Вдоль и поперёк. Шведская проза.


Чтобы посмотреть этот PDF файл с форматированием и разметкой, скачайте его и откройте на своем компьютере.
Boken är utgiven med stöd av Kulturrådet. Översä�arna tackar copy
rightsinnehavarna för tillstånd a� använda texterna i en icke kommersiell
upplaga samt A.V. Savitskaja för redigering av översä�ningarna.
Книга издана при поддержке шведского Совета по культуре. Кол
лектив переводчиков благодарит правообладателей за разрешение
использования текстов в некоммерческом издании, а также А.В. Са

Almström, Rolf «Ro�es grill»
Alfredson, Hans «Tandtrollet från Wales eller
Askestad, Einar «E� två tre»
Boye, Karin «Preludium»
Boye, Karin «Möjligheternas man»
von Born, Heidi «Julis lögner»
Wahlöö, Per «Ofelia»
Wahlgren, Anna «Fredagskväll»
Davidsson, Cecilia «Väntan»
Danielsson, Tage «Sagan om den rä�visa Gudrun»
«Угорь» (перевод Ю. Томилиной)
Strindberg, August «Reformförsök»
Kyrklund, Willy «Om godheten»
Предлагаемый вашему вниманию сборник является своего рода
итогом четырехлетней работы семинара переводчиков шведской ли
Семинар был организован в Санкт-Петербурге в начале 2007 года.
Главным инициатором его создания выступил тогдашний консул
Генерального консульства Швеции в Петербурге Мартин Хагстрём.
Его инициативу поддержали преподаватель кафедры скандинавской
филологии СПбГУ Анна Владимировна Савицкая, ставшая руководи
телем семинара, и шведский лектор Ульрика Форсс, взявшая на себя
нелегкую роль администратора семинара и главного консультанта по
Участниками семинара являются выпускники кафедры скандинав
ской филологии разных лет, а также несколько студентов. Семинар
объединяет как уже опытных переводчиков, так и людей, интересую
щихся художественным переводом и делающих первые шаги в этом
интересном, но трудном деле. Состав семинара отличается стабиль
ностью: за прошедшие годы его покинуло лишь несколько человек,
места которых сразу заняли талантливые студенты. Полный список
участников семинара легко составить, взглянув на оглавление сборни
Вошедшие в сборник рассказы в свое время переводились всеми
участниками семинара и разбирались на семинарских занятиях. Вы
бор произведений объяснялся задачами семинара и пожеланиями
его участников, поэтому в сборнике представлены произведения как
классиков шведской литературы, так и современных авторов. Каждый
рассказ снабжен шведским текстом, что позволяет использовать сбор
Первые два года семинар получал финансовую поддержку от
Шведского института, а последующие два года – от Шведского сове
та по культуре, за что мы выражаем обеим организациям глубокую
ПАРЕНЬ, РАБОТАВШИЙ в гриль-баре, даже перегнулся через
стойку. Ему никак не удавалось разобрать, о чем говорит парочка, си
– Думаю, в четверг. Это такой шанс для него. Хочет отсюда вы
– Ну, и погода, черт ее дери, – сказал парень за стойкой. – Ты бы,
Туз, хоть машину под навес поставил. Ведь проржавеет вся, зараза, от
– Послушай, Бьёрне, а ты бы отсюда свалил? – спросил тот, кого
– Ну, в город. Там интересные люди, кабаки, телки, работу можно
– Не хочу я никуда отсюда. Одно плохо, что так много телок уез
жает. Получается, что мы все вроде как зависим от тех, что едут сюда
– Да ты только что сказала, что это отличный шанс для Ингмара, и,
– Так вы же вроде муж и жена. Он, что же, уедет, а ты останешься?
К закусочной подъехал «Фольксваген» с лодкой на багажнике.
Зашли двое, мужчина с хвостиком на затылке и светловолосая девуш
ка. Парень за стойкой приосанился и устремил взгляд на новых по
Ева теребила пластмассовую ложку, ставшую коричневой от кофе.
Она то постукивала ей по столу, то по передним зубам, слегка при
подняв верхнюю губу. Туз смотрел в окно. Наконец Ева кинула лож
Парень за стойкой барабанил пальцами по прилавку. Парочка все
– А у вас нет чего-нибудь вегетарианского? Типа фалафеля? – спро
– Нет ничего такого. Только то, что в меню.
Парочка из «Фольксвагена» сделала заказ и села за стол. Парень за
– Никаких новостей от Хассе? – послышался его громкий голос из
– Да ты и сам вовсе не изменился. Вокруг тебя ничего не меняется.
– Уж не я. Во всяком случае, не только я. Если бы ты не был такой
Мужчина с хвостиком засунул в рот пару ломтиков картошки и
отодвинул от себя картонную тарелку. Затем мрачно посмотрел на то,
В закусочную вошел усатый парень с лицом в оспинах. Пошатнув
шись, он толкнул мужчину с хвостиком. Тот, было уже, хотел встать и
– Здорово, Туз! Мы тут к Ронни собрались. Заехал вот, чтобы ку
– Неплохо вы устроились, квасите себе в Тейре каждое воскресе
– Мы, что, идиоты, по-твоему? Работать! Мы деньги делаем, вот в
– Да пошел ты, тоже мне, крутой нашелся. Это ты ни черта не за
рабатываешь. Только пашешь.
– А нам-то это на кой? Нам и так бабки платят, – рябой повернулся
к стойке бара. – Бьёрне, дай пять бутылок кока-колы и пять грейпфру
– Тебе швепс или обычного грейпфрутового?
– Ленивый ты слишком. Из тебя, как и из остальных засранцев из
Тейре никакого толку не будет, – заявил Туз.
– Ну, конечно, Туз, ты же у нас двигатель прогресса. В доме ремонт
делаешь по три раза в год и в тачке своей ковыряешься сам. У тебя все
в порядке. А слушай, Ева, ведь раньше ты всем этим у него заправля
– Да что ты вообще об этом знаешь? Тебя еще на свете не было, –
– Делай, как знаешь, только потом не ной. Бьёрне, ну, пойло-то
– Сорок три пятьдесят. А у тебя деньги есть? А то гони сначала баб
Рябой расплатился, взял бутылки и пошел к ждавшей его снаружи
«Ro�es grill»
GRILLBITRÄDET HÄNGDE över disken. Han kunde inte uppfat¬ta
vad paret vid fönstret sade.
«På torsdag tror jag. Det är en chans för honom. Han vill ju härifrån»,
«Jävla väder», sade grillbiträdet. «Du borde ställa in bilen Es¬set. Ros
tar som fan av de här vårregnen.»
«Nä vart skulle jag �y�a?»
«Till stan. Intressanta människor, krogar, brudar, bä�re jobb. Du kan
«Jag vill inte �y�a. Men det är synd a� det är så mycket bru¬dar som
�y�ar. Blir liksom beroende av badgästerna.»
«Eva här vill härifrån.»
«Du sa ju nyss a� det var en chans för Ingemar och a� han vil¬le häri
«Kanske, vad då?»
«Ni är ju gi�a. Ska du stanna kvar om han åker?»
En folka med en E-jolle fastspänd på taket stannade utanför. En ung
man med hästsvans och en ljus tjej kom in. Grillbiträdet rätade på sig och
«Hur mår du? Egentligen», sade Eva.
Eva lekte med en plastsked som färgats brun av ka�e. Hon knackade
den i bordet, drog upp överläppen och knackade skeden mot framtänder
na. Mannen som kallades Esset ti�ade ut ge-nom fönstret. Eva kastade
«Varför gi�er du dig inte?»
Grillbiträdet trummade med naglarna mot disken. Gästerna tvekade.
«Har ni inget vegetariskt? Falafel eller så?» frågade mannen med häst
svans.
«Inget speciellt. Bara det som står där.»
«Bara det vanliga?»
«Bara det vanliga ja.»
Paret från folkvagnen beställde och sa�e sig. Grillbiträdet sänkte ned
«Det var e� tag sen», sade Esset.
«Sålde han chevan?»
«Ja, det var visst nån stockholmare nere.»
Eva stirrade på Esset. Deras blickar mö�es.
«Du förändras inte heller. Inget förändras kring dig. Det kunde ha varit
annorlunda», sade hon. «Och vem beror det på?»
«Inte på mig. I all fall inte bara på mig. Om inte du varit e� sånt arsel.
Du kan verkligen vara e� arsel, vet du det?»
Mannen med hästsvansen stoppade e� par pommes frites i munnen
och sköt pappkartongen ifrån sig. Han ti�ade surt på �ickan som åt på en
hamburgare med alla tillbehör.
«Malda rövhål, klövar.»
En yngling med mustasch och koppärr kom in, raglade och stö�e till
mannen med hästsvans. Denne gjorde en ansats a� resa sig som för a�
«Hallå Esset. Vi är på väg till Ronny. Kom bara förbi för a� köpa lite
«Går an för er på Teyre a� supa på söndagar. En annan måste ju jobba»,
«Tror du vi är dumma. Arbeta. Vi gör pengar, det gör vi.»
«Ni är dumma. Ni gör inga pengar.»
«Du då, hotshot, du gör väl inga pengar. Du bara sliter.»
«Jag gör pengar. Jag arbetar.»
«Det behöver inte vi. Får betalt ändå», den koppärrige vände sig mot
«Schweppes eller vanlig grape?»
«Vanlig.»
«Du är för lat. Det blir aldrig nåt av dig eller de andra skitskal¬larna
uppe på Teyre», sade Esset.
«Visst, Esset, du har framåtanda. Bygger om huset tre gånger om året
och skruvar på bilen. Du klarar dig �nt. Du då Eva, ska inte du med. Förr
var väl inte du den som var den?»
«Fan vet du om det, du var knappt född då», sade Esset.
«Tack, men jag ska snart hem», sade Eva.
«Du får som du vill så gråter du inte. Var är slödricken, Björ¬ne?»
«Det blir fyrtiotre och femtio. Du har väl pengar med dig, an¬nars får
«Fyrtiotre. Det blir för jävla dyrt a� grogga.» Den koppärrige betalade,
tog �askorna och gick ut till en väntande bil.
Grillbiträdet lutade sig över disken. «Han var bra på arslet idag.»
Från våningen ovanför hördes signaturmelodin till Rapport.
«Det är dags för mig a� åka hem nu», sade Eva.
«Tack, jag har bilen. Vi ska ändå inte åt samma håll."
«Зубная фокусница из Уэльса,
КОГДА МАРГИТ, маленькая и пухленькая супруга комиссара Вин
кельрида, была еще жива, обычно я со всей семьей навещал их в День
Святого Кнута
. Выбросив их маленькую елочку, мы провожали Рож
дество танцами, а комиссар играл нам на саксофоне. Обычно в этот
вечер у них было много веселых развлечений, которые дети очень лю
били, во-первых, потому что они могли танцевать не под «Теперь ве
селому Рождеству пришел конец», а под «Some of these days» и другие
шлягеры, а во-вторых, потому что тетушка Маргит готовила вкусные
тянучки. И в довершение всего дядюшка Альбин обычно радовал нас
Но где-то в 1976-ом или 1977-ом году мне пришлось отказаться от
тянучек Маргит. Случилось так, что прямо перед Рождеством я под
писывал пластинки в универмаге «Оленс», доход от продажи которых
шел в фонд театрального товарищества. Тогда милая дама угостила
меня мятными тянучками. Они оказались такими твердыми, что це
Мне пришлось завернуть его в носовой платок и поджимать губы
всю вторую половину дня, пока я стоял там, пытаясь быть привет
ливым. Оказалось, что попасть на прием к врачу перед Рождеством
невозможно – он был в отъезде и должен был приехать не раньше
середины января. Тогда я просто взял и приклеил зубной мост кон
тактным клеящим гелем «Плэстик Пэддинг». Протез продержался
несколько рождественских ужинов и был приклеен настолько хоро
шо, что зубной врач впоследствии не мог его отклеить! По секрету
он сказал мне, что этот гель замечательное средство для закрепления
штифтов и мостов, будь он не таким токсичным! Однако я выжил, и
1 День Святого Кнута – 13 января, считается окончанием праздно
Но в этот День Святого Кнута я не хотел сидеть, не открывая рта,
так что не стал рисковать и отказался от замечательных тянучек Мар
Однако мое приключение с протезом напомнило Альбину о сво
еобразном криминальном случае из его практики. И он решил его
Мы сидели в уютной гостиной, где единственным освещением
был тройной канделябр со свечами, отлитыми дома, и кололи оре
хи, в то время как Альбин Винкельрид, куря сигару и жестикулируя
огромными руками, бродил по комнате в тапочках, подаренных ему
на Рождество, и рассказывал историю о зубной фокуснице из Уэльса.
То и дело он прерывал рассказ, чтобы выпить залпом рюмку домаш
него пунша, и при этом его маленькие глазки блестели на большом
- Сам я не принимал участие в расследовании, - сказал комиссар, -
но хорошо был знаком с материалами дела. Ранним осенним утром,
как раз, когда листья на деревьях в парке Хумлегорден начали жел
теть, в приемную к зубному врачу Оке Берквисту на улице Стурегатан
вошла маленькая шустрая дамочка средних лет с большим синяком
под правым глазом, виднеющимся из-под блестящих очков, с пласты
рем на носу и с гипсом на левой руке. Она представилась как мисс Гве
долин Бореда и сказала, что приехала в Стокгольм на время из Суон
си, который находится в Уэльсе. Будто это была веселая история, она,
хихикая, рассказала, как возле отеля «Шератон», где остановилась, ее
- Ваше правостороннее движение невероятно глупо! – провоз
гласила она как непреложную истину. И мало того, что она сломала
руку, так у нее еще вылетел зубной протез, и она потеряла двойную
золотую пломбу! Мост у нее был с собой в сумке завернутый в пла
ток, а пломба исчезла. Не мог бы доктор Берквист ей помочь? Где она
только не искала ее! И элегантный мужчина в странной шляпе, кото
Доктор Берквист пообещал сделать все возможное. Для начала он
посадил мост на временный клей, или что там они используют, и сде
- Спасибо Вам огромное! Но так обидно! Ведь пломба была совсем
новая и жутко дорогая! Не могли бы Вы все сделать поскорее, мне
Медсестре удалось записать ее на прием всего через пару дней, а
доктор Берквист торопил зубных техников, чтобы побыстрее полу
И вот мисс Бореда снова пришла к врачу, при этом смеялась, раз
говаривала с другими пациентами в приёмной и подарила медсестре
Мэрте букет гвоздик. Доктор прикрепил золотую пломбу временно,
чтобы она, так сказать, притерлась! Мисс Бореда поцеловала доктора
Берквиста в щеку и сказала: «Вы такой умничка! Мне нужно запла
тить аванс?» Доктор ответил: «Нет, заплатите после окончания всего
Но в то утро, когда она опять должна была прийти к врачу, она
позвонила в клинику. Сестра Мэрта сказала, что ее голос звучал очень
уныло. Мисс Бореда жаловалась, что она не сможет быть на приеме,
поскольку ей должны опять ломать руку в больнице Дандерил, чтобы
вставить серебряные спицы или что-то в этом роде. У нее ужасно бо
лела рука, и она говорила, что жизнь жутко несправедлива..и как же
ей успеть в Уэльс на день рождения дядюшки Кейса? Медсестра Мэр
та успокоила мисс Бореду и сказала, что доктор Берквист пообещал
принять ее сверхурочно. Но желательно не в пятницу и не в субботу!
Дело в том, что доктор по пятницам не работал, поскольку это невы
годно из-за наших высоких налогов. В свои выходные он играл в гольф
- Это так мило с вашей стороны! – прощебетала в трубку мисс Бо
После этого мисс Бореда словно в воду канула. Перед рождествен
скими праздниками медсестра позвонила в отель «Шератон» и вы
яснила, что у них никогда не останавливалась дама из Уэльса по име
ни Гведолин Бореда. Доктор Берквист рассвирепел и заявил об этом
случае в полицию. Он был первым зубным врачом, сделавшим это.
Но вскоре эти заявления посыпались одно за другим. В общей слож
ности мисс Бореда «осчастливила» своим присутствием 104 зубных
врача в Стокгольмском регионе, после чего отправилась в Хельсинки,
Подумать только, как она себя не жалела! Представьте себе, по не
сколько раз в день вырывать мосты, вырывать золотые пломбы, флир
товать с зубными врачами и щебетать с медсестрами! Оказалось, что у
нее был очень напряженный график – бывали дни, когда она навеща
Но таким способом она ведь накапливала примерно 75 тысяч в ме
Через несколько лет афера вскрылась в Калифорнии, где она по
ошибке пришла к одному врачу во второй раз. Его звали Джон Смит,
и он переехал в Сан-Франсиско из Нью-Йорка, где она уже успела по
Когда он увидел, как смеющаяся мисс Бореда входит к нему в каби
нет со своими поредевшими зубами, он ринулся к ней с диким кри
Он начал бить ее зубной щеткой - не очень эффективным оружи
Об этом много писали в американских газетах, думаю, там она уже
не сможет заниматься своим бизнесом. Но ведь в Индии и Австралии
тоже есть зубные врачи? Она, наверное, до сих пор собирает золотые
недовольно посмотрел на меня, выпивая рождественский напиток.
- Да нет, «Кто рано встает, тому Бог подает», - сказал комиссар.
Поскольку «боре да» в переводе с валлийского означает «с добрым
«Tandtrollet från Wales
MEDAN MARGIT ännu levde, alltså kommissarie Winkélryds lilla
runda maka, brukade hela min familj komma på besök hos dem på tju
gondagen och kasta ut deras lilla gran och dansa ut julen, . medan kom
missarien spelade saxofon. Det bruka¬de vara roliga tillställningar, som
barnen älskade när de var mindre, ty dels behövde de inte dansa till «Nu
är glada julen slut, slut, slut» utan till «Some of these days» och andra
evergreens, dels gjorde tant Margit så underbar kola. Och som kronan på
verket brukade alltid farbror Albin förnöja oss med någon av sina mindre
blodiga berä�elser från bro�ets värld.
Jag tror a� det var 1976 eller möjligen -77, som jag var tvungen a� tacka
nej till Margits kola. Det var så a� jag strax före jul hade stå� på Åhléns va
ruhus och signerat skivor till förmån för Stallbröderna. Då hade en vänlig
dam bjudit mig på mintkola. Den var så seg a� en hel tandbrygga åkte loss
ur munnen på mig. Usch, vad pinsamt!
Jag �ck linda in bryggan i näsduken och snörpa mun hela e�ermidda
gen, medan jag stod där och I försökte vara konversant. Så visade det sig
a� det var omöjligt a� fa tid hos tandläkaren före jul -han var bortrest och
skulle inte komma hem förrän i mi�en av januari. Då tog jag helt sonika
och sa�e fast bryggan med Plastic Padding. Det höll för �e¬ra julbord, ja,
den sa� faktiskt så ordentligt fast a� tandläkaren sedermera inte kunde
bryta loss den! I hemlighet anförtrodde han mig a� Plastic Padding är e�
utmärkt medel a� sä�a fast sti�tänder och bryggor med, om det bara inte
hade varit så gi�igt! Jag överlevde emellertid och bryggan sa� kvar i å�a
Men nu på tjugondagen ville jag inte utsä�a mig för risken a� behöva
Mi� äventyr med bryggan gav emellertid Albin tillfälle a� berä�a om
Vi sa� bänkade i det trivsamma vardagsrum¬met, där en trearmad ljus
stake med hemstöpta ljus var enda belysningen, och knäppte nö�er, med
an Albin Winkelryd, stor och väldig, vankade om¬kring i julklappsto�
lorna, blossande på sin cigarr och gestikulerande med de stora händerna,
och be¬rä�ade historien om tandtrollet från Wales. Då och då avbröt han
sig för a� stjälpa in e� glas hembryggd punsch mi� i si� stora röda ansikte,
-Jag deltog inte själv i utredningen, sade kom¬missarien, men jag kän
ner väl till fallets detaljer. En tidig höstdag, just när Humlegårdens trän
bör¬jat rodna, kom en liten pigg, medelålders dam, med en stor blåtira
kring högerögat, under stora gli�rande glasögon, plåster på näsan och
gipsad vänsterarm, in på tandläkare Åke Bergquists mot¬tagning på Stu
regatan. Hon presenterade sig som miss Gwendolyn Boreda från Swansea,
Wales, på tillfälligt besök i Stockholm. Som om det var en lustig historia
berä�ade hon fni�rande om hur hon utanför Sheraton, där hon bodde,
- Det är ju otroligt fånigt med högertra�k! utro¬pade hon som en oan
tastlig sanning. Och inte nog med a� hon hade brutit armen, hon hade
slagit ut en brygga och tappat en dubbel guldplomb! Bryg-gan hade hon
med sig i en näsduk i handväskan, men plomben var försvunnen. Och
kunde nu tand-läkare Bergquist hjälpa henne? O - vad hon hade letat e�er
guldplomben! Och den stilige mannen i den konstiga ha�en, som vaktade
Jo, Bergquist lovade a� göra vad han kunde. Till a� börja med sa�e han
fast bryggan proviso¬riskt med ki� eller vad det är de använder och tog en
- Tack så rysligt mycket! Så otroligt förargligt! Guldplomben var all
deles ny - och förfärligt dyr! Kunde hon snabbt få det hela klart, för hon
måste snart åka hem till Swansea?
Sköterskan lyckades �xa en ny tid redan e�er e� par dagar och doktor
Och lilla miss Boreda kom åter, skra�ade och pratade med patienterna
i väntrummet och gav syster Märta en buke� nejlikor. Så sa�e doktorn
fast guldplomben på prov, den måste kännas in, så a� säga! Miss Boreda
pussade doktor Bergquist på kinden och sa a� han var så cute! Skulle hon
betala i försko�, eller? Nej, doktorn sa a� det gick bra, när hela behand
lingen var färdig. Och syster Mär¬ta ordnade en ny tid redan veckan e�er.
Men samma morgon som hon skulle komma tillbaka ringde hon. Hon
lät så moloken i telefon, sa syster Märta, och vojade sig och sa a� hon
mås¬te skjuta på si� återbesök, ty nu skulle de bryta upp hennes armbro�
på Danderyds sjukhus och sä�a in silverspikar eller vad det var. Hon hade
så gräsligt ont i armen och livet var förskräckligt orä�¬vist och hur skulle
hon nu hinna hem till Wales till Uncle Keith’s födelsedag? Syster Märta
lugnade henne och sa a� doktor Bergquist lovade a� ta miss Boreda på
övertid, samma dag som hon ringde och talade om a� hon kunde komma.
Fast helst inte på en fredag eller lördag! Doktorn arbe¬tade nämligen inte
på fredagarna, för det lönade sig inte, med de rysliga ska�erna som vi har
här. Då spelade han golf och skö�e sina börspapper.
Och det var det sista syster Märta hörde av den lilla damen. När det
började lacka mot jul ringde hon upp hotell Sheraton och �ck reda på a�
del aldrig ha� någon dam från Wales med namnet Gwendolyn Boreda
Då blev doktor Bergquist förbannad och anmälde saken för polisen.
Han var den första tandläkaren som gjorde det. Men snart följde den ene
e�er den andre. Sammanlagt 104 tandläkare i stockholmstrakten hade
miss Boreda hemsökt, vare�er hon fortsa�e till Helsingfors, Oslo och
Köpen¬hamn under vintern och våren.
Vilket arbete hon hade ålagt sig! Tänk a� �era gånger om dagen bryta
loss en brygga och dra uti en guldplomb och �irta med tandläkare och
kvi�ra med sköterskor! Det visade sig a� hon hade ha� e� mycket an
Men så hade hön ju också knåpat ihop ungefar sju�iofemtusen i måna
E� par år senare sprack bubblan i Californien, där hon av misstag gick
till samma tandläkare två gånger. Han he�e John Smith och hade �y�at till
San Francisco från New York, som hon hade betat av för några år sedan.
När han såg lilla miss Boreda komma in skrat¬tande med si� glesa gar
nityr, hade han rusat upp med e� vredgat skrik:
Och så hade han börjat slå henne med en tand¬borste, e� föga e�ektivt
vapen.
Miss Boreda hade klippt till honom med gips¬armen, så a� han hade
gå� i däck, vare�er hon tog till �ykten.
Det stod mycket i de amerikanska tidningarna om saken, så där är hon
nog ur business. Men det �nns väl tandläkare i Indien och Australien ock
Kommissarie Winkelryd log mot oss och skålade med punschglaset.
- Mycket kul vits, sade min äldste son allvarligt och såg förebrående på
mig över julmustglaset.
- Ganska trä�ande, trots allt, sade kommissarien. Ty «bore da» på wa
ОН С ПЕРВОГО взгляда показался мне опасным. Знаете, как ино
гда бывает: навыдумываешь себе, и взбредет в голову, что возникает
понимание чего-то, о чем и представления никакого не имеешь. Сей
час, когда все позади, мне кажется, нам настолько хочется думать, буд
то мы все понимаем, что мы даже и не пытаемся понять. Да, словно
вещи и явления становятся более доступными, когда мы их не пони
Пять дней в неделю я провожу в библиотеке. Был как раз один из
таких дней. Я занималась не очень долго и, помню, мне казалось, что
знаю весь материал наизусть. Хотелось быть полностью уверенной, но
разве вообще можно быть полностью уверенной? Со мной частенько
такое случается. Из ниоткуда возникает вопрос и не выходит из го
ловы. Я быстро концентрируюсь. Открываю новую страницу в книге,
цепляюсь за нее взглядом и тотчас погружаюсь в слова. На некото
рое время. Потом чувствую необходимость поднять глаза, подумать
или просто признать, что ничего из прочитанного не поняла. Иногда
я читаю главу вслух, но ничего не запоминаю. Был как раз один из
таких дней. Никак не удавалось полностью проснуться: буквы перед
глазами словно расплывались, строчки раскачивались, сливаясь друг
Когда я вернулась, он уже сидел напротив. Я подумала: ну и пусть.
Но он двигался странно, как ребенок. Высоченный, с угловатым лицом
и большими глазами. На вид – ненормальный. Знаете, как бывает,
когда чувствуешь на себе чей-то взгляд. Я пришла сюда, чтобы зани
маться. Завтра у меня экзамен. Внезапно он вздрагивает, вскакивает со
стула: увидел знакомого, невысокого мужчину, который неуверенно
протягивает руку, чтобы поздороваться. И правда, он ведет себя как
оживлённый ребенок. Я третий раз читаю одну и ту же строчку. Зна
комый уходит (не взяв ни одной книги). Теперь он, по крайней мере,
снова садится. Делает вид, что смотрит в книгу. Еще немного и он со
Я решаю начать заново. Листаю страницы назад. Предисловие.
