
о

зонт. За это его конечно тоже лишили отпуска, и сверх того Бе
ргманн на десять
дней попал на губу
. Дома его девушка уже открыла вино и ждала его в одной
нижней юбке, потому что сильно изголодалась. Но вместо Бергманна снова
пришла лишь телеграмма. Из
-
за э
того девушка Бергманна вошла в такой раж,
что в одиночку выпила вино, проклиная армию, и всё еще в нижней юбке
разбила на мелкие осколки две армейские пластинки Бергма
н
на. А поскольку



1

TSC

(
Turn
-

und

Sportclub
)


спортивный союз,
расположенный в Берлине.

от ярости у нее в глазах стояли слёзы, она не увидела, что она на самом
деле
разбила.

Волосатик тоже прослезился, услышав во всех подробностях историю конца
последнего
Exile

on

Main

.

Слёзы высохли только тогда, когда Волосатик услышал про Канте, тощего
как щепка торговца пластинками, который по слухам
стоял, словно
призрак,
под железнодорожным мостом и продавал пластинки, полученные по каким
-
то
тёмным каналам. Одни говорили, что он из Штази, другие, что он р
аботает на
три спецслужбы сразу, потом
кто
-
то

говорил, что он доставал дипломатам
женщин легкого поведения для
приватных вечеринок. Другие утверждали, что
он всего лишь
возит младших сотрудников посольства на Балтийское море, а
взамен получает вещи с запада. Это было вполне возможно, потому что во
вторник между восемью и девятью вечера он всегда был под мостом,
вед
ь кто

в
такое

время

поедет

на Балтийское море?

Придя под мост в положенное время, Волосатик действительно увидел
тощего типа с квадратной сумкой
, уставившегося в одну точку. Несмотря на то,
что были сумерки, торговец был в солнечных очках. Это произвело на

Волосатика большое впечатление, и он попытался сперва разузнать
о порядках,
наблюдая за происходящим на почтительном отдалении.

Потенциальный
клиент должен был сначала сделать заказ, который Канте принимал с
немыслимо высокомерными комментариями. «Зачем т
ебе
Дилан
? Там такое
уже
в прошлом
!» «
Bee

Gees
? Кваканье евнухов, кусок диско
-
дерьма!»

«Про
Stones

можешь забыть, с тех пор как умер Брайан Джонс». Канте мог себе
позволить заносчивость, потому что он действительно мог достать всё.

Когда
Волосатик заказал у него
Exile

on

Main

, английскую прессовку,
запечатанный

конверт, Канте ответил: «Ну конечно,
запечатанный
! Думаешь, я
хочу слушать шлак?»

Три недели спустя у Канте в сумке действительно лежал
запечатанный

Exile
,
но он
требовал с Волосатика триста марок.

«Что, триста марок?» ошеломлённо спросил Волосатик. «За них мне нужно
четыре недели
работать на каникулах!»

«Да уж надеюсь! Если
Stones

из
-
за этого провели четыре недели в студии, то
четыре недели


это минимум, который
ты должен за это отработать!»

«Но у меня нет трёхсот марок!»

«Ну а пятьдесят западных?» спросил Канте.

«Нее, пятидесяти западных у меня тоже нет
!
»

сказал Волосатик.

Канте
хмык
нул и снова спрятал
запечатанный

альбом

на двух пластинках в
своей сумке.

«Тогда
тебе не хватает пятьдесят западных», холодно ответил он.

Волосатик сглотнул и пообещал вернуться, когда у него будет бабло.
Помнится, Марио уже тогда сказал, что Волосатик никогда не послушает свой
Exile
, потому что у него рука не поднимется вскрыть оригин
альный,
запечатанный конверт. «
Желать чт
о
-
то намного интересней, чем
что
-
то иметь.
Например, женщины
»
, сказал Марио, и все, кто это слышал, кивнули
и с
завистью подумали:
да
, он знает, о чём говорит
!

Тогда м
узыка
была хорошая
, намного лучше, чем сейчас.
Это говорят все, у
кого тогда был магнитофон.

В то время тольк
о переписывали. «Переписать»
-

это было
то самое

слово. У кого
-
то была пластинка, а потом её переписывали
на кассету. Сегодня весь мир использует диски. Диски лучше, но у пластинок
больше шарма.

Когда

диск

заедает
, звук нервный,
агрессивный; в хрусте
пластинки, напротив, есть нечто мелодичное и убаюкивающее
, по крайней
мере, после шести
-
семи повторений. Брать пластинки нужно было осторожно,
они могли поцарапаться, они были такими чувствительны
ми.

Пластинки
придавали ощущение

обращения с чем
-
то
ценным. Как обращался со своими
пластинками Волосатик, как торжественно вынимал он их из конвертов и
всегда держал только за
самую
середину и края, как он даже сами конверты
держал за края... Очкарик перепис
ал свои пластинки английской прессовки на
ЦК 20 и слушал только на плёнке, считая, что игла изнашивает пластинки.
Марио слушал свои импортные только в одиночку
, чтобы никто не подходил к
проигрывателю. Он даже ходил на цыпочках, боясь, что игла испортит
пластинку, если он будет топать. Но для перезаписи всегда что
-
то находилось.
Тогда все усаживались вместе, чтобы переписать одну, две или ещё несколько
пластинок
. Они беседовали или слушали музыку, и все время мира было в их
распоряжении.
Они чувствовали, каково это, становиться мужчиной, и
игравшая при этом музыка всегда была сильной.


























Глина или пластилин, вот в чём вопрос


У Михи не было
западных пластинок, зато был западный дядюшка.
Пластинки нельзя было провезти в трусах, а для авантюр вроде двойного дна у
дяди Хайнца кишка была тонка. До
статочно было пограничнику чуть
пристальн
ей

листать паспорт, и Хайнц уже жалел, что ради своих бедных

родственников постоянно брал на себя риск быть схваченным.
Однажды, когда
пограничник триумфально размахивал паспортом, сердце Хайнца чуть было не
остановилось. «Знаете, что я думаю? Тот, кто приезжает так же часто, как Вы,
знаете, что я имею в виду?»

У Х
айнца в горле стоял ком, и он лишь безмолвно покачал головой.
Он
боялся, что его поймают

с рулетом, который он скотчем приклеил к ноге.
Пограничник отвел его в таможенную будку, и Хайнц понял: это конец.
Дышать теперь только через решетку. Он даже протянул

вперед руки для
наручников. Лучше сразу во всём сознаться.

«
Тот, кто приезжает так же часто, как Вы
»
, сказал погранич
ник,
доверительно понижая голос, «определенно сторонник нашего строя!»

Хайнц для верности кивнул. Многозначительно взглянув, пограничник
п
рошептал: «Я Вам сейчас кое
-
что покажу. Но


тссс!»
Он сдёрнул полотно, и
взору предстала конфискованная четырёхко
мпонентная стереосистема с
трёхканальными фазоинверторами;

огро
мн
ая

штуковина

с записью с
танций,
АРЧ, отдельной

регулировк
ой

басов и высоких частот, ручн
ой

настройк
ой

для
каждого канала, переключател
ем

моно/стерео,
переключателем
Fe
/
Cr
, целой
кучей клавиш управления и диапазонов и даже четырьмя выключателями.
Пограничник с триумфальным жестом
встал рядом с системой и гордо спро
сил
«Ну?»

На это Хайнц тоже не знал, что ответит
ь, но ответ был и не нужен. «Ну

посмотрите

же

на это!» сказал пограничник. «Слишком сложно! И вот такое
они там делают! Но мы...»

И тут пограничник продемонстрировал радио «Фихтельберг», влачившее
своё неприм
етное существование рядом с хилым
цветком в горшке. У
«Фихтельберга» было четыре кнопки


три больших и одна маленькая, шкала и
динамик.

«Вот это вещь!» гордо сказал пограничник. «С этим рабочие разберутся, это
я Вам говорю. Здесь: один переключатель для в
ключения/выключения и
регулировки громкости


то есть, наиэкономнейшее применение материала! И
динамик уже встроен


не как там. Тот без специального динамика почти и не
слышно! Да он к тому же е
щё и денег стоит, и требуе
т отдельного места!»

Хайнц,
ещё мин
уту назад представлявший себя исчезающим в Сибири,
догадался, что тут произошло непонимание, разумеется, в его пользу: его, как
предполагаемого почитателя ГДР, необходимо было держать в курсе новейших
достижений. Он спрашивал себя, могло ли семейство Куппи
ш понять, что для
него значило раз за разом пересекать границу с запрещёнными подарками,
скрупулёзно раз
мещёнными

на
теле
. В таких местах, над которыми он
неделями ломал голову. Никто из Куппишей никогда не
по
знает того чувства,
которое некий дядя Хайнц
испытал перед пограничником ГДР. Конечно
, Хайнц
ни за что бы не
променял свою участь на удел

Куппиш
ей

и их жизнью в
советской зоне,

но то
,

что они понятия не имели о том, что он проделывал
каждый раз при переходе границы, он считал нечестным.

Пограничник,
не переставая, расхваливал достоинства радио «Фихтельберг»,
но Хайнц хотел лишь побыстрее выйти из этой
жарко натопленной будки, в
которой потолочная плитка уже растрескалась, и сыпался асбест.

«Это вызывает рак», сказал Хайнц, и эти слова привели погранич
ника в ещё
лучшее настроение.

«Да, это проблемы у них на западе», сказал он и открыл рот,

выглядевший
так
, словно студенты стоматологического отделения тренировались ставить
пломбы.
«
Пахатьите
-
ка! Хам на хападе
дуают, хто это выхыает хак». Он
протянул Хайн
цу паспорт и задорно хлопнул его по плечу: «Но у меня никогда
не было рака. И пока мы строим социализм, ваши боятся рака или делают
радио, которым не может управлять ни один человек. Ха
-
ха, да у них же нет ни
единого шанса!»

Хайнц кивнул и подумал, стоит л
и попрощаться поднятым кулаком, но не
стал, потому что это могли расценить как угрозу. Хайнц так и не понял, почему
коммунисты вообще приветствуют друг друга поднятым кулаком.

Хайнц мог бы спросить об этом нынешнего Сабины и партийных
поручителей, но ныне
его уже не было.
Нынешний

нынешний Сабины работал в
театре
сценическим
работником с амбициями. Он хотел стать режиссёром. И
хотя до этого было ещё далеко, он уже говорил о «своих актёрах» и о том, что
актёры


это глина в руках режиссёра. Господин Куппиш с
просил: «Почему
глина? Почему не
пластилин


Осторожно поднимаясь по лестнице с рулетом в штанине
, Хайнц слышал,
как Сабина декламировала строку из
Макбета

«
Пусть женщина умрет во мне.
Пусть буду
...»
1

Она уже двадцать минут работала над одной этой строчкой
, но
поскольку она принимала ванну, её фраза приобретала несколько иной смысл в
контексте
.

Когда Хайнц гостил в семье сестры, всегда происходило нечто, что его
шокировало. В этот раз
у него перехватило

дыхание, когда он приветствовал
сестру. Госпожа Куппиш

приводила себя в порядок перед зеркалом, но она
,
казалось,

разом постарела

лет

на двадцать. Господин Куппиш, снова отчаянно
возившийся с раскладным столом, отпустил гневный комментарий: «Все жёны
что
-
то делают, чтобы стать моложе, только моя
,

видимо
,

хоче
т выглядеть
старше!»

Снова взяв себя в руки, Хайнц показал на убийцу
-
асбест

и ответил господину
Куппишу: «
Радуйся, что ты застал её такой, потому что до такого возраста, на
который она выглядит, она никогда не доживёт, а даже если и доживёт, то ты
этого
уже не застанешь!
»

Госпожа Куппиш терпеть не могла эту тему. «Хайнц, прекрати, это сведёт
Мишу с ума».




1

У. Шекспир, Макбет. пер. Б. Пастернака

Миха протестовал. «Мама, почему ты постоянно называешь меня
Мишей
?
Меня зовут Миха!»

«Да брось, это не повредит. Миша


это по
-
русски, а ты хочешь учитьс
я в
Советском Союзе!»

«Но не надо из
-
за этого звать меня Мишей! Я же не говорю
мамо
чка
».

«Почему? Хорошо же, когда все думают, что мы друзья Советского Союза»,
сказала госпожа Куппиш.

«Всё равно! Не Миша! Звучит как...»

«Как бетономИшалка», сказал Хайнц.

С
абина прервала свою работу над
Макбетом

и закричала из ванной.
«На
зывай его Мииииша, с ррууу
сской душоой», крикнула она так по
-
русски,
как только могла. «Как Пууушкин. Или Чееехов».

«Раз, два, три


русскими не станем мы!» крикнул
Хайнц в ответ в сторону
в
анной.

«Хайнц, не при мальчике!»

«Ну почему же!» сказал Хайнц. «И если при советской власти вам не дадут
телефон, то посылать его в Россию нельзя! Как же он
, окружённый волками,

будет звонить из своей избы?»

Из ванной вышла Сабина со своим
сценическим рабо
тником
, вытерла голову
и уцепилась за слово, которое услышала. «Телефона у нас никогда не будет».

«Моя парикмахерша получила личный телефон, потому что у

неё

повышен
сахар
», сказала госпожа Куппиш
, что Хайнц, к сожалению неправильно понял.

«Вам нужен
сахар
?» тихо спросил он. «Я могу провезти немного».

«Нет, у неё сахарный диабет, и если у неё случится эта инсулиновая фигня,
ей нужен телефон».

«Ах так, тогда я напишу
претензию
!» объявил господин Куппиш, достал лист
бумаги
, снял колпачок с ручки и


застыл.
«А какая у нас болезнь?»

Миха подумал: у нас у всех едет крыша.

«Подумайте», сказал господин Куппиш и ударил по столу. «Есть у нас какая
-
нибудь впечатляющая болезнь?»

«Рак лёгких», предложил Хайнц.

«Здесь ни у кого нет рака лёгких!» строго сказала госпожа
Куппиш. «Но у
меня аллергия на пыльцу».

«Больше ничего?» спросил работник сцены.

«Нет, только аллергия на пыльцу», сказала госпожа Куппиш.

«Никаких шансов», грустно сказал господин Куппиш. «
Но
не можем же
мы
все быть здоровы!
»


«Позор!»,
заявил Хайнц. «В с
вободном мире у аллергиков есть собственный
телефонный сервис, а при коммунизме им даже телефон иметь нельзя».

«Что еще за сервис?» захотел узнать господин Куппиш.

«Ну, какая пыльца летает в данный момент», объяснил Хайнц.

«Тополь или липа... Это как с
мёдом. У вас есть только мёд, а у нас


акациевый мёд, клеверный мёд, лесной мёд
...
»

«А аллергия у вас только на некоторые виды пыльцы, а на другие нет?»
недоверчиво спросил господин Куппиш, который никогда не думал, что
западный индивидуализм выражается в

таких тонкостях.

«Именно», подтвердил Хайнц.

От удивления господин Куппиш застыл с открытым ртом. «На это стоит
посмотреть», сказал он, обращаясь ко всем.

Тут слово попросил работник сцены. «Брехт или Хайнер Мюллер подошли
бы к проблеме диалектически. Они

бы, если бы были аллергиками, написали бы
претензию

и потребовали бы пыльцевую телефонную службу, даже если бы у
них не было телефона».

«И
чё?
»
, угрюмо спросил господин Куппиш. «Что бы Брехт с этого поимел?
Ну, был бы тогда телефонный сервис, но телефона
-
то у него всё равно не было
бы. Вот тебе и диалектика».

«Не совсем!», с триумфом сказал работник сцены. «Если есть пыльцевой
с
ервис, Брехт написал бы ещё одну

претензию
:
Поскольку

теперь есть
пыльцевой сервис, он теперь должен получить телефон!»

«Почему?»

«Ну, зачем делать телефонный сервис, если у аллергиков нет телефона!»

Предложение сценического работника

было настолько
заманчивым, что
никто не мог возразить. В конце концов, смирившись, господин Куппиш сказал:
«Всё равно телефон дают

только

тем, кто в Штази».

Пока господин Куппиш огорчался из
-
за соседей
-
Штази, госпожа Куппиш с
удовольствием
выставляла себя перед ними в выгодном свете


и всегда в роли
верной режиму матери семейства. Например, она действительно выписывала
НД
, но не для того,

чтобы читать по утрам, а для того, чтобы она каждое утро
торчала из почтового ящика. Она по
д
ложила в ящик так много бумаги, что НД
не влезала в него полностью. Любой, проходящий мимо почтовых ящиков,
невольно видел, что в семье Куппиш читают НД.

Перед пре
дстоящим фестивалем госпожа Куппиш подловила своего соседа
-
Штази на лестничной площадке, как будто бы это была случайная встреча.
«Хорошо, что я Вас встретила», воскликнула госпожа Куппиш. «Не могли бы
Вы одолжить нам два надувных матраса,
для
квартирантов
, сейчас же
молодёжный фестиваль». Ключевые слова
квартиранты

и
молодёжный

фестиваль

звучали
немного
нескладно
, увлеченность госпожи Куппиш всеми
этими делами не имела предыстории. Слово надувной матрас она произнесл
а
напротив так стёрто (ндувной м
трас), ч
тобы любой внимательный слушатель
подумал: с принадлежностями для купания госпожа Куппиш на ты. Это
заметила даже госпожа Куппиш, и поэтому попыталась ещё раз. «Такой
молодёжный фестиваль


это хорошее дело», воскликнула госпожа Куппиш,
пока её
сосед в мол
чании выносил два матраса, «как раз для молодых людей!
Для этого даже в тесной квартире нужно ещё немного подвинуться, не так ли?»
Госпожа Куппиш думала: да, да, докладывай и дальше, какая мы примерная
социалистическая семья. А вслух сказала: «Нашим кварти
рантам наверняка
будет хорошо у нас дома!»

Пока госпожа Куппиш продолжала строить предложения со словами
молодёжный фестиваль

и
квартиранты
, по лестнице поднимались Миха и
Марио.

Госпожа Куппиш поприветствовала сына так, чтобы сосед
-
Штази тоже
слышал: «Миша! Ты как раз вовремя, обед уже готов, солянка, тво
ё

любимое
блюдо!»