Первое предложение: Вопрос исторической обусловленности кла
устрофобии не может быть рассмотрен в данной книге. Основная
мысль в том – кстати, в чем она? (придется перечитать книгу), что
клаустрофобия – ключ к пониманию современного человека. Автор
заявляет, что сознание, в результате сочетания гиперстимуляции и
гипостимуляции (не знаю, что он хочет этим сказать), приближается
к краху, пишет о распаде, но одновременно с этим утверждает, что
все дело в большей очевидности. Он уставился на меня. Я не сдвинусь
с места. Читаю: Феномен клаустрофобии приводит нас в измерение,
которое есть сама природа сознания. Мы оказываемся лицом к лицу
с ужасающей наготой, которая открывает нам весь масштаб трагедии.
Если из этого найдется выход, то мир в буквальном смысле слова вы
Он заговаривает со мной. Делаю вид, что не слышу. Однажды я
готовилась к экзамену семь дней в неделю, семь недель подряд. И не
смотря на то, что выучила весь материал, я взяла с собой крошечную
шпаргалку и написала на ней две формулы; они мне инстинктивно
не нравились. С заданиями я справилась легко. Несколько раз прове
рила цифры, но мне не давала покоя мысль, что я могла ошибиться.
Преподаватель, сидевший впереди в большой аудитории (она же –
актовый зал), был погружен в книгу, которую он периодически опу
скал и оглядывал помещение, убеждаясь в том, что все идет своим че
редом. Он только что углубился в книгу, и я, увидев это, на мгновение
взглянула на свой листок (не больше стирательной резинки). Я знала,
что мои ответы верны, но, когда снова подняла глаза, преподаватель
смотрел на меня в упор. Не говоря ни слова, он подошел, поднял
Вообще-то я думаю, мужа надо выбирать такого, чтобы всегда
можно было найти хотя бы одного мужчину привлекательнее него.
Когда я выигрываю в шахматы у своего молодого человека, он злится,
но притворяется, что спокоен. Я говорю «как мне повезло» или «сам
виноват, что так легко отдал слона». Клаустрофобия означает одно
временно замкнутость и отчужденность; нахождение в неком проме
жуточном пространстве (которого не существует). Меня не перестает
удивлять, что слова запоминаются. Дни напролет слова находятся
передо мной, и, когда я захлопываю книгу и ухожу, они остаются в
голове. Мне даже не надо закрывать глаза, чтобы увидеть их перед со
бой. Сходство с ребенком, у которого развивается аутизм, очевидно,
но ошибочно. Когда окружение отрицает коммуникативный харак
тер сознания, ребенок уходит в себя и живет собственной внутренней
жизнью, отрезанный от окружающего мира. Он, как ни в чем не бы
вало, жует яблоко. Это запрещено. Здесь нельзя есть. Раз. Два. Три.
Считаю. В отличие от многих не говорю про себя «Успокойся». Нет,
я считаю. Раз. Два. Три. Забавно, что хит этого лета называется «Un,
dos, tres» (по-испански). Его напевают все. Человек, страдающий кла
Тут-то все и происходит. Без всякого предупреждения он кидает
ся к столу, за которым я сижу. (Я его заметила уже лежа на полу.)
Он с такой силой толкнул ногой стол, что мою ручку нашли в дру
гом конце зала. К счастью, рядом оказалась охрана. Какие безумные
глаза! Позже библиотекарь утверждала, что меня словно прорвало, и
я в едином вопле с невиданной скоростью выкрикивала цифры. Не
REDAN VID FÖRSTA ögonkastet verkade han farlig. Men ni vet hur
det är, man inbillar sig saker, får för sig a� man anade någonting som man
inte kunde ha någon aning om. Jag tror nu, så här i e�erhand, a� man så
gärna vill tro a� man förstår, a� man låter bli a� förstå. Ja, a� saker och
Förstår vad?
Fem dagar i veckan är jag på biblioteket. Det här var en sådan dag. Jag
hade inte su�it länge, och jag minns a� jag tänkte a� jag kunde alla fakta
utantill. Jag ville vara helt säker, men när är man helt säker? Så fungerar jag
o�a. En fråga dyker upp från ingenstans och rör om i mi� huvud. Snabbt
koncentrerar jag mig. Jag slår upp en ny sida i boken, låter den fånga min
blick, och genast är jag inne i orden. För en stund. Innan jag måste ti�a
upp, fundera eller bara konstatera a� jag inte förstod det jag precis läste.
Det händer a� jag läser e� avsni� högt utan a� någonting fastnar. Det här
var en sådan dag. Sömnen ville inte släppa taget; bokstäverna löste upp
sig, raderna började svaja, �yta in i varandra. Jag slog igen boken. En kopp
ka�e, det var det enda som hjälpte.
När jag kom tillbaka till min plats, hade han sa� sig mi� emot. Jag tänk
te: jag bryr mig inte om det. Men han rörde sig underligt, som e� barn.
Han var extremt lång, hade e� kantigt ansikte med stora ögon. Han såg
inte klok ut. Ni vet nog hur det är när man känner på sig a� någon stirrar.
Jag är här för a� läsa. Imorgon har jag tentamen. Plötsligt rycker han till,
tar e� kliv upp ur stolen: han har få� syn på en bekant, en kort man som
med tvekan sträcker fram handen för a� hälsa. Han beter sig verkligen
som e� barn, e� uppspelt barn. Jag läser en rad för tredje gången. Den be
kante drar sig undan (utan a� ha lånat någon bok). Nu sä�er han sig ned
i alla fall. Han låtsas ti�a i en bok. Det dröjer inte länge förrän han tilltalar
Jag betsämmer mig för a� börja om. Jag bläddrar tillbaka. Förordet.
Första meningen: Frågan om klaustrofobins historiska nödvändighet kan
inte behandlas i föreliggande bok. Huvudtanken är – ja vad är den egentli
gen? (jag måste läsa om boken), a� klaustrofobin är nyckeln till en förståel
se av människan av idag. Förfa�aren hävdar a� medvetandet, på grund av
kombinationen överstimulering och understimulering (jag vet inte riktigt
vad han menar med det) närmar sig e� sammanbro�. Han skriver om en
upplösning, men säger samtidigt a� det är frågan om en ökad påtaglighet.
Han stirrar. Jag tänker inte �y�a på mig. Jag läser: Klaustrofobin som feno
men leder oss in i den dimension som är medvetandets rena natur. Ansikte
mot ansikte står vi inför en kuslig nakenhet som avslöjar tragedins fulla
vidd. Om en öppning är möjlig, kommer världen a� bokstavligen vändas
Han har tilltalat mig. Jag låtsas inte höra. En gång sa� jag sju veckor
i sträck, sju dagar i veckan, och läste inför en tentamen. Och trots a� jag
visste a� alla fakta sa� där de skulle, tog jag med mig en liten, liten lapp
med två formler nedskrivna; jag hade instinktivt känt olust inför dem.
Uppgi�erna klarade jag utan problem. Jag kontrollerade si�rorna �era
gånger om, men kunde inte släppa tanken på a� det kunde vara fel. Lära
ren, längst fram i stora salen (som också var samlingssal), var försjunken
i en bok, som han med jämna mellanrum sänkte samtidigt som han höjde
blicken för a� se a� allt var som det skulle. Han hade precis sänkt blicken,
det såg jag, när jag för e� ögonblick kastade e� öga på lappen (den var
inte större än e� radergummi), jag visste ju a� mina svar stämde, men när
jag ti�ade upp igen, var lärarens blick på mig. Utan e� ord steg han fram,
plockade upp lappen, tog ifrån mig skrivningen, och följde mig till dörren.
Jag tror a� man egentligen skall ska�a sig en man som är precis så
snygg a� det alltid �nns åtminstone en som är snyggare. När jag slår min
pojkvän i schack blir han irriterad men låtsas som om han inte blir det. Jag
säger «vilken tur jag hade», eller «du får skylla dig själv som slarvar bort en
löpare på det där viset». Klaustrofobi är a� samtidigt vara innestängd och
utestängd; a� be�nna sig i e� mellanrum (som ej existerar). Jag kan aldrig
sluta förvånas över a� orden fastnar. Dagarna i ända �nns orden framför
mig, och när jag slagit igen boken och mot kvällen går härifrån, �nns de
kvar i huvudet. Jag behöver inte ens blunda för a� se dem framför mig.
Likheten med barnet som utvecklar autism är uppenbar men vilseledande.
När omgivningen förnekar medvetandets kommunikativa karaktär, sluter
sig barnet och lever e� eget inre liv, avskuret från omvärlden. Han tuggar
i sig äpplet som ingenting. Det är förbjudet. Förbjudet a� äta här inne. E�.
Två. Tre. Jag räknar. Jag tänker inte: «Lugna ned dig», som så många gör.
Nej, jag räknar. E�. Två. Tre. Lustigt nog heter sommarens slagdänga «Un,
dos, tres» (det är spanska). Alla nynnar på den. Den klaustrofobiske kan
till exempel skriva en avhandling om klaustrofobi.
Det är då det händer. Utan förvarning rusar han fram till bordet där jag
si�er. (Jag �ck syn på honom först när jag låg på golvet.) Bordet sparkade
han till med en sådan kra�, a� min penna hi�ades i andra änden av sa
len. Lyckligtvis fanns vakter i närheten. De där vansinniga ögonen! E�eråt
påstod bibliotekarien a� min mun hade gå� i e�. A� jag i e� enda långt
skri skulle ha rabblat si�ror i en fart hon aldrig hört tidigare. Det är fel, jag
ПРЕДСТАВЬТЕ СЕБЕ, что вы возвращаетесь домой из хорошего
ресторана, после приятного ужина, с любимой женщиной, с жен
щиной, которую знаете, как свои пять пальцев, и вот представьте -
вы переступаете через порог, попадая с мороза в квартиру, которую
выбирали вместе, в прихожую, где знакома до боли каждая вещь, и
бросаете беглый взгляд на зеркало (проверить, как выглядите), и тут
видите у себя за спиной, как жена, снимая с плеча сумку, высовыва
ет язык и строит некрасивую гримасу. Вы думаете, как хорошо, что
она не заметила, что вы все видели (смотрела вам в спину), отворачи
ваетесь (чтобы не разоблачить себя), снимаете пальто, наверное, на
этот раз без обычных фраз о том, как холодно на улице и как хоро
шо дома, и идете в гостиную. Вы не можете заставить себя говорить,
как раньше. Сами слышите, что слова звучат уже не так однозначно
и естественно, но слышите также, что произносите их по-старому и
что жена довольна вашими ответами; она исчезает на кухне, чтобы
сделать чай, переодевается, и тут же смеется (а вместе с ней и вы) над
Мелочь? Разумеется. Проходят недели, и вот вы уже почти забыли
Вы перестаете смотреться в зеркало в прихожей (когда она стоит у
вас за спиной). Вы предпочитаете зеркало в ванной, где долго и обсто
ятельно бреетесь. «Ты какой-то напряженный», - говорит она в третий
раз за последние несколько дней. Вы в двух словах излагаете надуман
ную причину. Стоя в дверях, жена обнимает вас на прощание. Она
понимающая женщина и не оставляет за собой повисших в воздухе
вопросов. И тут случается новое происшествие. Череда случайно
стей? Вы решаете подкрутить ножки кровати (давно собирались это
сделать). И почему вы сразу об этом не подумали? «Вообще-то, я не
должен это читать», говорите вы себе, откладывая листки – не письма,
а так, отдельные заметки, желтоватые от времени. Одно ясно – почерк
явно напоминает почерк вашей жены. Через некоторое время (какое
– непонятно) вы собираете рассыпавшиеся листки. Складываете их на
Вам кажется, что не стоит ни ходить вокруг да около, ни делать
вид, что вообще ничего не произошло. Вы не говорите: «Вот, решил
подкрутить ножки кровати» или «Не успел убраться в спальне». Нет,
ничего в этом роде. Вы слушаете вечерние новости, ужинаете - там
уже и спать пора, а утром встаете и идете в ванную. В кухонных дверях
Можно ответить утвердительно, и в то же время уйти от вопроса.
«Где ключи?», - говорите вы. На улице накрапывает дождь, вы дума
ете «моросит» и ощущаете, как всегда при моросящем дожде, при
ятную влагу на лице. Ее записи. Ее слова. Очевидно, что прочитай эти
строки кто-нибудь из знакомых, он бы в них не поверил. А если бы
поверил, вам даже представить сложно, что бы он сказал. Вам никак
не решиться. Принимать ли слова всерьез. Или нет. Вы перечитывае
те их (предварительно снятые фотокопии) в офисе, а откладывая эти
самые копии в ящик рабочего стола, уже в какой-то степени верите в
Конечно, вы могли бы сказать, что там тоже прибрали. Вместо это
го вы начинаете утверждать, что собирались это сделать, но что-то от
влекло, а потом вы подумали, что уже убрали, а когда вспомнили, что
нет, было уже поздно, и что теперь уже в следующий раз. «Там не так
уж и грязно, за кровать мусор не попадает», - говорите вы, собираясь
заняться чем-то другим. Вы думаете, что все надо делать рационально.
Не протирать дважды мойку на кухне. И не спрашивать дважды об
одном и том же. Или о том, на что оба знаете ответ. Вы ловите себя на
том, что гладите ее плечи (она сидит за обеденным столом). «Как при
ятно», - доносится в ответ. «Шею», - просит она, и вы массируете ей
шею, хотя понимаете, что получается не совсем верно, ведь не зря же
существуют курсы, где учат делать это по всем правилам. «Техникой
владеть хорошо, но не так душевно выходит», - говорите вы. «Как ты
мил», - произносит она и потягивающимся движением дает понять,
Затем все происходит молниеносно. Годы летят, сливаясь в сплош
Выражение ее лица, когда кровать покосилась (одна ножка рас
шаталась). Она с удивлением констатирует, что за кроватью «сто лет
никто не убирался». «Ты не убирал за кроватью», - говорит она, обра
щаясь скорее к себе. «А зачем, за кровать мусор не попадает», - возра
жаете вы, чувствуя, как повторение придает словам дополнительную
весомость. Достаете гаечный ключ, и через десять минут все готово.
На следующий день назначена уборка. Вы отодвигаете кровать
и обнаруживаете, что бумаги лежат на прежнем месте. Но их ста
ло больше. Те, что появились – явно более поздние по времени. Но
тот же почерк. Тот же тон. Она когда-нибудь еще употребляла такие
слова? Ну да, один раз, когда вы задели ее зажженной сигаретой (по
лицу). Вы пытаетесь стряхнуть с себя ее формулировки или, по край
ней мере, этот тон. Вдруг вспоминаете своего отца, которого выводите
на прогулку по воскресеньям каждую нечетную неделю. Отца, кото
рому кажется, что навстречу ему идут люди, и который смотрит на
вас, чтобы понять, так ли это на самом деле. И только когда люди про
ходят сквозь него, он понимает, что их не существует. То же самое и
с березами, шумящими в столовой, и с кустиком черники, выросшем
прямо на обеденном столе. «Что же ты не протянешь руку, чтобы
сорвать ягодку?», - шутите вы, а отец отвечает: «Боюсь». Думает, что
Вы идете в ресторан. Возвращаетесь домой. В прихожей вы по
могаете ей снять пальто. «Как хорошо дома», - говорите вы, а потом:
«Еще бы чаю попить». Садитесь в кресло в гостиной, слышите, как
она делает чай на кухне. Откидываетесь назад, ощущая тепло кружки
в руке, а ваша жена говорит, не спуская с вас глаз: «Ты убрал за кро
Описывать дальнейшее у вас нет ни времени, ни желания. Доста
точно сказать, что вскоре вам приходится объяснять, что вам бы ни
когда в голову не пришло читать чужие записи. Как вы там вырази
TÄNK DIG a� du och den kvinna du älskar, en kvinna som du känner
utan och innan, och som du ätit en god och trevlig middag med (på er fa
voritrestaurang), tänk dig a� ni kommer hem, stiger över tröskeln, in från
kylan, in i den lägenhet ni valt tillsammans, in i den tambur där tingen är
bekanta, familjära, och a� du råkar kasta e� öga mot hallspegeln (för a�
kontrollera hur du har se� ut under kvällen) och a� du i det ögonblicket
ser din fru, halvt bakom dig, hängande av sig sin handväska och a� hon
står och räcker ut tungan i en ful grimas. Du tänker a� det var bra a� hon
inte såg a� du såg (hon ti�ade in i din rygg), du ti�ar bort (för a� inte
avslöja dig), du tar av dig rocken, kanske utan a� säga de där orden om
hur kallt det var ute och a� det var skönt a� komma in, och du går in i var
dagsrummet. Du förmår inte svara på det sä� du brukar. Du hör själv a�
dina ord inte längre är självklara, inte är naturliga, men du hör också a� du
säger dem på samma sä� som tidigare, och a� hon är nöjd med dina svar;
hon försvinner in i köket för a� ordna kvällsteet, hon klär om, och strax
skra�ar hon (och du) åt någonting som sagts under kvällen.
En bagatell? Javisst. Några veckor går, och en dag har du nästan glömt
Du slutar ti�a på dig själv i hallspegeln (när hon står bakom dig). Du
föredrar badrummets spegel där du rakar dig, och gör det länge och noga.
«Du verkar stressad», säger hon (för tredje gången på några dagar). I korta
ordalag hänvisar du till någonting annat. Din hustru kramar dig adjö vid
y�erdörren. Hon är förstående; inga frågor hänger kvar i lu�en. Plötsligt
inträ�ar en annan händelse. En serie tillfälligheter? A� du bestämde dig
för a� skruva fast benen på sängen (vilket du tänkt göra en längre tid). A�
du inte tänkte e�er före. «Det är inte meningen a� jag skall läsa de�a»,
säger du till dig själv, och lägger ifrån dig de där papperen, som inte är
brev utan anteckningsblad som närapå hunnit gulna. Det liknar din hus
trus handstil, det är e� som är säkert. E�er en stund, du vet inte hur länge,
Lägger dem tillbaka på sin plats, där bakom sängen, mot väggen.
«Vad �nt du har gjort», säger hon.
Du tänker a� det är bäst a� inte vare sig försöka gå kring det eller a�
helt undvika det. Du säger inte: «Jag har skruvat fast benen på sängen»,
inte heller: «Jag hann inte städa sovrummet.» Nej, ingenting sådant. Du
lyssnar till kvällens nyheter, äter din middag, och somnar så småningom
in, innan du vaknar och reser dig for a� gå till badrummet. Vid köksdörren
blir du förvånad, hon har just sagt:
«Hade inte du skruvat fast benen på sängen?»
Du kan svara jakande och samtidigt kringgå frågan. «Var är nyck
larna?» säger du. Ute på gatan duggar det, du tänker «det duggar», och
känner som du brukar när det duggar; a� det är behagligt mot ansiktet.
Hennes anteckningar. Hennes ord. Det är uppenbart a� om någon bekant
skulle läsa de där raderna, sa skulle de inte tro på dem. Eller så skulle de
tro på dem, och då vet du inte vad de skulle säga. Du kan inte bestämma
dig. Ta orden på allvar. Eller ej. Du läser om dem på kontoret (du har gjort
fotostatkopior), och har på sä� och vis tagit dem på allvar, när du lägger
Det går inte många dagar. Hon säger det rakt ut:
Självklart skulle du ha svarat a� du hade städat också där. Istället står
du och påstår a� du hade tänkt a� göra det men a� någonting kom emel
lan och a� du sedan trodde dig ha gjort det men först försent kom på det
och a� det �ck bli nästa gäng. «Det blir inte så smutsigt där bakom, sangen
är i vägen», säger du, och är på väg a� göra någonting annat. Du tänker a�
det gäller a� göra rä� saker. Inte ställa sig och torka diskbänken när man
redan har gjort det. Eller fråga någonting som man redan har frågat. Eller
där båda redan vet svaret. Du kommer på dig själv med a� smeka hennes
axlar (hon si�er vid matbordet). «Vad skönt», säger hon. «Nacken», säger
hon, och du masserar nacken även om det inte känns helt riktigt, for du vet
a� det �nns kurser i hur det egentligen skall göras. «Det är nog bra med
teknik», säger du, «men risken är a� känslan går förlorad.» «Du är söt»,
säger hon, och markerar med en rörelse - hon sträcker på sig - a� hon ar
Däre�er sker allting i en rasande fart. År går som du senare inte kan
Hennes min, då sängen kantrat (ena benet lossnade), och hon häpet
konstaterar a� det inte är städat «på år och dag» bakom sängen. «Du har
inte städat bakom sängen», säger hon, med orden lika mycket riktade till
sig själv. «Det behövs inte, sängen står i vägen», säger du, och känner a�
själva upprepningen ger orden en självklar ton. Du plockar fram din ski�
nyckel och på mindre än tio minuter är det ordnat. Din kvinna har lagt sig
Dagen därpå är städdag. Du �y�ar bort sängen och upptäcker a� pap
perna ligger kvar. Men a� �er har tillkommit. De är uppenbarligen av
sena datum. Samma handstil. Samma ton. Har hon någonsin annars an
vänt sådana ord? Ja, kanske, en gång, när du råkade bränna henne med
en cigarre� (i ansiktet). Du försöker ruska av dig formuleringarna, eller
åtminstone tonen i dem. Du kommer a� tänka på din far, som du varje
ojämn vecka (på söndagar) tar ut på en promenad. Din far som får för sig
a� det kommer mötande på tro�oaren, och som vänder sig till dig för a� se
om de är verkliga. Först när de mötande går igenom honom förstår han a�
de är overkliga. Likadant är det med björkarna som susar i matsalen, eller
blåbärsriset som reser sig på matbordet. «Du får väl sträcka fram handen
och smaka av bären», skämtar du, och din far svarar: «Det vågar jag inte.»
Tanken �nns i honom a� det är handen som försvinner i riset.
«Vad �nt du har gjort idag», säger hon.
Ni går på restaurang. Ni har gå� på restaurang. I hallen hjälper du
henne av med kappan. «Skönt a� vara hemma», säger du, och: «Det skall
bli go� med lite kvällste.» I vardagsrummet sä�er du dig i fåtöljen och
du hör a� hon gör i ordning teet i köket. Du lutar dig tillbaka. Tekoppen
värmer i din hand, och din kvinna säger, utan a� släppa blicken från dig:
Vad som sedan följer, har du varken lust eller tid a� berä�a. Det kan
kanske räcka med a� säga, a� du inte långt senare tvingades förklara a�
det aldrig skulle falla dig in a� läsa andras anteckningar. Hur var det du
u�ryckte dig? «För så mycket såg jag, a� det inte var min handstil precis."
Неподвижно лежа в канаве за садовой изгородью у края леса, она
слышала, как затихает нетерпеливый крик няни: «Биргит! Биргит!»,
как, удаляясь, скрипят по гравию шаги, и захлопывается кухонная
дверь, объявляя о прекращении поисков. Играя, она иногда обнару
живала укромные местечки, где можно спрятаться так, чтобы никто
не нашел, – лежишь, пока не станет скучно, однако, натолкнуться на
такое место вот так, в спешке, когда ты даже не играешь… ! Неужели
Неужели это и вправду – правда? Неужели сейчас действительно
время укладываться – и в доме как обычно уже уснул маленький, а
мама, покормив его, ушла на вечернюю прогулку с папой? Неужели
она, Биргит, которая в это время обычно уже ужинает – как же она не
навидит, когда Клара запихивает в нее еду – неужели Биргит усколь
знет, наконец, в воды снов? Она могла бы принять происходящее за
сон, если бы не это невыразимое ощущение реальности: слабая дрожь
от расстояния и холода, легкое удивление, словно при встрече с чем-
то неведомым. И всё же привычная действительность вдруг оказалась
бесконечно далека. Все сорвалось, вырвалось на волю – как и она сама.
Сумерки это особая, не вполне бесспорная реальность. Это пере
ходная форма, уводящая в сон, где может случиться, что угодно. Свет
ло-серое покрывало дневного света срывается, обнажая то, что есть на
самом деле, другой мир, бескрайний, бесформенный и мощный, и в
этом сером полумраке неведомые пути уводят вас к тому, что всегда
было и всегда будет, хотя безжизненным вязким днем вам кажется,
что этот мир потерян навсегда. А может быть, он и правда потерян?
Взрослые спрашивают: «Сколько тебе лет?», и Биргит отвечает:
«Четыре года!», но что она хочет этим сказать? Она слышала, что так
говорят, и просто повторяет. Кажется, четыре года – такой маленький
отрезок времени, особенно, если сравнивать с тридцатью годами тети
Анны, но на самом деле Биргит прекрасно известно, что это совсем
не мало. У этого отрезка нет начала. Это пространство, которое не
возможно измерить, там скрыта целая страна. Там так много всего
произошло, и хотя рассказать об этом нельзя, но там, в самом конце
неизведанных дорог сумрака, куда вы никогда не дойдете, скрывается
целый мир. Все о чем рассказывают в сказках, вы же знаете, вы это
переживали, вы переживали всё то, что никогда-никогда не проис
ходит в действительности, но что однажды случилось в этом скрытом
Сумерки – время ожидания. От них становится больно в груди. Вас
охватывает безграничная тоска, трудно дышать, и голова разрывается
от слез, которые невозможно выплакать. Вы что-то хотите, но не по
Поэтому сумерки – время ожидания. И время приключений. Вы
Впрочем, сейчас Биргит знает, чего она хочет, и вся эта пронзи
тельная тоска превращается в приключение. Она давно это знала. И
А еще она спрашивает, неужели это правда: как же она решилась?
Она же такая нерешительная. Послушная. Добрая девочка. Реаль
ность всегда неподвижна, привязана к рукам и ногам, наполнена бо
лезненными слезами, которые невозможно выплакать. И всё же она,
наконец, решилась. Неужели это действительно правда, и она все-
таки решилась поступить по-своему? Непослушание, бунтарство ви
тают над ней как буйный перелетный ветер. На крыльях сумерек она
самозабвенно поднимается в сумеречное небо, которое по-вечернему
пахнет росой, хвоей и преступной тайной. Не боится и не оглядыва
ется назад, словно это ей снится. Она просто идет туда, куда должна,
Вечное удивление: этот мир действительно существует. Поэтому
Биргит вздрагивает, обнаружив, что дверь курятника закрыта с помо
щью простой палки. Неужели она ушла так далеко от дома? Неужели
она так близко? Неужели и то, и другое – правда? Упоение и дрожь, и
вот граница, за которой скрывается неизведанное, пройдена! Отодви
нув палку горячими руками, она открыла дверь. «Тук-тук», – сказало
В темном курятнике на насестах рядами спали куры. Она видела
их каждый день – больших, мягких, теплых, живых, желанных. Ее тай
ное и запретное желание, о котором она не могла рассказать никому,
потому что оно было слишком глубоким, необъятным и существова
ло там, куда слова уже не проникали: только бы запустить руки в этот
теплый белый нежный пух… Сколько же дней ей этого хотелось, всё
Сонные куры почти не сопротивлялись, только немного похлопа
ли крыльями и смирились. Одна в одной руке! И еще одна – в другой!