«Солянка?» опешил Марио, и в его глазах блеснул гнев. Миха чувствовал
себя скомпрометированным, он вовсе не б
ыл любителем солянки, и уж тем
более не при Марио.

«Сначала в Красный Монастырь, а теперь ты ещё и после
русской жратвы пальчики облизываешь. Ты становишься настоящим
красно
-
русским

мудаком!
»

В те дни Марио был невероятно раздраж
ё
н. Ему пришлось расстаться

со
своими длинными волосами. Он тысячу раз клялся никогда

этого

не делать и
всё
-
таки сделал.
И

произошло
это

не под давлением общества. Марио о
брезал
свои длинные волосы, потому что экзамен по вождению мопеда у него
принимал инспектор, заваливавший каждог
о,
абсолют
но каждого
длинноволосого. Его методы были не лишены злого умысла. Перед началом
экзамена он даже
тайком
отсоединял

стоп
-
сигнал

и валил своего
длинноволосого испытуемого

на том, что тот не убедился в исправности
транспортного средства перед началом поездки. Однажды Марио уже
провалился; он поехал по маршруту с закрытым краником и заглох уже через
пару метров посреди перекр
ё
стка. Когда Марио узнал, что пересдавать ему
прид
ется тому же печально известному инспект
о
ру
, он за десять минут до
начала надел в тёмном коридоре мотоциклетный шлем и обрезал все
выступавшие из
-
под него волосы. Он сдал, но в плане прически он теперь был
ниже плинтуса
, и когда на лестничной клетке он вст
ретил госпожу Куппиш,
позвавшую Мишу на солянку, он не узнал её
, так же

как и она его.

Госпожа
Куппиш всё ещё выглядела так, будто постарела на двадцать лет.
А

когда
Хайнц
приехал

в следующий раз, его тоже было не узнать: за пять недель он
похудел с восьми
десяти трёх до шестидесяти пяти килограмм. Он ничего не ел,
«меньше, чем в лагере в Сибири!», как он заявил
, и ежедневно упражнялся с
гантелями.

«Я потел больше, чем в сибирской каменоломне!» Хайнц стал таким легким,
что даже пружины в кресле звучали по
-
др
угому, когда он садился.

«Ну и ну, Хайнц, кожа да кости, давай, садись за стол», озабоченно сказала
госпожа Куппиш
, прогоняя господина Куппиша, который снова возился с
раскладным столом.

«Хайнц, у тебя глисты?» испуганно спросил Миха, увидев своего дядю.

«
Не», сказал Хайнц и принялся раздеваться. «Я привёз контрабанду».

Под костюмом, висевшим
на нём
мешком, был ещё один
, который сидел как
влитой. «Этот для тебя!» радостно сказал Хайнц Михе. «Чтобы ты
там в своей
школе танцев всех удивил! А теперь я хочу
у вас
как следует
от
ъес
ться
, вот!
»

Он громко захохотал
. «Надень
-
ка, я хочу посмотреть, подходит ли он!» сказал
Хайнц с полным ртом. «Миха, ты представляешь... Как часто в последнее время
я думал о том, ... что я снова хорошенько наемся, ... как только я пр
овезу твой
костюм!»

Миха кивнул. Он не
решился

сказать, что
провезти костюм было совершенно
легально. Даже потом, когда Хайнц снова набрал свои восемьдесят три
килограмма, и старый костюм был ему впору, Миха никогда не забывал
величать своег
о дядю легендар
ным контрабандистом костюмов.

Так на выпускном балу в школе танцев у Михи была

не только самая
красивая партнё
рша, но и самый красивый костюм.

Модель костюма была
настолько потрясающей, что над ним даже не издевались со смотровой вышки,
когда Миха направил
ся из дома на выпускной бал.

Мириам была одета в тёмно
-
синее бархатное вечернее платье, и даже Марио,
Очкарик и Толстый нарядились так, как не одевались уже давно и ещё долгое
время после бала. Они даже начистили ботинки.
Итак, восемьдесят
начищенных туфел
ь снова закружились по паркету, а вместе с ними туфли
госпожи Шлоос и обоих танцевальных гомиков. Но Миха и Мириам были
той
самой

парой. Миха, к тому же, был лучшим танцором. Во всех танцах он

великолепно вё
л Мириам по паркету и чувствовал, как она всё
больше и
больше доверялась ему


потому что рядом с ним

она чувствовала себя
уверенно
.
Впервые к нему пришло понимание того, что
ещё

значит быть
мужчиной, и Миха
решил

быть
мужчиной

для дамы. В этот вечер М
иха,
обычно
лишь роб
ко озиравшийся, чувствовал, чт
о тонет в её глазах


для него
было открытием, что
в
одн
ом

лишь взгляд
е

можно почувствовать так много.

Мириам с наслаждением смотрела Михе в глаза, да так, что он не замечал
ничего кроме неё. Он даже не слышал гудение
AWO
,
подъехавшего
к бальному
залу. Как
нарочно

во время танго, танцевать которое Миха умел лучше всего.
Сквозь
чё
ткий ритм знаменитой
Кумпарситы

постоянно
слышалось

плавное
гудение холостых оборотов двигателя
AWO
. А когда танец закончился,
Мириам попрощалась с Михой
. «В
самый прекрасный момент нужно
остановиться», только и сказала она и оставила его. Все это

видели, и никто в
этот момент не хотел бы оказаться на месте Михи. До того момента он был
королём вечера. Снова овладев собой, Миха выбежал на улицу и закричал ей
всл
ед: «Нет, в самый прекрасный момент можно и продолжить!»

Но она
,
держась за водителя
AWO
,

уже уехала. Из
-
за своего длинного вечернего платья
она сидела по
-
дамски. Она уже не слышала, как Миха что
-
то прокричал ей
вслед.

Когда Миха вернулся в танцевальный за
л, поверженный
, все стояли вокруг,
уставившись на него. Заиграл вальс, и Шрапнель уже начала что
-
то
предвкушать. Но Миха схватил одного из танцевальных гомиков и танцевал
вальс с ним. Всего один круг, потом он оставил танцевального гомика и ушёл.
Одни дума
ли, что он ревел, другие говорили, он покраснел и дрожал. Но вальс
был безупречен. Вёл кстати Миха,
так

хорошо к тому времени

он

умел
танцевать.

Пару дней спустя Миха нашёл в почтовом ящике письмо, без имени, без
отправителя, но обклеенное красными сердечк
ами. Миха тут же разорвал
конверт и вышел из дома, где он столкнулся с участковым. Письмо выпало у
Михи из рук, а поскольку день был
ветреный, оно улетело. Миха хотел было
броситься за письмом, но участковый схватил его за шиворот и настоял на
проверке док
умент
ов. Письмо просто унесло ветром

прямо в полосу смерти
,
где оно запуталось в кустах. Но Миха не мог этого видеть, он выяснил это
позднее, когда осматривал полосу смерти через зеркало, закрепленное на палке
от метлы. Он не хотел просто так сдаваться,
с
этого момента он всеми
способами пытался добраться до этого письма.

Это было первое любовное письмо, полученное Михой, и оно
угодило

в
полос
у

смерти. Миха понятия не имел, что там написано. Он даже не знал, от
Мириам ли оно. Возможно, ему написала всего лишь Шрапнель. Или
танцевальный гомик, с которым Миха танцевал вальс. Может, письмо
предназначалось вовсе не ему, а его сестре Сабине. Конечно,

Миха

больше
всего на свете

желал, чтобы письмо было от Мириам. И в следующие недели и
месяцы у Михи всё крутилось вокруг этого письма. Он непременно хотел
добраться до него,
и он ни при каких обстоятельствах не хотел спрашивать
Мириам, потому что
так и не

решился признать, что её письмо улетело в полосу
смерти.

Это было смеш
н
о

и в то же время

оскорбительно, думал Миха. И если
оно не от Мириам, а он спросит её про какое
-
то любовное письмо, он выставит
себя посмешищем, потому что вообразил, будто она стала б
ы писать ему
любовное письмо.




























Non, je ne regrette rien
1


Сперва Миха пытался выудить письмо. Делал он это вместе с Марио. Тот
держал зеркало и направлял удочку Михи туда, где он видел письмо.
Вместо
крючка они использовали
ластик, пропитанный клеем. Намазанный клеем
ластик должен был только коснуться письма. Затем Миха и Марио хотели
подождать пару минут, пока подсохнет клей, и письмо можно будет вытащить.

Марио ничуть не завидовал успеху Михи с Мириам.

Он сам как раз «кое с

кем замутил»: с
девушкой
, с которой он познакомился в лифте на Лейпцигер
Штрассе. Она выглядела так, как он всегда представлял себе парижанку:
волнистые рыжие волосы, ниспадающие из
-
под берета, свитер
-
водолазка и
книга Сартра под мышкой.
Она была старше Марио на пару лет, примерно
двадцать с небольшим. Марио и Очкарик снова обсуждали, какие
неполитические учебные направления существуют


хотя, нет, что
неполитических учебных направлений не существует. Даже медицина, потому
что врачам приде
тся особенно постараться, если к ним под нож попадёт офицер
Национальной народной Армии. Когда Марио и Очкарик выходили на шестом,
попрощавшись с читательницей Сартра простым «пока!», она пожелала
«приятного вечера!». И последним, что видел Марио, была её
многообещающая
таинственная улыбка
за закрывающи
ми
ся двер
ями

лифта...

«Она улыбнулась как Мона Лиза!» сказал Марио Михе, когда они сидели на
стене. Миха чуть было не забыл, что они ждали, пока высохнет клей; так его
заинтересовало, что было дальше у Марио
и Моны Лизы с Лейпцигер Штрассе.

Марио увидел, что она нажала 13, и помчался вверх по лестнице.
И пока он
словно ошпаренный мчался наверх, он радовался, что ему нужно только на
тринадцатый, потому что Очкарик как
-
то ему рассказывал, что дома на
Лейпцигер Ш
трас
се был построены только для того, чтобы загородить вид

на
высотку Аксель Шпрингер
2
. Очкарик, вроде бы, разбирался в таких вещах.
Высотка Аксель Шпрингер располагалась на западе, сразу же за стеной, и если
бы Марио не повезло, ему пришлось бы бежать выш
е высоты здания Аксель
Шпрингер. Продолж
ая попусту размышлять об этом, Марио достиг
тринадцатого этажа и нырнул в дверь, ведущую в коридор. Сзади, как ему
показалось, только что закрылась дверь... И тут же открылась,
а

девушка из
лифта стояла в дверном про
ёме и улыбалась ему. Она снова улыбалась как
Мона Лиза. Марио собрался с силами и полностью измотанный подошёл к ней.
В глазах у него потемнело, он совсем запыхался.

«И что ты ей сказал?» спросил Миха, хорошо представляя себе ситуацию.

«Я сказал ей: ты зна
ешь неполитическое учебное направление?»

Вместо ответа девушка из лифта снова улыбнулась, а Марио сказал: «Ты
улыбаешься как Мона Лиза». Девушка невозмутимо приняла комплимент.
«Может, потому что я художница», сказала она и повела Марио в свою



1

Нет, я не жалею ни о чём (фр.)


французская песня, написанная в 1956 году, наибольшую популярность

обрела

в исполнении Эдит Пиаф

2

О
дин из крупнейших европейских издательских и медиаконце
рнов

квартиру. Её

квартира была больше похожа на пещеру, с большими картинами
на стенах и светильниками ручной работы.

Весь вечер и всю ночь они разговаривали друг с другом. Всё началось с
импровизированного вопроса Марио о неполитических учебных направлениях
и
перешло в

перв
ую

лекци
ю

об экзистенциализме. Потому что знакомая Марио
из лифта только улыбалась как Мона
Лиза, но была экзистенциалисткой

до
мозга костей.
Никто не должен делать того, что он не хочет делать.
Экзистенциалистка околдовала Марио. Каждый несет ответст
венность за себя,
а также каждый повинен в своём несчастье. Потому что ты всегда волен решать
за себя, сказала она, и ты ни на кого не можешь перекладывать вину за то, что
сделал.

Для Марио всё это было чем
-
то совсем, совсем другим... Всё было
таким новым
и таким ВЕЛИКИМ. Здесь действительно говорилось о свободе, о
чём
-
то особенном, обо всём. И то, как некто, чьи окна выходили на полосу
смерти, воспевал свободу, так прямо клялся, не просто импонировало Марио,
это изменило его жизнь.

Эдит Пиаф весь вечер

пел
а
Non
,
je

ne


rien
,
снова и снова. Нас приговорили к свободе, воскликнула экзистенциалистка,
откупорив третью бутылку Бэренблут
1
, чьи этикетки были заклеены
нарисованными от руки этикетками Шато Лафит
2
.

Марио спросил: слушать эту
песню всё время


это тоже приговор? Да, ответила экзистенциалистка, потому
что, во
-
первых, проигрыватель не отключается, а во
-
вторых, всё будет длиться
вечно, если ты сам не восстанешь.

Она встала и посмотрела в окно, где
фонари освещали полосу смерти.
Экзистенциалистка вы
пила уже больше бутылки вина. «Нас приговорили к
свободе», сказала она. «Знаешь, что это значит для стены? Что бы Сартр сказал
о Берлинской стене?»

Марио ещё не достаточно хорошо был знаком с экзистенциализмом, поэтому
ему пришлось отгадывать: «Что когда
-
нибудь я смогу уехать на запад».

«Нет», сказала она, «в точности наоборот».

«Что я
никогда

не смогу поехать на запад?» спросил Марио.

«Что когда
-
нибудь её просто не станет», сказала экзистенциалистка, и для
Марио это прозвучало ужасающе
, это было немыслимо. Он никогда даже и не
думал, что стены вдруг может не стать. Экзистенциалистка выключила Эдит
Пиаф, поставила
Je

t

aime
3
-

она знала, чего хочет.
С этого момента она перешла
на шёпот. «Ты становишься свободным, лишь когда ты освобождаеш
ь других»,
сказала она и
начала освобождать себя и Марио

от одежды
. «Знаешь, что я хочу
этим сказать», прошептала она. «Что Жан Поль хотел этим сказать?» Марио
этого не понимал, но осознал
очень много. Они начали в половине первого и
закончили около пяти


настоящий экзистенциальный трюк, а
на следующее
утро, проснувшись,

Марио
увидел её сидящей на краю кровати, нагишом, в
одном лишь берете. Она посмотрела на Марио и засмеялась: Ну что, я лишила
тебя девственности?




1

B
ä
renblut
,
сорт красного вина в ГДР

2

Французское красное вино

3

Я тебя люблю (фр.) песня из к/ф Сержа Генсбура «Я тебя люблю... Я тебя больше нет»

Из всех зависавших на площади Марио был пе
рвым,
у кого

был
а

женщин
а
, и
Миха хотел всё знать

точно
. Как это делается, во всех подробностях. Марио
встал и показал


он двигал бёдрами как прошлой ночью. Миха встал рядом и
попытался повторить. «Так?» спросил он. Потом они встали друг напротив
друга и
упражнялись в соитии
. Миха спросил: И сколько нужно так делать?

Пока Марио рассказывал эту историю, клей давно высох. Поскольку то, о
чём рассказывал Марио
, случилось только прошлой ночью
, он был таким
уставшим, что смотря в зеркало, принял полиэтиленовый
пакет за письмо.
Когда Миха в конце концов вытащил удочку, а на ластик приклеился только
пакет, все западные школьники снова заорали со смотровой вышки:
«
Поздравляю,
зека
, главный приз! Полиэтиленовый пакет с той стороны!
»

Три недели спустя Марио и Миху вы
звали к Эрдмуте Лёффелинг. Они
понятия не имели, зачем. Это было плохим знаком,
к тому же там сидел некто
им не
знакомый. Эрдмута Лёффелинг, кивая, листала западный журнал

и

временами

громко и тяжело

вздыхала. Марио и Миха не понимали, зачем им
смотреть, ка
к их директриса листает западный журнал. Незнакомец, наконец,
собрался, набрал воздуха и вымученно сказал: «Одной из неприятных задач
секретаря райкома является
регулярное
чтение врага». Он сделал паузу
, дав
Михе и Марио время обдумать значение сказанных
слов
, и, действительно,
Марио проявил понимание к партийному работнику
; вздохнув, он заметил: «Да,
это всего лишь трудности довольно хорошей в остальном профессии». Марио
произнес это так искренне, что секретарю райкома даже
в голову
не пришло,
что
Марио с
меётся над ним. Но когда человек из партии продемонстрировал
Марио и Михе газету
, у них пропал дар речи. Они тут же поняли, в чём дело.
Миха испугался. В тот момент, когда Миха поднял взгляд и посмотрел в
каменное лицо Эрдмуты Лёффелинг, его страх перед не
й был так велик,
что он
видел в своей директрисе чудовище: голова Эрдмуты Лёффелинг была намного
бол
ьше, чем Миха когда
-
либо предст
а
в
лял.

Ещё ни разу не было так, чтобы он не выпутался из затруднительного
положения
. С третьего класса Миха не позволял себя
провести. Тогда Эрдмута
Лёффелинг внезапно пришла на урок, написала на доске ВЬЕТНАМ, и
учительница вызвала Миху

отвечать. Он должен был показать на глобусе, где
детям живётся особенно плохо. Миха догадался, что предстоит какая
-
то акция
солидарности, но у
него не было желания снова собирать вторсырьё. И он
показал на США. Как тут Эрдмута Лёффелинг могла противоречить? Ей надо
было сказать: нет, д
ети

в США жив
ут

великолепно?

«Да, ну а где ещё?»
спросила она. «ФРГ», сказал Миха, и против этого Эрдмута Лёффели
нг тоже
была бессильна. «Да, ну а где ещё?» спросила она. «Ну, везде при
капитализме», сказал Миха.


«А как насчёт Вьетнама?» спросила Эрдмута
Лёффелинг девятилетнего Миху, и он ответил: «Во Вьетнаме дети живут
намного лучше, потому что дети во Вьетнаме р
адуются своему предстоящему
освобождению, за которое борется их непобедимый народ!»

То, что Марио и Миха уви
дели в журнале, принесённ
ом человеком из
партии
, было фотографией
, где они с протянутыми руками и вытаращенными
глазами умоляюще смотрели на читателя. Марио и Миха были жутко задеты, а
и без того впечатляющая фотография была приправлена следующей подписью:
Нужда на востоке


сколько ещё вытерпит

народ?

Миха и Марио в мо
лчании стояли под долгим, осуждающе
-
испепеляющим
взглядом Эрдмуты Лёффелинг и партийного работника. Миха робко кашлянул
и вдруг совершенно уверенно
, даже хвастливо

заявил
: «Тут видно!»

И после театральной паузы Миха продолжил,
заходя

при этом всё дальше.

«
Тут видно как они лгут. И то, что они вынуждены прибегать к такой лжи, уже
свидетельствует, в каком они тупике
. Я хочу ещё больше такого вранья!
Потому что чем грязнее ложь, тем загнан
нее

в угол

противник
»
.

Миха знал, как продержаться в определённых ситуац
иях. Партийному
работнику аргументы Михи показались очень даже весомыми. То, что мальчик
заботился о плохом качестве

пресс
ы
, не было приятно, но его анализ


вот это
да:
чем грязнее ложь, тем загнан
нее

в угол

противник
. Эрдмута Лёффелинг
не
одобрила

употребление

сравнительной степени, но Миху было не остановить:
«Когда ложь наигрязнейшая, противник
является наизагнаннейш
им в угол
»
.
Партийный работник начал подумывать о будущем Михи


даже Карл
-
Эдуард
фон Шницлер
1

когда
-
нибудь уйдет на пенсию. Сперва
Миху приговорили к
дискуссионному докладу с благозвучным названием:
Ложь, враг и классовая
борьба.

В нём Миха должен был посредством анализа от личного опыта
перейти к обобщающей морали.

Миха
уже почти

обернул всю историю в выгодном свете, партийный
работник закрыл журнал с обличающей фотографией и даже приветливо
кивнул Михе, как вдруг Марио раскрыл рот: «Жажда свободы сильнее, чем
жажда воды! Это сказал Сартр! Или
Махатма Ганди? Или жажда прав
человека
?
»

От волнения Марио совсем запутался, но он знал, чего хочет:
признать себя ответственным за всё, что было очернено


Сартра и Ганди,
свободу и права человека. Эти
пять слов

были настолько очернены, что Марио
даже не имел права их знать, а уж тем более пр
оизносить. Миха пытался
предотвратить наихудшее, сказав, что Марио, разумеется, имеет в виду
так

называемую

свободу и
так называемые
права человека
. Напрасно. Партийный
работник обратился к Михе и ледяным тоном сказал: «Если твой так
называемый друг
не при
дёт в так называемое
сознание
, ему предстоит так
называемое исключение!» Марио заорал на него: «Но я не приду в так
называемое
сознание


И тут в игру вступило слово, которое не знал никто: отчисление. Даже
Очкарик
ещё ни разу не слышал этого слова. Но все

тут же поняли, что имелось
в виду. Никто не думал использовать это слово. Оно звучало так холодно и
безжалостно. Оно звучало как нечто, от чего нельзя было защититься.

Очкарик не решился сказать Марио, что он как раз наткнулся на учебное
направление, кото
рое он считал абсолютно неполитическим. Лишь спустя
несколько недель он решился спросить Марио, можно ли найти нечто
политическое в стоматологии. Марио подумал пару секунд, прежде чем
признать правоту Очкарика: стом
атология


неполитические направление. «Н
о



1

Немецкий журналист, главный обозреватель на радио и телевидении ГДР

ты серьёзно хочешь заглядывать в пасть чужих людей, только чтобы жить
спокойно?»

Экзистенциалистка утешала Марио. Они опять весь вечер слушали
Non
,
je

ne

regrette

rien
. «Знаешь, о чём она там поёт?»

спросила э
кзистенциалистка. «Она
поёт: Нет, я
ни о чём
не жалею».

Иногда она ещё говорила: выдающиеся люди
всегда вылетают из школы. Марио считал, что такое исключение ещё не делает
его выдающимся человеком, и экзистенциалистка ему не противоречила. «Но
это начало чего
-
то».

В этом она была права. Для Марио нач
алось самое прекрасное время в его
жизни. Каждый день он мог вырубить будильник и спать дальше, у него была
девушка, и не было никого, кто мог ему указывать. Хотя
экзистенциалистам и
так никто не указ
, но у Марио не было даже того, кто
пытался

ему указыват
ь.
Экзистенциалистка и Марио были идеальной парой. Они делали всё, о чём
другие только мечтали
. В хорошую погоду они ехали купаться, а в плохую
погоду устраивали драку подушками. Иногда за завтраком они кормили друг
друга с закрытыми глазами. Они больше ни
когда не ложились спать по
отдельности, и даже в душ ходили вдвоём! И иногда они говорили: таким,
наверное, и должен быть рай. Они много читали и
рассуждали

о Б
иб
лии и
других мировых религиях (б
уддизм при этом превосходил все остальные), о
Зигмунде Фрейде,

Фридрихе Ницше, Льве Троцком и Рудольфе Штайнере
(Жан
-
Поль Сартр при этом превосходил всех остальных). Они
экспериментировали с едой, изобретая новые рецепты, пекли собственный хлеб

во время поста.

Экзистенциалистка грезила идеей уехать в барнденбургскую
глушь и
попеременно философствовать и читать. Она хотела всё лето сидеть в бочке,
подобно Диогену. Бочку она тайком прикатила ночью с Тифштрассе, по
которой привозили товары в берлинский пассаж. Для начала своего восседания
в бочке она выбрала дни Троицы,
чтобы избежать молодежного фестиваля,
проходившего в Берлине.

Она забралась в бочку на берегу Штехлинзее
1
, взяв с
собой большую стопку книг, целую кучу философов и
Вильгельма

Тел
л
я

Фридриха Шиллера. Но уже через четыре часа она вылезла из бочки, потому
что ей было слишком неудобно. «Если бы я могла попросить что
-
нибудь у
Александра Великого, тогда я не сказала бы ему: не загораживай мне солнце, а
сказала бы: дай мне пару подушек под

задницу!»

Вернувшись обратно в Берлин, Марио и экзистенциалистка узнали, что они
пропустили. Во время молодежного фестиваля произошёл инцидент, о котором
ещё долго говорили на Солнечной
а
ллее
.










1

Озеро на севере федеральной земли Бранденбург

Avanti

Popolo
1


Квартирантами семьи Куппиш, спавшими на
надувных матрасах, взятых
госпожой Куппиш у соседа
-
Штази, были два сакса, из Пирны и Дрездена: «тот
Олаф» и «тот Удо».

Они перед каждым именем ставили указательное
местоимение. Пока семья Куппиш это
не
поняла, они думали, что девушку Удо
звали Таня, но её
звали Аня; Олаф и Удо всегда называли её та Аня
. Они были
не очень просвещёнными. Может, это было связано с тем, что они прибыли из
долины наивных, той местности, где не ловило западное телевидение. Только
увидев стену прямо перед окном, тот Олаф и тот Удо

спросили, не там ли, на
той стороне находится западный Берлин, и госпожа Куппиш

со вздохом

ответила: «К сожалению, да». Тот Олаф и тот Удо
от удивления открыли рты,
пока один из них не признался: «Мы так не можем,
эт
о

жизнь в постоянной
опасности»
. Другой

заметил, что с таким уровнем преступности, как там,
можно быстро поймать шальную пулю. Госпожа Куппиш снова вздохнула: «Да,
но и с этим люди учатся жить». У неё не было желания в чём
-
либо их
разубеждать
. Но если бы она хоть немного за ними присматривала
,
до ночного
эксцесса на границе, когда тот Олаф и тот Удо полностью парализовали
движение в западный Берлин
,

возможно бы не дошло. Всё семейство Куппиш
после этого доставили
в главное полицейское управление «
для выяснения
обстоятельств
»
. «Нечего мне рассказ
ывать!» гневно сказал господин Куппиш,
прочитав свою повестку. «Это Штази!» нервы госпожи Куппиш были
истощены до предела. «Я привела их в дом, чтобы Миша мог попасть в
Красный Монастырь!» клялась она. «Я и подумать не могла...»

Нет, никто не мог подумать,

что тот Олаф и тот Удо задумали
спровоцировать мировую коммунистическую революцию.

Они решили
агитировать западных водителей при переходе границы на Солнечной
а
ллее
,
чтобы они только от восхищения социализмом совершили в западном Берлине
революцию. Тот Ол
аф и тот Удо были так убеждены в успехе своего
предприятия, что даже поспорили на двадцать марок
, что коммунизм победит
во всём мире в течение следующих десяти дней. Проблема была только в том,
что всё было задумано между одной целой двумя десятыми и одной

целой
шестью десятыми промилле. Олаф и Удо сидели со своей делегацией в
сквере,
остаканивались, и беседовали сначала о политике вообще, а в конце концов о
шансах победы мировой коммунистической революции.

«Если рабочие узнают,
как у нас на самом деле..., ...они восстанут против эксплуатации!» кричали тот
Олаф и тот Удо. Когда один уже
не мог разборчиво говорить, а другой окосел,
они в одиночку отправились к пограничному посту на Солн
ечной
а
ллее
,
остан
авлив
али

шикарные

Мерседесы
, застав
л
ял
и водител
ей

вы
ходить

и
продел
ыва
ли нечто, что они подразумевали под агитацией: они рекламировали
западным жителям блага социализма.


«БЕСПЛАТНЫЕ ШКОЛЫ!»




1

Вперёд, народ! (итал.) песня итальянских коммунистов

«БЕСПЛАТНАЯ МЕДИЦИНА!»

«СТАБИЛЬНЫЕ ЦЕНЫ!»


Им самим
это
казалось странным. Они
уже
хотели
сдаться
.

Но когда
восклицание Олафа «
МАЛЕНЬ
КАЯ КВАРТПЛАТА!» один из води
телей
стропти
во дополнил «в крошечных квартир
ах!», эти двое начали принимать
решительные меры: всех, возвращавшиеся на запад, заставляли сперва пропет
ь
боевой гимн. Тот Олаф громко пел и терпеливо дирижировал, пока тот Удо
прикреплял к
Мерседесам

бумажные флажки.

К полуночи хор из десяти
западных берлинцев отважно пел
Avanti

Popolo
, размахивая при этом флажками
ГДР, но
когда
тот Олаф после боевого гимна

заговорил о революции, один из
западных берлинцев перебил его: «Ребята, я очень даже за революцию. Но с тех
пор как я увидел овощную лавку на углу, мой революционный пыл угас. Да, я
знаю, у вас круглый год есть зелень для супа. Великолепно!»

Вскоре появил
ись
два санитара, которые надели на того Олафа и того Удо смирительные рубашки
и увезли их.

Инцидент, как и всегда
,

не остался без последствий. Семью Куппиш вызвали
в главное полицейское управление «для выяснения обстоятельств».
Но они не
были виноваты в с
лучившемся, несмотря на то, что Олаф и Удо были их
квартирантами. Госпожа Куппиш могла и дальше надеяться, что Миха попадёт
в Красный Монастырь. Но работник партии, из
-
за которого Марио вылетел из
школы, решил показать «нашим людям с Солнечной Аллеи», что
и на такой
инцидент последует реакция. Так ассортимент в овощной лавке на углу
внезапно стал великолепным. Партийного работника осенило, что первое и
последнее, что западные берлинцы видят в ГДР, это овощная лавка с жалким
ассортиментом.
К
руглый год есть з
елень для супа
.

Не в бровь, а в глаз.

На востоке должна быть
какая
-
нибудь

овощная лавка
, как на западе, и она
вдобавок должна быть дешевле.
Активист сам позаботился об этом, да с такой
энергией, что едва находил время читать врага. Через пару недель в стар
ой
овощной лавке был великолепный ассортимент.
Тем не менее, произошло то, на
что никто не рассчитывал. Быстро распространился слух о том, что на
Солнечной
а
ллее

есть великолепная овощная лавка. Как
-
то само собой вышло,
что отвечать «И, что
-
то было?» на фразу «Я ходил за покупками» стало почти
формой приветствия. Спустя несколько дней овощная лавка на Солнечной
а
ллее

стала воистину знаменитой, прямо
-
таки легендарн
ой. Образовалась
очередь, становившаяся всё длиннее и длиннее
. Таким образом, первым и
последним, что западные берлинцы видели в ГДР, была очень, очень длинная
очередь... Нет, партийный работник не так себе это представлял. Он тут же
велел закрыть лавку и
теперь думал, какие товары есть исключительно в ГДР. В
овощной лавке должно продаваться нечто подобное, считал он.

В своих самых
смелых фантазиях партийный работник видел множество западных берлинцев,
стоявших в очереди перед новой лавкой. В конце концов,
у него появилась
окончательная идея, но он держал её в тайне.

Лавка была перестроена, витрины завешаны тканью, и никто на Солнечной
а
ллее

не знал, что будет в лавке.
Конечно, была целая куча слухов. Лавка, в
которой продаются вещи, которых нет на западе


что же это за лавка такая? В
конце концов, победил слух, что в этой лавке будут продаваться только
экспортные товары: гитары, рождественские пирамиды, пиво
«Вернесгрюнер»...

К открытию Солнечная
а
ллея

была че
рна от народа, преисполненного
надеждой и
запасш
егося деньгами; но когда покровы с витрин спали, они
увидели красные знамёна, флаги ГДР, портреты Хонеккера, бумажную
гвоздику, рубашки ССНМ, пионерские барабаны и эмблемы. Всех видов и
размеров. В тот же день из
-
за этого
семеро граждан подали заявление на

выезд
из страны. «Воды
подолгу

нет, и в магазинах купить нечего, кроме этого
красного барахла», ругался один из заявителей, который, как и господин
Куппиш, был водителем трамвая.

На самом деле
оборот
у этой лавки был неплохой, особенно в поздние годы,
ког
да сумма принудительного обмена была так высока, что западные едва
могли истратить свои восточные деньги. Поэтому многие использовали
последнюю возможность избавиться от денег

и покупали бумажные флажки и
прочие нелепые вещи. Овощная дама торговала очень х
орошо: «За три двадцать
я могу дать Вам ещё сотню флажков. Не, такая рубашка ССНМ стоит восемь
пятьдесят, но если не хватает, Вы можете заплатить западными.» Западные
деньги она оставляла себе, заполняя кассу из собственного кошелька.
Ежедневно набиралось
десять западных мелочью,

а через месяц и за год
кое
-
что
скопилось
.

Овощная дама стала почтенной дамой Солнечной
а
ллеи,
от неё
пахло французскими духами, она красилась как королева ночи и покрывала
плечи блестящим шёлковым платком. Она знала, что она была хорошей
партией, потому что тот, кто к ней сватался, мог
закупаться

в валютном
магазине «Блэк
&

Дэкер». У нее всё ещё бы
ла фигура рыночной торговки, она
продавала бумажные флажки и портреты Хоннекера, но она стояла в лавке, как
будто обслуживает у
ювелира самого первого класса. И самым необъяснимым
было вот что: хотя лавка была забита знамёнами, эмблемами и пионерскими
галс
туками, жители Солнечной
а
ллеи всё равно называли её овощной лавкой, а
женщина осталась овощной дамой.

Сейчас господин Куппиш говорит иногда: «Восточные времена были
единственным праздником стрелков, во время которого каждый выстрел
выходил боком». Чтобы о
бъяснить, что он этим имеет в виду, он всегда
рассказывает про овощную лавку на Солнечной
а
ллее
.
Однажды семья Куппиш
привела в дом двух квартирантов из Саксонии, чтобы обеспечить Михе дорогу
в Красный Монастырь.









Сердце

на порядок б
лагороднее


Когда вся семья Куппиш была доставлена в главное полицейское управление
«для выяснения обстоятельств», Миха был последним, кого отпустили. Это был
его первый арест, хотя его даже и не арестовывали. Когда он шёл от станции
Баумшуленвег в направлении Солнечн
ой Аллеи, он очень хотел встретить
Мириам, но, в этот раз, к сожалению, не встретил. Миха часто шёл с Мириам
по Баумшуленштрассе от станции вниз до Солнечной Аллеи. Он всегда
собирался идти медленней, чтобы провести с ней больше времени, но каждый
раз он б
ыл так взволнован и
воодушевлён, что от спокойной ходьбы не
оставалось и следа. И он хотел хотя бы раз в присутствии Мириам
подвергнуться проверке документов, в доказательство того, что он
склоняется к
другой стороне закона
. Но участковый как назло оставля
л Миху в покое, если с
ним шла Мириам. К счастью, также никогда не случалось, чтобы вдруг рядом с
Мириам проезжал
AWO

и похищал её у него. Когда Мириам и Миха достигали
места, где Солнечная
Аллея

пересекалась с Баумшуленштрассе, они
расходились;
он шёл на

сторону с чётными, а она с нечё
тными номерами
домов.

Во время этих случайных встреч Миха так и не выяснил, было ли любовное
письмо, до сих пор лежавшее в полосе смерти, от Мириам. Он не знал, как это
выяснить и не выглядеть при этом глупо. Конечно, Миха вс
ё еще надеялся на
обещанный поцелуй. Он ждал, как крестьянин дождя. Когда
они как
-
то вечером
встретились по

пути домой, Миха подумал, что пришла пора.
Б
ыл последний
учебный д
ень перед большими каникулами, потом бы каждый из них уехал
,
Миха на Балтийское
море, Мириам в Высокие Татры
1
.
Эт
о должно было
позабавить Мириам:

в прошлом году она была на Балтийском море, а Миха в
Высоких Татрах. Была прекрасная, тёплая летняя ночь, воздух был влажным, и
вокруг была тишина; и когда они дошли до точки, где их пути ра
сходились,
Мириам, казалось, вовсе не думала о том, чтобы поцеловать Миху. «Ты мне
кое
-
что обещала!» пожаловался Миха. «Да», спокойно сказало она. «
Но я
сказала: когда
-
нибудь». Миха вынужден был тяжело сглотнуть. «
Так можно
вечно
про
ждать!
»

в отчаянии воск
ликнул он. «И что?» ответила Мириам,
крот
ко, словно ягнёнок. «Тогда у тебя всегда есть что
-
то, чему ты можешь
радоваться. Если ты
будешь
зна
т
ь, что я тебя когда
-
нибудь поцелую, ты
никогда не загрустишь».