Ей хватило бы и одной, а две – это уже предел мечтаний, два – из
быточное и мягкое число, величина исполнения желаний. Наклонив
шись в низком проеме двери, она ногой захлопнула дверь и направи
Теплая мягкая реальность. Нежная белая правда. Вплотную при
И до того, как появилось предчувствие разочарование, до пробле
ска сомнения, повлекшего за собой робкий и бессмысленный вопрос:
«А что дальше?», до того, как эта прочная и удивительная реальность
побледнела до иллюзии, такой же, как все прочие иллюзии, скрытые
в недоступной тайной стране – ее нашли родители, в ее глазах сияло
торжество, обеими руками она крепко прижимала к себе двух сонных
О том, что произошло после того, как ее обнаружили, Биргит на
чисто забыла. Смех или порка – не имеет значения. Сущность пере
житого опустилась на дно нерушимым камнем, и вокруг этого камня
обвились корни водорослей, и вырос скрытый лес. Но что есть сущ
ность – нам с тобой, мой читатель, увы, неведомо. Так давай же не
винным взглядом посмотрим друг другу в глаза, вздохнем и спросим:
Hon låg orörligt i diket bakom trädgårdshäcken åt skogskanten till och
hörde barn�ickans otåliga rop: «Birgit! Birgit!» dö bort och hennes steg
knastra över grusgången på allt längre avstånd, tills köksdörren smällde
igen och förkunnade, a� ingen sökte längre. Sådana gömställen �nner
man ibland då man leker, ingen hi�ar en, fast man ligger där tills det blir
tråkigt - men a� komma på det nu i en hast, då det gällde mer än lek, då
det gällde - - -! Var det sant?
Bäst a� vara stilla lite till. Bäst a� vänta tills det blev mörkare.
Kunde allt de�a verkligen vara verklighet? Var det sant, a� det nu var
läggdags och över läggdags - a� lillen sov där inne som vanligt, a� mam
ma hade givit honom mat och gå� ut på kvällspromenad med pappa? Var
det sant, a� hon, Birgit, annars brukade ha ätit sin kvällsmat nu - som hon
hatade och som Klara �ck truga och lura i henne - och a� hon nu egentli
gen borde ha glidit ut på drömmarnas va�en? Hon kunde tagit allt de�a
för en dröm nästan, om inte den där obeskrivliga känslan av påtaglighet
hade varit: en lä� rysning av köld och avstånd, en svag häpnad, som inför
något främmande. Och ändå låg det här långt långt utanför den vanliga
verkligheten. Allt hade sluppit lös, sluppit ut - som hon själv.
Skymningen är inte riktigt vaken verklighet. Den är övergångsform till
drömmen, där vad som helst kan hända. Dagsljuset dras undan som e�
ljusgrå� skynke från det som egentligen �nns under, en annan värld, vid,
formlös och intensiv, och i det grå dunklet leder obestämda vägar in mot
det som alltid har varit och alltid kommer a� vara, fast det tappas bort i
all den livlöshet, som gör dagen så seg a� genomvara - så man tror det är
borta för alltid. Och är det kanske borta för alltid? I verkligheten?
De vuxna frågar: «Hur gammal är du?» och Birgit svarar: «Fyra år!»
men vad menar hon med det? Så har hon hört sägas, och det upprepar
hon. Det låter som en kort tid, om man jämför med tant Annas tre�i, som
är mycket, men det är ingen kort tid, det vet hon själv bäst. Den har ingen
början. Där ligger i stället en rymd som inte kan mätas, där ligger landet
bakom allt. Där har det ske� så mycket, och man kan ändå inte säga vad
som har ske�, men det �nns där för alltid, det �nns vid slutet av skym
ningens obestämda vägar, fast man aldrig kommer dit. Allt det som står
i sagorna, det vet man ju hur det är, det har man varit med om, allt som
�nns har man varit, allt det som aldrig aldrig aldrig kan hända i verklighe
ten, det har ändå en gång hänt en i en sjunken värld, dit man aldrig hi�ar
Skymningen är väntans timme. Den gör ont i bröstet. Den klämmer
ihop en med en saknad utan gräns, som snör ihop halsen och får pannan
a� värka av gråt som inte kan komma fram. Man vill något, men man får
det inte och vet inte ens vad det är. Men man vill något.
Därför är skymningen väntans timme. Därför är skymningen också
äventyrets timme. Man vill något, även om man inte ens vet vad det är.
Men den här gången vet Birgit vad hon vill, och all den förfärliga läng
tan går över i äventyr. Hon har vetat det länge. Och hon går…
Och därför undrar hon också, om de�a är verklighet: hur har hon vå
gat? Hon vågar aldrig. Hon lyder. Hon är en snäll �icka. Verkligheten är
alltid stel, bunden till händer och fö�er, full av de där tårarna, som aldrig
kommer fram utan si�er och värker. Men nu har hon vågat till slut. Är det
Olydnaden och upproret slår ut omkring henne som en bärande mäk
tig vind. Självhärliga skymningsvingar ly�er henne i skymningslu�en,
som luktar barr och dagg och kväll och bro�sligt mysterium. Det �nns
inga betänkligheter, inget a� rygga tillbaka för, lika litet som i en dröm.
Det är det evigt underliga: a� något verkligen �nns riktigt. Därför ryck
te Birgit till, när hönshusdörren bara var stängd med en enkel pinne. Hade
hon kommit så långt? Låg allt så nära? Och ändå var det sant? Rus och
rysning a� stiga över det ofa�baras gränser! Med heta �ngrar pillade hon
I det skumma hönshuset sa� hönorna och sov i rader på sina pinnar.
Sådana hade hon se� dem dag e�er dag, de stora vita mjuka hönorna, de
varma, levande, åtråvärda. Så hade hennes hemliga och förbjudna begä
relse varit, den som hon aldrig skulle kunna berä�a för någon människa,
därför a� den var för djup och för vid och rörde sig på områden, som man
inte snuddar vid med ord: a� få gräva ner händerna i det varma vita lena
dunet… Många många dagar hade hon längtat, hela sommaren, alltid, allt
Hönorna var sömniga och gjorde knappast motstånd, �axade lite lamt
och fann sig i ödet. En höna under ena armen! En till under andra! En är
mycket nog, men två är fullhetens fullhet, e� över�ödande och mjukt tal,
e� fullbordans tal. Hon böjde sig i den låga dörröppningen, sköt till dörren
bakom sig med foten och började vandra utför trädgårdsgången.
Det var varm mjuk verklighet. Det var len vit sanning. Det ofa�bara
Och innan ännu aningen om en besvikelse hade inställt sig, innan en
glimt av tvivel hade lockat fram den rådvilla och lönlösa frågan: «Och se
dan?» - innan den fasta och överraskande verkligheten hade bleknat till
en illusion också den, lik alla andra illusioner, som döljer det oåtkomliga
sjunkna landet - hi�ades hon så av sina föräldrar, med triumfens extas i
ögonen och en sömnig höna under vardera armen.
Vad som hände e�er upptäckten, kunde Birgit längre fram i livet aldrig
påminna sig. Antingen det var skra� eller smäll - i varje fall var det ovä
sentligheter. Det väsentliga i en upplevelse sjunker till bo�en av ens väsen
som en oförstörbar sten, och runt stenen slår algerna rot och bildar en skog
i det fördolda. Men vad som är det väsentliga, vet kanske varken du eller
jag, min läsare. Låt oss då stirra på varandra med oskyldiga ögon, sucka
och säga: «Vad är dröm? Och vad är verklighet?"
ПРОФЕССОР АКАДЕМИИ художеств Эвальд Якобссон, непри
- Мы дружили с ним в художественной школе, - произнес профес
сор. – Неужели я никогда о нем не рассказывал? Пожалуй, нет. Он ни
Кем был Луттинг? Представь себе человека с безграничными воз
можностями. Он мог стать кем угодно. Хорошим рисовальщиком и
художником – в школе его считали самым многообещающим уче
ником. Его живопись была прекрасна, а скульптура еще лучше. Он
играл на скрипке и пианино, сочинял красивые мелодии, оригиналь
ные и изящные. Я слышал, что он даже писал вызывавшие восторг
Мы все полагали, что Луттинг станет для своей эпохи новым Ле
онардо или Микеланджело, и что калейдоскоп культурных событий
грядущего будет вращаться именно вокруг него – так же, как все наши
вечеринки и праздники, на которых он всегда был в центре внимания.
Но о нем так и не заговорили. Представляешь, меня это поразило
только сейчас. Наверное, все это время я чего-то ждал. И лишь теперь
Последние слова он произнес тихо и устало, и фру Якобссон по
смотрела на мужа. Седые виски, сутулые плечи. Наверное, он думает,
что для него тоже «уже поздно»? Нет, на первый взгляд, он многого
добился – авторитетное имя, хорошее положение, и всё-таки: что зна
чит профессорская должность в академии художеств по сравнению с
великими целями, которые ставишь перед собой в начале пути? Ни
кто не мечтает о должности или репутации – все мечтают об исто
рических свершениях и вдохновенном творчестве. Сидящий в кресле
седой сутулый человек успел сделать немало, но всё это казалось ему
мелким и несущественным по сравнению с грандиозными мечтами
- А почему ты вспомнил о Луттинге именно сегодня? – спросила
- Я встретил человека, очень похожего на него. На Васагатан, у вок
зала. Шел, думал о чем-то, злился на Монссона из-за его недавней ста
тьи, потом внезапно заметил этого человека и даже вздрогнул – к т о э
т о? Я оглянулся и увидел, что он тоже посмотрел на меня, наверное,
почувствовал мой взгляд. Потом я понял, что он похож на Луттинга.
Сначала я был уверен, что это он, но спустя мгновение решил, что
меня подводит память. Тот, кого я встретил, был старше. Чтобы про
верить себя, я задумался, сколько же нам лет, ему и мне. И вот тут-то
Заглянувшая в комнату горничная сообщила, что профессора же
- Не может быть… Невероятно… Входи же… Неужели это ты, Лут
Да, это был он. В лоснящемся от старости зеленом пальто, потре
панных брюках и до дыр истоптанных ботинках, Луттинг вошел в эле
гантную прихожую профессорской квартиры. Он старался держать
достойную мину на лице, изможденном алкоголем и нищетой. За
думчиво и степенно рассматривая обои и узорную люстру, подошел
- Пожалуйста, проходите, - пригласила фру Якобсон, мы как раз
собираемся пить кофе. Спокойно кивнув, Луттинг повесил пальто.
Вид пиджака превзошел самые страшные опасения. У профессора
Знакомство. Кофе, вялые попытки завязать разговор. Горничная
приносит поднос с печеньем, на котором Луттинг не оставляет ни
крошки. Мобилизовав свою знаменитую волю, профессор, как поло
жено человеку творческому, говорит непринужденно, но собеседник
Приблизившись к пианино, профессор Якобссон берет несколько
- Помнишь? - Произносит он. – Твоя мелодия. Ты что-нибудь со
- Тебе известно, на чем основана наша музыка? Наша тональная си
стема целиком построена на корне двенадцатой степени из двух. – Ис
ключительно на корне двенадцатой степени из двух! Представляешь!
Из этого корня не может произрасти ничего, кроме декадентства, ни
- Разумеется, есть. Банту, к примеру. Или тамулы, во всяком слу
чае, древние. Как вариант, инки. Тебе стоило бы послушать мелодии
банту. Конечно, поначалу непонятно, нас же портят, нас с самого дет
ства травят этим корнем двенадцатой степени из двух, но постепенно
начинаешь осознавать – эту чистейшую, прозрачнейшую гармонию,
этот идеальный восторг. Пишу ли я сам музыку банту? Нет, увы. Но
- Скульптурой я больше не занимаюсь. Зачем? Кому в наше вре
мя нужны скульпторы? Никому. В них нуждалась античность. Но ту
культуру создал тонкий слой свободных граждан, за которых всю гру
бую работу выполняли рабы. Теперь же мы поклоняемся пользе, и
архитектура становится элементарной, как геометрия. Это прекрас
но, мне это нравится, но для скульптуры здесь нет органичного места.
Я подчеркиваю – о р г а н и ч н о г о, потому что, угол для мелкой фор
мы, разумеется, найдется всегда (легкий жест примирения в сторо
ну работы Кая Нильсена), но органической связи с культурой нашей
- В этом что-то есть, - произнес он устало. – Пожалуй, всё к тому и
Эмми, конечно, сыграла, а господа прослушали - профессор, раду
ясь паузе в разговоре, а Луттинг с явным интересом и удовольствием,
несмотря на принципиальное неприятие корня двенадцатой степени
- А ты, значит, рисуешь, – спросил Луттинг с несколько язвитель
ным дружелюбием. (Теперь он перешел в наступление.) Но твои кра
ски никогда не будут так прекрасны, как краски старых мастеров. Че
рез двести лет твои станут бурыми и темными. Мы малюем и стираем,
строим из себя гениев, но тайны старых мастеров нам по-прежнему
- Дружище, - произнес Якобссон. В интонации звучали страх, жа
лость и презрение. Резким шумным движением он отодвинул стул, и
Профессор не стал снова садиться. Он возбужденно ходил по ком
нате, пока Луттинг медитировал в кресле. В конце концов, Якобссон
- Не пишу. – Четко и уверенно ответил Луттинг, уперев в профес
сора взгляд голубых глаз. – Я пришел к выводу, что слова не соответ
ствуют нашим глубинным переживаниям. Попытки облачать в слова
восторги и адовы муки человека кажутся мне святотатством. А все эти
Он победил. Серьезный, с подчеркнуто скромным достоинством
триумфатора, человек безграничных возможностей скрылся в вечер
ней дымке, попросив и получив в долг у профессора Якобссона пять
EVALD JAKOBSSON, professor vid Konstakademien, sa� ovanligt tyst
- Vad tänker du på? sade hans fru.
- På Lu�ing, svarade han.
- Vem är Lu�ing?
- Lu�ing var kamrat med mig på målarskolan en gång i tiden, sade
professorn. Har jag verkligen aldrig berä�at om honom? Nej, kanske. Han
har aldrig låtit höra av sig och jag har strävat med di�. Jag har inte tänkt
Vem Lu�ing var? Ja, föreställ dig den absoluta möjligheten. Det fanns
ingenting som inte Lu�ing kunde tänkas bli. God tecknare och målare -
ansågs som den mest lovande eleven på skolan. Hans skulpturer var ändå
bä�re än hans tavlor. Dessutom spelade han både �ol och piano och kom
ponerade själv vackra saker, originella och �na. Jag har till och med hört
sägas a� han skrev vers, och det så man rös och skalv, påstods det. Själv
lyckades jag tyvärr aldrig få höra dikter.
Vi tänkte oss alltid a� Lu�ing skulle bli seklets namn, något slags Lio
nardo eller Michelangelo och lika självklart som alla fester och tillställ
ningar grupperade sig kring honom som centrum, lika självklart trodde
vi a� kulturen under den kommande mansåldern skulle ordna sig i kalej
doskopiska mönster kring Lu�ing. Men han har inte låtit tala om sig. Kan
du tänka dig, aldrig förrän i kväll har jag förvånat mig över den saken. Jag
har väl kanske ändå gå� och väntat hela tiden. Men i kväll förstår jag a�
De sista orden kom lågt och trö� och fru Jakobsson såg på sin man. Han
var så grå vid tinningarna och sa� så hopsjunken. Tyckte han kanske a� de
där orden «för sent» sy�ade på honom själv också? Ja, för en ytlig betrak
tare hade han nå� långt, han hade e� hyggligt namn och en god ställning
och ändå: vad är professuren vid en konstakademien mot de väldiga mål
som hägrar medan man ännu bara går och drömmer om framtiden? Det är
inte ställningen och titeln man drömmer om, utan heliga världshistoriska
insatser och oceaner av skapande liv. Den gråhårige hopsjunkne mannen
i fåtöljen hade e� go� stycke dagsverke bakom sig men just i de�a ögon
- Och varför tänker du på Lu�ing just i kväll då? Frågade hon.
- Jag mö�e någon som var så lik honom. Det var på Vasagatan, alldeles
vid Centralen. Jag gick där och tänkte på annat och retade mig över Måns
sons artikel i Stockholmstidningen och så kommer där en �gur emot mig
och jag rycker till - v e m ä r d e t d ä r? Och jag vänder mig om e�er honom
och då ser jag a� han också vänder sig om, förmodligen kände han väl a�
jag såg på honom. E�eråt kom jag på a� det var Lu�ing han liknade. Rä�
som det är tror jag a� det verkligen var Lu�ing men ögonblicket e�eråt
tror jag bara a� minnet spelar mig e� spra�. Den jag mö�e var äldre. Men
för a� kontrollera tänkte jag e�er hur gamla vi egentligen är, han och jag.
Och det var då jag för första gången insåg a� nu är det nog för sent för
Jungfrun kom in och anmälde a� en herre ville tala med professorn.
- Nej men - vad i alla dar - stig in - är det - är det Lu�ing?
Det var Lu�ing. I en av ålder grönskimrande, ovanligt luggsliten över
rock, i fransiga byxor och skor som tycktes andas med gälar steg Lu�ing
in i professor Jakobssons sobra tambur. Det låg en ansträngd värdighet
över hans sä� och över hans av umbäranden och alkohol härjade ansikte.
Betänksamt och avmä� granskade han tapeten, mönstrade lampan i taket
- Välkommen, sade Jakobsson, du kommer just lagom till ka�et.
Lu�ing nickade lugnt och hängde upp överrocken. Den kavaj som där
vid kom till synes överträ�ade alla farhågor. Professor Jakobsson kände
Presentation. Ka�edrickning under svaga försök till konversation.
Jungfrun får ta in en assie� med ka�ebröd och Lu�ing länsar den. Med
uppbjudande av hela sin berömda viljekra� anslår professor Jakobsson en
uppsluppen bohémton men den halkar av mot den andres avmä�a tillba
- Kommer du ihåg? Säger han. Det är din egen melodi det. Skriver du
- Nej, det gör jag inte. Av princip inte. Det är nämligen något ru�et med
hela vår musik.
- Vet du vad som är grundvalen för vår musik? Hela vårt tonsystem är
byggt på t o l f t e r o t- e n u r t v å. - Just tol�e roten ur två. Kan du tänka
dig, vad? Men något som är byggt på tol�e roten ur två, det är dekadent,
det är inte möjligt annat. Det är för invecklat, förstår du. Det är inte renligt.
- Ajo, visst gör det det. Bantunegrernas till exempel. Tamulernas, åt
minstone i äldre tider. Och förmodligen det gamla inkafolkets också. Du
skulle höra en bantumelodi. Ja, i början förstår man den naturligtvis inte,
man är fördärvad, förgi�ad sen barndomen av tol�e roten ur två men så
småningom går det upp för en - och då är det den renaste, klaraste har
moni, en fröjd helt enkelt. Om jag skriver bantumusik? Nej, så långt går jag
inte. Men vänta bara. En gång måste ju enkelheten segra.
- Inte numera. Och varför skulle jag göra det? Har vår tid någon an
vändning för skulptörer kanske? Nej. Antiken hade det. Men det var en
kultur, byggd på e� litet skikt av fria män med den förutsä�ningen a�
slavarna gjorde allt grovgöra. Nu är vi ny�ans dyrkare och arkitekturen
blir enkel som geometri. Och det är bra, jag gillar det men skulpturen har
ingen organisk plats i allt det där. Jag säger o r g a n i s k, för naturligtvis
kan du ställa upp hur många små statye�er som helst i dina vrår (en milt
ursäktande åtbörd mot en liten Kai Nielsen i hörnet) men något organiskt
- Det där ligger det ju någonting i, sade han ma�, det kan väl så vara.
Emmy lilla, du vill väl inte spela lite för oss?
Jo, Emmy spelade och herrarna lyssnade, professorn glad åt pausen,
Lu�ing med synbart intresse och välbehag trots sin principiellt ovänliga
inställning till tol�e roten ur två. Men vid teet bröt det löst igen.
- Ja, du målar du, sade Lu�ing vänligt fastän något spydigt. (Nu hade
han alltså till på köpet övergå� till o�ensiven.) Men du får aldrig dina
färger så bra som de gamla mästarnas. Dina kommer a� vara bruna och
svartna inom tvåhundra år. Här går vi och kluddar och suddar och ho
verar oss men de gamla mästarnas hemligheter hi�ar vi inte. Nej, jag har
- Gosse, sade Jakobsson. I tonfallet låg en hel värld av fasa, ångest och
förakt. Med en hä�ig, bullrande rörelse sköt han tillbaka stolen och man
Professorn sa�e sig inte. Upprörd gick han fram och tillbaka medan
Lu�ing mediterade i en fåtölj. Det första Jakobsson kunde stöta fram med
halvkvävd röst var:
- Du diktar väl inte heller förstås?
- Nej, det gör jag inte, sade Lu�ing klart och trotsigt och sa�e upp en
frimodigt blå blick. Jag har funnit a� orden inte motsvarar våra djupaste
upplevelser. A� försöka återge våra extaser, våra mest helvetiska kval i
ord, i mänskliga trånga ord, det anser jag vara a� skända det gudomliga.
Och a� skriva om väder och vind - tack, det överlåter jag åt andra.
Han var segrare. Det var med triumfators allvarligt blygsamma håll
ning som han senare på kvällen steg ut i dimman, en de oförstörda möj
ligheternas man, e�er a� ha begärt och få� e� lån på femtion kronor av
ОБЕРНУВШИСЬ, ОНА замечает, что Крикке только что плакала.
Сначала ее и вовсе не было видно, погрузившись в пышные кусты аль
пийской смородины, она словно парит в буйных зарослях, как в клу
бах зеленого пара. Из кустов торчат лишь ноги в удобных, потертых
Марианн опоздала на пятнадцать минут, это на нее не похоже. Да
и Крикке обычно не сидит вот так на скамейке, уставившись на соб
- Ты же знаешь, когда и так на полставки работаешь, нельзя просто
- Ну да. Конечно. Я в курсе, - произносит Крикке едва слышно и
поправляет солнечные очки. Она делает это не спеша. Нужно, чтобы
Марианн успела разглядеть и покрасневшие веки, и тонкую кожу под
глазами, словно потрескавшийся пергамент. Крикке слегка загорела,
Марианн опоздала на четверть часа. Остаться может еще минут на
шестьдесят пять, не больше. Ее ждет новый интересный заказ: адво
кат должен разобраться в письме старого цыганского барона, это, ве
роятно, поможет разрешить спор о наследстве. Марианн пообещали
анонимность, ей нужно будет пройти задворками к тому шикарному
дому в районе Лэркстан, воспользоваться черным ходом, на всякий
случай, и заплатят больше, чем обычно, потому что на сей раз пере
вод связан с определенным риском, как Крейцерхейм, столь очаро
вательно промурлыкал по телефону. Важно все сделать правильно,
деньги есть деньги, и всякому известно, что кровь так и кипит у людей
этого племени, где претендентов много, а очередность наследования
- Некоторые из них французы, другие – самые настоящие финны,
даже «здравствуйте» ни на одном языке кроме финского сказать не
могут, говорит адвокат Крейцерхейм и почему-то смеется. А вот это
уже не так очаровательно. Марианн посетила слишком много семи
наров по проблемам национальных меньшинств, чтобы одобрять
столь грубые обобщения, и даже самые распространенные из них для
нее неприемлемы. Речь идет о другой культуре, а не просто о чем-то
экзотическом или чуднóм. У каждого народа свои нормы поведения,
и неплохо бы ознакомиться с ними, прежде чем иметь дело с ино
странной стороной. Язык многое может поведать о чужой культуре.
Если и для мужчин, и для женщин в третьем лице используется одно
общее личное местоимение, не значит ли это просто-напросто, что
Это ее любимое соображение о финском языке. Она дотрагивает
ся ногой до пыльной сандалии Крикке и по-приятельски предлагает
пойти в ближайший салат-бар. Хочет угостить ее обедом. Что может
- Мы не найдем здесь салат-бара. Этот район не зря Сибирью про
звали, сестренка, - мрачно бормочет Крике, поднимаясь со скамейки.
Когда она встает, Марианн отчетливо ощущает запах красного вина.
Как будто это новый аромат, которым Крикке надушилась. Открытие
- Везде найдется местечко, чтобы пообедать. На крайний случай, я
знаю одну пиццерию рядом с площадью Санкт Эрик. Мне все равно
Ну вот, призналась. Отмерила свое время. Крике, ясное дело, на
пряглась. Ну, ничего, пусть привыкает. У Марианн не бесконечный
Они сидят рядом с опорой моста в забегаловке, как Крикке от
метила, старой, но в тоже время новой, поскольку совершенно оче
видно, что ее владельцы – приезжие и весьма осторожны в выборе
блюд: несколько суховатых пирогов, разогреваемых на скорую руку,
ряд салатов из нарезанных огурцов под странными соусами, два - три
блюда из риса со светлыми кусочками мяса и десерт под названием
За железнодорожными путями, похожими на разомлевших на
солнцепеке змей, лениво расположившихся внизу района Атлас, на
ходится пролив Кларашё, дремлющий в зеленых облаках пыльцы
под тяжелыми тенями деревьев, вспененный и исполосованный не
угомонными катерами, с шумом отрывающимися от заасфальтиро
ванных берегов, подобно стайке напуганных птиц. Один за другим
мимо проплывают туристические пароходики, и сестры прислоня
ются к окну, чтобы заглянуть в лица запрокинувших головы пасса
жиров. Гид с микрофоном – всегда кто-нибудь молодой в коротких
шортах, - кажется, показывает на мост Санкт Эриксбрун и находит,
Вдруг они резко отодвигаются от окна, будто занимались чем-то
недозволенным и покорно смотрят каждая на свой кусок пирога.
- В прошлый раз я отравилась, съев всего одну устрицу, тогда я
- А я похудела на шесть. Но галлюцинации интересные появляют
- Это была датская устрица, - фыркает Марианн. – Уж теперь я
знаю, что датские устрицы смерти подобны. В лососе, приготовлен
Заметив, как Крикке осторожно жует и аккуратно наклоняет банку
пива над краем стакана, она смягчается. Время – ее господин и бич
– заставляет Марианн наклониться вперед, ближе к красным запла
канным глазам сестры. Речь ведь не о деньгах? Иначе нужен банкомат,
и тогда придется побегать, потому что в этом богом забытом районе
Вдруг она вспоминает, как много, много месяцев тому назад они
сидели где-то и смеялись над новой, сочиненной Крикке поговоркой:
«Лгун не может зваться Бёрье». В тот раз с ними была еще Мирья, и
утверждала это именно она. Совершенно немыслимо! Мифоман по
имени Бёрье - просто нонсенс! Ведь Бёрье - это занятия народными
танцами, кружок любителей керамики, организация «Спасите дель
финов» и поездка к Великой китайской стене в подарок на сорокале
тие. Мирья тогда была очень красноречива. Стоит один раз обжечься,
и становишься подозрительной. Но не следует преувеличивать. На
Мимо проплывает очередной прогулочный катер, неприятный
монотонный голос гида мало отличается от того, что доносился до
них всего четверть часа назад. Марианн доела пирог со шпинатом и
проводит языком по зубам. Голливудские звезды любят рассказывать,
как им случалось появиться на вечеринке с зелеными от шпината зу
Крикке, малышка Кристина, говорит, что лосось пересолен. Бёрье
Глагол, конечно, не самый подходящий. Боже, ну а как прикажете
подбирать слова, когда речь об этом индюке Бёрье! С самого начала
он был агрессивно и подозрительно настроен, не разрешал Крикке
разговаривать с ними по телефону, постоянно дергал ее на вечерин
ках. То им пора уходить, потому что у него болит спина, то им нуж
но за чем-то заехать: за материалом, кассетами, - то надо бежать на
показ, какая-то знаменитость приехала, и он будет брать интервью
или что-то продюсировать. Их познакомили с неприятным, углова
тым американцем в плаще до пят и каких-то странных армейских бо
тинках. Мирья прошлась по поводу того, как Бёрье разговаривает по-
английски. Разве может у человека быть музыкальный слух, если он
произносит слова будто каменный истукан? Но они сгладили и это, и
Крикке боязливо бегала от одного к другому с тарелкой канапэ и пла
стиковыми стаканчиками, беспрерывно повторяя, что все так спон
танно, и ничего особенного пусть не ждут, нужно принимать все как
есть, а Мирья с приятелем Тони видели, как Бёрье в прихожей рылся
в карманах куртки Крикке, пытаясь найти мелочь на такси для амери
канца, и как чуть не угодил под машину, когда несся на Центральный
вокзал с охапкой его писем, ведь если ты – агент, то фиксированного
- Бёрье знает все обходные пути, - радовалась Крикке, довольная и
Года не прошло. И вот теперь Крикке, словно тень, жует сухой ку
сок пирога с лососем и даже как будто не решается взглянуть в окно,
- Его забирают? В армию? Я думала, у него астма? Или как там это
Крикке жует целую вечность. Теперь она принялась за воду. Ее за
- Все его рассказы – вранье. Нет у него никакого агентства, и все
деньги, что он занял, испарились. В первый раз за все время Крикке
- Если хочешь знать, мне до денег и дела нет. Это все мама. Это она
- Так это, наверное, наш старый сосед с острова Орнё. Папин пар
тнер по бриджу, в доме за изгородью. Как же его звали? Йоста? Свен-
Крикке вычищает тарелку кусочком помидора. Она уже выпила
всю воду и вопросительно показывает на стакан Марианн. Да, пожа
У Крикке красивые пальцы, аккуратные блестящие ноготки, коль
цо в форме бабочки, тонкая полоска золота. Она пьет теплую воду, и
- Бёрье нельзя в тюрьму. Дело не только в астме, у него подозрение
на катар. Все из-за нервов. Он ведь не думал никого обманывать. Ты
Пролив Кларашё, эта сонная серо-зеленая канава - широкая, поч
ти неподвижная шелковая лента, которую прикрепили к наэлектри
зованным поющим рельсам, - заполняется продолговатыми, похо
жими на стручки гороха, лодками. Весла смело вспарывают водную
гладь, как неутомимые стрелки на часах. У Марианн нет времени! Ее
ждет подработка, то самое многообещающее задание и симпатичный
адвокат. Если она справится, снова позовут. Оплата высокая. Нужно
пробраться по черному ходу в шикарный дом в районе Лэркстан, бы
стро наговорить перевод на диктофон, и в руке сразу зашуршат ку
пюры. В придачу ей дадут денег на такси и предложат чего-нибудь
выпить, и она сможет рассказать о семинарах в Кольмаре и Лейсине и
о том, как непросто обстоят дела со шведской трактовкой свидетель
ских показаний. Было бы неплохо иметь двенадцать присяжных, как в
Америке, где беднягам приходится неделями просиживать взаперти
в каком-нибудь отеле, пока они не разберутся с доказательной базой.
Им не запрещено задавать любые вопросы, и никому не приходится
чувствовать себя безмозглым и надутым. Вот где настоящая справед
Ну вот, немудрено, что разговор принимает такой оборот. Крикке
Ненавидела – громко сказано. Но оснований для подозрений и,
может, излишней осторожности было немало. Даже Мирья, добрая
Марианн встречает стальной взгляд Кристины. По-настоящему
пронзительный. Да она из камня сделана! Спросить о сумме? – речи
быть не может. И теперь, когда время поджимает, она имеет право на
- Я могу, конечно, поговорить с мамой. Ты же знаешь, она упря
мая. Ей, наверное, кажется, что она спасает тебя. То есть помогает…
- Мы с ним больше не встречаемся. Он нашел себе эту дочку свя
щенника. Перебрался в Готтрёра и заделался пчеловодом.
Марианн поднимается. Проехал поезд, и земля под мостом сотря
сается; от проводов, как рой светлячков, разлетаются искры; ивы на
Она стоит и видит светлую полоску пробора в тонких прямых во
лосах младшей сестры; время ударяет ее своим хлыстом, напоминая
о другом, совсем юном времени, когда летом они пробирались сквозь
высокую траву и искали приключений, и им всегда казалось, что в
этом море голубых и ярко-розовых люпинов им удастся найти денег
- Если речь о сумме тысяч в двадцать, не больше, то у меня, на
верное, получится все уладить, - произносит Марианн голосом бух
галтера. Усталый взгляд Крикке не оставляет надежды. Черт побери,
Марианн наклоняется над столом. Крикке, Кристина, тридцати
пятилетняя младшая сестренка, малышка на огромном летнем лугу,
- неизведанный континент, чужой ландшафт с непривычным клима
том. Хлопает глазами, беспомощная, будто выброшенная на берег
Выговорив эти слова, Марианн перешагивает незримую черту и
начинает рыдать. Снова опускается на стул, и Крикке приходится вы
зывать такси. Это непросто, потому что темнокожие парни за прилав
ком заняты починкой кофеварки и им не до звонков, Крикке, конечно,
удается их переубедить, но теперь Марианн точно опоздает к своему
У времени острый меч, и он всегда разит в цель. Сидя в такси, она
чувствует, что ее день разрубили надвое. Она осталась в одной поло
NÄR HON vänder sig om kan hon se a� Kricke har gråtit. Först syns
hon inte alls, hon har sjunkit in i de svallande måbärsbuskarna, �yter där
inne i buskaget som i en grön bolmande ånga. Bara fö�erna i de förstån
Marianne är en kvart försenad, det är olikt henne. Det är också olikt
Kricke a� si�a på en bänk och stirra på sina fö�er så där. Onek¬ligen dags
för ursäkter och uppvärmande u�alanden.
- Du vet när man arbetar halvtid så kan man inte bara gå...
- Nej. Visst. Det hajar jag, säger Kricke med svag röst och drar ner sol
glasögonen på näsan. Hon gör sig ingen brådska. Det är tydligen mening
en a� Marianne ska se de röda ögonlocken, den där tunna hu¬den under
ögonen som är som papper som spruckit. Hon har få� lite färg av solen
Hon är försenad femton minuter. Hon kan inte stanna mer än högst
sextiofem minuter. Sedan väntar det nya spännande extraknäck¬et, advo
katen som ska ha en utvärdering av den gamla zigenarhövdingens brev,
som kanske löser arvstvisten. Marianne har blivit lovad anonymitet, hon
ska ta sig in bakvägen i det där �o�a huset i Lärkstan, hon ska gå köksvä
gen för alla eventualiteter, och slanten blir större än vanligt, för de�a tolk
ningsjobb är förenat med vissa risker, har han, Creutzerheim, så charmigt
och hummande u�ryckt det i te¬lefon. Det är viktigt, pengar är pengar och
man vet ju hur blodet ko¬kar i de där stammarna, där är turerna många
och invecklade, och minsta feltramp kan betyda en avskuren hals.
- Några är fransoser, andra rena �nnar som inte säger goddag på något
annat språk än si� eget, säger advokat Creutzerheim och av nå¬gon an
ledning skra�ar han. Det är inte riktigt lika charmigt. Marian¬ne har gå�
på för många minoritetsseminarier för a� acceptera slarvi¬ga generalise
ringar, inte ens de vanliga godtar hon. Det handlar om en annan kultur,
inte något exotiskt eller underligt. Det �nns e� regelverk och det bör man
mande part. E� annat språk säger också mycket om den andra kulturen.
A� använda samma personpronomen för man och kvinna kanske rent av
Det är hennes �nska favori�anke och hon petar med foten på Krickes
dammiga sandal och föreslår vänligt a� de ska gå till närmaste salladsbar.
Hon vill bjuda på lunch. Är inte en sval sallad det bästa i juli?
- Här �nns inga salladsbarer. Det här är Sibirien, syrran, mu�rar Kricke
dystert och tar sig upp från bänken. När hon står upp känner Marianne en
tydlig do� av rödvin. Det är som en ny parfym Kricke doppat hårsling
- Det �nns alltid lunchplejser. Annars vet jag en pizzeria nere vid Sankt
Nu är det sagt. Nu har hon mä� ut sin tid. Hon känner förstås hur Kricke
stelnar i hela kroppen. Men det är lika bra hon vänjer sig. Ma¬rianne har
inte all tid i världen. Hon har egentligen inte tid alls.
De si�er vid brofästet på e� �k som Kricke säger är gammalt men än¬då
ny� e�ersom ägarna så uppenbart kommer utifrån och är så ängsli¬ga i
si� utbud: några torra pajer, snabbuppvärmda, några skålar med gurk
skivor i konstiga såser, två, tre risrä�er med ljusa kö�bitar och en e�errä�
E�er järnvägsspåren, som ligger som solstekta, slöa ormar nere på bo�
nen av Atlas, kommer Klara sjö, loj av gröna pollenmoln, tung av träd
skuggor, fräsig och trasig av pigga motorbåtar som brakar ut från de as
faltkantade stränderna som skrämda fåglar. En och annan rund¬tursbåt
passerar, och de lutar sig båda mot fönstret för a� ti�a på de uppåtvända
ansiktena. Guiden med sin mikrofon är ofrånkomligt en ung person i korta
De drar sig båda från fönstret som om de sysslat med något förbju¬det
och ti�ar pliktskyldigt ner på sina respektive pajer. Spenat och lax, men
vågar man ta det i juli på e� sånt här ställe?
- Sist jag blev matförgi�ad av e� enda ostron gick jag ner fyra kilo, sä
- Jag har gå� ner sex. Men man får intressanta hallucinationer, det har
- Det var e� danskt! fräser Marianne. Det har jag lärt mig a� dan¬ska
ostron är lika med döden. Det är säkert en annan �ora i laxar som tillreds
När hon ser hur försiktigt Kricke tuggar och hur hon vickar bur¬ken
lä�öl över glaskanten blir hon mild. Tiden, som är hennes herre och piska,
böjer henne framåt, mot de där rödgråtna ögonen. Det är väl inte pengar?
För det betyder bankomat och det blir a� springa, för här i denna gudsför
gätna stadsdel �nns inte många banker.
Hon minns plötsligt a� de su�it någonstans för många många
må¬nader sedan och skra�at åt Krickes nya ordspråk: En mytoman kan
inte heta Börje! Den gången var Mirja med och det var hon som drev tesen.
Det var alldeles omöjligt! En mytoman går inte omkring och heter Börje!
Det är ju folkdans och keramikkurs och Rädda del�ner och en resa till
Kinesiska muren i fyrtioårspresent. Mirja hade varit mycket vältalig. Om
man är bränd blir man misstänksam. Men man ska inte överdriva. Det är
De kan höra sma�ret från en ny rundtursbåt, en röst som låter ento¬nigt
lik oljudet i den förra båten som passerat för någon kvart sedan. Marianne
har avslutat sin spenatpaj och kört en runda med tungan. Hollywoodstjär
nor brukar berä�a hur de gå� på party med spenatgröna tänder. Det vär
Kricke, lilla syster Kristina, säger a� laxen är salt. Börje ska åka in och
Det är förstås fel verb. Herregud, hur ska hon kunna välja rä� med
den där klunsen Börje! Redan från början var han ilsken och gloende, lät
inte Kricke prata med dem i telefon, stod och ryckte i henne på fester. De
skulle hem för han hade ont i ryggen, de skulle hämta nå¬got, material,
kasse�er, de skulle på visning, en VIP:are var i stan, han skulle intervjua,
han skulle producera. En fyrkantig och dryg ameri¬kan �ck de se, med
släpande rockfåll och någon sorts konstiga marschkängor i spräckligt tyg.
Mirja kommenterade Börjes engelska. Kan han vara musikalisk som pratar
som e� stenrös? Men de svalde och slätade över, och Kricke sprang ängs
ligt med sni�ar och plastglas och sa hela tiden a� allt var improviserat
och inte så märkvärdigt, de �ck ta det som det var, och Mirja och hennes
kompis Tonnie såg hur Börje var ute och grävde i Krickes jack�cka e�er
pengar till amerika¬nens taxi och hur han kastade sig ut i tra�ken med en
massa brev som han skulle posta vid Centralen åt amerikanen, för är man
agent så har man inga fasta tider och sista minuten-brevlådan stänger inte
- Börje vet genvägar, sa Kricke så belåtet och tryggt.
Det var bara e� solvarv sedan. Nu är Kricke en skugga som tuggar på
en seg lax och som nästan inte vågar snegla mot fönstret, för då kanske
- Han ska in? Är det militären? Jag trodde han hade astma? Eller vad
Kricke tuggar en evighet. Hon har övergå� till a� dricka va�en. Hennes
- Ingenting som han berä�at är sant. Han har inte ha� någon byrå och
För första gången ser hon på sin syster. Pupillen är som en hård li¬ten
- Du ska veta a� jag inte bryr mig om min kosing. Men det är mamma
som bråkar. Hon har anmält honom. Hon har någon advokat som heter
- Det är väl han som var vår gamla granne på Ornö. Pappas bridgepo
lare bakom häcken. Vad he�e han? Gösta? Sven-Gösta? Men han är väl
Kricke skurar tallriken med en bit tomat. Hon har tömt si� glas va�en
och pekar uppfordrande på Mariannes. Javisst. Det är ljummet och fyllt
Kricke har vackra händer, små skinande naglar, en ring som en �ä¬ril,
en tunn guldrand. Hon dricker det ljumma va�net och ser lugn och beslut
- Börje klarar inte a� komma i fängelse. Det är inte bara astman, det
�nns indikationer på en svårare katarr. Det är nerver. Han har inte menat
a� lura någon. Det förstår du väl.
Klara sjö, det sömniga, tröga grågröna diket därnere, som e� tjockt,
nästan orörligt sidenband som fästs vid de elektriska, sjungan¬de spåren
därnere, fylls av några avlånga ärtskidebåtar. Årblad river upp ytan, som
morska visare på en klocka. Marianne har inte tid! Ex¬traknäcket, det lo
vande med den snygga advokaten väntar. Om hon sköter sig blir det mer.
Hög timpenning. Man klä�rar upp köksvägen i e� �o� hus i Lärkstan och
river av en översä�ning på en bandspelare och sedlarna prasslar i handen,
direkt. Hon får taxipengar och en drink, hon får också chans a� tala om
sina erfarenheter av minoritetsseminarierna i Colmar och Leysin och hur
svårt det är med den sven¬ska synen på vi�nesmål. Man skulle egentligen
ha tolv edsvurna, som i Amerika, där krakarna si�er inspärrade i veckor
på hotell för a� av¬göra bevisföringen. Där är alla frågor tillåtna och ingen
behöver känna sig korkad och blåst. Det är rä�visa!
- Du har väl alltid hatat Börje?
Det är klart a� samtalet kantrar åt det hållet. Kricke har alltid varit dra
Hata är väl a� ta i. Men man kan vara berä�igat misstänksam och vara
vaksam. Det har ju till och med bussiga Mirja varit. Undrande. Misstänk
Marianne ser in i Krickes stenhårda ögon. De är en riktig smocka. Den
där �ickan är gjord av sten! A� fråga om summan är naturligtvis omöjligt.
- Jag kan förstås tala med mamma. Hon är envis som du vet. Hon kan
ske tycker a� hon vill rädda dig. Jag menar, hon vill hjälpa ...
- Jag trä�ar inte honom mer. Han hi�ade den här prästdo�ern. Nu sit
- Det kan han väl inte om han ska i kurran!
Hon reser sig. E� tåg skakar marken under bron, gnistorna yr som en
svärm eld�ugor från ledningarna, vid stranden sliter pilarna sår i si¬na
rö�er och dyker törstande mot va�engraven.
Hon står upp och ser sin lillasysters ljusa bena i det tunna raka hå¬ret
och tiden slår henne och påminner om en annan tid, den alldeles nyfödda,
då de smög i sommarhögt gräs och letade e�er farligheter och alltid trodde
a� de skulle hi�a pengar till glass i havet av blå och skära lupiner.
- Om det är under tjugotusen kanske jag kan ordna det, säger Marianne
med revisorsröst. Krickes trö�a ögon ger henne ingen tröst. För fan, det är
Hon lutar sig fram. Kricke, Kristina, tre�iofem år, lillasyster, lillsparris
i den stora sommarängen, är en främmande kontinent, e� all¬deles okänt
landskap med e� konstigt klimat. Nu klipper hon med ögonen som en kip
När hon säger det har hon gå� över en tröskel och börjar gråta. Hon
dunsar ner på stolen igen och Kricke måste ringa e�er taxi. Det är e� elän
de, för de mörka gossarna bakom disken har fel på ka�e¬bryggaren och
inte tid a� ringa men Kricke övertalar dem förstås och nu kommer hon för
sent till den lukrativa advokaten. Det är Krickes present till henne!
- Vi hörs! Jag ringer så fort..., lovar hon ihåligt.
Tiden har e� skarpt och trä�säkert svärd. I taxin känner hon hur dagen
skurits itu. Hon si�er i en halva, hon är förlorad.
ПЕРЕД ВАМИ трагифарс о Гунвор Ларссон из Мальме и ее шести
рейсах из норвежского Ставангера в бразильский Рио-де-Жанейро че
На шестьдесят первом градусе северной широты, на одном уровне
с островком Макл Флагга в Шетландском архипелаге в ноябре зача
стую штормит. Остановка крупного судна в открытом море в подоб
ных условиях - процедура дорогостоящая и длительная, поэтому ка
питан должен тщательно взвесить все за и против. Если управляемое
им судно старое, то он определяет риск особенно тщательно и особен
но долго. Ему необходимо подумать о сохранности груза и безопас
ности пассажиров, впрочем, чаще всего его не волнует ничего кроме
Окажись кто за бортом в такую погоду, на капитанском мости
ке должны трезво оценить ситуацию и быстро принять решение.
Опытные штурманы рекомендуют следующий маневр: отклонение
по правому борту на умеренной скорости, затем задний ход, причем
спасательную шлюпку следует спустить на воду именно в том месте,
где судно пересечет свой собственный курс. Радиус изменения курса
зависит от времени, которое успеет пройти с момента происшествия
до того, как сообщение о нем достигнет капитанского мостика. Если
рапорт поступил безотлагательно, то шансы не так уж плохи. Если же
Теплоход «Офелия» не был исключением из общих правил. По
строенное в 1923 году в Гетеборге, это судно имело 5 200 тонн водоиз
мещения. Ходовой механизм теплохода состоял из двух четырехтакт
ных прямоприводных дизелей, что в обычных условиях позволяло
ему развить скорость в четырнадцать с половиной узлов. За минуту
судно преодолевало отрезок пути в триста метров. Где-то за пятнад
цать минут ему, соответственно, удавалось пройти приблизительно
в пятнадцать раз больше. Приблизительно – понятие неточное, осо
бенно в открытом море, да еще и ночью, поэтому каждая минута не
правильно рассчитанного времени дает общую погрешность в триста
Гунвор Ларссон была обычной шведкой и к тому же работала
Гунвор Ларссон любила шоколад. В киоске на средней палубе его
продавали без наценки, и, когда она вернулась из первого рейса, су
перкарго , с которым она обычно спала в Ставангере, заметил: «Что-
то ты поправилась». Произнес он это игриво, но она все равно немно
го расстроилась, поскольку лежала обнаженная и счастливая, и ей так
Гунвор подумала: «Пора завязывать с шоколадом». Задача была не
из легких, но ей удалось. Вместе с тем она пристрастилась к курению.
Вернувшись из второго рейса, она уже выкуривала по тридцать си
гарет в день, и суперкарго заявил: «Ты дымишь не переставая». Он
высказал ей это, когда она встала в три часа ночи и принялась искать
бычки. А вот то, что она похудела на семь кило, он, как будто, и не
Гунвор подумала: «Он прав, пора завязывать с курением». Было
трудно, но она справилась. Временами, когда невыносимо хотелось
курить, она выпивала порцию виски. К концу третьего рейса тяга к
сигаретам, казалось, усилилась. «Прекращай столько пить!» - потре
бовал приятель из Ставангера, когда бутылка на прикроватном сто
лике опустела. Он был не в духе, так как сам выдул половину, а алко
Гунвор подумала: «К черту выпивку». Она не знала, что предпри
нять, пока оказавшийся на мели кок-испанец не уговорил ее купить
судовую аптечку. Основную часть лекарств составлял амфетамин в та
блетках под названием «Центрамин». Гунвор принимала по четыре
штуки в день, бросила пить и чувствовала себя прекрасно. Когда она
вернулась из четвертого рейса, приятель из Ставангера удивился: «Ты
сегодня была хороша, но до чего же нервная, черт возьми, и с чего ты
Гунвор подумала: «Он, как всегда, прав. Нервы расшатались из-за
таблеток, да и горло от них страдает». Во время пятого рейса она ку
пила три пятилитровых бутылки микстуры от кашля, содержащей
опиум. Микстура пришлась ей по вкусу, и уже после Лас-Пальмаса
она стала пить ее кружками. В Ставангере суперкарго недовольно
На пути домой из шестого рейса у Гунвор Ларссон кончился геро
ин. Пришлось переспать с чистильщиком обуви, хоть он был ей про
тивен, чтобы расплатиться за гуталин, который она развела в теплой
воде и отфильтровала через туалетную бумагу. Затем ввела раствор
внутривенно в левую руку и отправилась в каюту капитана драить ла
тунный порог. Как раз по дороге туда, проходя по шлюпочной палу
Случилось это на шестьдесят первом градусе северной широты, на
Рапорт о происшествии запоздал и попал на капитанский мостик
Кроме того, как уже говорилось, остановка крупного судна в от
крытом море - процедура дорогостоящая и длительная, особенно в
Per Wahlöö
DETTA ÄR den tragiska farsen om Gunvor Larsson från Malmö och
hennes sex resor från Stavanger i Norge till Rio de Janeiro i Brasilien, via
Ridham Dock och Las Palmas.
På sextioen graders nordlig bredd, i höjd med Muckle Flugga på Shet
landsöarna, är det o�a dåligt väder i november. A� stoppa e� stort fartyg
till sjöss under sådana förhållanden är en dyrbar och omständlig proce
dur, och befälhavaren måste noga överväga riskerna. Om hans fartyg är
gammalt överväger han riskerna särskilt noga och särskilt länge. Han har
a� tänka på lastens och passagerarnas säkerhet och dessutom tänker han
Skulle någon råka gå över bord i sådant väder fordras säker bedöm
ning och snabba beslut på bryggan. Erfarna navigatörer rekommenderar
styrbordsgir med halv fart, däre�er back i maskin och a� livbåten sä�s i
sjön på den punkt där fartyget skär sin egen kurs. Styrbordsgirens radie
är betingad av den tidrymd som hinner för�yta från olyckstillfället till det
ögon¬blick då rapporten når bryggan. Om denna rapport når fram ome
MS Ofelia utgjorde inget undantag från de�a allmänna re¬sonemang.
Hon var byggd 1923 i Göteborg och mä�e 5 200 bru�o registerton. Hen
nes framdrivningsmaskineri bestod av två fyrtakts enkelverkande, direkt
kopplade dieselmotorer, som under normala förhållanden gav henne en
fart på �orton och en halv knop. På en minut tillryggalade hon en sträcka
på tre¬hundra meter. På cirka femton minuter hann hon följaktligen för
�y�a sig cirka femton gånger så långt. Cirka är e� svävande begrepp, sär
skilt till sjöss och på na�en, och för varje minut en approximativ tid fel
uppska�as uppstår en generell felbedöm¬ning på trehundra meter.
Gunvor Larsson var en vanlig svensk kvinna och dessutom städerska
Gunvor Larsson gillade choklad. I en kiosk på mellandäck såldes skat
tefri sådan och vid första resans slut sa den super-kargör hon brukade
ligga med i Stavanger: Du börjar bli mul-lig. Han sa det lekfullt men e�er
som hon var naken och lycklig och ville vara �n blev hon lite ledsen.
Hon tänkte: Jag måste sluta med chokladen. Det var inte lä� men hon
lyckades. Under tiden började hon röka. Vid återkomsten från andra resan
rökte hon ungefär tre�io cigar¬re�er om dagen och superkargören sa: Du
röker för mycket. Han sa det när hon steg upp klockan tre på na�en och
började leta e�er �mpar. A� hon gå� ner sju kilo tycktes han inte märka.