Потом она пошла домой. Миха всё лето думал над этими

словами, и понял,
что недооценил Мириам. Как и все, считавшие её наивной только потому, что
она потрясающе красива.
Если ты
будешь
зна
т
ь, что я тебя когда
-
нибудь
поцелую, ты никогда не загрустишь
. Тот, кто говорит такое, понимает кое
-
что
в ожидании, тоске

и надежде
-

словом, в том, за чем мы проводим большую
часть времени. Миха почувствовал, что для того, чтобы что
-
то значить для
Мириам, он
должен стать более зрелым. Он вспомнил, что никогда ещё не
чувствовал себя таким зрелым, таким взрослым и мужественны
м, как на



1

Город в Словакии, популярный горнолыжный курорт. Расположен в одноимённых горах.

выпускном балу. Внезапно мысль повысить свой авторитет за счёт проверки
паспорта участковым или надежды на обещанный поцелуй показалась Михе
ребяческой. Или выдавать себя за того, кем он на самом деле не является. Миха
догадывался, что для обещан
ного Мириам поцелуя он должен
повзрослеть
. Он
не знал, чем точно это обернётся, но он знал, что это нелегко и что это не
произойдет со дня на день.

Но как сказала Мириам: у него всегда будет что
-
то,
чему можно радоваться. И он радовался этому.







































Самый крайний

чистильщик русских сапог в азиатской степи


Однажды, когда Хайнц снова приехал на восток
, пограничник подвёл его к
белой линии, обозначавшей границу. Эту линию только что обновили, и
пограничник шёпотом поведал Хайнцу, что новая линия проходит на десять
сантиметров западнее. Он уже подсчитал, что если обновлять линию каждые
два года и перенос
ить всего лишь на десять сантиметров на запад, то Восточная
Европа через семьдесят миллионов лет достигнет побережья Атлантики, «а
если мы будем обновлять линию каждый год, то справимся за половину этого
времени». Хайнц даже не знал, что ответить,
даже тог
да, когда пограничник
подбодрил его: «Не бойтесь, мы вытащим вас оттуда».

У нас же не

было

загранпаспортов, нам
всегда нужно
было
подходить к
пограничникам
В
осточного блока с удостоверением личности и бланком под
названием «вкладыш на безвизовый въезд загр
аницу». Большинство получали
свои вкладыши, но не все. Экзистенциалистку однажды поймали за кражей
сборника эссе Симон
ы

де Бовуар на Лейпцигской книжной ярмарке, что,
вероятно, стало причиной
запрета на выезд следующим летом. Для Марио это
было особенно не
приятн
ым
, потому что он специально подстригся, услышав,
что длинноволосых не пускают в Восточный блок.
Теперь
он получил
документы,
а

она нет, и кроме того в плане причёски Марио снова был ниже
плинтуса.

У Сабины как
-
то был нынешний
-
альпинист. Его звали
Лутц
. У Лутца были
свои методы пересекать границы стран, не дожидаясь семьдесят миллионов лет
или даже половину этого времени. Когда Лутц и Сабина собирали рюкзак для
путешествия в Сибирь, семья Куппиш, включая дядю Хайнца, воспользовалась
возможностью пос
лушать рассказ Лутца о его способе
путешествовать
на
дальние расстояния
без загранпаспорта
. Господин Куппиш даже не верил, что
они попадут в Советский Союз, а уж тем более в Сибирь


туда можно поехать
только
через турагентство,
с туристической

групп
ой
. Са
мо
сочетание

индивидуальный туризм для русских это бессмыслица. «Тут уж можешь писать
претензии
, сколько хочешь!»

Лутц
заговорщически п
овё
л глазами и сказал всего одно слово, но произнёс
его словно заклинание: «транзитная виза». После небольшой паузы он
об
ъяснил: «А если ты внутри, то внутри и остаёшься».

Хайнц гордо помахал своим загранпаспортом: «С ним я как свободный
человек могу передвигаться по свободному миру».

Лутц презрительно фыркнул


он считал загранпаспорта филистерскими.
Сабина гордо заявила, ч
то Лутц был даже в Монголии и Китае! Госпожа
Куппиш, обычно

являвшая собой осторожность во
плоти, сочла это весьма
интересным

и попросила всё подробно объяснить. Лутц был рад наконец
-
то
подробно рассказать о своей системе: в свои путешествия он всегда брал

все
удостоверения, выданные ему когда
-
либо, рассчитыва
я

на то, что пограничники
при виде такого количества удостоверений
наверняка
подумают, что всё в
порядке.

Кроме удостоверения личности ему было
нужно свидетельство
социального страхования (куда он вклеил свою фотографию, и оно походило на
загранпаспорт),
военный билет, где на фотографии он

был

в форме, что дела
ло

его носителем государственности, и даже
удостоверение пионера. Если после
предъявлени
я удостоверения личности, страхового свидетельства и даже
военного билета его всё равно не пропускали, тогда он грандиозным жестом
доставал удостоверение пионера: ах,
вот

ч
то

вы хотите видеть


как хорошо,
что я взял это с собой!

«И так ты доехал до Монгол
ии?» спросила госпожа Куппиш.

«Нет», сказал Лутц, «для Монголии требуется приглашение»
. Приглашение
вполне можно написать самому, сказал Лутц, но чтобы придать сочинённому
приглашению официальный облик, он с помощью простого карандаша и
подложенной монгольской монетки выгравировал на приглашении
монгольский герб в качестве
служеб
ной печати.

Ведь требуется «
приглашение,
заверенное официальным учреждением», а где официальное учреждение, там и
печать, подумал Лутц. Монету в 5 тугриков он выудил из фонтана Нептун, куда
бросают мелочь туристы со всего света. В течение двух месяцев, неделю за
неде
лей

Лутц приезжал к фонтану Нептун и, стоя по щиколотку в воде, искал
редкие монеты, пока
,

в конце концов
,

какой
-
то монгол не бросил в фонтан

пять
тугриков
.

Со своим самодельным приглашением Лутц пошёл в бюро. Там
никто не разбирался в монгольских государс
твенных печатях, и так Лутц
получил документы. На следующий год его друг тоже хотел поехать в
Монголию, и благодаря знакомому Лутца даже раздобыл настоящее
приглашение с настоящей служебной печатью

из настоящего монгольского
учреждения
.

«Это же здорово», с
казала Сабина. «Теперь мы всегда сможем провести
монголов, если кто
-
то из нас захочет в Монголию!»

«Не», сказал Лутц. «Не выйдет».

Когда друг Лутца хотел забрать
свои документы из бюро, их ему не выдали,
потому что служебная печать не соответствовала. «Для

приглашения Вам
требуется другая печать», сказали они и показали ему правильную служебную
печать. У друга Лутца отвисла челюсть: это было прошлогоднее приглашение
Лутца.

«И монетки в 5 тугриков у меня больше нет», сказал Лутц. «Поэтому
Монголия отпадает».

Кроме того госпожа Куппиш хотела узнать, как Лутц попал в Китай. «С
Китаем было очень тяжело», начал Лутц. Полдня наблюдений за советско
-
китайским пограничным пунктом.
Наблюдая,

он заметил

солдата, который,
вероятно, был там
самым крайним
, потому что он д
олжен был чистить сапоги
всем остальным, пятьдесят пар русских солдатских сапог, выставленных перед
пограничным бараком. В остальном
там, в азиатской степи, всё было тихо;

каждые два часа проезжала машина. Лутц подождал, пока самому крайнему
довер
ят

паспортный контроль. Разумеется, у него были не все документы
, и
самый крайний после долгого нерешительного листания не пропустил Лутца.
Но тут Лутц закатил такой скандал, что случаем занялось начальство самого
крайнего, и
,

конечно же
,

принял
о

другое реше
ние, потому что самый крайний
принципиально неправ.

Когда Лутц поки
дал пограничный пункт в направлении
Китая,
самого крайнего уже откомандировали драить сортир.

Госпожа Куппиш хотела ещё узнать, как бы Лутц действовал, если бы хотел
перейти границу прямо п
еред домом. «Никаких шансов», сказал Лутц. «Аб
-
со
-
лют
-
но никаких». Эта стена могла вогнать в тоску и отчаяние. Особенно, если
даже тот махнул рукой, кто добрался до Монголии и Китая.

Несмотря на это госпожа Куппиш верила в шанс


в свой шанс. Потому что
го
спожа Куппиш была той, кто нашёл паспорт Хелен Румпель, и с тех пор она
работала над собой. Она хотела выглядеть так же, как и хозяйка паспорта. И в
качестве Хелен Румпель пройти через заграждение. Хелен Румпель была
старше госпожи Куппиш на двадцать лет


эту проблему
госпожа Куппиш
решила с помощью макияжа. У госпожи Куппиш были западные одежда и
обувь, а в её сумочке

лежали вскрытая упаковка мятных леденцов и
неиспользованный западноберлинский проездной. Даже подпись Хелен
Румпель она знала как свою собс
твенную. Однажды вечером она вышла из
дома, чтобы в сумерках пройти паспортный контроль как Хелен Румпель.
Сначала она боязливо, как и всегда, наблюдала за пограничным пунктом с
безопасного расстояния. Она
заметила
ла парочку, собиравшуюся обратно в
Западны
й Берлин
;

и когда госпожа Куппиш увидела, как свободно и уверенно
они идут, как громко они говорят,
как
наигра
но они смеются

и как
свободно

они действуют
... У
видев всё это, она поняла,
что

ей не хватает
чего
-
то

большего
, чем паспорта, обуви, одежды и мятных

леденцов
, чтобы сойти за
западн
ую
. И она поняла, что никогда не станет такой, как они.

И что у неё
действительно нет шансов, перейти границу перед дверью своего дома.

Госпожа Куппиш вернулась домой. А что ей ещё оставалось? Она, кстати, не
стыдилась своей

боязливости, удержавшей её от преодоления последних
тридцати метров. Она и так думала, что не принадлежит к хитрой половине
человечества. Но после того как у неё не осталось причины старить себя, она
стала такой

же
, как раньше. Дома она тут же уселась пер
ед зеркалом. Господин
Куппиш не хотел верить своим глазам, когда пришёл домой. Госпожа Куппиш
выглядела даже моложе, чем раньше


по крайней мере
,

так говорил каждый,
кто видел её в первые недели
после омоложения. Никто не мог это
го

объяснить.
Миха думал н
а тайного любовника, Сабина на новую причёску, а Хайнц видел
признак рака лёгких, потому что больные раком, как известно, становятся
оптимистичнее,
когда

конец близок.











Je

t

aime
1


Экзистенциалистка, которой нельзя было выезжать из страны, потому
что её
поймали на воровстве Симон
ы

де Бовуар на лейпцигской книжной ярмарке,
поехала с Марио на Балтийское море. Там один астматик из Зандерсдорфа
показал им препарат, предназначавшийся для
наркотических
экспериментов.
Марио и экзистенциалистка назвали его

«травкой астматика». Эту штуку
можно было взять в аптеке. Её нужно было размешать в кока
-
коле и выпить
залпом. Астматик также рассказал об одном химзаводе в Зандерсдорфе,
который окрашивал утренний туман в жёлтый цвет.

Марио и
экзистенциалистка были восхи
щены: если под наркотиком можно увидеть
жёлтый туман, то это именно тот наркотик, который они хотят принимать.

Снова вернувшись на Лейпцигерштрассе, Марио и экзистенциалистка даже
решились попробовать травку астматика. Эффект превзошёл все ожидания. «Я

в с
казке!
»

очарованно воскликнул Марио. Экзистенциалистка мечтательно
улыбалась и напевала детские песенки, которые она называла
грецкими
песенками
. Это продолжалось ровно два часа. Потом начался отходняк. Во рту
всё пересохло. Им нужно было попить, но холоди
льник был пуст. И воду как
назло опять отключили.

Они бы могли это понять, когда бачок в туалете после
спуска
перестал

наполнялся. Жажда становилась всё ужаснее. Вдобавок они
ослепли


пусть на пару часов,

но в магазин сходить

они

не могли.
Единственной жидкостью, которую они нашли в квартире, был маленький
глоток
в сифоне
.

«
Это

так противн
о
, но на вкус восхитительно
»
,

сказала
экзистенциалистка.

Оба были ещё слепы, когда Миха позвонил в дверь. Дело опять было в
любовном письме; оно не давало
ему покоя.

Он хотел сделать подкоп под
стену, чтобы можно было просунуть туда руку. Ребята должны были ему
помочь, они должны были стоять на стрёме. «Мы ослепли! Как нам стоять на
стрёме?» сказал Марио, и Миха, посмотрев им обоим в глаза, ужаснулся: он
вид
ел только зрачки, радужки в глазах не было.

«Наркотик превратил вас в монстров!» воскликнул Миха.

Экзистенциалистка, разумеется, захотела узнать, о каком письме идёт речь, и
когда Миха рассказывал ей всё про Мириам, он чувствовал
себя
подобно
беспомощному,

доверившемуся мудрой слепой женщине. Экзистенциалистка
предложила устроить вечеринку, когда у Марио будет свободная хата. И Михе
нужно всего лишь подождать, пока заиграет
Je

t

aime

и
посмотреть Мириам в
глаза
. «Остальное настолько просто, что об этом и
говорить нечего».

Миха ужасно нервничал из
-
за этой идеи. «Она же совсем
не такая
, чтобы
просто так её
склеи
ть, и уж тем более
как по щелчку! В ней есть нечто…
загадочное! Когда я читаю книгу, я думаю о ней, когда я слушаю песню, я
думаю о ней…
»




1

Я тебя люблю (фр.)

«Миха,
Je

t

aime

всегда помогает!», сказал Марио (опираясь на опыт), а
экзистен
ц
иалист
ка направила свой слепой взор в
никуда и, просияв, сказала:
«Да, я вижу это совершенно ясно».

Если бы Марио и Миха могли предположить, каким фиаско обернётся идея
экзистенциалистки,

они бы ни за что не устроили вечеринку.

Никто не знал, кто
в итоге пострадал

больше; одни считали, что последствия вечеринки хуже всего
были для Марио, другие


что вечеринка обернулась
катастрофой

прежде всего
для Михи.

Но, разумеется, заранее никто не предполагал, что вечеринка
закончится полным провалом, и поэтому действительно состоялась большая
вечеринка, возможно, самая большая из тех, что были на Солнечной аллее.
Кроме Михи, Марио и экзистенциалистки пришли не толь
ко Очкарик, Толстый
и Волосатик, но и Сабина, снова сменившая своего нынешнего. На сей раз это
был студент
-
теолог, что пользовалось тогда большим авторитетом. Пришли
также оба танцевальных гомика из школы танцев, а Волосатик
разыскал
Фрэнки, татуированного

фаната
Stones
,
невезучего Бергманна, барыгу Канте и
даже Штраусбергского хиппи. Экзистенциалистка пригласила всех
актё
ров
-
авангардистов. Также пришла Шрапнель и даже астматик из Зандерсдорфа. И
все привели с
собой друзей. Этого Марио не ож
идал. Чем больше

гостей
приходило, тем больше беспокоился он о старинных музыкальных
инструментах из четырёх столетий. По всей квартире висели, стояли и лежали
старинные инструменты, которые отец Марио собирал со времён своей
конфирмации. В конце концов
,

Штраусбергский хи
ппи
снял со стены
мандолину 17 века и, заключив: «Чувак, эту штуку срочно нужно настроить под
блюз», занялся настройкой старинного инструмента.

Марио этого не заметил, потому что он стоял на кухне и спорил со своими
друзьями
-
экзистенциалистами и обоими тан
цевальными гомиками о том,
возможно ли основать независимую республику внутри ГДР. «Каждый может
купить две тысячи квадратных метров!» сказал один из гомиков.
Экзистенциалистка считала, что если тайком нашлось достаточно много людей,
чтобы сперва купить зе
млю, а потом объединить в
мятежные области… Она
была увлечена этой идеей, Марио в это не верил, по этому поводу и была ссора:
«Экзистенциализм


это
философия «
вылезай
-
из
-
жопы
»
, а не
философия
«
наверное
-
не
-
получится
-
поэтому
-
я
-
лучше
-
это
-
оставлю
!
»

Сабине т
ож
е
пришлось просить объяснений
:

когда она принимала от
Йоханнеса, своего теолога, протянутый бокал вина и дружеское «аминь!», он
научил её тому, о
чём хотел сказать ей уже давно:

что аминь означает не
спасибо
, а аллилуйя



не
добрый день
.

В непосредственной близости уже резали
в скат, в прямом смысле этого слова: Канте, Фрэн
ки и Толстый за неимением
стола поставили между собой литавру, чтобы разыгрывать на ней карты. Было
слышно
, какими большими были взятки, только Марио этого не слышал,
п
отому что уже загорелся идеей покупки земли. «Все должны знать об этом, но
всё должно оставаться в тайне!» восторженно кричал он, и никто не спрашивал
его, как он собирается это провернуть.

Толстый
мурлыкал блюз на мотив
Little

Red

Rooster
,
описывая

стих
ами

всё,
чт
о видел
; Штраусбергский хиппи аккомпанировал ему аккордами E, A и G на
мандолине 17 века:


«С балкона летят

пустые литровки

Но скоро за это воздастся

Соседи вызовут ментов
ку

И
придётся

откупаться»


С
оседи
, на самом деле,

не выз
ы
вали ментовку, но

это рифмо
валось с
литровками, а то, что они летели с балкона
, было правдой.

Взволнованный Миха всё время слонялся из комнаты в комнату
,

нервировал
всех и каждого. Мириам не пришла. Придёт ли она? Или нет? Все знали, как
переживает Миха, и каждый наливал е
му: «Выпей, это поможет!» или: «Выпей,
это успокаивает!» или «Выпей, полегчает!» или «Выпей, расслабься!» Таким
образом Миха напился быстрее всех, к

тому же

в первый раз. Его волнение
постепенно улеглось, хотя Мириам не появилась.

Позднее один из друзей эк
зистенциалистки устроил представление на
балконе: он открыл кремовый торт, расстегнул ширинку и помочился на него.
Волосатик, преисполненный отвращения, прибежал на кухню и прервал
дискуссию о покупке земли, но экзистенциалистка его успокоила: «Чувак, это
искусство,
андеграунд
, к этому всегда нужно привыкать. В прошлом году он
повторял всё, что я сказала, слово в слово. Тут
-
то ты
по
-
настоящему
задумываешься, начинаешь обдумывать, что ты говоришь. Это и есть
искусство!
»

И тут же началась дискуссия на тему искусств
а
. Фрэнки обнажил
предплечье с татуировкой русалки: «Вот это и есть искусство, я
за неё

три года
и восемь месяцев

сидел
!» заявил он хриплым голосом, и тут же с балкона
раздался крик отвращения. Бледный теолог за
шёл на кухню.
Субъект
, как он

наз
вал
андеграудного художника, разом уничтожил обмоченный торт. Даже
экзистенциалистка поёжилась от отвращения и назвала художника лишь
«скотиной», причём именно Волосатик его защищал: «Нет, это искусство!
Когда один делает н
ечто, что никто бы не стал делать, это будоражит! Это как
электричество! Это электрическое искусство!»

Болтовня, блюз, звон бутылок и удары по литавре игроков в скат придавали
вечеринке оживленн
ое

зву
чание
, и когда пришла Мириам, её почти никто не
заметил.

Она села на диван рядом со Шрапнелью, при этом в темноте
пострадала болгарская пастушья флейта примерно 1910 года, которую
Штраусбергский хиппи положил себе под руку. «Если сейчас порвётся ещё и
четвёртая струна, тогда музыке конец, чувак», сказал Штраусб
ергский хиппи и
с тоской посмотрел на свирель, которая тоже была занята: Канте
за
жал её
между коленями

и использовал в качестве пепельницы. Шрапнель уже
довольно долго обжималась с Очкариком. Она сняла с него очки и сказала: «Без
очков ты мне очень нравишь
ся», на что Очкарик ответил: «Без очков ты мне
тоже нравишься». Мириам посмеивалась и бесцеремонно наблюдала за ними.
Когда вдруг перед ней появился Миха
,
ей показалось, что это сам ужас
.

Поначалу Миха в панике сбежал от Мириам на кухню, зацепился рубашкой

за дверную ручку и порвал рукав. На кухне он оторвал рукав

и заляпал свои
брюки
свеклой
, как назло спереди. Несмотря на то, что госпожа Куппиш
годами твердила, что пятна от свеклы не отстирываются, Миха попытался
замыть пятно с помощью воды и тряпки. Мокр
ое пятно спереди на его брюках
после этого перестало быть красным, зато стало очень большим. И как раз в
этот момент в гостиной заиграла
Je

t

aime
.

Марио впервые за последний час вернулся в гостиную и, обнаружив
музыкальные

инструмент
ы

из четырёх столетий

в полнейшем хаосе
,
потребовал объяснений

от Волосатика, который как раз
собирался

играть на
бандонионе 19 века в составе блюзовой г
руппы. Волосатик оправдывался:

они
стали играть только потому, что в магнитофоне сели батарейки. «Вот!» сказал
Волосатик и на
жал на кнопку воспроизведения. И тут заиграла
Je

t

aime
.
Батарейки действительно сели, и
плёнк
у

ужасно
тянуло
.

Любая музыка,
которая заедает, звучит ужасно, но заедающая
Je

t

aime

из
-
за плавно
затихающих звуков органа звучит
,

по меньшей мере
,

вдвойне ужасней любой
другой заедающей музыки.

Но Марио хотел её послушать, как утешение,
потому что
Je

t

aime

была той песней, под которую экзистенциалистка
раздевалась и раздевала его.

Миха, всё ещё находившийся на кухне, не мог этого знать. Для него
Je

t

aime

была сигналом.

Он был так пьян, что у него не было и мысли о том, можно ли
вообще нечто такое чудесно
-
необыкновенное как Мириам клеить с помощью
Je

t

aime
. Шатаясь, он вошёл в гостиную и встал перед Мириам.

Она почти не
заметила разорванную рубашку, потому что её ошеломило огромное сырое
пятно на его брюках. Музыка заедала, а Миха был пьян. Это был кошмар; Миха
встал перед ней на колени и пролепетал: «Мириам, я знаю, сейчас не лучший
момент, потому что у мен
я тут прыщ, но уговор
есть уговор
…» А затем Миха
действительно по
пытался поцеловать Мириам. Она вы
свободилась, вс
кочила

и
убежала прочь. Миха выпил

слишком много, чтобы её догонять. Он улёгся
спать в углу. Вместо подушки он использовал волынку начала 18 ве
ка, которую
он надул,
предварительно
заткнув все отверстия.

Так его нашёл отец Марио,
который вернулся утром, прежде чем вечеринка полностью закончилась.
Штраусбергский хиппи всё ещё держал в руках мандолину и играл блюз. При
виде одного только этого отец
Марио понял, что за ночь он стал
коллекционером
разбитых

музыкальных инструментов из четырёх столетий.
Потом всё произошло очень быстро. Штраусбергский хиппи вынужден был
остановиться на середине куплета, Миху разбудили.

Марио вылетел из
родительского дома.








Внедрение: так, так или так


Марио и экзистенциалистке нравилась идея основать подпольное движение,
которое тайно приобретёт землю, которая затем объединится в автономную
территорию и отделится от ГДР. Они прово
дили дни и ночи, сидя над проектом
конституции мятежных областей. По вопросам несвязанности пактом
,
упразднения воинской обязанности было достигнуто единство, в отношении же
государственного строя



нет: она была за советскую республику, он за
парламентску
ю демократию. По выходным они часто ездили на мопеде Марио

по стране, которая казалась им бесконечно огромной. Но причиной этому было
только то, что их мопед был слишком медленным. Однажды экзистенциалистка
сказала: «Слушай, нам надо попытаться подсчитать,

сколько членов

теоретически

должно быть в тайном движении
, если мы хотим купить всю
ГДР
»
. Площадь ГДР, «за вычетом всех стрельбищ», как выражалась
экзистенциалистка, говоря о непродаваемых военных районах, составляет
примерно сто тысяч квадратных километр
ов. Она хотела заставить Марио
посчитать, но тот был слишком ленив.

«Я ведь вылетел из школы не для того, чтобы потом ещё считать», говорил
он.

«А я художница, поэтому тоже не должна считать», говорила она, но так как
Марио всё равно не собирался ничего де
лать, она всё же попробовала.
Стоял
прекрасный летний денёк, и они валялись на лужайке.

«Скажи
-
ка, тысяча метров


это же один километр», сказала она и
пощекотала нос Марио великолепным одуванчиком.

«Тогда две тысячи метров то же самое, что два километра?»

Марио только
утвердительно промычал. Так экзистенциалистка подсчитала, что если каждый
может купить две тысячи квадратных метров, это составит два квадратных
километра и, следовательно, всего пятьдесят тысяч покупателей могут купить
всю ГДР, не считая стр
ельбищ.

Она сочла это сенсацией. «Марио, мы выкупим
у них землю прямо из
-
под
задницы
, лучше всего перед следующим дн
ё
м
партии, они в это время так заняты всякой суетой, что заметят это лишь тогда,
когда станет слишком поздно!»

Деньги на покупку земли не
были проблемой. Земля была недорогой.
Квадратный метр стоил всего несколько марок. Экзистенциалистк
а

нарисова
ла

бы
и прода
ла ещё несколько картин и, если придется, мастерила бы бижутерию.
Марио хотел изготовлять мокасины и продавать их, по двадцать пять ма
рок за
пару. Экзистенциалистка
ни в коем случае не желала принимать
государственные заказы. Это конечно хорошо, когда государство финансирует
собственный развал, «но я всё равно не буду рисовать
им
их картины!»

Её утверждение, что там наверху перед днём па
ртии заняты партийной
суетой и ничего не заметят, было верным, но в действительности суета была не
только перед днями партии. Мы постоянно
мотались по разным кампаниям, и
постоянно что
-
то было. Только мы с облегчением вздохнули, потому что
прошёл день парт
ии, как уже приближался какой
-
нибудь юбилей
, а вместе с
ним

следующая кампания
. После того как юбилей был пережит, на
чинались
газеты для предстоящих выборов, чтобы подтвердить успешность политики. То
есть, снова кампания. А лишь только миновали выборы, пар
тия считала, что
ввиду
оказанного

большого доверия необходимо снова провести день партии.

Отец Михи считал, что
,

по крайней мере
,

перед выборами на
претензии

отвечают
положительно. Потому что по его теории каждый непроголосовавший
огорчает начальство, и уг
роза «Ну тогда я не пойду на выборы!» действует
подобно чуду.

Любой хоть самую малость нормальный

человек должен
допускать, что результаты выборов приукрашиваются, но может быть, кому
-
то
хочется прекрасных результатов без прикрас? Когда количество голосов
«за»
было больше невозможно
увеличить, потому что ни один человек не
интересовался разницей между 99,28 и 99,55 процента, были придуманы новые
увеличения лояльности, например,
пришли

на выборы коллективно
,

или
при
шл
и
на выборы до 12 часов
, или
при
шл
и на
выборы в голубой рубашке
.

Тем не менее, на выборах случались конфузы, и о самом большом,
тотальном, всенародном и международном конфузе позаботился брат Михи
Бернд, и как раз тогда, когда был в армии. У него был особенно рьяный
командир роты, который вдоба
вок
был до того тщеславным, что для
переговоров по радио взял себе позывной
Эверест
. Армейский приятель
Бернда Томас называл Эвереста по радио попеременно то «Мюгельбергом»
1
, то
«Пик
ом

Сталина»
, так что, в конце концов, за ним закрепилось прозвище «Пик
Мюг
ельберг». Пик Мюгельберг, задетый тем, что его назвали всего лишь в
честь маленькой горки для катания на санках на Берлинской равнине, полюбил
Томаса по
-
своему: он не давал ему ни минуты покоя; Томас должен был
драить
пол, пока ведро со шваброй не будут ем
у сниться.

В день выборов Пик Мюгельберг был дежурным по части, то есть он был
командиром
роты
, и на утренней проверке
командир полка

зачитал «приказ
дня»: «Каждый г
олос кандидатам национального фронта!» Пик Мюгельберг
встал на задние лапки и ответил: «Как приказано, товарищ подполковник


каждый
голос!»

А так как Пик Мюггельберг славился особым рвением, он
сразу же после утренней проверки приказал всей роте выстроиться в одну
линию. Затем он обошёл строй и выдал каждому

бюллетень для голосования
.
Его адъютант шёл за ним с урной. Каждый солдат должен был сложить
бюллетень
вдвое

и опустить в урну. Опускание длилось чуть дольше, чем
выдача, поэтому Пик Мюгельберг вскоре оказался немного впереди.

Когда Пик Мюгельберг стоял в
озле Бернда, адъютант как раз подошёл к
Томасу, а тот не хотел бросать свой бюллетень в урну.
Томас отбивался
словами «избирательный закон» и «кабинка для голосования». Пик
Мюгельберг, который только что выдал бюллетень Бернду, подошёл к Томасу и
проревел:

«Неп
одчинение приказу или что, казд
нянеслыша, а! Смирно!
Листок
сложить
!
В урну опустить
! Вот так бы сразу… Где я остановился?»

Бернд поднял руку, Пик Мюгельберг подошёл к нему и выдал
второй

бюллетень, который Бернд незаметно положил на первый, сложил вм
есте с ним
и оба опустил в урну

так, что адъютант не заметил. Пик Мюгельберг мог



1

Мюгельберг



холмистая местность в юго
-
восточной части Берлина

доложить, что солдаты его роты отдали свои голоса закрыто, до девяти часов и
в парадной униформе. В этом всё совпадало. Но при открытом подсчете
голосов, в котором дол
ж
ны были

участвовать все солдаты
, выяснилось, что 578
избирателей проголосовали «за» 579 раз. Пик Мюгельберг подумал, что его
адъютант всего лишь обсчитался, и заставил повторить подсчёт


результат был
тем же.

Стали считать снова, при этом бюллетени складывали ку
чками по
десять штук


голосов «за» было по
-
прежнему 579. Пик Мюгельберг посчитал
по списку избирателей: 578 человек.
Его начало бросать в жар. Ведь Пик
Мюгельберг хотел быть первым руководителем избирательного участка,
доложившим свои результаты: он хотел

доложить свой стопроцентный
результат самое позднее в 18:03. Но это было не так просто. Всё снова и снова,
всё больше отчаиваясь, пересчитывал Пик Мюгельберг

бюллетени. В конце
концов, он заставил провести подсчёт призывника, который после армии
собирался изучать математику. Официальный результат долго не мог быть
объявлен, потому что
из двадцати двух тысяч избирательных пунктов не
хватало

результат
ов

от одног
о. И на этом участке

был один единственный
лишний голос. Около полуночи в казарму прибыл партийный работник и
бушевал: 578 избирателей могут отдать только 578 голосов «за», 579
-
й голос
не
релевантный. Да, сказал Пик Мюгельберг, мы об этом тоже подумали, но
тогда 578 избирателей отдали 578 голосов «за» и один недействительный.

Партийный работник разбушевался ещё сильнее и, чтобы объяснить Пику
Мюгельберг, что такое
не
релевантный голос, взял бюллетень, отличавшийся от
остальных, как раз Томаса, который, выража
я вершину своего упрямства,
сложи
л его дважды, а не один раз. «Не
релевантный значит: не имеет значения!»

Пик Мюгельберг должен был доложить наверх, что у него 578 избирателей
578 раз проголосовали «за» на 578 бюллетенях. В центральной избирательной
комисси
и вздохнули с облегчением. Наконец можно было сообщить
официальный результат. На следующий день ходили слухи, что поздние
результаты


это признак фальсификации. По другим слухам телефонная связь
в тот момент была такой плохой, что в Берлин не могли сообщи
ть важные
результаты выборов. А западная пресса предполагала что
-
то о
внутрипартийной оппозиции, которая задержкой подсчёта водила
организаторов выборов
как
ярмарочного
медведя на поводке. И во всём был
виноват Пик Мюгельберг. Он был приговорён к дискуссио
нному докладу, с
которым должен был выступить на следующем дне партии. Он прошёл через
полтора года, незадолго до того, как Бернд, Томас и все остальные были
уволены из армии. Бернд сказал: «Я никогда не думал, что буду так радоваться
дню партии!»

Это было

одно из последних нормальных предложени
й, сказанных им;

по
том

они становились всё более непонятными, хотя он, без всякого сомнения,
говорил по
-
немецки. Незадолго до того, как Бернд был уволен из армии,
госпожа Куппиш спросила его за обедом: «Ну, Бернд, ра
сскажи
-
ка,

как там, в
армии. Мы же не совсем верно себе это представляем
»
.

Бернд жевал, чавкал и глотал куски, пока говорил. Вся семья ошеломлённо
слушала его, но не могла узнать. Никто не понимал ни слова. Сперва они
думали, это потому что Бернд говорил с

набитым ртом, но
по мере того, как

он
говорил
, становилось ясно, что в армии он усвоил абсолютно новый язык.

«
Быть духом
писец
»
,

начал он.
«
Духи
!
Кто будет
залупаться



схватит
калабаху.

Дед
вялится,

и если придёт
кусо
к

или

шакал,
который таскает
с собой

всю контору

и
рубится
,

ну, чтобы
за точевом

хобот с собой, дед показывает ему
сво
й

борзометр

и
врубает фары
.
Если ты дух, то втухаешь,

и пока чер
еп

щемает
и
ли

докопается
, если
яйца греешь
, то придётся шуршать, иначе
на
три дня
загремишь

на дискотеку
.

Ну
да, слон только и говорит
:
Разрешите доложить,
сколько дедушке служить?

Снег сойдёт, дед уйдёт.
Шакалы только
развяливаются.
В последние дни
хотел пойти
в отпуск
, а полкан из штаба даёт
мне только увал. Знаешь, сколько раз такой ганс может побрить?
»


Семейство Куппишей слушало его, оцепенев. «Что армия с тобой сделала,
Бернд?» спросила госпожа Куппиш, почти в слезах. Бернд подмигнул и
произнёс ещё одно предложение: «До нас пришли тысячи, а после нас придут
миллионы».

Как бы не так. Марио и экзистенциал
истка не верили, что это будет длиться
вечно. Они
вовсю работали над своим планом «выку
пить у них землю прямо
из
-
под задницы
». В квартире экзистенциалистки висела большая карта, стоя
перед которой оба часто раздумывали, как лучше всего воплотить данное
нам
ерение. Было три тактики: продвижение,
окружен
ие или перфорирование.

Продвижение означало, что покупка земли должна осуществляться подобно
движению фронта. Начнется всё на востоке, западе, юге или севере, было
неважно. Такая организация была сложна, но кра
йне эффективна, так как
каждый смог бы быстро узнать, живет ли он на освобожденной территории.
Тактика сжатия состояла в том, чтобы покупать землю в нескольких местах и
окружить старые территории. Организовать это было еще сложнее, чем
продвижение, но это
было менее броским. «Чувак, если мы начнём с юга и
достигнем 51 градуса широты», сказала экзистенциалистка, когда они с Марио
стояли возле карты,

«они заметят и не будут продавать землю на севере


что
мы тогда будем делать?»

«Тогда Германия разделится на
четыре части: будет восток, запад, западный
Б
ерлин и мы», сказал Марио.

«Поэтому я за сжатие».

«Не», возразил Марио. «Тогда нам придётся очень много координировать!
Нам нужно будет з
вонить

нашим людям и сообщать, когда, где и что им
покупать. Мы это никогд
а не проверн
ё
м, потому что ни у кого нет телефона
»
.

Альтернативой было перфорирование: земля покупается беспорядочно.
Когда
-
нибудь вся территория будет принадлежать участникам
подпольного
движения.

Если
бы
их план сорв
ал
ся, то
им грозило

бы

обвинение в государственной
измене. До сих пор они и не знали, что есть статья о государственной измене.
«Государственная измена?» воскликнула экзистенциалистка. «Нельзя назвать
это по
-
другому?
Мне кажется,
я

как
Дрейфус

тогда


Оба знали, что всё закончи
тся, когда какой
-
нибудь шпик узнает об их планах.
Марио постоянно повторял: «Мы должны рассказать это всем, но всё должно
оставаться в строгом секрете». Когда Марио говорил это, Миха невольно думал
о девизе сценического работника Сабины
, который постулиров
ал основное
правило для культурной программы любого вида следующим образом: «
Чем
лучше ты скрываешь критику, тем критичнее ты можешь быть
»
.
В тот раз
сценический работник упражнялся в жонглировании, и, пока
Миха с ним
разговаривал, работник сцены подбрасыв
ал в воздух три мячика.