Hon tänkte: Han har rä�, jag måste sluta röka. Det blev svårt men hon
klarade det. Då och då när begäret höll på a� överväldiga henne tog hon
en whisky. Mot slutet av tredje resan tycktes rökbegäret tillta. När buteljen
på na�duksbordet var tom sa mannen i Stavanger: Du borde inte dricka
jämt och ständigt. Han var sur för han hade själv druckit häl�en och hade
Hon tänkte: Denna förbannade sprit. Hon visste inte vad hon skulle
göra förrän en pank spansk kock övertalade henne a� köpa e� medicinför
råd. De�a bestod huvudsakligen av e� lager fenedrintable�er som he�e
Centramina. Hon tog fyra sådana om dan, slutade dricka och mådde bra.
E�er �ärde resan sa mannen i Stavanger: Du var �n i kväll, men fan vad du
verkar nervös och varför är du så hes?
Hon tänkte: Han har rä� som vanligt. Table�erna gör mej nervös och
dessutom slår de sej på halsen. På sin femte resa köpte hon tre femliters
�askor av en hostmedicin som innehöll opium. Hon gillade den och e�er
Las Palmas började hon ta den muggvis. I Stavanger sa superkargören,
På hemvägen från den sjä�e resan tog Gunvor Larssons heroin slut.
Hon hade inga pengar och låg med skoputsaren, som hon avskydde, för
en klick svart skokräm som hon blan¬dade med ljummet va�en och �ltre
rade genom e� toale�pap¬per. Sen tog hon det intravenöst i vänstra armen
och gick för a� putsa mässingströskeln i kaptenens hy�. Det var på väg dit
som hon råkade gå på fel sida om en dävert på båtdäck.
De�a hände på sextioen graders nordlig bredd, i höjd med Muckle
Rapporten försenades och nådde bryggan e�er ungefär fem¬ton mi
nuter.
Dessutom är det, som sagt, en dyrbar och omständlig historia a� stop
pa e� stort fartyg till sjöss, speciellt i hårt väder.
Муж заходит в квартиру, с трудом удерживая в руках пару пол
- Я могу прямо сейчас с лёгкостью пройтись по краю ковра! - его
улыбка растягивается до ушей. - Прошу, цветы! Прекрасная дама за
- Одно из двух – либо тебя совесть гложет, либо ты потерял рассу
- Ах ты, неблагодарная чертовка... Не думай, что можешь испога
- А можно поинтересоваться, отчего? Зарплату повысили? Или ты
- Пойдём-ка в спальню, - невозмутимо продолжает муж. - Но сна
- Ох, не верится что-то, - произносит жена с сомнением в голосе,
В святая святых он плюхается на двойную кровать, у изголовья
которой аккуратной кучкой лежат маленькие шёлковые подушки и
восседает большая кукла, сувенир с Майорки. Куклу он скидывает на
- Мне не повысили зарплату, - заявляет муж. - Я не избавился от
треклятого старика, и, насколько я помню, сегодня не годовщина на
- Ульссон, с работы, разводится. У нас была поминальная вечерин
- Все, кроме меня, - муж хитро улыбнулся. - Я праздную то, что не
- Неужели это не повод для праздника? - спрашивает он. - То, что
Лишь только она слегка смягчилась, собралась улыбнуться и под
готовилась принять все эти нежданные дары, как вдруг он заснул. Раз
валился бревном на шёлковых подушках, раскинул руки, и вот уже
из его открытого, не слишком благоухающего рта раздаётся громкий
Она посмотрела на него. Потрёпан, не особо красив, стар и знаком
до коликов в животе, несколько не в своём уме; уже много воды утек
ло с тех пор, как её в последний раз захватывала яростная влюблён
ность. Она чувствует лёгкое отвращение. Он не снял ботинок. Одежда
перекрутилась, если он лежит, то висеть одежда не может). На галсту
ке пятно от соуса, а рубашка вся мятая. Теперь он будет тут лежать,
храпеть и сопеть, и ей придётся провести вечер в одиночестве перед
экраном телевизора. То ещё развлечение. А к ночи он проснётся, схва
тится за лоб и примется стонать; на подкашивающихся ногах запол
зёт в ванную, чтобы там облегчить свою участь, а потом проковыляет
на кухню, чтобы восстановить силы. Завтра утром и речи не может
быть о каком-то распрекрасном настроении. Выходные пройдут впу
стую. Ульссон разводится! Какое ей до этого дело? Она никакого Уль
Но потом она чувствует нечто другое; осторожное, тихое чувство
спокойствия. Мир остался прежним, муж её лежит, где и лежал, и ей
он нравится. У него есть свои минусы и недостатки, но Господь и её не
оставил без греха. Любит ли она его? Почему бы и нет? Любовь, воз
можно, на девять десятых состоит из привычки, ещё немного дружбы,
и счастья - на кончике ножа. Тридцать лет вместе.. уже половина жиз
ни. Того мига, что отпущено человеку на земле. Не счастье ли и сила,
Она раздевает его. Почему бы просто не запихнуть его вот так вот
в постель? Он весь нахмурился, будто его разозлил комар. Она сни
мает с него рубашку, расстёгивает ремень и стягивает штаны. Волоса
тые ноги похожи на безжизненные деревяшки с острыми коленями
посередине. Нет, он не красив, на груди ни следа от мускулов, руки
бледные и обессиленные, живот свисает бесформенной массой, а тру
сы вторят узором из шведских флагов: перед ней лежит швед, самый
что ни на есть обычный швед, совершенно типичный, неинтересный
и непривлекательный, потерявший страсть и запал; старый, скучный,
блеклый, глупый, зато надёжный, понятный и привычный. Хотелось
Она ловит себя на том, что ей нравится, что сейчас в этой тиши
не он, сам того не осознавая, принадлежит только ей. Редко, скорее
никогда она ещё не изучала его так, как сейчас, видя его тело перед
собой, видя его без прикрас. Она осторожно проводит рукой по его
коже, уже не такой гладкой, как раньше, и замечает, что он дрожит,
и по коже бегут мурашки. Она гладит его по щеке, словно ребёнка и
прислоняется головой к его груди. Неужто, она уже забыла тот огонь,
что когда-то горел, давным-давно, когда у них ничего не было, кроме
любви, когда от одного лишь поцелуя изо всех пор будто вырывалось
пламя и всё внутри загоралось? Она помнит; её тело помнит, каждая
Она долго ещё оставалась с ним. Лежала и смотрела на него, пока
темнота полностью не поглотила их комнату. Он никогда не узнает
о случившемся, она и не думает ему рассказывать. Но и забывать не
Anna Wahlgren
- Är du inte klok? Hon stirrar misstänksamt på honom.
Han tar sig in i lägenheten, med viss möda medföran-des e� par väl
fyllda, klirrande plastpåsar och en blom-kvast.
- Onykter, förstås, konstaterar hon.
- Visa mig en ma�kant, och jag ska gå på den spik-rakt! Hans leende
sprider sig. Varsågod, e� blomster! Blommor skola blommor hava.
Han överräcker blombuke�en med en vansklig, che-valeresk bugning.
- Antingen har du dåligt samvete eller också har du förlorat förståndet.
- Du är då en otacksam jävel... Tro inte a� du kan få mig på dåligt hu
mör! Jag är på e� fenomenalt humör.
- Och kan man få veta varför? Löneförhöjning? Eller har du blivit av
med din chef?
- Nu ska vi gå in i sängkammaren, säger han oberört. Men först ska vi
- Puh, det kan jag då aldrig tro, säger hon skeptiskt men följer, om än
tveksamt, e�er honom.
Inne i det heligaste stjälper han omkull sto�hyddan på dubbelsängen,
där små sidenkuddar staplar sig i grace mot sänggaveln och en jä�edocka,
hemförd från Mallor-ca, tronar. Dockan släpper han på golvet.
- Jag har inte få� löneförhöjning, deklarerar han, jag har inte blivit av
med gubbjäveln, och det är inte vår bröllopsdag, vad jag vet. Och jag tror
inte a� jag fyller år...
Han �inar.
- Och vad är det då frågan om?
- Olsson på kontoret ska skiljas. Det har varit stor gråt- och avskedsfö
- Och det �rar ni? A� Olsson ska skiljas?
- Vad säger du för någonting?
- Är inte det någonting a� �ra? säger han. A� inte vi ska skiljas?
Hon bligar.
Och just som hon mjuknar en smula, och nästan ler, och gör sig beredd
a� ta till sig alia dessa oväntade hå-vor, somnar han. Som en stock ligger
han tung över sidenkuddarna med armarna spretande, och strax letar sig
ljudliga snarkningar fram ur hans öppna, föga väldof-tande gap.
Hon betraktar honom. Full är han, vacker är han inte, gammal och van
är han och inte så lite tokig, och det var länge sedan hon anfäktades av nå
gon mer våldsam förälskelse. Hon känner en vag vämjelse. Skorna har han
på sig. Kläderna hänger på trekvart. Slipsen har en sås- �äck, och skjortan
är skrynklig. Nu ska han ligga här, snarka och snörvla, och kvällen får hon
fördriva ensam framför teven. Roligare kan man ha. Och till na�en ska
han vakna, ta sig för pannan och stöna; på vingliga ben ska han vackla ut i
badrummet och göra ifrån sig där och sedan gå till köket och ta för sig där.
I morgon bi�i lär det inte bli tal om något strålande humör. Helgen kom
mer väl a� gå. Olsson skiljas! Vad rör det henne? Hon känner inte Olsson.
Men sedan känner hon något annat; en sakta, smygan-de frid. Han lig
ger där han ligger, världen är sig lik och hon tycker om honom. Han har
sina fel och brister, men Gud befriade inte henne heller från skuggor. Äls
kar? Varför inte. Kärlek — kanske är det nio delar vana, en del vänskap, en
liten knivsudd lycka. Tre�io år tillsammans... gör e� halvt liv. Det är den
stunden på jorden man har. Är det inte en glädje och en kra� a� ha den
Hon klär av honom. Det är lika bra a� stoppa honom i säng med det
samma. Han ser irriterad ut, som om en mygga störde honom. Hon lirkar
av honom skjortan, löser upp livremmen och drar av byxorna. De håri
ga benen blo�as som livlösa träpåkar, prydda med vassa knäskålar. Nej,
vacker är han inte, bröstet är fa�igt på muskler, armarna vita och slappa,
och kring midjan ligger hullet löst, och kalsongerna som mönstrats med
svenska �aggor är underbart kongeniala: det är en svensk, som ligger här,
en vanlig hederlig svensk, synnerligen trivial, icke spännande och icke a�
raktiv, �ärran passion och glöd; en gammal trist, blek, trög svensk, men
trygg och välkänd och van. Skulle hon vilja byta? Hon ler. Mot vad?
Och hon kommer på sig själv med a� tycka om a� ha honom där, för
sig själv, i stillheten, utan a� han vet om det. Sällan, väl aldrig, har hon
betraktat honom som nu, ha� hans kropp framför sig och sin ömhet ren.
Hon drar varsamt med handen utmed hans hud som inte längre är spän
stig och noterar a� han ryser så a� huden blir kno�rig. Hon stryker honom
över kinden som e� barn och lägger huvudet mot hans bröst. Minns hon
inte elden som brann, en gång för länge sedan när de var hemlösa med sin
kärlek och bara en kyss drev lågor genom varenda por och störtade eld ge
Hon stannar hos honom länge. Ända tills mörkret faller tä� i deras rum
ligger hon stilla vid hans sida och ser på honom. Han kommer inte a� få
veta det, hon tänker aldrig tala om det för honom. Men hon tänker heller
Господин Густавссон
КАРЛ ЭММАНУЭЛЬ Лёвстрём был богатым, толстым и непри
ветливым торговцем предметами искусства. Эрик Аксель Костиандер
был, напротив, бедным худым художником, который таял на глазах.
В последнем Костиандер по большей части винил злого торговца,
ибо тот не только не продал ни одной из выставленных у него работ
Костиандера, но и к тому же вымогал возмутительную сумму в ка
честве арендной платы за жалкий подвал, именуемый выставочным
помещением. Также у Костиандера имелась уйма других причин не
любить Карла Эммануэля Лёвстрёма. И он дал себе слово запомнить
Художник Костиандера не обладал множеством современных
удобств, которыми наслаждается человечество, но всё-таки приобрёл
нечто, для человека в его положении излишнее, – телефон. Иногда
В один из таких вечеров он вспомнил о своём старом друге
К.Э.Лёвстрёме. В тот же момент безо всякой отчётливой связи ему
пришла на ум жена консула Випперлинга. С этой дамой он даже
знаком не был, несмотря на то, что они находились в родстве, хотя и
дальнем. А именно - один из его братьев некогда состоял в браке с её
кузиной. Так что вообще-то не существовало никаких причин думать
о консульше, и меньше всего в связи с торговцем Лёвстрёмом. Однако
благодаря именно этой невольной мысленной игре с именами, кото
- Алло! Это госпожа Випперлинг? Вас беспокоит К.Э.Лёвстрём из
Уддеваллы. Я по случаю буду в Стокгольме. Почтмейстер из Уддевал
лы, Перссон, попросил меня передать вам свои приветствия. Возмож
- Да, но мы незнакомы, господин Лёвстрём, - немного нерешитель
- Да, - продолжал Костиандер, - почтмейстер поручил мне сооб
- Ясно, сейчас я посмотрю. Господину Лёвстрёму было бы удобно
Сразу же после этого Костиандер позвонил торговцу
К.Э.Лёвстрёму. Он постарался придать голосу бархатную мягкость,
- Звонит жена консула Випперлинга, улица Энгельбректсгата, 31
А. Я по вопросу произведений искусства. У меня есть пара картин и
несколько деревянных фигурок из Дедерхульта , которые мне надое
ли. Если господин Лёвстрём заинтересован в их покупке, то он может
- Конечно, да, благодарю вас! – Костиандер прямо видел, как Лёв
- Спросите консульшу Випперлинг. Да, там пейзаж работы Пера
Экстрёма, пара гравюр Цорна и несколько старых картин, очень инте
На следующий день консульша почти забыла о господине Лёв
стрёме из Уддеваллы и назначенном ему визите. Но за десять минут
до установленного времени она получила ужасное напоминание. Ей
позвонили из больницы для душевнобольных. Консульша сдержанно
- Не знает ли консульша человека по имени Карл Эммануэль Лёв
- Нет, но вчера господин с этим именем попросил меня о разгово
- Понятно. К сожалению, мы должны сообщить, что это опасный
душевнобольной, вчера днём сбежавший из больницы. Последние
два дня он говорил только о консульше, поэтому мы предположили,
Консульша со страхом посмотрела на часы. Через шесть минут
- Но скажите, как же я должна себя вести? Этот мужчина будет
- Примите его как можно дружелюбнее. Если ему не противоре
чат, то он не опасен. Он внушил себе, что является торговцем предме
тами искусства. Если он начнёт класть что-нибудь ценное в карман, не
мешайте ему. После мы всё вернём. Вообще постарайтесь задержать
Ровно в час горничная объявила о прибытии господина Лёвстрёма.
Консульша довольно сильно испугалась, так как её муж находился в
это время в консульстве. Лёвстрёма проводили в гостиную и предло
- Господин Лёвстрём давно живёт в Уддевалле? – спросила, нако
- Я вообще никогда не был в Уддевалле, - удивлённо ответил тор
- Действительно, нет, конечно, извините, - пролепетала консульша,
- Может быть, я могу посмотреть картины, о которых вы вчера го
«Должно быть, он совсем помешанный», - подумала консульша. -
- А где у вас гравюры Цорна, о которых вы говорили, и фигурки из
- А, фигурки там, - сказала консульша, и в отчаянии показала на
- Госпожа консульша, я торговец предметами искусства, - сказал
- Конечно, нет, - заикаясь, сказала консульша, каждую минуту
ожидавшая, что он перейдёт к рукоприкладству, - но я думала, что
У консульши не было ни Пера Экстрёма, ни Цорна, а торговец тем
временем стал злиться и потерял всякое терпение, из больницы же
никто не появлялся. Тогда госпожа Випперлинг сказала, что у неё есть
десять гравюр Цорна на чердаке. Она заманила туда торговца и запер
ла. Там он повёл себя так, что она больше не испытывала ни малейше
го сомнения в том, что он действительно буйный сумасшедший. По
сле чего она позвонила в ближайшую больницу для душевнобольных
и заявила, что у неё на чердаке сбежавший опасный пациент. К сожа
В пять часов пришли двое мужчин, чтобы забрать господина Лёв
- Ну же, Лёвстрём, успокойтесь, - говорил один из приехавших, -
В настоящее время Лёвстрём не представляет опасности для окру
жающих, но говорят, что его не выпустят, пока он придерживается
KARL EMANUEL Lövström var en fet och svällande och ogin konst
handlare. Erik Axel Costiander var däremot en fa�ig och alltmera mager
vorden målare. Det sist¬ nämnda förhållandet skrev Costiander till stor
del på den elake konsthandlarens räkning, ty denne, hade icke blo� icke
sålt något enda av Costiiamders hos honom exponerade konstverk utan
fastmera av honom utpres¬sat en hårresande summa som hyra för den
eländiga källare, som han .givit benämningen utställningslokal. Costian
der hade ännu en hel del skäl a� ogilla Karl Emanuel Lövström. Han lo
vade sig själv a� komma ihåg Karl Emanuel Lövström.
Någon mångfald av nutida bekvämligheter hade icke artisten Costian
der a� glädja sig åt i sin lya, men han hade i alla fall lagt sig till med något
för en man i hans ställning så onödigt som en telefon. Men den brukade
En a�onstund, då de�a var fallet, kom han händelse¬vis a� tänka på
sin gamle vän K. E. Lövström. Sam¬tidigt utan märkbar idéassociation er
inrade han sig konsulinnan Vipperling. Denna dam kände han icke ens,
fast han var släkt med henne, ehuru avlägset. En av hans bröder var näm
ligen skild från kotisulinnans kusin. Så det fanns egentligen intet rimligt
skäl, var¬för han skulle tänka på konsulinnan, och allraminst i samband
med konsthandlaren Lövström. Men just denna tankens ofrivilliga lek
med namn, som inte hade det ringaste med varandra a� ska�a, födde hos
Han fa�ade mikrofonen och ringde upp konsulinnan Vipperling.
«Hallå! Är det konsulinnan Vipperling? Jo, mi� namn är K. E. Lövström
från Uddevalla. Jag är på tillfälligt besök i Stockholm, och postmästar Pers
son i Uddevalla bad mig framföra hans hälsningar till kon¬sulinnan. Vore
«Ja, jag känner ju inte herr Lövström», svarade konsulinnan litet tvek
samt, «var det något särskilt vik¬tigt?»
«Ja», fortsa�e Costiander, «postmästarn gav mig verkligen i uppdrag
a� meddela några saker, som inte lämpa sig a� tala om i telefon.»
«Jaså, ja, låt mig se, vore det lämpligt för herr Lövström a� komma i
«Jo då! Tack så mycket! God a�on!»
Omedelbart däre�er ringde Costiander på till konst¬handlaren K. E.
Lövström. Han ansträngde sig a� ge sin röst en sammetslen mjukhet och
«Det är från konsulinnan Vipperling, Engelbrektsgatan 31 A. Jag har en
del konstföremål, e� par tavlor och några Döderhultsgubbar, som jag har
trö�nat på. Om herr Lövström möjligen re�ekterar på a� köpa dem, så går
«Jo då, jo, jag tackar!» — Costiander hörde, hur Lövsitröm bockade i
«Fråga e�er konsulinnan Vipperling. — Jo, det är e� landskap av Per
Ekström, e� par etsningar av Zorn och några gamla tavlor, mycket intres
santa saker. God a�on!»
Följande dag hade konsulinnan nästan glömt herr Lövström från Udde
valla ooh hans utlovade besök. Men tio minuter före den fastslagna visit
tiden �ck hon en förfärlig påminnelse därom. Det kom e� telefonbud till
konsulinnan från sinnessjukhuset. Konsulinnan frå¬gade behärskat, vad
«Jo, känner konsulinnan till någon person, som he¬ter Karl Emanuel
«Nej, men i går bad mig en herre med det namnet pr telefon om e�
«Jaså, ja då nödgas vi tyvärr meddela, a� den personen är en kriminal
dåre, som rymde härifrån i går middag. Han talade bara om konsulinnan
de två sista dagarna, så vi förmodade, a� konsulinnan skulle kun¬na ge
Konsulinnan såg förfärad på klockan. Om sex mi¬nuter skulle krimi
naldåren vara där.
«Men säg mig, hur skall jag bära mig åt? Karlen är här om några ögon
«Tag emot honom så vänligt som möjligt. Bara man inte säger emot
honom, så är han inte farlig. Han inbillar sig, a� han är konsthandlare.
Om han skulle stoppa på sig några konstföremål, så låt honom göra det.
Vi ska lämna igen dem sedan. Försök för resten a� uppehålla honom, tills
vi ikommer.»
Precis klockan 1 anmälde pigan herr Lövström. Kon¬sulinnan var gan
ska ängslig, ty konsuln var på konsu¬latet. Lövström infördes i salongen
och blev bjuden på te. Var och en väntade, a� den andra skulle börja kon
versationen.
«Har herr Lövström varit länge i Uddevalla?» frå¬gade konsulinnan till
«Nej, jag har aldrig varit i Uddevalla», svarade konsthandlaren förvå
«Nej, det är ju sant, förlåit!» sade konsulinnan, som erinrade sig var
«Skulle jag kanske kunna få se på tavlorna, som ni talade om i går?»
«Så förfärligit tokig han må�e vara!» tänkte kon¬sulinnan. «Jo, var så
«Men var har ni de där Zornetsningarna, ni talade om, och Döderhults
«Jo, Döderhultsgubbarna stå där», sade konsulinnan förtvivlad och pe
«Fru konsulinna, jag är konsthandlare», sade Löv ström med värdig
het, «är det meningen a� driiva med mig?»
«Nej, visst inte», stammade konsulinnan, som vart ögonblick väntade,
a� han skulle övergå till hand¬gripligheter, «men jag hade tro�, a� de
voro av Döderhult.»
Konsulinnan hade ingen Per Ekström och ingen Zorn, och konsthand
laren blev otålig och arg och ohövlig, och inte kom det någon från sinnes
sjukhuset. Då sade konsulinnan, a� hon hade tio Zornetsningar på vin
den, och så lurade hon konsthandlaren med sig och stängde in honom
på vinden, och där uppförde han sig så, a� hon inte längre behövde hysa
ringaste tvivel om a� det var den riktiga kriminaldåren. Därpå ringde hon
på till närmaste sinnessjukhus och meddelade, a� hon hade en förrymd
kriminaldåre på vinden. Hon hade tyvärr inte tagit reda på, från vilken
Klockan 5 e. m. kom det två man för a� hämta herr Lövström. Han var
«Så ja, så ja, Lövström, lugna sej nu», sade den ene vaktaren, «passa på
Lövström anses nu inte vara direkt livsfarlig men han lär inte bli ut
ОНА СИДЕЛА в темноте, в его большой пустой кухне, и наблю
дала за улицей и теми окнами в доме напротив, что еще светились.
Так она провела последний час, со свечой в руке. Дыхание ее было
беззвучным, кончики пальцев касались тусклой и неровной восковой
На третьем этаже погасло очередное окно. Она думала, что уви
дит, как люди занимаются любовью или дерутся, но ничего подобно
го не происходило. Освещенные комнаты оставались пустыми, пока
На столе перед ней стоял деревянный подсвечник на четыре свечи,
из которого она и вынула свою свечку. Этот подсвечник – ее подарок.
У него не было рождественского подсвечника, ничего такого, по край
ней мере с тех пор, как съехала та. К подсвечнику она купила четы
ре длинных, цвета слоновой кости свечи, упакованные в деревянную
коробку с печатью. Подсвечник был доминирующим, а также един
ственным красивым элементом кухни. Да и во всей квартире не было
больше ничего красивого, так как вся красота принадлежала той жен
щине. Эстер. Это имя значилось на двери, когда она пришла к нему в
Эстер. В этом имени есть что-то безупречное. Даже когда мужчи
на рассказал о жестокости своей бывшей, уважение к ней осталось.
Последние красивые предметы, лампу в стиле «модерн» и льняные
шторы, мужчина упаковал в большой бумажный пакет в этот самый
вечер. Она пришла к нему прямо с работы, они вместе приготовили
ужин и перенесли кухонный стол в гостиную. Выпили бутылку вина.
Вдруг мужчина схватил одну из штор, крепко сжав ткань в руках, и
сказал, что ему нужно отнести этот «чертов мешок», что он обещал.
Попросил прощения и заверил, что скоро вернется. Из квартиры он
Она не думала, что произошло что-нибудь действительно ужас
ное, что они оказались в постели, он ведь много раз намекал, что под
конец тело Эстер стало ему противно. И все же что-то определенно
Услышав шаги на улице, она затаила дыхание и подалась вперед
настолько, что кончиком носа коснулась оконного стекла. Слева по
явилась фигура мужчины, высокого и, как показалось, в таком же ко
ричневом пальто, как у него, но прохожий оказался совсем другим,
пожилым бородатым господином, да и пальто было темно-синее или
Она немного расслабилась, не теряя, однако, улицы и дома из
виду. Попыталась отогнать мысли. Уже почти обо всем успела пере
думать. Она пересмотрела все его книги – половина из них была по
дарена Эстер или другими женщинами - но не могла прочитать боль
ше пары строк. Посмотрела новости по телевизору с выключенным
звуком, потом обыскала ящики письменного стола, в самом нижнем
нашла пачку писем от Эстер. Пока она читала письма, руки ее ужасно
дрожали, она несколько раз подходила к окну. В письмах признания
в любви чередовались с грубыми обвинениями. Почерк был крупный
и изящный, красивый, но не вычурный. «Мне очень жаль, но ты не
способен любить», - было написано в письме полугодичной давности,
отправленном из Рима. В другом письме, тоже из Италии, заглавны
ми буквами было выведено: «Твое будущее не имеет никакого отно
шения к моему». А на открытке из Амстердама единственная фраза:
«Черт возьми, как же мне жить без тебя?» Потом она услышала шаги
на лестнице, кинула письма в ящик и долго сидела не шевелясь. От
Она схватила свечу обеими руками и переломила ее посередине.