«Но это ведь значит: чем больше критики ты должен вы
рази
ть, тем меньше
ты её показываешь!» сказал Миха.

«И что?» возразил работник сцены, не отрывая взгляда от мячиков.

«Так что же, ты хочешь, критикуя всё
, не показывать никакой кри
тики?
»

«Именно! Если я буду всё критиковать, мне нельзя ничего показывать»,
ответил работник сцены.

«Это же абсурд! Так же никогда ничего не изменится!» воскликнул Миха.

«Совершенно верно».

«Нет», возразил Миха. «Если есть
фундамента
льная критика, то её
нужно
высказывать громко!»

«Если ты
громко
выскажешь

фундаментальную критику,
тогда тебя
арестуют, и все будут считать тебя чокнутым.

И тогда твоя фундаментальная
критика всего лишь бред сумасшедшего, поэтому, собственно, опять ничего не
изменится
»
.

Михе п
отребовалось немного времени, чтобы проследить эту логику.
Работник сцены уже давно, ещё до жонглирования мячиками,
научился

жонглировать мыслями.

Поскольку озадаченный Миха молчал, сценический
работник начал новое объяснение, не давая при этом мячикам упа
сть.
«
Подумай, почему здесь ничего не меняется! Если ты
скажешь
, что
происходит, тебя арестуют, и все будут считать тебя свихнувшимся, потому что
ты даже не знаешь, что можно говорить. Если не хочешь быть арестованным,
придётся умалчивать о том, что происх
одит. Но если ты
умалчиваешь

о
происходящем, то

тоже

ничего не изменится,
так как

все будут считать
, что

мир
в п
о
рядке. И поэтому здесь никогда ничего и не изменится
»
. Когда Миха ушёл,
чтобы найти логическую ошибку

(Миха был уверен, что где
-
то тут должна
б
ыть ошибка), сценический работник остался, не переставая жонглировать.














О том, как Германия не была разделена на четыре части


Дело всё же дошло до ареста Марио. Никто не знал в точности, что
произошло, потому что Марио не вернулся из поездки.
Они с
экзистенциалисткой выехали в субботу с утра, чтобы снова посетить области,
где нужно было покупать землю.

Марио поехал
на юго
-
запад,
экзистенциалистка на северо
-
восток. Разъезжая по отдельности, они могли за
одно и то же время посетить вдвое больше з
емли, которую нужно было купить.
Экзистенциалистку тоже арестовали, но только когда она вернулась в Берлин.
Ей следовало «лучше сразу сказать», куда поехал Марио, и что он задумал.
«Мы и так уже всё знаем,
и потом Вам будет легче
»
. Она прикинулась
дурочкой
. Хотя она не могла скрыть, что была измотана, у неё хватило
выдержки сыграть ревнивую женщину, которая
сразу поняла, что у Марио есть
любовница. Все думали, что Марио поймали при попытке побега, кроме
экзистенциалистки, которая верила тому, что рассказал
ей Марио. Оба
полностью доверяли друг другу.

Через четыре дня Марио отпустили, и он рассказал, что случилось.

В ночь своего ареста он очень поздно лёг спать.
На следующий день ему
нужно было рано встать, чтобы не опоздать на поезд; покрыть расстояние на
мо
педе было невозможно. В поезде Марио заснул. Он проснулся, только когда
поезд прибыл на конечную станцию. А она была в приграничной области.
Первым делом он изучил расписание, чтобы выяснить, когда поедет обратный
поезд. Два сотрудника железнодорожной поли
ции, патрулировавшие вокзал,
сразу стали наблюдать за Марио. Н
а

мног
очисленных

заняти
ях
, курс
ах
повышения

квалификации,
лекциях

и семинарах

по служебной подготовке

они
изучали, как распознать беглеца из страны. Если, к примеру, молодой человек
один выходит из поезда в приграничной области и первым делом
делает вид,
что изучает расписание, то он точно беглец, как по учебнику. Да еще и в
спортивной обуви, то есть в та
кой обуви, в которой удобно бегать, убегать.

Полицейские хотели увидеть паспорт Марио.

Он предъявил им паспорт.
Теперь они хотели увидеть обратный билет. Его Марио ещё не купил. Ага,
подумали они,
значит,
кто
-
то едет в приграничную область без обратного
би
лета


лёгкая добыча!

Марио сказал, что совсем не хотел заехать так далеко, он вообще хотел
выйти на предыдущей станции. Ага, сказали полицейские, и какова цель твоей
поездки? Этого Марио, разумеется
,

сказать не мог, потому что
тогда

бы

весь
план по покупк
е земли накрылся, а его
бы
обвинили в государственной измене.
«Уже служил?» спросил его один из полицейских, и Марио покачал головой.
Он дрожал от страха. Он знал, как полицейские
истолкуют

улики
: что он,
сбежав на запад, хочет
откосить от армии. Полицейск
ие передали имя Марио
по рации.

«Если тебя уже по какому
-
либо поводу задерживали на границе, лучше
говори сразу!»

Марио признался, что вылетел из школы из
-
за изображения голодающих
перед западными туристическими автобусами. Один из полицейских едва мог в
э
то поверить: изображать голодающих перед туристическими автобусами с
запада? И за это вылететь из школы? Один полицейский был убеждён, что
такому

идиоту лучше вернуть паспорт, проводить к кассе и посадить в

следующий поезд. У другого полицейского были подо
зрения, но он всё же
согласился. Марио вздохнул с облегчением.

От страха последних минут его
рубашка стала мокрой от пота.

Но когда полицейский возвращал Марио
паспорт, он увидел нечто, что Марио положил
сзади
в обложку своего паспорта


свидетельство
участника курсов голландского языка в вечернем
университете.

К многочисленным особенностям Солнечной аллеи относился также
чрезмерный интерес её жителей к курсам иностранных языков, особенно к тем,
на которых говорили в странах, куда ехать всё равно было н
ельзя.
Вероятно,
это был способ выразить
тягу к дальним странствиям. Или
своего рода

строптивост
ь
: если уж нам нельзя туда ехать, тогда мы будем учить язык. Те,
кто следили за собой, заявляли, что
они дают своим детям двуязычное
воспитание. Курсы английско
го в вечернем университете всегда были
заполнены, так же как и курсы французского,

испанского, португальского,
шведского, итальянского, арабского, санскрита и иврита. Когда граница с
Польшей была закрыта
, люди начали учить польский, а когда запретили
«Спут
ник», русский внезапно стал популярным. Экзистенциалистка учила
французский, Мириам как
-
то записалась на испанский. Её младший брат хотел
учить инд
и
йский язык. Но даже этот курс был заполнен.

Дело было не только в изучении языка, но и в стремлении наладить

контакты
со всеми, кто жил там, куда нельзя было ездить. Самыми желанными
противниками Толстого в шахматах по переписке были канадцы или
бразильцы. Мириам всегда будоражила мысль о поцелуях с западными. А
Гюнтер, муж овощной дамы, чьим хобби были модели
железн
ых

дорог
,
постоянно писал письма любителям моделей
железн
ых дорог

из за
падной
Европы. Они в ответ присылали ему журналы про модели железн
ых

дорог.
Пока однажды Гюнтера не арестовали из
-
за шпионской деятельности. Даже
само подозрение было полным абсур
дом. Гюнтер даже не мог даже взять верх
над овощной дамой


как уж тут связываться с государством? Но это всё равно
его коснулось,
бедолагам всегда достается. Когда Гюнтер вернулся спустя год и
восемь месяцев, для дыхания ему требовалась специальная аппара
тура,
которую он
возил за собой на тележке.

Однажды госпожа Куппиш

увидела в овощной лавке, которая больше не
была овощной лавкой, мужчину, который, пройдя три ступеньки, прикладывал
к лицу кислородную маску, чтобы перевести дух. Но лишь когда овощная дама
,
которая тоже больше не была овощной дамой, подошла к двери, чтобы ему
помочь, госпожа Куппиш узнала его. Все, кто видел Гюнтера, не думали, что он
протянет и полгода, но Гюнтер всё ещё жив и всё ещё возит за собой свою
тележку с кислородом.

Полицейские,
которые нашли
у Марио свидетельство участника курсов
голландского языка в обложке паспорта, тут же доложили по рации:
«Задержанный посещает курс голландского языка.


Голландского.


Здесь
написано.


Да, голландского».

Если при проверке документов на вокз
але в пограничной области будет
передано такое сообщение, понятно, что за этим последует. Рация отозвалась;
было достаточно одного слова: «Арестовать!»

Ожидая своего допроса, Марио наткнулся на фундаментальную ошибку в
расчётах
по покупке земли: так как дв
е тысячи квадратных метров не два
квадратных километра, а только две тысячных квадратного километра, вместо
пятидесяти тысяч покупателей необходимо мобилизовать в тысячу раз больше,
то есть пятьдесят миллионов. Но в ГДР жили всего семнадцать миллионов, а
е
сли исключить детей и партийцев, остаются всего десять миллионов. Марио
понятия не имел, где взять недостающие сорок миллионов. Но, успокаивал он
себя,
как теперь меня могут обвинить в государственной измене? С таким же
успехом можно обвинить арестованного

с незаряженным оружием в покушении
на убийство, разве нет?

Следователь ослепил Марио настольной лампой и сказал, что стакан воды
ему придётся ещё заработать. «Вы спокойно можете во всём признаться, мы
уже дааавно всё знаем! Мы просто хотим ещё раз услышат
ь это от Вас».

Марио уверял, что он просто заснул в поезде. Следователь высмеивал его,
орал на него, не верил ни единому слову. Марио остался при своём. Ему было
стыдно рассказать правду и признать смехотворную

математическую

оши
бку.
Поэтому допрашивавший
его следователь мог издеваться и орать, сколько ему
вздумается. А когда Марио и в самом деле уснул на середине допроса, его
версия стала даже убедительной.

Марио отпустили. Он никогда больше не выезжал для осмотра земли. Но
экзистен
циалистка рассказывала,
что в плане
секс
а

он

отныне
вё
л себя так, как
будто
хотел произвести
на свет

недостающие сорок миллионов покупателей
земли.

Миху тоже как
-
то арестовали в приграничной области
.

Это случилось вечером, когда семейство Куппиш наконец получило телефон.
Они
гордо сидели вокруг аппарата и чувствовали себя как при раздаче
подарков. И вдруг эта штука зазвонила! Господин Куппиш отважился поднять
трубку. Но ему пришлось передать её Михе, которому был адресован звонок.
«Это девочка», умерил господин Куппиш любопытс
тво семьи.

Это была Мириам. Миха совсем смутился, а его домочадцы не проявляли ни
капли тактичности.

«Ты понимаешь её?» спросила госпожа Куппиш. «И спроси, понимает ли она
тебя!» воскликнул господин Куппиш.

Поскольку все слушали, Миха сказал только «Ммм»,
«Да», «Ясно» и «Пока»,
чего Мириам естественно

вообще не поняла. Она надеялась на нечто большее,
когда звонила Михе. Когда они последний раз встретились на улице, Мириам
рассказала ему, что больше не увидит водителя AWO, потому что он на три
года ушёл в ар
мию. Будет ли Миха её свидетелем, если речь пойдёт о
подтверждении того, что её обещание не было таковым, потому что она
скрестила пальцы, когда говорила, что будет верна своему парню, если он
уйдет на три года. Положив трубку, Миха
тут же выбежал из кварт
иры, без
куртки, без всего. Он тут же позвонил Мириам из ближайшей телефонной
будки.

«Прости», сказал он тяжело дыша, «но все слушали…»

Мириам успокоила его. «Ничего, я думала, что, может, ты зайдешь в гости?»
сказала она, но Миха продолжал извиняться. «…
понимаешь, я не мог ничего
сказать…»

«Понятно», сказала Мириам, «но ты не хочешь зайти в гости?»

До Михи всё ещё не доходило. «Нам только сегодня дали телефон, и ты была
первой, кто позвонил, тогда все были…»

«А хочешь сейчас прийти в гости?» спросила Мири
ам.

Миха подумал, что ослышался. «Что прости?» спросил он.

«Я только хотела знать, не хочешь ли ты зайти в гости»
, сказала Мириам с
ангельским терпением.

«До скорого!» воскликнул Миха, повесил трубку и выбежал из телефонной
будки прямо в руки участкового.
«Паспорт!» Миха испугался, потому что
заметил, что оставил паспорт в куртке, а куртка висела в квартире. «Я принесу
его!» воскликнул Миха и хотел улизнуть, но участковый крепко держал его.
Миха попытался высвободиться, он боролся и брыкался, но участковый
просто
-
напросто был сильнее.
Мих
е

прилетело в нос,
пошла кровь
.

Участковый знал, что в эту ночь у Михи на карту поставлено всё, но ведь он
должен был провернуть с ним одно дело, потому что его всё ещё не повысили.
Разумеется, речь шла не о том, кто такой М
иха, где он живёт и когда родился,
это участковый знал уже лучше, чем мать Михи.
Его доставили в полицейский
участок с обоснованием «Личность того, кто будет задержан в приграничной
зоне без документов, необходимо подтвердить в другом месте». Ночью
участко
вый составил протокол, в котором он написал, что лицо мужского пола,
при котором не было удостоверяющего личность документа, было задержано
около 22 часов бегущим в приграничной области и попыталось скрыться при
попытке полицейского установить его личность
.

Этим участковый хотел только
доказать Михе, что

он тоже может разозлиться, но Миху не интересовали
такого рода тонкости. Теперь ему было всё равно, он не пришёл к Мириам, хотя
она четыре раза просила его об этом.

Участковый отпустил Миху только на следую
щее утро, и они были квиты:
каждый из них основательно расстроил другому планы.

Для Михи это был первый день в Красном Монастыре. И он сразу же стал
последним. Он пришёл с опозданием, и
к несчастью директриса
именно в этот
момент
заставляла

новы
х

ученик
ов
дегустировать

свою

пронизывающую
весё
лость
.

Новые ученики, сгрудившись полукругом, стояли вокруг
директрисы, которая с угрюмой миной рассматривала объявление, сообщавшее
о шахматном клубе Красного Монастыря. Объявление имело форму
шахматного короля.

Директ
риса вызвала ученика, оформлявшего объявление, и
спросила его строго: «
Что

Вы
собственно при этом представляли?
»

Ученик совсем не знал, в чём его обвиняют, и промямлил: «Я… шахматный
клуб… информировать…»

«Да, да, да», прервала его директриса Красного Мона
стыря, и все новые
ученики стали свидетелями этой сцены. «Разумеется, мы ничего не имеем
против того, что в этой школе играют в шахматы, даже если создатели игры
не
считают, что пешка
равнозначна, а может и более ценна
,
чем

король»
. Она
сделала паузу, чтоб
ы у каждого ученика было время об этом подумать
:

в конце
концов,
пешки делают всю работу, пока король стоит на месте
. Затем её мина
помрачнела ещё больше, и она ткнула указательным пальцем на самую
верхушку фигуры короля, где красовался крест, и пронзитель
но закричала: «Но
в этой школе не терпят вредоносной христианской символики!» И именно в тот
момент, когда она ожесточённо показывала на крест королевской короны,
вошёл Миха. Он запыхался и сильно вспотел.

«Что это с Вами?»

Миха так сильно запыхался, что с

трудом мог отвечать. «Меня…
арестовали… в приграничной области… Я
же
хотел смыться… и защищался»

«
ВОН!
» заорала на него директриса.

Миха уже увидел достаточно. Он пошел обратно домой. Его мать
разрыдалась. Она делала всё, чтобы Миха попал в Красный
Монастырь и на
обучение в Советский Союз. Госпожа Куппиш заботилась о том, чтобы на все
годовщины на улице висело знамя
, она принимала квартирантов, стала членом
родительского актива, выписывала НД и использовала пластиковые пакеты от
Хайнца только надпись
ю внутрь. Она даже называла своего сына Мишей. А
теперь, уже в первый день, всё закончилось. Госпожа Куппиш так больше не
могла. Она плакала весь день и всю ночь. Следующим утром господин Куппиш
сказал: «Я напишу
претензию
». А потом он сделал нечто, чего е
щё никогда не
делал. Он сел и действительно написал
претензию
.

Через две недели господин Куппиш получил ответ. Он взял Миху и госпожу
Куппиш за рук
и

и с гневной решительностью отправился в Красный
Монастырь. Первым Михе бросилось в глаза то, что шахматное
объявление
теперь было в форме пешки.

Господин Куппиш протиснулся в кабинет директора, не обращая внимания
на энергичные попытки секретарши препятствовать этому. Директриса
посмотрела на господина Куппиша вопросительным взглядом. Господин
Куппиш достал из
своей сумки письмо и
про
читал
вслух
: «Уважаемый…
Принимая во внимание итакдалееитакдалее… Вот!» Он нашёл место, которое
искал, и теперь начал цитировать письмо. «… мы распорядились, чтобы
предписанное отчисление было отменено».

С триумфальным «Хм!» господи
н Куппиш опустил письмо. «Мы, собственно
говоря, написали
претензию


сказал он с полным удовлетворением и
жестом
велел

Михе и госпоже Куппиш

войти
, чтобы директриса знала, кого он
подразумевает под
мы
. Миха не п
о
шёл. Госпожа Куппиш смущенно сказала:

«Михе

нужно в туалет. У него
всегда так, когда он радуется». Это была ложь,
но это была уже её предпоследняя ложь
. Она лишь ещё один единственный раз
хотела представить Миху в выгодном свете.