Затем надломила каждую часть так, что свеча в конце концов превра
тилась в шесть фрагментов, соединенных фитилем. «Как причудли
Бросив взгляд на улицу, взяла следующую свечу. На этот раз тут
же запустила ею в стену. Раздался хлопок, и свеча укатилась под стол,
по-прежнему целая. Подняла и бросила снова – теперь свеча расколо
лась. Однако ломать воск руками казалось приятнее, и две оставшиеся
свечи она попыталась раскрошить в руках как можно мельче. Собрав
Почувствовала удовлетворение. И одновременно поняла, что пора
уходить. Он придет в домой, а ее нет, только ее боль по всему кухон
ному полу, и он примется подбирать ее, ощущая, как в душе подни
мается страх. И еще долго, хотя она его давным-давно простит, будет
Она заторопилась, теперь самое главное – успеть исчезнуть. За
шла в гостиную, включила телевизор, прибавила звук, потом пробе
жала по всей квартире и зажгла свет. Положила ключи на столик в
прихожей, бросила в сумку пару книг, принадлежавших лично ей,
рывком сняла с вешалки куртку, на секунду прислушалась, прежде
чем открыть дверь и выйти. По лестнице бежала тихо и мягко, крепко
сжимая сумку, готовая в любой момент, если дверь в парадную от
кроется, развернуться и броситься вверх, на чердак. Но все обошлось.
Она приоткрыла тяжелую дверь, увидела женщину с собакой в пяти
десяти метрах от себя, подождала, пока они скроются из виду, только
потом открыла дверь полностью. Затем быстро пошла в ту сторону,
где, как ей казалось, она его не встретит. И тут увидела. Он сидел на
одной из бетонных скамеек, расположенных на узкой полоске гравия
между дорогой и тротуаром. Она никогда раньше не видела, чтобы
там кто-нибудь сидел, даже не думала, что это возможно. Он сидел к
ней спиной, прямо и неподвижно, словно упрощенная версия само
го себя. Она прижалась к стене дома, постояла там немного, прижав
«Väntan»
HON SATT i mörkret i hans stora, ödsliga kök och försökte hålla
kon¬troll över gatan och de fönster som fortfarande lyste i huset mi� emot.
Hon hade su�it så den senaste timmen, med e� stearinljus i handen. Hon
andades ljudlöst och strök med �ngertopparna över ljusets mat¬ta, ojämna
E� fönster på tredje våningen blev svart. Hon hade tro� a� hon skulle
få se människor som älskade eller slogs, men ingenting av de�a hade hon
få� se. Rummen stod där upplysta och tomma tills e� av dem plötsligt
På bordet framför henne stod den fyrarmade träljusstaken från vil¬ken
hon tagit ljuset. Den var en gåva från henne. Han hade inte ha� någon
adventsljusstake, inget sådant, inte sedan hon �y�at. Till ljus¬staken hade
hon köpt fyra långa, benvita stearinljus som varit förpack¬ade i en trälåda
med sigill. Ljusstaken dominerade köket och var det enda som var vackert
därinne, kanske i hela lägenheten e�ersom allt som varit vackert tillhört
kvinnan. Ester he�e hon. Namnet hade stå� på dörren när hon besökte
honom för första gången och hade stå� kvar i en månad e�er det.
Ester. Hon tyckte det fanns något oantastligt över namnet. Inte ens när
mannen berä�ade om sin före de�as våldstendenser förlorade hon i res
pekt. Och hon tänkte a� Ester måste vara vacker, precis som sa¬kerna som
nu var borta.
Det sista vackra, en jugendlampa och linnegardinerna i vardagsrum¬met,
hade mannen denna kväll packat ner i en stor papperskasse. Hon hade
kommit direkt till honom e�er jobbet, de hade lagat middag till¬sammans
och �y�at in köksbordet i vardagsrummet för a� si�a där och äta. De hade
delat på en �aska vin. Plötsligt hade mannen gripit tag i ena gardinläng
den och kramat tyget hårt och sagt a� han måste gå iväg med «den förban
nade säckväven», a� det var e� lö�e. Han hade bekla¬gat sig över det och
förklarat a� det bara skulle ta en kort stund. Klock¬an var halv å�a när han
lämnade lägenheten, nu var det över midna�.
Hon trodde inte a� något verkligt hemskt hade hänt, som a� de ham
nat i säng, han hade ju �era gånger anty� a� han mot slutet äck¬lades av
Hon hörde steg ute på gatan och slutade andas och lutade sig så långt
fram a� nästippen nuddade vid fönsterrutan. En mansgestalt kom gående
från vänster, någon som var lång och verkade ha en brun rock precis som
han, men det var inte han utan en äldre man med skägg och mörkblå eller
svart rock.
Hon slappnade av lite, utan a� förlora utsikten över gatan och hu¬set.
Hon försökte låta bli a� tänka. Hon hade redan tänkt det mesta. Hon hade
gå� igenom hans bokhylla, bläddrat i den ena boken e�er den andra: hälf
ten av dem var gåvor från Ester och andra kvinnor, men hon hade inte
förmå� läsa mer än några rader. Hon hade ti�at på nyheterna på TV med
ljudet avstängt och sedan sökt igenom lå¬dorna i skrivbordet och längst
in i den nedersta lådan hi�at en bunt med brev från Ester. Hennes händer
skakade våldsamt när hon läste breven och �era gånger gick hon fram till
fönstret. Breven var omväx¬lande fulla av kärleksord och hårda anklagel
ser. Handstilen var stor och driven, vacker utan a� vara prydlig. «Jag är
ledsen, men du är inte förmögen a� älska», stod det i e� halvårsgammalt
brev som var post-stämplat i Rom. I e� annat, också från Italien, stod det
med versaler: «Din framtid är inte min framtid.» På e� vykort från Amster
dam, det¬ta enda: «Hur i helvete ska jag kunna leva utan dig?» Sedan hade
hon hört ljud i trapphallen, slängt ner breven i lådan och väntat en lång
stund innan hon vågat röra sig, yr av spänning.
Hon grep ljuset med båda händerna och bröt av det på mi�en. Se¬dan
bröt hon av de avbrutna delarna så a� ljuset till slut bestod av sex delar
som hängde ihop med veken. Som e� pi�oreskt halsband, tänk¬te hon och
slängde allt i väggen.
E�er en blick ner mot gatan tog hon nästa ljus. Den här gången slängde
hon det i väggen direkt. Det small till och ljuset rullade in un¬der köks
bordet, fortfarande helt. Hon plockade upp det och kastade det igen, och
nu gick det itu. Men hon tyckte det var skönare a� bryta sönder stearinet
med händerna, och de två återstående ljusen försökte hon bryta sönder i så
många delar som möjligt. När det nästan bara var smulor kvar tog hon allt
i händerna och kastade det i väggen. Det som blev kvar på bordet sopade
hon ner på golvet.
E�eråt kände hon sig nöjd. Och hon kände samtidigt a� det var dags a�
gå. Han skulle komma hem och hon skulle vara försvunnen, men hennes
smärta skulle ligga utspridd på köksgolvet och han skulle plocka upp den,
allt medan rädslan stegrade sig inom honom. Och lång tid e�eråt, när hon
för länge sedan förlåtit honom, skulle han fortsä�a a� plocka upp stearin
smulor, skrapa bort det som trängt sig in i hörnen och fastnat.
Hon �ck brå�om, det var nu mycket viktigt a� hinna försvinna. Hon
gick in i vardagsrummet och sa�e på TV:n och skruvade upp ljudet, ru
sade sedan runt och tände samtliga lampor i lägenheten. Hon la nycklarna
på hallbordet, slängde ner e� par böcker som var hennes i handväskan,
rev åt sig jackan, lyssnade en sekund vid dörren innan hon öppnade och
gick ut. Hon sprang tyst och mjukt ner för trapporna med e� fast grepp
om handväskan, beredd a� vända och springa upp till vinden om porten
därnere skulle öppnas. Men ingen¬ting hände. Hon gläntade på den tunga
dörren, såg en kvinna med hund gå över gatan femtio meter längre ner,
väntade tills de var borta innan hon sköt upp dörren helt. Sedan gick hon
snabbt runt hörnet åt det håll hon förmodade a� han inte skulle komma.
Då såg hon ho¬nom. Han sa� på en av cementbänkarna som var placerade
i en smal grusremsa mellan gatan och tro�oaren. Hon hade aldrig se� nå
gon si�a där, hade inte ens tänkt a� det var möjligt a� göra det. Han sa�
med ryggen vänd mot henne, rak och stilla, som en förenkling av sig själv.
Hon gick in mot husväggen, stod där en stund med händerna tryckta mot
Таге Даниэльссон
«Справедливая Гудрун»
ЖИЛА-БЫЛА девушка по имени Гудрун, и она очень хотела раз
вестись, потому что ей не посчастливилось встретить настоящую лю
Так получилось, что девушке всё казалось несправедливым. Гу
друн вышла замуж за инженера из фирмы «Эпа», с которым позна
комилась стоя за прилавком универмага «Темпо», где она продавала
хозтовары из пластика. Детей у них не было, оба работали. Целыми
днями думала Гудрун о несправедливости, которая выпала на её долю
в семейной жизни. Именно она покупала продукты и готовила ужин,
именно она варила кофе, пока муж смотрел телевизор, всё это при
ходилось делать ей, несмотря на то, что её работа была не легче, чем
его. Можно согласиться, что выглядит такой порядок несправедливо.
О том, что её муж стоит в пробках, моет машину и покупает алкоголь,
Да, развестись было совсем не трудно, ведь ни одному из них же
нитьба не принесла счастья. Гудрун твёрдо решила, что если снова
Однажды, когда Гудрун стояла за прилавком универмага, к ней по
дошёл господин приятной наружности с намерением купить пласти
ковое биде. Он выглядел таким смущённым и сконфуженным, когда
говорил про биде, что сразу понравился Гудрун. Когда же господин
пришёл на другой день и купил такую малость, как пластиковая под
ставка для зубных щёток, Гудрун поняла, что покупка неслучайна и
Гудрун и Альбин, а его звали Альбин, стали часто встречаться вече
рами и обоим идея пожениться стала казаться просто замечательной.
Но Гудрун твердо сообщила Альбину, что в таком случае всё будет
только по-справедливости. Альбин с этим охотно согласился, ведь он
И вот настал тот день, когда Гудрун и Альбин хором сказали «Да»
перед мэром, потому что Гудрун считала, что несправедливо, если
кто-то говорит «Да» первым. В руках Альбин держал такой же букет,
Придя домой в трёхкомнатную квартиру, которая осталась у Гу
друн от первого брака, она показала Альбину длинный список, кото
«Глажка одной рубашки соответствует заправке двух кроватей;
варка вечернего кофе соответствует мойке посуды после двух че
пришивание одной пуговицы соответствует починке одной розет
одно кормление ребенка грудью соответствует стирке двух подгуз
храп, приведший к прерыванию сна второй половины, даёт право
покупка еды на ужин соответствует чистке пылесосом гостиной и
подрубание одной простыни соответствует выносу мусора в мусо
стирка одной пары носков соответствует чистке всех пепельниц в
«Теперь мы будем жить по этим правилам, Альбин, чтобы всё
«Думаю, у нас всё получится, ведь главное, что мы любим друг дру
га», - сказал Альбин. Больше он ничего не говорил, потому что не хо
Так Альбин и Гудрун жили довольно долго: на ужин каждый съе
дал две картофелины, в субботу вечером каждый выпивал с кофе со
рок грамм конька, а в темноте ночи они любили друг друга как можно
Теперь соблюдать справедливость стало крайне тяжело. Стирать
подгузники, пока Гудрун кормит грудью, было не так уж трудно, но
всего остального было так много, что Альбину пришлось взять отпуск
за свой счёт, и это было только правильно, потому что Гудрун ведь
тоже пришлось это сделать. Если ребенок плакал ночью, родители
просыпались и смотрели на график, висящий у кровати. По нечёт
ным числам с двух до шести часов утра дежурил Альбин, по чётным –
Гудрун. Если в месяце был тридцать один день, то последняя ночь де
лилась так, что Альбин дежурил с двух до четырёх, а Гудрун с четырёх
И вот, благодаря доброте и порядочности Альбина, они со всем
неплохо справлялись, ребёнок подрос и начал говорить. Это оказался
умный и справедливый ребёнок, потому что его первое слово было
«Думаю, что было бы неплохо родить ребенку братика или се
На этом терпение Альбина кончилось, да к тому же он не знал, как
Теперь Гудрун снова стоит за прилавком универмага и ждёт муж
Tage Danielsson
DET VAR en gång en �icka som aldrig hade mö� den riktiga kärleken,
Det var så med Gudrun, för hon he�e Gudrun, a� hon tyckte det var
orä�vist allting. Hon hade gi� sig med en Epaingenjör som hon trä�at på
Tempo, där hon stod och sålde husgeråd av plast. De hade inga barn, och
båda förvärvsarbetade. Gudrun grämde sig dagligen över alla orä�visor
som vederfors henne i äktenskapet. Hon skulle köpa middagsmat och laga
den, hon skulle koka ka�et medan han såg på TV, allt de�a skulle hon
göra, fast hon hade e� lika ansträngande arbete som han. Och det kan
man ju hålla med om a� det verkar orä�vist. A� hennes make för sin del
sa�e i proppar, tvä�ade bilen och köpte ut på systemet tänkte hon inte så
Nå, den skilsmässan var lä� a� ordna, för ingen av dem trivdes egent
ligen hemma. Gudrun beslöt i si� stilla sinne a� skulle hon någonsin gi�a
sig igen så skulle minsann allt gå rä�vist till väga.
En dag när hon stod vid sin disk på Tempo kom det fram en herre med
fördelaktigt utseende och skulle köpa en bidé av plast. Han såg så blyg och
generad ut innan han klämde fram med sin bidé så Gudrun blev riktigt
fäst vid honom. Och när han dagen därpå kom tillbaka och köpte något
så onödigt som en plasthållare för två tandborstar så förstod Gudrun ge
nast den symboliska innebörden av de�a köp och visste a� känslorna var
Gudrun och Albin, för han he�e Albin, trä�ades en tid ganska o�a om
kvällarna, och båda tyckte a� nog skulle det vara bra gudomligt a� gi�a
sig. Men Gudrun framhöll med skärpa för Albin a� i så fall skulle allting
gå riktigt rä�vist till. Det höll Albin gärna med om, för han var en besked
Nå, i sinom tid stod Gudrun och Albin hos borgmästaren och sa si�
«ja» på samma gång, för Gudrun hade bestämt a� det var orä�vist a� en
av dem skulle få säga «ja» före den andra. Albin hade en likadan blombu
När de kom hem till trerummaren som Gudrun hade kvar sedan si�
förra äktenskap visade Gudrun för Albin en lång lång lista som hon hade
«Strykning av 1 skjorta motsvarar bäddning av 2 sängar;
kokning av TV-ka�e motsvarar middagsdisk för 2 personer;
isyning av 1 knapp motsvarar lagning av 1 trasig kontakt;
1 amning av ev. barn motsvarar tvä�ning av 2 bajsiga plastblöjor;
snarkning så motpart vaknar motsvarar rä� för väckt part a� först läsa
inköp av middagsmat motsvarar dammsugning av vardagsrum och
fållning av 1 lakan motsvarar utbärning av avfall till sopnedkast;
tvä�ning av 1 par strumpor motsvarar tömning av askkoppar i hela
De�a och mycket annat stod noga angivet på Gudruns långa lista.
«Nu ska vi leva e�er den här listan, Albin», sa Gudrun, «för a� allting
går rä�vist till, det är äktenskapets A och Ö».
«Det ska nog gå bra, för huvudsaken är ju a� man älskar varandra», sa
Albin, och sen sa han inget mer, för han ville ju inte prata längre än Gud
Så levde Gudrun och Albin en lång tid tillsammans, åt två potatisar
var till middag, drack vardera fyra centiliter konjak till ka�et på lördags
kvällarna och älskade däre�er varandra så rä�vist som möjligt i na�ens
mörker.
«Då ska väl jag det också», sa Albin av gammal vana.
Men som ni förstår var det Gudrun ensam som �ck barn.
Nu blev det e� fasligt besvär med a� få allting a� gå rä�vist till. A�
Albin tvä�ade blöjor medan Gudrun ammade var ju inget stort problem,
men det var så mycket annat a� göra hela dagarna så Albin �ck ta tjänst
ledigt från arbete - och det var ju inte mer än rä�, för det hade ju Gudrun
också måst göra. När barnet skrek på na�en vaknade föräldrarna och tit
tade på schemat som sa� fastnålat över sängen. På udda datum var det Al
bin som hade hundvakten mellan två och sex, på jämna datum Gudrun. I
månader med 31 dagar delades den sista na�en upp så a� Albin tog passet
från två till fyra och Gudrun från fyra till sex varannan gång de�a inträf
fade; varannan gång var det tvärtom.
Nå, tack vare Albins stora snällhet och beskedlighet klarades det mesta
upp utan gnissel, och det lilla barnet växte och började tala. Det visade sig
vara e� klokt och rä�vist barn, för det första ord det sade var «mappa»,
och det andra var «pamma».
En dag sa Albin:
«Nog vore det skojigt för det här lilla barnet a� få e� litet syskon alltid».
«Ja ti�a inte på mig», svarade Gudrun, «nu är det allt di� tur!»
Då orkade inte Albin längre, och för övrigt visste han inte hur de�a
Så nu står Gudrun på Tempo igen och väntar på en karl som har sinne
för a� allting ska gå riktigt ordentligt rä�vist tillväga.
- Совсем ничего не хотите? Ну что ж. Хорошо! Если не возражае
те, начнем. Перейдем сразу к делу. Мы решили с вами встретиться,
поскольку полагаем, что ваша заявка выделяется на общем фоне. Не
сочтите за бестактность, но я сразу хочу сообщить, что на наше объ
явление ответило много народу. Очень много. Конечно, не все отве
ты оказались серьезными, но мы были к этому готовы. Объявление
сознательно составили несколько туманно и ответы получили соот
ветствующие. Вы – единственный, с кем мы захотели встретиться, как
- Заодно хочу поинтересоваться: вы раньше ходили на интервью
- Нет, я так и думал. Отлично! Что касается нас, это наше первое
объявление о вакансии, до сих пор удавалось подыскивать сотрудни
ков by word of mouth , так сказать. Так что мы тоже новички. Совсем
- Отвратительная привычка вообще-то. Однако, хорошо, если вы
не слишком чувствительны к дыму, у нас здесь многие курят или по
крайней мере покуривают. Такие дела. Я читал в вашем письме, что
вы учились в Умео. Замечательный город. Изучали социальную ан
- Интересно. Еще и аспирант. Впечатляет. Получается, у всех нас
университетское образование. Высшее образование никогда не было
жестким требованием для получения работы, но свояк свояка видит
издалека, так сказать. Takes one to know one . Я сам учился на эко
номическом. Здесь многие имеют техническое образование, но, ка
жется, есть и несколько юристов. Здорово, если к нам присоединится
гуманитарий, новая кровь. Разнообразие не помешает. Отлично! Вы
- Точно, вы об этом писали. Прекрасный регион Скандинавии.
- Понимаю. Замечательная страна. Правда, не доводилось там
бывать. Вижу, вы сомневаетесь, поэтому добавлю, что ваше экзоти
ческое этническое происхождение мы воспринимаем исключитель
но как преимущество. Мы долго шли к подобному многообразию. К
сожалению, нам нечем похвастаться в отношении рекрутинга среди
иммигрантов. Так получилось. Полагаю, вы очень удачно могли бы
дополнить наш коллектив. Тем самым мы закроем еще одну нишу.
Расширим целевую аудиторию, ха-ха. Отлично! Признаюсь честно,
именно ваша фотография заставила нас проявить к вам особый ин
- Хороший вопрос! Задавайте вопросы. Не стесняйтесь. Сейчас нас
одиннадцать. Летом многие путешествуют – Вест-Индия, Мальдивы,
you name it – и двое в отпуске по уходу за ребенком. Не думаю, что
они вернутся к работе. В нашем деле происходит естественная сме
на поколений. Мы стараемся держаться в рамках довольно узкой
возрастной группы от двадцати восьми до тридцати пяти, хотя это
никогда не являлось строгим правилом. Лично мне тридцать три, и
скоро я уже перейду в разряд ветеранов. Но ничего. В тихом омуте и
так далее, ха-ха. Однако вернемся к делу. Если я правильно понимаю,
- Точно. Хорошая улица. Сёдер – отличный район. Шумно? Cоседи
- Прекрасно. В таком случае предположу, что вечеринки месье не
- И вы, конечно, холостяк или, как принято говорить в нашем воз
- So far so good , правда? Ха-ха. Еще один плюс. В основной группе
дети есть только у Дугласа и Эдварда, поэтому раз в две недели по
выходным они заняты. Мы научились с этим мириться. Разумеется,
мы приветствуем, если кандидат ничем не обременен и максимально
свободен. Это еще одно весомое преимущество. Кстати о свободе: вам
- Да, пожалуйста. Кстати, замечу, что костюм и галстук мы носим
не часто. Рекомендуем более свободный стиль одежды. Что называ
ется – smart casual . Но вместе с тем очень элегантный. Фирменные
джинсы и стильная рубашка или дизайнерская футболка, а сверху
модный пиджак. И обувь. Боюсь, что к обуви мы относимся особенно
придирчиво. Ваши волосы от природы отличаются от моих, но я хо
тел бы порекомендовать – если вы не возражаете, и если наша беседа
приведет к тому, что вы к нам присоединитесь, на что лично я наде
юсь и могу сразу об этом сообщить – чтобы вы обратились к другому
- Прекрасно понимаю вас, не подумайте другого. Я тоже еле сво
дил концы с концами, когда был студентом. Но это вопрос приорите
тов. За все надо платить. Не бывает так, чтобы и волки сыты, и овцы
целы. Это все детали, обсудим их позже. Хорошо. Вы интересуетесь
- Прекрасно. Нам бы хотелось, чтобы вы следили за новинками.
Мы обмениваемся музыкой и фильмами, дабы не отстать от жизни.
На книги времени не всегда хватает, но надо несколько раз в неделю
просматривать газеты. Необходимо быть в курсе событий. Хорошо.
- О, понимаю. Очень интересно. Феминист, а кто, положа руку
на сердце, сейчас не феминист? Поверьте, стань наше общество бо
лее равноправным, я бы радовался больше всех. Невероятно уважаю
женщин. Невероятно. Я по старой привычке голосую за либералов.
Большинство из нас придерживаются похожих политических взгля
дов. Приятно, когда у человека есть собственное мнение. В том случае,
если его не слишком навязывают. Это не должно отвлекать от основ
- Да, конечно спрашивайте. Я как раз собирался об этом сказать.
Все происходит примерно так: мы встречаемся дома у Педера – про
пустить по стаканчику, он живет рядом с площадью Карлаплан. Или
у Дугласа на Нюбругатан, если дети в это время не у него. Иногда сна
- Замечательно, не правда ли? Творит чудеса с телом и душой. А
сауну любишь? Мы часто ходим в сауну после тренировки, чтобы не
много ускорить кровообращение. Так вот, мы занимаемся спортом
или едим пиццу или смотрим какой-нибудь пикантный фильм. Или
играем в видео-игры. Иногда выпиваем пару бутылок дома, скиды
ваемся заранее, так получается гораздо дешевле, чем в баре. Все это,
разумеется, не обязательно, но присутствие желательно. Ну а потом
идем развлекаться. В «Стуре» или «Кафеет». Зависит от того, как рано
мы выходим из дома. Если задерживаемся, то часто идем в «Бернс».
Летом какое-нибудь местечко на Фредсгатан – отличный вариант. За
- Точно. А потом – к делу. Найти подходящую компанию девиц.
Разделиться на маленькие группы, если потребуется. И перейти в
наступление. Ведь хитрость в том, чтобы быстро решить, кто будет
главным, так сказать, leader of the pack . Если попадаются капризные
девятнадцатилетние куклы с силиконовыми губами и мелкой завив
кой, мы работаем по упрощенной схеме, тогда разговор завязывают
Никко или Педер, они наиболее привлекательны, подтянуты, killer
abs и все в таком духе. Наштукатуренные офисные стервы – моя сфе
ра ответственности, в основном потому, что у меня престижная ра
бота, по крайней мере так написано на визитке, ха-ха! С обычными
golddiggers действуем по очереди. Если предположить, что к нашей
компании присоединишься ты, обаятельный темнокожий парень,
перед нами внезапно открываются совершенно новые горизонты. Мы
будем вне конкуренции. Тусовщицы из Сёдера, девчонки, метящие в
актрисы, а может и симпатичные турчанки. К тому же, мы сможем
укрепить позиции в уже освоенных сегментах. Не хочу обещать слиш
- Ну, как правило, мы делим счет на всех. По-братски, так сказать.
Поначалу тот, кто первым начинал атаку, освобождался от оплаты,
в качестве небольшого бонуса, но закончилось тем, что все рвались
вперед одновременно. А так не годится, получается слишком неесте
- Нет-нет-нет, все совсем не так. Мы очень и очень тактичны. Если
приходится пояснять, а это случается редко, то говорим, будто мы –
коллеги, приехавшие на конференцию, или собрались на мальчиш
ник или что-нибудь в этом роде. Ведь быть профессионалом – значит
- Зависит от времени года. Иногда надо подбадривать друг друга.
Главное – не сдаваться. Ведь либо мы их, либо они нас. Одно завоева
ние в неделю на каждого – это минимум, чаще больше. Некоторые
экземпляры потом циркулируют внутри группы, все в зависимости
от пристрастий и вкуса. Однако, как я уже говорил, наша цель – са
мообеспечение, об обороте каждый должен думать самостоятельно.
- Конечно, а как же! Хотя еще приятнее – бранч на следующий день.
Присутствие не обязательно, но желательно. Бранч – это же классика,
ха-ха. Этот подлец Педер всегда приходит последним, лохматый и с
похмелья. Притягивает девиц как магнит, ха-ха. Мы едим картошку
фри, сосиски, бекон и веселимся, вспоминая вчерашний вечер. Надо
уметь смеяться, быть собой. Юмор очень важен. Как у тебя с чувством
- HEJ, VÄLKOMMEN! Var det svårt a� hi�a hit?
- Bra! Skönt. Vill du ha en kopp ka�e? Te?
- Ingenting? Då så. Bra! Om du inte har nåt emot det så sä�er vi väl
igång då. Rakt på sak, så a� säga. Vi har valt a� trä�a dig för a� vi tycker
din ansökan sticker ut i mängden. Utan a� vara indiskret kan jag väl utan
omsvep tillkännage a� vi har få� in många svar pä vår annons. Väldigt
många svar. Alla var kanske inte så seriösa, vi var beredda på det. Vi for
mulerade medvetet annonsen ganska kryptiskt och svaren har blivit där
e�er. Du är den enda kandidat vi har valt a� trä�a face to face, så a� säga.
- Jag ska också passa på a� fråga: har du gå� på intervjuer för den här
typen av verksamhet tidigare?
- Nej, kan just tänka mig det. Bra! Ja, för vår del är det första gång¬en
vi annonserar, fram tills nu har vi kunnat sköta vår rekrytering by word of
mouth, så a� saga. Så vi är nyborjare både du och jag. Gröna i gemet. Störs
- Jävla ovana det där egentligen. Men det är bra om du inte är allt för
känslig, många av oss röker, eller feströker i alla fall. Det blir ju så. Men
bra, jag såg i di� mejl a� du har studerat i Umeå. Härlig stad. Socialantro
pologi, var det så?
- Spännande. Doktorand till råga på allt. Imponerande. Det är ju fak
tiskt så a� vi har en akademisk bakgrund allesammans. Det har aldrig
varit nåt u�alat krav, men kaka söker maka, så a� säga. Takes one to know
one. Själv läste jag på Handels. Många av de andra är teknologer, men jag
tror vi har några jurister också. Vore ju kul med lite humaniora förstås, lite
ny� blod. Omväxling förnöjer. Bra! Är du uppvuxen i Norrland?
- Just det, det skrev du också. Härlig del av Norden. Och, säg till om du
misstycker a� jag frågar, men din hudfärg...
- Jag förstår. Härligt land. Har aldrig varit där själv. Du ser tveksam ut
så jag kanske ska tillägga a� vi ser det som en stor tillgång a� du har en
annan etnisk bakgrund än vi andra. Mångfald är nåt vi har strävat e�er
länge. Tyvärr har vi varit dåliga på a� rekrytera bland invandrargrupper.
Det blir ju så. Jag tror a� du skulle komple�era vårt gäng väldigt bra. Då
täcker vi så a� säga upp ännu en nisch. Penetrerar en annan målgrupp, så
a� säga, haha. Bra! I ärlighetens namn ska jag erkänna a� det var just fotot
som �ck oss a� bli lite, lite extra intresserade av di� svar.
- Bra fråga! Du får gärna ställa frågor. Fri� fram, bara. Vi är elva stycken
just nu. Över sommaren är det många som är ute och reser - Västindien,
Maldiverna, you name it - och vi har två som är pappalediga. Det är inte
troligt a� de kommer tillbaka. I den här typen av verksamhet sker det ju
en naturlig utfasning. Även om vi aldrig har sa� upp det som en regel
håller vi oss ganska snävt i åldersspannet tjugoå�a till tre�iofem. Själv är
jag tre�iotre så jag börjar ju snart tillhöra åldermännen här. Men, men. I
de lugnaste va�nen etcetera, haha. Men bra, och du bor här i innerstan
- Precis. Trevlig gata. Söder är härligt. Lyhört? Känsliga grannar?
- Strålande. Så då antar jag a� förfest eller e�erfest inte är nåt som av
skräcker monsieur, hehe?
- Och du är givetvis ungkarl, eller singel som det heter i vår ålder? Och
- So far so good, eller hur? Haha. Ännu e� plus. Douglas och Ed¬ward
är de enda i den ordinarie gruppen som har bam, så de är upptagna varan
nan helg. Vi har lärt oss acceptera det. Men vi ger ju självfallet förtur till en
kandidat som är så lös och ledig som möjligt. Det blir guldstjärna i kanten.
Apropå ledig: är det inte väl varmt i den där slipsen?
- Ja, gör gärna det. Jag kan väl förresten säga så här, a� slips och kostym
tillhör inte vanligheterna i såna här sammanhang. Vi rekommenderar le
digare klädsel. Smart casual, så a� säga. Naturligtvis med högsta elegans.
Märkesjeans och en snygg skjorta, kanske en designad t-tröja med en trev
lig kavaj över. Och så skorna. Skorna är vi nog väl¬digt, väldigt kräsna
med, är jag rädd. Och din hårväxt är ju av moder natur skapad lite annor
lunda än min, men jag skulle ändå rekommendera - om du inte misstycker
- och om nu det här samtalet resulterar i a� du går vidare med oss - vilket
jag för min del hoppas a� det gör - kan jag avslöja redan nu - a� du anlitar
en annan frisör. Gärna nånstans över femhundralappen.
- Jag förstår dig, tro inget annat. Jag hade också ont om pengar under
min studietid. Men allting handlar om prioriteringar. Smakar det så kostar
det. Man kan inte äta kakan och ha den kvar. Allt det där är detaljer vi kan
ta sen. Bra. Gillar du �lm? Böcker, musik?
- Trevligt. Vi ser gärna a� du håller dig uppdaterad. Vi brukar låna
skivor och dvd:er av varandra för a� hälla oss à jour. Böcker hinner man
kanske inte läsa så o�a, men det är bra om du åtminstone hin¬ner skumma
igenom tidningen några gånger i veckan för a� veta hur landet ligger, så
- Ah, jag förstår. Verkligen spännande. Feminist, ja men vem är inte
feminist egentligen, banden på hjärtat? Ingen skulle vara gladare än jag
om samhället blev mer jämställt, tro mig. Har en oerhörd respekt för kvin
nor. Oerhörd. Själv brukar jag rösta på folkpartiet, mest av gammal vana.
De �esta av oss ligger nog där nånstans, det blir ju så. Det är trevligt med
åsikter. Bara så det inte blir jobbigt. Det ska inte stjäla fokus från kärnverk
samheten, så a� säga. Men vad bra.
- Ja, självkrat ska du fråga. Jag skulle just komma till det. Det hela går
i runda slängar till så a� vi trä�as hemma hos Peder för en fördrink, han
bor uppe vid Karlaplan. Eller hemma hos Douglas på Nybrogatan om han
- Härligt, eller hur? Gör underverk för både kropp och själ. Är du bas
tuvän? Vi tar gärna en bastu i samband med motionen också, får igång
blodcirkulationen lite. Bra, och vi tränar eller tar en pizza eller kanske bara
kollar på en smaskig dvd så a� säga. Eller spelar tv-spel. Och gör kanske
av med en eller e� par helrör hem¬ma i so�an, vi skramlar ihop till det, det
blir hur som helst rejält mycket billigare än a� gå igenom samma procedur
på krogen. Fördrinken är förvisso inte obligatorisk, men vi ser gärna a�
man närvarar. Ja, och sen går vi ut. Sture, o�a, eller Cafeét. Beror på hur
tidiga vi är. Håller vi på längre blir det gärna Berns. Så här på sommaren
är förstås Fredsgatan e� bra alternativ. Det beror lite grann vilket humör
- Precis. Och så är det bara a� köra. Hi�a e� lämpligt tjejgäng. Dela
upp oss i mindre enheter om det blir nödvändigt. Och gå på hart. Mycket
av �nessen är a� bestämma snabbt vem som ska fronta, leader of the pack
så a� säga. Är det kräsna ni�onåringar med silikonläppar och vå�at hår
kör vi lite mer folkligt, då kanske vi låter Nicko eller Peder sköta snacket,
för de har snyggast kroppar, lite de�ade, killer abs och allt det där. De
spacklade konsultsubborna bru¬kar vara mi� ansvarsområde, mest för a�
jag har e� snofsigt jobb - åtminstone enligt visitkortet, haha! Är det bara
vanliga golddiggers brukar vi turas om. Och om vi nu ponerar a� vi hade
med dig, jag menar, en snygg svart kille med cred - plötsligt öppnar sig en
helt ny horisont. Det är ju världens edge. Kulturbabes från Söder, skådis-
wannabes, snygga turkbrudar kanske. Plus a� vi skulle ligga ännu mer
i framkant på de segment vi redan behärskar. Ja, jag vill ju inte lova för
- Nä, vi brukar dela på notan. Broderligt, så a� säga. E� tag körde vi
med a� den som gick fram först slapp pröjsa, som en liten bonus, men det
slutade med a� alla var framme och stö�e hela tiden. Då funkar det inte,
- Nej, nej, nej, så funkar det inte. Vi är väldigt, väldigt diskreta. Om vi
måste förklara - det händer sällan - brukar vi säga a� vi är jobbarkompisar
på konferens eller en svensexa eller nåt. Hela vitsen med a� vara pro�s är
- Det beror på årstiden. Man får peppa varandra. Man får inte ge upp.
Det är vi mot dem. Men e� ragg i veckan per skalle är ju mini¬mum, o�ast
mer. Sen är det några av objekten som brukar cirkulera i gruppen, allt e�er
tycke och smak. Men som sagt, målet är a� var och en ska vara självförsör
jande och kunna generera omsä�ning på egen hand. Hålla sin bodycount
uppe på en hög lägstanivå.
- Jamen eller hur, visst gör det. Fast ännu mysigare är förstås brun
chen dan e�er. Den är inte obligatorisk, men vi ser gärna a� man närvarar.
Brunchen, det är ju en klassiker, haha. Peder den jäveln är alltid sist in, ruf
sig och bakis. En riktig ��magnet är vad han är, haha. Så äter vi pommes
frites och korv och bacon och garvar åt hela skiten. Det gäller a� kunna
skra�a också, bjuda på sig själv. Hu¬mor är viktigt. Har du humor ?
КАЖДОЕ ЛЕТО, ну так, ближе к августу, когда все начинают со
бираться в городе и обсуждать ближайшие планы, а влажный воздух
уходящего лета наполнен ожиданием, как будто ты по-прежнему го
няешь на велосипеде с друзьями или что-то типа того, хотя уже давно
вырос — каждый год в это время Лассе осеняет, что ему к осени нужен
В этом году он собирается носить узкие брюки-сигареты, пуловер с
круглым воротом и легкие укороченные пиджаки — все темно-серое
или черное. Элегантно и даже с некоторой претензией на интеллек
Ему очень хочется верить, что этот стиль придумал он, но на самом
деле один парень из рекламного бюро напротив так одевается весь
последний год. Лассе очень хочет больше походить на человека, рабо
Сам же он журналист и редактор газеты, которую выпускает
Управление лесным хозяйством. Но ему бы очень хотелось, чтобы это
не бросалось в глаза, чему, в общем, способствуют его вельветовые
брюки, пиджак и рубашка марки «Пик Перформанс». Он мог бы с
такой же вероятностью работать в газете для металлургов или меди
Впрочем, неважно, поскольку это что-то преходящее. Не будет же
Но если он к осени не переедет за границу, то ему в любом случае
нужен немного новый стиль, он должен выглядеть намного современ
Он прямо видит себя идущим в этой одежде, с зонтом под мыш
кой мимо торговой галереи Биргера Ярла, видит, как он останавли
вается, чтобы выпить чашечку кофе латте. Ему хочется именно такой
Лассе – за городом; на дворе по-прежнему лето, и он планирует
Он уже прямо ощущает веяние новой жизни, когда в роли при
влекательного городского жителя несется в стокгольмской толчее. Его
воображаемая осень всегда приятна и ласкова, наполнена красивой
светло-красной листвой, как на какой-нибудь китчевой картине, а не
Ему нужно приложить чуть больше усилий, чтобы суметь обрести
новый стиль. Если честно, он думает о новом стиле к осени последние
десять или пятнадцать лет. Но что из всего этого получилось? Лассе
помнит, как когда-то, в 80-х годах, представлял себя одетым в буты
лочно-зеленый или бордовый вельветовый наряд, который должен
был сделать его невообразимо интересным, и у него вызывало улыбку
то, что мода в те времена могла быть такой нелепой. Не то, что сейчас,
Через несколько лет он так же будет посмеиваться над своими ны
Он это знает. Ему, наверное, пора бросить всю эту муть. Осознать,
Неужели счастье и правда не достижимо? Мы планируем, плани
Последний опрос среди шведов, проводившийся в начале 90-х го
дов, показал, что в среднем люди не стали ни на йоту счастливее, чем
были в начале 60-х. Это почти абсурд, если подумать обо всех матери
После того, как Лассе прочитал об этом, он собирался написать
ироническую статью, суть которой заключалась бы в том, что люди
в начале 60-х наверняка были дураками, не понимавшими насколько
они несчастны. По крайней мере, по сравнению с нами, живущими
Но потом он заметил, что эта тема вгоняет его в тоску, и бросил
свою затею. Наверняка статью бы все равно не пропустили. Зачем лю
дям, интересующимся развитием лесного хозяйства и изготовлением
Но главное, от такого положения вещей у него портилось настро
ение. Оказывается, люди не становятся счастливее, если едят больше
мороженого, пьют больше красного вина, или живут в более простор
ных домах с бóльшим числом гостевых туалетов – так что же делает
Ему самому просто хочется немного нового стиля к осени. Стать
По правде сказать, больше всего он хочет обзавестись немного
новым стилем уже к весне. Хотя в этом случае с совершенно другой
Если осень – солидная, зрелая и причудливая, то весна ей прямо
А лето тем более. Летом хочется быть молодым, беззаботным и
чуть-чуть рисковым. Настолько рисковым, насколько позволяют вель
Каждую весну, ну так поближе к апрелю, Лассе обычно решает от
растить волосы. Он достает из шкафа старые джинсы и разные пе
Но, вдруг, у него перед глазами встает, будто совсем другая жизнь.
Такая жизнь, где, недолго думая, обрезают белые джинсы, покупают
ящик пива и залезают в старый микроавтобус, чтобы ехать на фести
валь. И дело не в том, что таких «Фольксвагенов» больше не выпуска
ют. Дело в самой идее. Лассе не часто ездит на фестивали, разве что
посетит какой-нибудь концерт Брайана Адамса или Бон Джови под
А еще можно достать старые виниловые пластинки, подвески и
Просто так оно и есть. Весной и летом начинаешь жутко молодить
За холодные полгода ты становишься совершенно новой лично
стью, от которой потом отнекиваешься. Ты вдруг перестаешь меч
тать о посещении музеев, званых ужинах и взрослой жизни во всех
ее проявлениях, и даже мысль о том, чтобы ходить в темно-коричне
вом костюме, кажется абсурдной. И если раньше в воображении ты
был благородным зрелым мужчиной, сидящим в одном из городских
итальянских кафе с чашечкой эспрессо, то теперь видишь себя, ку
пающимся с девушками в Роламбхувспаркен , а в копне твоих волос
Где-то в глубине души Лассе задумывается о том, кем из этих двух
Он знает, кто он сейчас - ведь скоро осень, и поэтому он без сомне
Что бы он ответил? Смог бы он ответить так, как есть? Разоблачить
большой обман, признаться в том, что все точно, как в детстве, когда
нужно выбрать мороженое, а ты не знаешь, какое взять, и хочешь по
Я всего лишь хочу быть таким, как все. Когда все хотят носить под
А когда наступает осень, и люди носят свитера, пьют кофе латте с
кардамоном и работают в рекламных бюро, то мне тоже хочется та
VARJE SOMMAR, sådär framåt augusti när folk börjar samlas i stan
och prata om vad de tänker göra och man känner de där förväntningarna
som ligger i den fuktiga sensommarlu�en som om man fortfarande var
med i e� cykelgäng eller något fast man är vuxen för länge sedan - varje
I år tänker han ha smala cigare�byxor, rundhalsad slipover och tunna,
högt skurna kavajer - allt i gra�t eller svart. Elegant och nästan en smula
Han vill gärna inbilla sig a� det är han själv som hi�at på själva stilen
men i själva verket är det en kille som jobbar på reklambyrån sne� emot
som gå� klädd så hela sista året. Lasse vill gärna se ut mer som om han
Själv är han journalist och redaktör för en tidning som ges ut av Skogs
vårdsstyrelsen. Men han skulle helst vilja a� det inte direkt syntes på ho
nom, vilket det i och för sig inte gör med hans manchesterbyxor, hans
kavaj och Peak Perfomance-skjorta. Han skulle faktiskt lika gärna kunna
jobba på en tidning för metallindustrin eller anställda inom vården.
Det spelar ingen roll, e�ersom det här bara är något tillfälligt. Han ska
ändå inte hålla på med det hela si� liv.
Men om han inte �y�ar utomlands redan till hösten så ska han i alla fall
ha lite ny stil, vara mycket mer genomförd och snygg.
Han kan precis se sig själv gå förbi Birger Jarls-passagen i de där klä
derna och stanna och dricka en ca�e la�e med e� paraply under armen.
Och det är precis så han skulle vilja a� hans liv var, nonchalant och snyggt.
I trädgårdsso�an på landet under den stora lönnen si�er han. Det är
Redan kan han känna atmosfären när han sveper runt där i Stockholm
svimlet som en intressant storstadsmänniska. Hösten i hans inre är alltid
vacker och ljum och fylld av vackra, ljusröda löv som i någon hötorgstavla,
och inte grå och fuktig som o�a i verkligheten.
Han borde kämpa lite mer för a� kunna genomföra sin nya stil. I san
ningens namn har han tänkt ha lite ny stil de senaste tio, femton höstarna.
Men vad har det blivit av det?
Han kan precis komma ihåg någon gång på å�iotalet när han såg sig
själv i något slags manchesterstass i buteljgrönt och vinrö� som skulle
göra honom oerhört intressant, och han ler lite för sig själv åt a� modet
kunde vara så töntigt på den tiden. Inte som nu, elegant och diskret, precis
Precis så kommer han a� le åt de drömmar han har nu om några år.
Han vet det. Kanske borde han lägga ner hela skiten. Inse a� man ald
Är det så, a� man aldrig blir lycklig? Man planerar och planerar och
planerar, och under tiden går livet ifrån en?
När man senast gjorde en rundfrågning bland svenskarna - i början av
ni�iotalet - så visade det sig a� man i genomsni� inte blivit e� dugg lyckli
gare än man var i början av sextiotalet. Det är nästan absurt om man tänker
Lasse tänkte skriva en ironisk artikel för sin tidning när han läste om
det, en artikel som gick ut på a� människorna i början av sextiotalet måste
ha varit dumma i huvudet, som inte fa�ade hur olyckliga de var. Åtmins
Men så märkte han a� hela ämnet gjorde honom deprimerad, och där
för lät han bli. Han hade säkert ändå inte få� igenom den. Vad skulle män
niskor som intresserar sig för skogsutveckling och isotopisk massafram
Men huvudsaken var a� han blev på dåligt humör av hela ämnet. Jaha,
man blir inte lyckligare av a� äta mer glass, dricka mer rödvin, eller bo i
större hus med �er gäs�oale�er - vad blir man då lycklig av?
Själv vill han ju bara ha lite ny stil till hösten. Få vara en ny människa
Om sanningen ska fram vill han för det mesta ha lite ny stil även till
våren. Fast då med en helt annan inriktning.
Ifall hösten är vuxen, mogen och so�stikerad, så är det precis tvärtom
med våren.
För a� nu inte tala om sommaren. Då vill man vara ungdomlig, non
chalant och nästan lite farlig. Så farlig som man nu kan vara om man har
manchesterjeans och jobbar på en tidning för Skogsvårdsstyrelsen.
Varje vår, sådär någon gång fram i april, brukar Lasse bestämma sig för
a� han ska ha längre hår. Han plockar fram gamla jeans ur garderoben och
olika �ammiga tröjor, som han aldrig ens skulle se åt om det var oktober.
Men det är som om det plötsligt kommit e� helt annat liv inför hans
ögon. E� sådant liv där man utan vidare klipper av e� par vita jeans, köper
en låda öl och packar in sig i en folkabuss för a� åka på festival. Inte för a�
det �nns några folkabussar längre. Men konceptet liksom. Lasse kommer
inte o�a iväg på någon festival, men det blir åtminstone kanske någon
utomhuskonsert med Bryan Adams eller Bon Jovi. Eller så.
Och så kan man rota fram gamla vinylpla�or och halskedjor och ör
hängen som man aldrig skulle se åt när hösten kommer.
Det är bara så. På våren och sommaren blir man oerhört ungdomlig, för
Man bygger upp en helt ny identitet under vinterhalvåret som man
sedan bara tar avstånd ifrån. Helt plötsligt slutar man fantisera om musei
besök och middagar och vuxenliv i alla former, och bara tanken på a� gå
omkring i en mörkbrun kostym känns helt absurd. Och där man tidigare
se� en distingerad mogen man si�a med en espresso på något av stadens
italienska kaféer, ser man nu sig själv med en romantisk kalufs och kvälls
Lasse undrar någonstans i djupet av si� hjärta vem av de där två män
Han vet vem han är nu, för nu är det snart höst och därför är han av
Vem är du egentligen?
Vad skulle han svara? Skulle han kunna säga som det är? Avslöja den
stora blu�en, a� det är precis som när man var liten och skulle välja glass,
Jag är bara en som vill vara som alla andra. När alla andra vill ha hals
band och åka på festival, då vill jag också det.
Och när det blir höst och folk har polotröja och dricker ca�e la�e med
kardemumma och jobbar på reklambyråer, då vill jag också göra det.
«Угорь»
КАК ИЗВЕСТНО, у кошки девять жизней. Но рассказ мой, соб
ственно, будет не о кошке, а об угре - животном, согласно моему
жизненному опыту, куда более живучем. Разумеется, в детстве мне
доводилось слышать безумные рассказы, об угрях, разрубленных на
мелкие кусочки, пожаренных в масле и все же из последних сил бо
ровшихся за жизнь до тех пор, пока их не съедали полностью и не
проглатывали последнюю каплю бульона, в котором они варились. Я,
однако, не верил в правдивость этих историй, да и копченый угорь в
магазине Сегельторпа никогда не подавал никаких признаков жизни.
Угорь же, о котором я хочу вам рассказать, был куплен в магазине
«Крунлаксен» в центре города и, если верить продавцу, рыба была
одновременно свежая и мертвая. Поскольку купил я угря в понедель
ник, а по выходным рыбу в магазин не привозят, под вопросом скорее
была его свежесть, нежели тот факт, что он мертв. Продавец объяснил
мне, что угря поймали в пятницу утром, и с тех пор он лежал на льду,
Итак, с завернутым в упаковку угрем, в прекрасном расположении
духа я отправился в любимый ресторанчик в районе Клара, пред
вкушая обед. Там-то я и забыл угря. На следующий день я встретил
своего старого друга писателя. Он на пару с художником, предвари
тельно прикупив несколько бутылочек спиртного, искал кого-нибудь,
кто пригласил бы их обоих на обед. Я рассказал им об угре, которого
оставил на полке в гардеробе ресторана. Приятели сразу принялись
обсуждать, как следует готовить угрей, и я решил пригласить их ото
Угрю пришлось немного подождать, пока мы разбирались со ско
вородками, приправами и всем прочим необходимым для приготов
- Он шевельнулся, - вдруг произнес писатель, но поскольку он вти
Однако писатель продолжал настаивать на том, что угорь двигал
ся. Легкое шуршание в упаковке открыло глаза и нам: угорь и правда
- Подумать только! Он остался жив после пяти дней без воды, на
ходясь в самых ужасных условиях! - с неким энтузиазмом выпалил
Теперь перед нами встала проблема: как убить угря? Варить его
живым казалось нам совсем непривлекательным и бесчеловечным.
Ни писатель, ни художник не знали, как совершить задуманное, да и
мне ничего путного в голову не приходило. Мы открыли энциклопе
дию на слове «Угорь». Из статьи можно было узнать все, но ни слова
о том, как лишить рыбу жизни. Мы позвонили в Общество защиты
прав потребителей - как оказалось, справок по умерщвлению угрей
они не дают. Только я успел в деталях изложить проблему профессо
ру Ветеринарного института, как он тут же бросил трубку. Единствен
ное разумное предложение поступило из справочного железной до
роги - они посчитали, что стоит оставить угря в живых, а вместо него
Мы наполнили таз водой и положили туда угря, но каких-либо
явных проявлений восторга или благодарности за принятые меры, за
метно не было. Он смиренно сделал пару кругов по посудине, затем
растянулся во всю длинну и остался лежать совершенно неподвижно,
- Кто угодно тронется, пролежи он пять суток на льду, а потом ока
жись в тесном тазу, - высказался писатель. Будучи больным туберку
- Он, наверно, голоден, - предположил художник, и тут возникла
- Ни один уважающий себя угорь не возьмет в рот ничего, кроме
старых добрых пиявок, - заявил писатель, но поскольку под рукой не
оказалось ничего подобного, надо было придумать что-то другое. Мы
предложили угрю банку икры белой рыбы, но он не проявил к ней
никакого интереса. Кусочек сельди тоже, казалось, не пробудил у него
- Предлагаю отпустить его в озеро Меларен, пусть он сам ищет себе
Мы долго обсуждали это предложение, взвешивали все «за» и
«против». С одной стороны, угорь может оказаться потенциальным
самоубийцей, поскольку он уже как-то раз попался на крючок, и по
этому ему необходимо некоторое время провести в тишине и покое,
дабы обдумать сложившуюся ситуацию. Художник, который в свое
время пять дней пролежал «замороженным» в Каролинской больни
це, утверждал, что после такого обычно ощущаешь себя усталым и
сбившимся с пути – что стало еще одним аргументом в пользу вре
менного карантина в тазу. К тому же, до Меларена было прилично
ехать, а времени уже натикало много. Так что «операцию» решили
Чтобы угорь не испортился в достаточно теплой домашней обста
новке и не простудился потом в холодном озере, мы налили в таз воды
и поставили его на улице. На утро, сделав отверстие в образовавшей
ся на воде тонкой ледяной корке, мы убедились, что угорь чувствует
После интенсивного блуждания по всевозможным магазинам, мы
нашли подходящий корм и довольные отправились обратно, чтобы
накормить наше новое домашнее животное. По возвращении домой,
выяснилось, что угорь исчез. Бесследно. Вода с тонкой корочкой льда
была на месте, но угря в ней не оказалось. Мы с подозрением покоси
лись на кота, спокойно вылизывавшего свою шерстку. Но поскольку
он никогда раньше не любил сильно напрягаться, если дело касалось
пищи, лично я посчитал его вне всяких подозрений. Писатель, кото
рый в юности слышал рассказы о том, как угри передвигались по зем
ле на огромные расстояния, а иногда даже забирались на деревья, не
Мы тщательно обыскали окрестности, но угорь так и остался без
KATTEN LÄR som bekant ha nio liv. Det här ska egentligen inte hand
la om ka�en utan om ål, vilket djur enligt min erfarenhet är ännu mer seg
livat. Visserligen har jag i barndomens dagar hört vilda berä�elser om ålar
som blivit hackade i småbitar och stekta i smör och ändå envist hängt kvar
i livet tills de blivit uppätna och nedsköljda med en sup. Jag har dock inte
sa� någon tro till dessa historier och den rökta ål som �nns i Segeltorps
Den ål jag nu tänker tala om var köpt på Kronlaxen inne i stan och
enligt expediten skulle den vara både färsk och död. E�ersom jag köpte
den en måndag och det inte levereras någon �sk under helgerna tvivlade
jag mera på a� den var färsk än på a� den var död. Biträdet upplyste mig
om a� den �skats fredag morgon och sedan dess legat på is, vilket jag inte
hade någon anledning a� betvivla - den var stel som en pinne.