Однако

Миха был в туалете не потому, что ему приспичило, и о
н вообще не
был рад. Он скрылся в уборной, чтобы перед зеркалом привести себя в
неряшливый вид. Когда он вошёл в кабинет директора, он жевал жвачку, его
волосы были взъерошены

и сразу три верхние пуговицы его рубашки были
дерзко расстегнуты. Миха выглядел
как ученик,

которого ни за что не станут
терпеть в Красном Монастыре. Правда, госпожа Куппиш тут же начала
возиться с ним, но Миха движением руки отклонил её назойливые действия.
Госпожа Куппиш бросила робкий взгляд на директрису, чтобы понять,
насколько р
азрушительное впечатление произвёл Миха, но директриса ничего
не сказала. Она лишь посмотрела на Миху, а Миха посмотрел на неё. Слова тут
были излишни. Госпожа Куппиш хотела разрядить ситуацию и попыталась
соврать в последний раз.
«Миша, теперь, когда ты в

интернате, тебе нужно
написать своему советскому другу по переписке, что твой адрес изменился».

Разумеется, у Михи не было никакого советского друга по переписке,
и он не
собирался его
нах
одить.

Поскольку он всё ещё мерялся взглядами с
директрисой, господ
ин Куппиш нервно размахивал письмом, которое получил
в ответ на сво
ю

претензию
, и подбадривал Миху: «Ну скажи же что
-
нибудь!»

Миха произнёс то, что он услышал от дяди Хайнца
, и после этого покинул
кабинет и школу. Того, что он сказал, было достаточно, чтоб
ы его надолго
оставили в покое. По крайней мере, с этого момента ему не нужно было быть
послушным. Это было утомительно. И госпоже Куппиш больше не нужно было
придумывать

никаких прикрас. Это ведь тоже было утомительно
. И уже через
несколько минут она была

несказанно рада решению своего сына. Приличные
родители не посылают своих детей в школу типа Красного Монастыря,
подумала госпожа Куппиш. Настроение господина Куппиша тоже вскоре
улучшилось; стоило ему лишь подумать о сво
ей

претенз
ии, как его грудь
наполнялась гордостью. «Если бы мы захотели, то у нас бы получилось!»
сказал он и помахал письмом. «Сегодня мы им показали!»

Так получилось, что Миха и его родители вернулись на Солнечную аллею с
поднятой головой, хотя Миха, несмотря на многолетние упорные

старания, не
попал в Красный Монастырь. Это всегда было так сложно и утомительно, но
положить всему конец оказалось очень просто. Он сказал: «Раз, два, три


русскими не станем мы!»
, и все всё поняли.















Жизнь и смерть на Солнечной аллее


Мириа
м, напротив, в последующие недели полностью игнорировала Миху.
Она не простила ему, что он не пришёл к ней, несмотря на четыре приглашения
подряд. Поскольку она ничего не знала об аресте Михи участковым, его неявка
в тот вечер её сильно задела: если он не
реагирует даже на такое приглашение,
чего он тогда хочет? Если он уже не реагирует на меня, кто ему тогда нужен?
Миха был и оставался никчёмным человеком, и Мириам снова начала
обжиматься с западными. Она не делала из этого тайны. Каждую неделю перед
её дв
ерью стоял новый автомобиль: сперва Порше,
потом Мерседес Кабриолет,
потом Ягуар, а однажды даже Бугатти. Все те легендарные авто, которые её
младший брат собирал только в виде моделек, действительно приезжали к
Мириам,
и совсем по
-
настоящему
. Миха совсем
сник
; он спрашивал себя, как у
Мириам это выходит: каждую неделю новый. Всё же младший брат Мириам
раскрыл Михе, что всё было не так, как казалось. В действительности всё было
ещё хуже, чем предполагал Миха. За Big Banger
, одну из редких машин, на
которой
Мириам ещё не забирали
, младший брат Мириам поведал: «Ты
думаешь, что у моей сестры каждую неделю
новы
й парень. Но это не так. Он
всегда один и тот же.

Только у него каждую неделю нов
ая машина»
. Даже сама
Мириам не знала, как ему это удаётся. «Этот тип дол
жно быть миллионер!»
Брат Мириам даже предположил: «Это Элвис». Но это был не Элвис. «Но кто
он тогда? Кто?» спрашивал брат Мириам. В конце концов, Миха подумал:
наверное, он
шейх из Берлина
.

Шейх из Берлина совершил одно доброе дело: однажды он так
идиотски
открыл огромную дверь своего
Кадиллака, что у Волосатика с его складным
велосипедом не осталось шанса увернуться. Волосатик упал на мостовую. Если
бы он с криками побежал к участковому, это дорого обошлось

бы

шейху из
Берлина. Но Волосатик разреши
л всё
совершенно

спокой
но. Ему нужны были
пятьдесят западных на
Exile

o
n

Main

Street
.

Шейх из Берлина хотел сперва
отделаться от него

двадцатью западными, потом пятьюдесятью восточными, но
Волосатик настоял на пятидесяти западных, и, в конце концов, он их получил.
Теперь Волосатику нужно было только подождать до четверга, и тогда он смог
бы, наконец, забрать свой двойной альбом у Канте,

который всё так же раз в
неделю стоял под
железнодорожным мостом

и продавал пластинки.

Поскольку шейх из Берлина оказался таким скупым, Волосатик
засомневался, действительно ли он тот, кем его все считают. Для Михи это не
имело значения. Шейх или нет


эт
от тип слишком часто бывал у Мириам, и у
него всегда был слишком хороший автомобиль. И он не по
дходи
л под
стереотип: обычно мужчины с невероятно красивым автомобилем постоянно
меняют женщин, но шейх из Берлина был мужчиной с невероятно красивой
женщиной

и
постоянно менял автомобили.
Против того, кто постоянно
возвращался и каждый раз на новой машине, Миха был бессилен. Его нервы
были на пределе. Когда над ним в очередной раз смеялись ученики со
смотровой вышки на западной стороне Берлина, он злобно заорал в

ответ:
«Когда мне будет восемнадцать, я пойду на три года на границу, и тогда я вас
всех перестреляю!»

Таким злым, как в тот момент, его на Солнечной аллее не
видели никогда. Но в его приступе гнева было кое
-
что хорошее: после этого
над Михой больше не см
еялись.

Шейх из Берлина в действительности был охранником на автостоянке отеля
Швайцер Хоф. Он знал, кто из гостей

оставляют свои машины в гараже, пока
живут в отеле. Шейх из Берлина просто пользовался их машинами.

Это было
превосходным способом сойти за б
огача. Но однажды всё пошло не так. Не то
чтобы он помял кузов. И в тяжёлую аварию он тоже не попадал. Всё было
гораздо хуже.

Намного хуже, чем шейх из Берлина мог когда
-
либо себе
представить. Когда он приехал на Ламборджини, возникли сложности
на

таможенн
ом досмотре
: в багажнике лежали четыре автомата. Шейх из Берлина
взял на прокат Ламборджини, не зная, что эта машина принадлежит мафии. Из
-
за автоматов берлинского шейха, разумеется, целыми днями допрашивал
и

Штази. Потом его отпустили. Автоматы и Ламборджи
ни ему не ве
рнули.
Мафиози уже ждали его у пограничного пункта. Всё было точно так, как он и
боялся: там стояли трое сицилийцев, уставившись в одну точку или подпиливая
со скуки ногти.

Проблемы со Штази д
ля берлинского шейха

только что
закончились, но теперь он понял, что
настоящие

трудности у него ещё впереди.
Он вернулся к пограничному пункту и вежливо спросил, нельзя ли ему стать
гражданином ГДР. Пограничники отказали ему. Сицилийцы всё ещё стояли на
противоположном углу у
лицы. Берлинский шейх вновь развернулся и умолял
пограничников сделать его гражданином ГДР. Ему опять отказали.
В третий раз
он приполз на коленях, в слезах
,

и назойливо умолял позволить ему стать
гражданином ГДР. Один из пограничников поднял телефонную тр
убку и
поговорил с министерством. Там вняли его мольбам. Берлинский шейх стал

гражданином ГДР и пешеходом. Но между ним и Мириам всё было кончено.

Она сказала, если он живёт на линии огня,
любого
расстояни
я

между ними
будет
не
достаточно
.

Одной из странност
ей стены было то, что те, кто там жил, не воспринимали
её как нечто необычное. Она настолько влилась в их быт, что они её почти не
замечали, и когда стена негласно была открыта, те, кто там жил,
заметили

это
самыми последними.

Но всё же тогда
случилось

неч
то, что напомнило всем жителям Солнечной
аллеи о том, где они живут, и произошло именно то, о чём все желали, чтобы
такое никогда и ни за что не случалось.

Позже все пытались выяснить,

что
случилось тем вечером и как такое могло произойти.

Миха часто вынуж
ден был видеть, как Мириам обжималась с
шейхом из
Берлина
. В своём бессилии он снова преследовал старый идиотский план,
достать её любовное письмо, которое до сих пор лежало в полосе смерти.

Его
мысли
были

только об этом письме и уже достигали масштабов безумства. У
Михи даже была идея пойти в пограничные войска, чтобы потом прочитать
письмо с ближайшей наблюдательной вышки с помощью самодельного
оптического приспособления из полевого бинокля и визирной тру
бки. Миха
настолько тщательно углубился в оптические формулы и так
обстоятельно
занимался такими терминами, как фокусное расстояние, преломление и осевой
коэффициент отражения, что он сам мог производить необходимые расчёты.

Иногда Миха вставал в том месте

у стены, за которым лежало письмо. Как
собака, которая воет на луну на могиле хозяина. Как
-
то, в четверг вечером,
когда действительно было полнолуние, его там повстречал Волосатик.

«Привет, Миха!» воскликнул Волосатик, который был в великолепном
настроени
и. «Что ты тут делаешь?»

Миха не понимал, почему у Волосатика было такое хорошее настроение. Как
вообще кто
-
то может быть в хорошем настроении, когда в этом мире теряется
любовное письмо
самой красивой, наипрекраснейшей! Непрочитанное! Миха
начал изливать
Волосатику душу. «Там лежит её письмо, понимаешь, её письмо
лежит там, а я не могу туда попасть!»

«А почему нет?» удивлённо прервал его Волосатик.

«Ну а как?» отчаянно спросил Миха. «Это полоса смерти, чувак, тебя
застрелят, если ты туда зайдёшь».

Волосати
к посмотрел на Миху так, будто не понимал, в чем заключается
проблема, и сказал: «Я расскажу тебе завтра». Он спешил уйти, но Миха
удержал его. Казалось, Волосатик знал ответ на самый важный для Михи
вопрос!

«Как это сделать?» хотел знать Миха.

«Ты задаёшь

много вопросов!» сказал Волосатик и рассеяно покачал
головой.

Потом Волосатик указал на дом Михи.

«Там же твоя квартира!»

«И что, это я и сам знаю!» сказал Миха, вообще не понимая, что Волосатик
хотел этим сказать.

«Ну, через удлинитель ты можешь включить

здесь свой пылесос».

«И что? Зачем мне здесь
пылесос?
»

Волосатик показал на кучу строительного мусора, которая уже несколько лет
лежала перед домом Михи. Посреди кучи торчал

длинный кусок толстого
шланга. «Тебе нужно только вставить один конец шланга в пы
лесос, а другой
держать в полосе смерти».

Миха потерял дар речи


идея была гениальной. Ему нужно было лишь
достаточно часто поша
рить на том месте, где приблизительно лежало письмо. В
конце концов, письмо присосётся к концу шланга. Миха тут же принёс из до
ма
пылесос и катушку кабеля. Волосатик должен был ему помогать, хотя совсем
не хотел.

В эту ночь все были чуть более оживлёнными, чем обычно, может, потому
что было полнолуние. Экзистенциалистка, гулявшая с Марио по городу,
выдавала тирады, как никогда ран
ьше. «Чувак, я тебе заявляю, я сыта этим по
горло. Чувак, я художница, но что тут рисовать? Тебе нужен лишь один цвет,
серый, у тебя всего один образ,
который

надоел. Эй, знаешь, подруга оттуда
как
-
то прислала мне такие краски, которые тут всем нужны, потому что они
такие яркие

и всё такое. Эй, я тебе говорю, я ничего не могу с ними сделать!
Что тут рисовать такими яркими красками? Я тебе говорю, они тут отменя
т ещё
и краски. Если сейчас уже красный на флагах побледнел, можешь не
сомневаться, это они всерьёз! Ничего удивительного, что все отсюда
смываются. А кто ещё не смылся, тот хочет смыться. А кто ещё не хочет
смыться
, тот ещё до этого додумается. А последни
й выключит свет
»
.

В тот момент, как по волшебству, везде действительно выключили свет.
Марио и экзистенциалистка стояли в темноте. Это было простое отключение,
но оно произошло, как по команде, да ещё и
в
приграничной зоне.

Такого ещё
никогда не случалось:

отключение энергии в приграничной области.
Экзистенциалистке вдруг стало так жутко, что она расплакалась и бросилась на
шею Марио.

«Блин, Марио, теперь мы тут реально последние. Они нас забыли. Ты же не

оставишь меня одну. Меня и ребё
нка».

Марио показалос
ь, что он неправильно расслышал. «
Ребё
нка?» спросил он.
Она кивнула. Так Марио узнал, что станет отцом.

Отключение энергии случилось как раз в тот момент, когда пограничник
включил сложную японскую аудиосистему в восточногерманскую
электросеть
.
Произош
ло к
ороткое замыкание, и во всём микрорайоне и в полосе смерти
потух свет.
Стало абсолютно темно. Пограничник, опытный в теориях заговора,
молниеносно осознал, что японская аудиосистема

была своего рода Троянским
конём, что она попала в руки таможне только лиш
ь затем, чтобы
спровоцировать отключение электроэнергии. И поэтому пограничник тут же
включил сигнал тревоги. «Тревога на границе!»
за
кричал он и выстрелил
осветительным снарядом в небо, где стояла полная луна, которая, вероятно,
была причиной того, что в
эту ночь все были немного оживлённее, чем обычно.

Когда выстрелил первый осветительный снаряд, господин и госпожа Куппиш
поднялись на крышу, чтобы можно было лучше наблюдать за представлением.
Они обнялись и восклицали «О!» и «Ах!». Такого фейерверка они е
щё
никогда
не видели
, ни на Новый год или юбилей республики, ни на какой
-
нибудь
молодежный фестиваль.

Конечно, у Михи и Волосатика тоже отключили свет. Пылесос вырубился
прежде, чем они достали письмо своей аппаратурой. Когда они вытаскивали
длинный шланг,

их обнаружили пограничники.

Горящая магнезия
осветительного патрона давала сверкающий свет и отбрасывала резкие тени,
которые тут же множество раз вырисовывались на стене. А поскольку

осветительные снаряды взлетали и опускались, тени Михи, Волосатика и их

загадочной конструкции тоже двигались и искажались.

В своей суете они
походили на террористов: тени сталкивались друг с другом или отдалялись,
разбегались во все стороны, надувались и внезапно исчезали.

Никому из
пограничников не пришло в голову, что эти двое всего лишь пытались достать
любовное письмо из полосы смерти с помощью пылесоса и очень длинного
шланга. В этой призрачной игре света и теней
осветительных патронов
было
совершенно невозможно казать
ся безобидными. И ко всему ещё полнолуние.

Когда раздался выстрел, каждый на Солнечной аллее знал, что в этот раз
стреляли не осветительными патронами, а когда Волосатик
неподвижно лежал
на брусчатке, все знали, что этот выстрел попал в цель. Миха всё ещё
был
рядом с ним, Марио и экзистенциалистка пришли сразу же. Господин и
госпожа Куппиш тоже сразу же спустились с крыши, чтобы посмотреть, что
случилось, как и участковый, которого это тоже касалось. Мириам и её
младший брат тоже пришли. Волосатик лежал на
улице, без движения, и все
ревели.

Там, где у него было сердце, пуля разорвала куртку. Все всегда
надеялись, что им не придётся пережить такое. Но теперь это случилось.
Волосатик ещё шевелился. Экзистенциалистка склонилась над ним, чтобы хотя
бы уложить ег
о поудобней перед смертью, как вдруг Волосатик поднялся. Он
расстегнул крутку и достал,
все ещё в оцепенении,
Exile

o
n

Main

Street
.
Пластинка была разбита, но она спасла ему жизнь.

Волосатик заревел. «Настоящая английская прессовка!» всхлипнул он,
вытаскив
ая обломки
Exile

из конверта. «Он был новый! И
запечатанный
! А
теперь
обе

сломаны! Это же был двойной альбом!»

Волосатик заливался
слезами.

«Волосатик, если бы это была всего одна...» сказала экзистенциалистка и не
отважилась закончить мысль.

«Одной бы не
хватило, Волосатик» сказал господин Куппиш.

«Конечно», сказал Волосатик, вздрагивая от рыданий. «
Всё равно!
»

И тут Миха увидел, как любовное письмо вылетело из полосы смерти через
стену.
Письмо горело ярким пламенем. Падающий осветительный снаряд
приземлился на письмо и поджёг его, отчего письмо

поднялось ввысь от потока
собственного тепла и вернулось на Солнечную аллею, превратившись в пепел
себя самого. Миха смотрел на горящее письмо, а когда оно сгорело, посмотрел
на Мириам. И тут Мириам внезапн
о
поняла, что здесь произошло. Конечно, она
поняла это не во всех тонкостях, но ей стало ясно, что выстрел каким
-
то
образом с ней тоже связан.

Спустя несколько дней

Миха и Мириам встретились на улице. Стоял один из
последних тёплых солнечных дней. Мириам б
ыла одета в своё летнее платье,
под которым ничего не было. Миха только что развернул эскимо. Когда
Мириам изливала ему душу, Миха не решился есть своё мороженое, возможно,
он счёл, что это не
кул
,

хотя тогда этого слова
ещё не было. Поэтому мороженое
капа
ло ему на руку и стекало вниз по предплечью.

Обоих мучили угрызения совести: Мириам недооценила, насколько сильно
Миха страдал по ней, а Миха слишком далеко зашёл в своем безумии из
-
за
письма. Если бы Волосатику
не сопутствовало неописуемое везение, Миха н
е
хотел бы дальше жить.

По крайней мере, на его жизнь навсегда упала бы тень.
Если бы, было бы, стало бы…

Мириам перевела тему на свой комплекс обжимания. Ей было жаль, что
Миха так страдал, когда она обжималась с западными. Мириам пыталась
объяснить Михе,

что «они» хотят всё предписать, что «они» всё запрещают.
Под «ними» она, конечно, имела в виду не западных, а, наоборот, всех, начиная
с Эрдмуты Лёффелинг.
Всех, кто был главным. «Они хотят нам всё запретить
или утаить всё от нас», сказала Мириам. И от эт
ого ей нужно как
-
то
защищаться, она как
-
то должна почувствовать, что они всё же не смогут
зап
ретить ей всё. И когда она обжи
м
ается с западными, то у неё появляется
чувство, что их власть над ней неполная, потому что…

И пока Мириам подбирала слова, Миха чув
ствовал
, что мороженое в его руке

вот
-
вот упадёт. Просто чтобы всё это сократить, он прервал Мириам. Не хочет
ли она как
-
нибудь сходить с ним в кино, сейчас как раз показывают «Вокруг
света за восемьдесят дней». Мириам, жел
авшая

поговорить о тоске, о своём
страхе тесноты и жажде путешествий, чувствовала себя освобождённой:
«Наконец хоть кто
-
то меня понимает!»

Миха вообще ничего не понял, но когда
Мириам с облегчением с ним попрощалась, Миха помахал ей, и при этом
остатки
эскимо

п
олетели

ему на грудь.

В кино они видели путешествие Филеаса Фо
г
га и его слуги Паспорту, он
и
видели мавров и восточных танцовщиц, дремучие леса и пустыни, пароходы и
воздушные шары, крокодилов, буйволов и слонов, несущих паланкины. Миха
опять так стеснялся,

что даже

не решился обнять Мириам, хотя она весь фильм
прижималась к его плечу.

Когда они вышли из кино
, по Аллее Карла Маркса ехали танки. Это была
всего лишь репетиция военного парада на 7 октября, но оба опять вспомнили,
где они находились. Танки вонял
и и гремели, и более сильного контраста
яркому и легкому фильму нельзя было вообразить. Мириам в слезах бросилась
в объятия Михи, и Миха
крепко обнял её и попытался утешить. Но утешения
были напрасны: фильм
смягчил

Мириам, и вдруг танки посреди ночи: Мириа
м
просто не была создана для такого когнитивного диссонанса.

Всю дорогу назад Мириам упорно молчала, она максимум пару раз кивнула
головой. Дома она легла в кровать
, ни с кем не разговаривая. На следующее
утро она осталась в кровати и смотрела только в пот
олок. Она ни на кого и ни
на что не реагировала. В последующие дни она также лежала в апатии. Она
позволяла

себе

выпить чая или съесть немного супа. Разумеется, её домочадцы
беспокоились. Они же не знали, что с ней случилось. Они даже не осмелились
что
-
либ
о говорить Михе, они же знали, какой он чувствительный и что он
всегда всё принимает на свой счёт.

Только участковый посоветовал Михе
сходить к Мириам. «Твоей малышке нездоровится».

Когда Миха сидел на кровати рядом с Мириам, ему стало дурно. Он знал
истор
ии людей, у которых в этой стране поехала крыша, и он желал только
одного: спасти Мириам. Он же всегда хотел её спасти. Иногда он хотел бы,
чтобы случился пожар или разразилась война, на которой он сможет её спасти,
но сейчас он чувствовал, что кто
-
то долж
ен прийти и спасти её. И он хотел
быть этим человеком. Он наклонился к ней и сказал: «Знаешь,
мне часто так же
плохо, как и тебе, и тогда я пишу об этом в моём дневнике. Но ты не одинока,
поверь мне. Ты не одинока
»
. Мириам никак не отреагировала, даже
тогда, когда
Миха пообещал ей: «Мои дневники, я могу тебе

завтра их почитать». Затем он
попрощался и устремился в свою квартиру, повесил на дверь своей комнаты
табличку
Не входить
и приступил к работе. Проблема, собственно заключалась
в том, что Миха никог
да не вёл дневник. А теперь стало нужно.

Первый дневник был самым сложным, потому что Михе пришлось писать
его левой рукой, чтобы подчерк выглядел ещё детским. Действие его дневников
на Мириам будет тем сильнее, чем дольше он ведёт дневник, прикидыв
ал
Миха
. Всю ночь Миха сидел над своими дневниками и размышлял, что значит
жить здесь, на Солнечной аллее, где дела идут так, как они идут. Он писал, что
всегда любил её, потому что чувствовал, что она


нечто особенное и что в ней
живет нечто, выходящее за её пр
еделы, и что
она всегда давала ему надежду, и
он желает, чтобы у неё всё
-
всё
-
всё получалось.
Он знал, что прочтё
т

ей все свои
признания, но его это ничуть не заботило. Чтобы взбодрить Мириам, чтобы её
спасти, годилось любое средство. Любое.

На следующее ут
ро госпожа Куппиш нашла Миху спящим на последнем
дневнике. Его голова лежала на раскрытом дневнике, руки были измазаны
чернилами,
а на столе лежали семь исписанных баллончиков с чернилами. Да,
именно семь! Чингисхан за одну ночь произвел на свет семь детей
, но Миха
исписал за одну ночь семь баллончиков.

Когда Миха пришёл со своими дневниками к Мириам, она всё также в апатии
лежала в постели, уставившись в потолок, как и за день до этого. Миха взял
первый дневник и показал Мириам: «Вот, смотри», сказал он, «
тогда это были
больше каракули, чем слова
»
. Мириам не проявила ни малейшей реакции.
«Значит так», сказал Миха и откашлялся, «я сейчас прочитаю: Дорогой
дневник! Сегодня был важный день, потому что сегодня мы учили Ь. Теперь
можно начать дневник, потому что

я, наконец, могу написать важное слово, о
котором я до сих пор мог только думать: ДЕРЬМО!»

Мириам улыбнулась. Миха, не желавший останавливаться в самом начале,
возразил: «Погоди, погоди, тут ещё дальше есть…» Но тут
его осенило:
Мириам вернулась к жизни.
Она снова что
-
то воспринимала, она слушала
, она
реагировала, она улыбалась!

Миха был вне себя от счастья: «Ты… Я тебя…»
Мириам улыбалась и сияла, и, наконец, обвив руки вокруг его шеи, притянула
его к себе и выполнила своё обещание: она показала ему, как ц
елуются
западные.

Брат Мириам стоял в дверях и всё видел.
Пора бы уже, подумал он.

Затем он вышел во двор и за машинку скорой помощи рассказал Марио и
экзистенциалистке, Волосатику, Толстому, Очкарику и Шрапнели, как Миха
спас Мириам. «Ребята, это любовь!»

сказал
младший брат Мириам, и все
благоговейно кивнули и умолкли.

А когда над ними пролетела тень облака, они
поёжились.

Когда днём Миха ушёл от Мириам и в эйфории отправился домой, госпожа
Куппиш в слезах открыла ему дверь. «Хайнц… умер!» сказала она и
показала
на гостиную. Мертвый Хайнц сидел в кресле. «Рак лёгких!» сказала Сабина
сквозь слёзы. «Врач сказал, что это рак лёгких».

В дверь позвонили, и господин Куппиш открыл. На пороге стоял сосед
-
штази
и выражал семье Куппиш свои соболезнования
. Он даже б
ыл одет в чёрный
костюм. «В виду моей профессиональной деятельности я всегда вёл себя
сдержанно», сказал он несколько пространно. «Но поскольку мы с вами уже
давно соседи…» Он сделал знак двум мужчинам на лестничной площадке, и
они затащили в тесную кварти
рку гроб. Так госпожа Куппиш узнала, что их
сосед


сотрудник похоронного бюро.

Господин Куппиш был настолько
поражён,

что даже побледнел. Сосед налил ему рюмочку шнапса. «Пойдёмте,
господин Куппиш, нет ничего необычного в том, что у Вас отказывает
сердце.

Это же хлеб наш насущный
»
. Господин Куппиш пригубил шнапс, и когда ему
снова стало лучше, и сказал ничего не подозревающему соседу
первое
, что
пришло ему в голову:

«Лучше сосед из похоронного бюро, чем сосед
-
штази.
Теперь мы хотя бы знаем, что к чему». Со
сед вообще не понял, что сподвигло
господина Куппиша провести такое сравнение; но всё равно понимающе
кивнул. А потом принялся за работу.

Когда открыли гроб, сердце Михи сжалось.
У госпожи Куппиш слёзы
застилали глаза, и она больше не могла различить своег
о мёртвого брата. Бернд
спросил Сабину, где её священник, чтобы соборовать и всё такое, но Сабина
всхлипнула: «С ним было скучно
...

Из
-
за обета целомудрия, папа, ты что
-
нибудь об этом слышал?» А когда Хайнца положили в гроб, произошло ещё
кое
-
что, от чего
у Михи на глаза навернулись слёзы: из его брючины выпала
пачка
M
&
M

s
.

Хайнц мог стать
величайшим контрабандистом, думал Миха, но он должен
был хотя бы раз привезти нечто запрещённое, бомбу или
Moskow
,
Moskow
,

или
порнографич
еский журнал… «Ну не всегда же
такое
!» всхлиплул Миха,
поднимая
M
&
M

s
.

На похороны Хайнца госпожу Куппиш пропустили через границу. Первый
раз кому
-
то из живших на Солнечной аллее разрешено было поехать на запад.
Может быть, ей разрешили ехать, потому что

она

оставила семью в качестве
залога. Или потому что она всегда вывешивала знамя, выписывала НД,
размещала квартирантов... Госпоже Куппиш было позволено остаться на западе
только одну ночь. По возвращению она поставила на стол банку кофе. «Я
привезла контраба
нду!»

«Опять начинается!» простонал Миха. «Мама, кофе
совершенно

легален, его
не надо везти контрабандой, лучше бы ты…
»

Господин Куппиш из любопытства уже открыл банку и с наслаждением
поднёс к носу. «Это не кофе!»

Бернд схватил банку. На кончиках его паль
цев
остались

чёрные крошки.
«Это скорее похоже на…» Он растерянно растирал порошок между пальцами.
Это был не наркотик.

Сабина догадалась первой: «Скажи, это ведь дядя Хайнц?» Госпожа Куппиш
гордо кивнула.

Миха, Сабина и Бернд, господин и госпожа Куппиш
некоторое время молча
рассматривали содержимое банки. «Мир его праху», сказал, наконец
, господин
Куппиш и снова закрыл банку. Никто и не думал ещё раз пережить волнующий
контрабандный рейд с Хайнцом. Но это превзошло всё: Хайнца самого
провезли контрабандо
й через границу.

Едва ли можно представить

более
достойный конец.

Вечеров Хайнца похоронили на кладбище на Баумшуленвег под каштаном.
Формулировка «Погребение прошло без всякого шума» нигде так не
подходила, как на этих похоронах, хотя собрались все жители

Солнечной
аллеи, даже участковый и пограничник. Надгробная речь была краткой.
«Хайнц», торжественно сказал господин Куппиш
, «ты был не только нашим
шурином, братом и дядей. Ты был нашим западным родственником!»

Они засыпали могилу землей и отправились дом
ой. По пути все
разговаривали друг с другом. Только Миха не участвовал в разговорах. Он
думал, что ему делать со своими дневниками. Он прочитал Мириам только
самый первый день своих записей, но лучшее было впереди. Может, я стану
писателем, спросил он себя
. Не, думал он, как же мне всё описать, чтобы мои
читатели не качали головой? Когда я слышу, с какой важностью они обо всём
разговаривают: экзистенциалистка рассказывала Марио о новой книге о
воспитании детей, которая появилась на западе
; и она хотела, что
бы её ребёнок,
когда родится, вырос как индеец. Участковый всем сообщал, что к следующей
годовщине его точно повысят.

Волосатик сказал, что в центре

в прошлую
пятницу были лицензи
онки
. Господин Куппиш в пятый раз повторил, что
хорошо, что они пошли на выбо
ры, потому что иначе госпоже Куппиш
наверняка не разрешили бы выезд.

И что Альшеры с четвёртого этажа ведут домовую книгу, это что
-
то значит


они наверняка из Штази…

Чувак, какая тогда была движуха,
писал Миха позднее.
Это могло
продолжаться вечно. Было невыносимо, от начала и до конца, но мы прекрасно
развлекались. Мы все были такими умными, такими начитанными, такими
заинтересованными, но в итоге это был идиотизм.
Мы стремились в будущее,
но сами были чем
-
то из прошлог
о. Боже, до чего мы были смешными, и даже
не замечали этого.

Это могло продолжаться вечно, но кое
-
что помешало.

Марио и экзистенциалистка купили старый Трабант, но пока Марио не
исполнилось восемнадцать, он не имел права водить машину, даже если бы
закончи
л автошколу, что было бы не так просто, потому что он опять отрастил
длинные волосы.
Тогда Марио хотел зарабатывать деньги как частный таксист.
Правда такси почти не было, а тех,
кому оно было нужно и подавно, а тот, у
кого была машина и кому нужны были де
ньги, был частником. А скоро ему
понадобятся деньги, потому что экзистенциалистка была уже на восьмом
месяце.

С утра и до вечера Марио возился с машиной. В этом старом Трабанте
ничего не работало; ремонтировать нужно было буквально всё. С тех пор как у
них

появилась машина, экзистенциалистка видела только ноги Марио. «Как
такая простая машина может так часто ломаться!» воскликнула она однажды, а
когда Марио успокаивал её: «Нет, это всего лишь
накидная гайка сальниковой
муфты, которая иногда перекашивается у

диска сцепления…
»
, начались
схватки.

«О боже, Марио, началось!» закричала экзистенциалистка. Марио выполз из
-
под машины. «Иди к телефону! Вызывай такси!» кричала экзистенциалистка.

«Здесь нет телефона! Здесь нет такси! Я тебя повезу!»

«На чём?» отчаянно с
просила экзистенциалистка, но в тот же миг догадалась,
что Марио имел в виду. «Марио, эта штука у нас уже шесть недель, но не
проехала ещё ни метра!»

«Значит, пришло время!» воскликнул Марио, повернул ключ зажигания, и
действительно


мотор завёлся!

«Этого

ведь не может быть», пробормотал
Марио. Он усадил экзистенциалистку на пассажирское сидение, закрыл дверь и
выкатился из подворотни, где только что ремонтировал машину. Был сильный
дождь, лило как из ведра
. Вылетев на улицу,

машина оставила на краю тротуа
ра
выхлопную трубу вместе с глушителем. Автомобиль душераздирающе
тарахтел. У ребёнка будет травма на всю жизнь, переживала
э
кзистенциалистка. Родиться в Тра
банте
-

это всё равно
,

что появиться на свет
во время бомбардировки. Марио не был таким чутким. Он
восторженно
прокричал сквозь шум: «Даже дворники работают, ты это видела?» Такими
тонкостями экзистенциалистка не интересовалась, она
хотела
сбежать из
дребезжащей преисподней раньше, чем её ребёнок появится на свет.

Но внезапно пришлось остано
виться. Поср
еди улицы стоял регу
лировщик.

«Пропустите нас!» кричал Марио. «У нас будет ребёнок!»

«Заглушите мотор», сказал регулировщик. «Сначала мы пропустим
советскую делегацию».

«Нет», воскликнул Марио, «она уже рожает!», снова включил передачу и
влетел на магистра
ль. Позднее он сказал ребятам с площади: «Когда
у
тво
ей

девушки схватки, тебе наплевать на любой государственный визит
»
.

Когда Марио повернул на магистраль, мимо него проехала делегация; кортеж
из тринадцати автомобилей на высокой скорости мчался к центру
города. Но
Марио был быстрее. Вскоре он догнал последнюю машину и постепенно начал
обгонять автомобили один за другим. Экзистенциалистка в поту лежала на
пассажирском сидении
, схватки у неё не прекращались. Когда Марио уже
почти обогнал всю колонну, от неё

отделились две машины и взяли его Трабант
в тиски, так что ему пришлось остановиться. Марио заглушил мотор. Он тут же
попытался запустить его снова, но ничего не вышло. Он вылез из машины и
стоял под проливным дождём.

Экзистенциалистка стонала и тяжело ды
шала.
Марио чувствовал себя таким беспомощным, как никогда, и в отчаянии ему не
пришло в голову ничего иного, кроме как, умоляя протягивать руки в сторону
затемнённого кортежа. Дверь машины действительно открылась, и из неё
вышел русский. У него на лбу был
о большое родимое пятно, что на первый
взгляд придавало ему устрашающий вид. «Пожалуйста!» смело сказал Марио.
«
У нас сейчас родится ребёнок!
»

Русский лишь махнул рукой в сторону неба, и
дождь в тот же миг прекратился. Затем он склонился над машиной, где
э
кзистенциалистка лежала в родовых муках. Она стонала и кричала. Русский
суетился внутри машины, а через несколько мгновений он вышел из
автомобиля, держа завёрнутого в пелёнки новорождённого, которого он
положил на руки Марио. Освободив руки, русский косну
лся двигателя
Трабанта.
Машина тотчас же снова завелась.

«Это русский,
сотворивш
ий чудо!» воскликнула экзистенциалистка.
«Спроси, как его зовут!»

Марио взволновано спросил его

по
-
русски
: «Как тебя зовут?», но чудо
-
русский, смеясь, уже сел в свой автомобиль

и поехал дальше.

Марио и Элизабет
стояли
со своим ребёнком на улице и смотрели вслед
кортежу, и чем дальше уезжал конвой, тем отчётливей оба понимали, что с
ними только что произошло нечто, во что никто не поверит. Их ребёнок тоже
вырастет, научится спраш
ивать, слушать... Но вещи в этой стране он, вероятно,
будет понимать так же мало, как и его родители.

Тот, кто действительно хочет сохранить произошедшее, не должен
предаваться воспоминаниям. Человеческ
и
е воспоминани
я



слишком приятный
процесс, чтобы толь
ко
записывать прошлое; он
и



противоположность тому,
чем притворя
ю
тся. Потому что воспоминани
я

способн
ы

на больше, намного
большее: он
и

постоянно твор
я
т чуд
еса
, позволя
ю
т
примириться

с прошлым, в
н
их

проклята любая злоба, и
мягкая пелена ностальгии лежит н
а всём, что
когда
-
то воспринималось остро и болезненно.

У счастливых людей плохая память и богатые воспоминания.


Приложенные файлы

  • pdf 2042239
    Размер файла: 738 kB Загрузок: 5

Добавить комментарий