Med ålen inslagen i e� paket gick jag glad i hågen till mi� stamlokus
i Klara för a� äta middag. Där glömde jag ålpaketet. Dagen e�er trä�ade
jag min vän förfa�aren och en tecknare som hade inköpt e� par �askor och
sökte e�er någon som ville bjuda dem på middag. Jag berä�ade för dem
om ålen på restaurangens tamburhylla. Sedan de båda kumpanerna e�
slag diskuterat det rä�a tillagningssä�et av ål beslöt jag mig för a� bjuda
Ålen �ck ligga en stund medan vi ordnade med pannor, kryddor och
«Den rör sig», sade förfa�aren plötsligt, men han hade i hemlighet
Förfa�aren framhärdade i a� ålen rörde sig. E� lä� prassel i papperet
öppnade våra ögon: den rörde sig verkligen som om den skulle vara livs
levande.
«Tänk a� den lever e�er fem dagars torka under de mest miserabla
Nu uppstod problemet: Hur dödar man en ål? A� koka den levande
föreföll oss otrevligt och inhumant. Varken förfa�aren eller tecknaren vis
ste det, inte heller jag. Vi slog upp ordet Ål i Nordisk familjebok och där
stod allting, men hur man avlivade en ål stod det ingenting om. Vi ringde
till HFI, men de hade ingen avdelning för upplysning om åldödande. På
veterinärhögskolan lade en professor på luren sedan jag noga redogjorde
problemet. Det enda ve�iga förslaget �ck vi från Upplysningen Järnvägen,
där de ansåg a� vi borde låta ålen leva och äta korv i stället.
Vi fyllde en bunke med va�en och la ålen där men någon synbar glädje
och tacksamhet över våra åtgärder visade han inte. Han simmade sakt
modigt runt e� par varv, sträckte sedan ut sig och låg mol stilla - men han
«Vem som helst kan bli psykiskt skadad av a� ligga på is i fem dygn för
a� sedan hamna i en trång balja», framhöll förfa�aren, som hade TBC och
en gång varit nedfryst för operation.
«Han måste vara hungrig», konstaterade tecknaren, och så uppstod
problemet vad en ål kunde tänkas äta.
«Inga ålar med självaktning äter något annat än gamla lik», förklarade
förfa�aren, men e�ersom det föreföll brist på sådana måste vi försöka hi�a
på något annat. Vi gav honom innehållet i en burk löjrom, men han visade
inget intresse. Inte heller en sillbit tycktes väcka hans aptit.
«Vi släpper ut den i Mälaren så får den söka sig mat själv», föreslog
tecknaren. Vi diskuterade förslaget länge, vägde för och emot. Dels kunde
ålen tänkas vara en självmordskandidat e�ersom den en gång låtit sig �s
kas och kunde därför behöva en tids lugn och ro för a� tänka över sin
situation. Förfa�aren som legat djupfryst fem dagar på Karolinska påstod
a� man kände sig trö� och vilsen i tillvaron då man vaknade och de�a var
y�erligare e� skäl för en tids baljkarantän. Dessutom var det ganska långt
till Mälaren och det hade hunnit bli rä� sent. Det hela �ck därför vara till
dagen e�er.
För a� ålen inte skulle bli bortskämd av den goda värmen inomhus och
förkyla sig i den kalla Mälaren fyllde vi en bunke med va�en och ställde
den utomhus. På morgonen knackade vi hål på den tunna isskorpa som
bildats ovanpå va�net, konstaterade a� ålen levde i högönsklig välmåga
E�er e� intensivt kringvandrande i diverse a�ärer �ck vi tag på lämp
lig föda och gick glada i hågen tillbaka för a� mata vårt nya husdjur. När
vi kom hem hade djuret försvunnit. Spårlöst. Va�net fanns kvar med en
tunn isskorpa på men ingen ål under. Vi mönstrade med misstänksamma
ögon huska�en som lugnt slickade sin päls. Men e�ersom den aldrig tidi
gare visat några tendenser a� besvära sig över hövan när det gällde födan
ansåg åtminstone jag den som höjd över alla misstankar. Förfa�aren, som i
sin ungdom hört talas om ålar som färdats miltals uppe på land och ibland
till och med klä�rade i träd, ansåg det inte på något sä� underligt a� ålen
Vi sökte noga i omgivningen, men ålen var och förblev borta. Fortfa
СНОВА ОСЕНЬ и мрачные дни, и солнце прячется в самых темных
уголках неба, чтобы никто не видел, каким бледным, постаревшим и
изможденным оно стало за последнее время. Но пока ветер свистит в
окнах, дождевая вода журчит по трубам и промокшая собака воет на
улице у закрытой двери, и пока в печи, впервые затопленной осенью,
Так вот, слушайте:
Однажды милостивый бог так осерчал на людей за их пороки, что
решил покарать их, сделав еще хуже. Больше всего хотел он в своей
великой милости утопить их в новом всемирном потопе: он еще не
забыл тот приятный вид, когда поток поглотил все живое. Но, к со
жалению, однажды в порыве сентиментальности он пообещал Ною
- Послушай, друг мой, - обратился он тогда к дьяволу. – Ты, конеч
но не святой, но у тебя иногда бывают хорошие идеи, и с тобой можно
посоветоваться. Люди погрязли в пороках и не хотят исправляться.
Моему безграничному терпению пришел конец, и я решил покарать
их, сделав еще хуже. Я хочу устроить так, чтобы они перебили друг
друга и сами сгинули. Мне представляется, что наши интересы – на
столько различные в иных случаях – в настоящий момент могли бы
- Господи, - ответил он наконец, - твоя мудрость так же велика, как
и твоя милость. Статистика показывает, что больше всего преступле
ний совершается осенью, когда дни мрачны, небо серо, а земля окута
- Понимаю, - промолвил он наконец. - Твой совет хорош, и я ему
внемлю. Ты одарен, друг мой, но тебе следовало бы использовать свой
Дьявол улыбнулся и помахал хвостом, ибо был польщен и взвол
- Отныне вечно будет идти моросящий дождь. Тучи никогда не
расступятся, туман не рассеется, солнце никогда больше не выглянет.
Так и случилось.
Производители зонтов и галош сначала радовались, но уже очень
скоро улыбка исчезла и с их губ. Люди не понимали, как много для
них значила хорошая погода, пока ее не лишились. Веселые стали
унылыми. Унылые сходили с ума и массово вешались или собирались
для совместных молебнов. Работать вскоре перестали, и наступила
тяжелая нужда. Количество преступлений росло с ошеломляющей
быстротой, тюрьмы переполнились, сумасшедших домов хватало
только для нормальных. Живых становилось все меньше, их жилища
стояли заброшенными. Была введена смертная казнь за самоубий
Человечество, столько поколений которого мечтало и писало сти
хи о вечной весне, теперь доживало свои последние дни среди вечной
С каждым днем разруха становилась все большей. Сельские мест
ности разорялись, города превращались в руины. На площадях выли
своры собак; но в переулках от дома к дому ходил хромой старик с
мешком за плечами и собирал души. И каждый вечер он ковылял до
Но однажды он похромал не домой. Он направился к вратам не
бесного царства и прямо к трону милостивого бога. Там он остано
- Господи, ты состарился в последнее время. Мы оба постарели, и
всему виной безмерная скука. Ах, Господи, плохой совет я дал тебе.
Для грехов, которые меня интересуют, нужно хотя бы немного солн
И с этими словами он бросил свой грязный мешок к подножью
трона, да так сильно, что веревка развязалась и души вылетели прочь.
- Это последние людские души, - сказал дьявол. - Я дарю их тебе,
Господи. Но не рекомендую их использовать, если ты намерен соз
Ветер свистит в окнах, вода журчит по трубам, и тут и притче ко
нец. Тот, кто ее не понял, может утешиться тем, что завтра будет хо
ÅTER ÄR DET höst och mörka dagar, och solen gömmer sig i rymdens
skummaste vrå, för a� ingen skall se hur blek och åldrad och tärd hon
blivit denna sista tid. Men medan blåsten visslar i fönsterspringorna och
regnet porlar i takrännan och en våt hund tjuter framför en stängd port
därnere på gatan, och innan höstens första brasa ännu brunnit ned i vår
Den gode guden blev för någon tid sedan så förtörnad över männis
kornas dålighet, a� han beslöt a� stra�a dem genom a� göra dem ännu
dåligare. Allra helst ha¬de han i sin stora godhet velat dränka dem alle
sammans i en ny synda�od: han hade icke glömt, hur angenäm den synen
var, då allt levande förgicks i �oden. Men tyvärr, han hade en gång i e�
sentimentalt ögonblick lovat Noak a� aldrig göra så mera.
- Hör på, min vän, sade han därför en dag till djä¬vulen. Du är vis
serligen icke något helgon, men du har stundom goda idéer, och man kan
resonera med dig. Människorna äro dåliga och vilja icke bä�ra sig. Mi�
tålamod, som är oändligt, har nu tagit slut, och jag har beslutat a� stra�a
dem genom a� göra dem ännu dåli¬gare. Jag hoppas nämligen, a� de då
allesammans sko¬la förgöra varandra och sig själva. Det förefaller mig,
som om våra intressen - eljest så vi� skilda - här för en gång skulle kunna
�nna en beröringspunkt; vilket råd har du a� giva mig?
Djävulen bet e�ersinnande i spetsen av sin svans.
- Herre, svarade han slutligen, din visdom är lika stor som din godhet.
Statistiken utvisar, a� det största antalet bro� begås om hösten, då dagar
na äro mörka och himlen grå och jorden ligger svept i regn och dim¬ma.
Den gode guden grubblade länge över dessa ord.
- Jag förstår, sade han slutligen. Di� råd är go�, och jag vill följa det. Du
har goda gåvor, min vän, men du borde använda dem bä�re.
Djävulen log och vi�ade på svansen, ty han var smickrad och rörd, och
- Hädane�er skall det alltid duggregna. Molnen sko¬la aldrig skingras,
dimman aldrig ly�as, solen aldrig lysa mer. Och det skall vara skumt och
Och det vart så.
Paraplymakarna och galoschfabrikanterna gladde sig i början, men det
dröjde icke länge, innan löjet stelnade också kring deras läppar. Männis
korna veta icke, vilken betydelse vackert väder har för dem, förrän de en
tid ha nödgats sakna det. De glada blevo tungsinta. De tungsinta blevo
vansinniga och hängde sig i långa ra¬der eller samlades för a� hålla kon
ventiklar. Snart arbetade man icke längre, och nöden blev stor. Bro�en
tilltogo e�er en svindlande skala, fängelserna överbe-folkades, dårhusen
räckte endast till för de kloka. De levandes antal avtog, och deras bostä
der stodo över¬givna. Man stadgade dödsstra� på självmord; ingenting
Mänskligheten, som genom så många generationer drömt och diktat
om en evig vår, gick nu sina sista tider till mötes genom en evig höst.
Dag för dag skred förstörelsen fram. Landsändar la¬des öde, städer
föllo i ruiner. På torgen samlades hun¬darna och tjöto; men i gränderna
gick en gammal halt man omkring från hus till hus med en påse på ryggen
och samlade själar. Och varje kväll haltade han hem med påsen full.
Men en a�on haltade han icke hem. Han gick i stäl¬let till himmelrikets
port och rakt fram till den gode gu¬dens tron. Där stannade han och bu
- Herre, du har åldrats på sista tiden. Vi ha åldrats bägge, och det kom
mer sig därav, a� vi ha så tråkigt. Ack, herre, det var e� dåligt råd jag gav
dig. De synder, som intressera mig, behöva då och då en smula sol för a�
trivas. Se här, du har gjort mig till en usel lumpsamlare!
Och med dessa ord slängde han sin smutsiga påse mot tronens trapp
steg så hä�igt, a� bandet brast och själarna �addrade ut. De voro icke
svarta, utan grå.
- Det är de sista människornas själar, sade djävulen. Jag skänker dem
åt dig, herre. Men akta dig väl för a� begagna dig av dem, om du har för
avsikt a� skapa ny värld!
Blåsten visslar i fönsterspringorna, och regnet porlar i takrännan, och
nu är sagan slut. Den som icke har för¬stå� den kan trösta sig med a� det
blir vackert väder i morgon.
НА ЗАРЕ своей юности я был совершенно уверен, что душа моя
– бессмертна. Я считал это знание священным, драгоценным даром,
и оно наполняло меня радостью и гордостью. Часто я повторял про
— Моя жизнь – смутный и неясный сон. Однажды, проснувшись,
я окажусь в ином, более близком к реальности сне, имеющем более
глубокий смысл. А потом будет еще один сон, и еще, и каждый из них
будет на шаг приближать меня к истине. Это движение к истине и со
Радуясь знанию, что моя бессмертная душа – своего рода капитал,
который не проиграешь в карты и не оставишь в долговой яме, я вел
разгульную жизнь, и, словно богач, транжирил все, что я имел, и даже
Но однажды вечером мы с друзьями оказались в огромном зале,
мерцающем позолотой в свете электрических ламп, из щелей в пар
кете поднимался запах тлена. На возвышении две накрашенные де
вушки и старая женщина, толстый слой белил на лице которой не
мог скрыть глубоких морщин, танцевали под завывания оркестра,
одобрительные возгласы мужчин и звон бьющихся бокалов. Мы на
блюдали за женщинами, изрядно выпивали и беседовали о бессмер
— Глупо полагать, — сказал один из друзей, постарше меня, — что
бессмертие души может сделать человека счастливым. Посмотри на
эту пляшущую старуху, чьи голова и руки начинают трястись, стоит
ей на мгновение остановиться. По ней сразу видно, что она - злое, не
красивое и никчемное существо, которое с каждым днем становится
все ужаснее. Разве не смешно полагать, что душа ее бессмертна! Но
это касается в равной степени тебя и меня, нас всех. Да, какою злою
— Твои слова столь неприятны мне главным образом не потому,
— отвечал я, — что ты отрицаешь бессмертие души, а потому, что
ты делаешь это с неприкрытым удовольствием. Люди подобны детям,
играющим в саду, окруженном высокой стеной. Раз за разом откры
ваются ворота, и кто-то из детей покидает сад. Тогда всем остальным
говорят, что его просто увели в другой сад, гораздо больше и красивее
прежнего: дети на мгновение затихают, вслушиваясь в эти слова, а по
том продолжают играть среди трав и цветов. Представь себе, что один
мальчуган оказывается любознательней других и вскарабкивается на
стену, чтобы узнать, куда же уводят детей; а спустившись, рассказыва
ет остальным об увиденном: за воротами сидит великан и пожирает
детей, которых уводят из сада. Придет и их черед, всем им суждено
выйти за ворота! Этот мальчуган – ты, Мартин; и мне думается, что с
твоей стороны невероятно глупо рассказывать о том, что ты, как тебе
кажется, увидел, без тени отчаяния, не скрывая гордости и радости от
— Уйти в небытие – ужасно, не иметь возможности сделать этого –
— Да, необходим некий срединный путь. Опояшь чресла свои, и
отправляйся на поиски среднего пропорционального между време
нем и вечностью. Тот, кто найдет его, положит начало новой религии,
ибо в его власти окажется самая лакомая из приманок, какой когда-
Оркестр грянул последний оглушительный аккорд. Сияние золота
стало более тусклым из-за табачного дыма, а из щелей в паркете все
Мы распрощались и разошлись в разные стороны. Я бесцельно
кружил по улицам, попадая в незнакомые места, которые мне никог
да больше не суждено было увидеть, бродя по непривычно пустын
ным покинутым улицам, чьи дома словно расступались, чтобы дать
мне пройти, куда бы я ни направлял свои стопы, а потом смыкались
тесными рядами за моей спиной. Я не понимал, где нахожусь, пока
вдруг не очутился перед собственным подъездом. Дверь была распах
нута. Я стал подниматься по лестнице. Поднявшись на этаж, я остано
вился на площадке у окна и посмотрел на небо; до этого я не замечал,
Ни до того, ни когда-либо впоследствии я не видел такой луны.
Она не то, чтобы светила. Луна была пепельно-серой, бледной и не
естественно огромной. Я долго стоял и смотрел на нее, как зачарован
ный, хотя ужасно устал и мечтал о том, чтобы поскорее добраться до
Жил я на третьем этаже. Поднявшись на два этажа, я вознес хвалу
Господу, что мне оставалось пройти всего один. Но преодолев его, я
внезапно заметил, что и эта площадка слабо освещена, как и все пре
дыдущие, хотя окна на ней не было. В доме было всего три этажа,
четвертый лестничный пролет поднимался на чердак, поэтому на по
— Наверняка открыта дверь на чердак, — сказал я себе. Поэтому
тут и светло. Это просто возмутительно, что слуги оставили дверь от
Но двери на чердак я там не обнаружил. Только обычную лестни
Похоже, что я просчитался; мне предстояло подняться еще на
Однако, поднявшись на следующую площадку, я едва сдержался,
чтобы не закричать. Ибо и она была освещена, никакой открытой две
ри на чердак не было и в помине, а наверх вела еще одна лестница.
Через окно падал свет пепельно-серой, безграничной и неестественно
Я ринулся вверх по лестнице. Мой разум отказывался служить мне.
Мне хотелось закричать, разбудить этот заколдованный дом и ока
И тут мне пришло в голову прочитать имена на дверных таблич
ках. Что за люди живут в этой Вавилонской башне? Луна светила
слишком тускло, дрожащими руками я зажег спичку и поднес ее к
Этот крик стал моим спасением, ибо пробудил от кошмарного сна
MEDAN JAG ännu var mycket ung, trodde jag med full¬komlig viss
het, a� jag hade en odödlig själ. Jag ansåg de�a för en helig och dyrbar
gåva, och jag var lycklig och stolt över den.
- Det liv jag lever är en dunkel och förvirrad dröm. En gång kommer
jag a� vakna till en annan dröm, som står verkligheten närmare och har en
djupare mening än denna. Ur den drömmen kommer jag a� vakna till en
tredje och sedan till en �ärde, och varje ny dröm står sanningen närmare
än den förra. De�a närmande till sanningen utgör livets mening, och den
Och i glädjen över a� veta, a� jag i min odödliga själ ägde e� kapital,
som icke kunde förloras på spel och icke utmätas för skuld, förde jag e�
utsvävande liv och slösade likt en furste med vad jag ägde och vad jag icke
Men en a�on befann jag mig med några av mina stallbröder i en stor
sal, som glimmade av guld och elekt¬riskt ljus, och ur vars golvspringor
det steg upp en lukt av förru�nelse. Två unga �ickor med målade ansik
ten och en gammal kvinna med rynkorna fyllda av gips dansade där på
en tribun, ackompanjerade av orkes¬terns vin, männens bifallsskrän och
klangen av krossade glas. Vi betraktade dessa kvinnor, drucko mycket och
- Det är dåraktigt a� tro, sade en av mina stallbrö¬der, som var äldre
än jag, a� det skulle vara en lycka a� äga en odödlig själ. Betrakta denna
gamla gumma, som dansar där borta, och vars huvud och händer darra,
då hon står stilla e� ögonblick. Man ser strax, a� hon är elak och ful och
fullkomligt värdelös, och a� hon blir det mer och mer med varje dag. Hur
löjligt skulle det icke vara a� tänka sig, a� hon hade en odödlig själ! Men
det förhåller sig alldeles på samma sä� med dig och mig och oss alla. Vil
ket dåligt skämt skulle det icke vara a� skänka oss evighet!
- Vad som misshagar mig mest i det du säger, sva¬rade jag, är icke det,
a� du förnekar själens odödlighet, men det, a� du �nner e� nöje i a� för
neka den. Människorna likna barn, som leka i en trädgård, omhägnad av
en hög mur. Gång e�er annan öppnas en port i mu¬ren, och e� av barnen
försvinner genom denna port. Man säger då till de andra, a� det föres bort
till en an¬nan trädgård, som är större och vackrare än denna: då lyssna de
e� ögonblick under tystnad, och sedan fort¬sä�a de a� leka bland blom
morna. Antag nu, a� en av gossarna är vetgirigare än de andra och klä�rar
upp på muren för a� se, vart kamraterna taga vägen; och när han kommer
ned igen, berä�ar han för de andra vad han se�: utanför porten si�er en
jä�e, han äter upp de barn som föras ut. Och de måste alla föras ut genom
porten i tur och ordning! Du är den gossen, Martin; och jag �nner det obe
skrivligt löjligt, a� du berä�ar vad du tror dig ha se�, icke full av förtviv
lan, Utan stolt och glad a� veta mera än de andra.
— Den yngsta av dessa �ickor är mycket vacker, sva¬rade Martin.
— Det är förfärligt a� förintas, och det är också för¬färligt a� icke kun
na förintas, sade en annan av mina vänner.
- Ja, sade han, man borde kunna �nna en medel¬väg. Omgjorda dina
länder och gå ut och sök medelproportionalen mellan tiden och evigheten.
Den som �nner den kan sti�a en ny religion, ty han har då i sin makt det
Orkestern slutade med en skräll. Salens guld glimma¬de ma�are ge
nom tobaksröken, och genom golvspring¬orna trängde det alltjämt upp
Vi bröto upp och skingrades åt var si� håll. Jag irra¬de länge fram och
åter genom gatorna, jag kom in på gator som jag icke kände igen och som
jag aldrig sedan har återse�, underligt öde och tomma gator, vilkas hus
tycktes öppna sina led för a� bereda mig rum, vart jag än styrde mina steg,
och sedan åter sluta sig bakom min rygg. Jag visste icke var jag befann
mig, förrän jag med ens stod framför min egen port. Den stod vidöppen.
Jag gick in genom porten och uppför trapporna. Vid e� av trappfönstren
stannade jag och såg på må¬nen; jag hade icke förut givit akt på a� det var
mån¬sken denna kväll.
Men jag har aldrig varken förr eller senare se� må¬nen sådan. Man
kunde icke säga a� den lyste. Den var askgrå och blek och onaturligt stor.
Jag stod länge och stirrade på denna måne, ehuru jag var fruktansvärt trö�
och längtade e�er a� få sova.
Jag bodde i tredje våningen. Då jag hade gå� två trappor, tackade jag
Gud, a� det endast återstod mig en. Men då jag kommit uppför denna
trappa, slog det mig, a� förstugan icke var mörk, som den eljest alltid
brukade vara, utan svagt belyst liksom de andra förstu¬gorna, där månen
sken in genom trappfönstren. Men det fanns endast tre trappor i de�a hus,
utom vinds¬trappan; därför var den översta förstugan alltid mörk.
- Vindsdörren står öppen, sade jag till mig själv. Ljuset kommer från
vindstrappan. Det är oförsvarligt av tjänstfolket a� lämna vindsdörren öp
pen, det kan ju komma tjuvar upp på vinden.
Men där var ingen vindsdörr. Där var endast en van¬lig trappa, likadan
Jag hade alltså räknat fel; jag hade ännu en trappa kvar.
Men då jag hade kommit uppför denna trappa och stod i förstugan,
måste jag behärska mig för a� icke skrika högt. Ty även denna förstuga
var ljus, och icke heller där stod någon vindsdörr öppen, men en ny trappa
förde mot höjden liksom nyss. Och genom trapp¬fönstret sken månen in,
och den var askgrå och glans¬lös och onaturligt stor.
Jag störtade uppför trappan. Jag kunde icke tänka mera. Jag vacklade
Jag ville skrika, jag ville väcka upp de�a forhäxade hus och se männis
kor omkring mig; men min strupe var sammansnörd.
Plötsligt föll jag på den tanken a� söka läsa namnen på dörrskyltarna.
Vilka människor kunde väl bo i de�a Babelstorn? Månljuset var för svagt,
Jag läste där namnet på en av mina vänner, som var död.
De�a rop blev min räddning, ty det väckte mig ur den förfärliga dröm
ОНА С ОТВРАЩЕНИЕМ наблюдала, как девушек готовят к тому,
чтобы обслуживать будущего мужа. Поэтому и освоила профессию,
которая смогла бы прокормить ее при любых жизненных обстоятель
Он с болью наблюдал, как девушки сидят и ожидают, пока поя
вится мужчина, готовый их содержать; сам же он мечтал жениться
на свободной, самостоятельной женщине, которая в состоянии сама
себя прокормить, ведь тогда он мог бы видеть в ней ровню, товарища
Судьбе было угодно, чтобы они повстречались. Он был художник,
писал картины, она, как уже говорилось, делала искусственные цветы,
Получился союз, отмеченный истинным вкусом. Они сняли трех
комнатную квартирку в Пасси. Посередине располагалось ателье, с
одной стороны от него – спальня господина, с другой – спальня госпо
жи. Общую постель они иметь не собирались – экое свинство, не име
ющее ни малейшего соответствия в природе, лишь создающее основу
для невоздержанности и баловства. Подумать только, раздеваться в
одной комнате, фи! Нет, каждому по отдельной комнате, и еще одна
нейтральная, общая комната – ателье. Никакой прислуги, ибо хлопо
ты со стряпней они будут делить пополам. Только какая-нибудь ста
- Но что будет, когда у нас появятся дети? – прозвучал голос скеп
Все складывалось великолепно. По утрам он отправлялся на рынок
закупать провизию. Затем варил кофе. Она подметала пол, заправ
ляла постели и прибиралась. А затем они садились каждый за свою
Устав от трудов, они беседовали, обменивались ненавязчивыми со
ветами, смеялись и чудесно проводили время. Когда приближалась
пора обеда, он растапливал плиту, а она мыла овощи. Он пригляды
вал за овощным супом, пока она бегала к бакалейщику за пряностя
Жили они, однако, отнюдь не как брат с сестрой? По вечерам, по
желав друг другу спокойной ночи, они расходились по своим ком
натам. Но через некоторое время раздавался стук в дверь госпожи,
и оттуда звучало: «Войдите!» Однако кровать была слишком узкой,
поэтому, во избежание лишних неудобств, каждый просыпался в соб
По вечерам они иногда ходили вместе в кафе «Шираз» и встреча
лись там со своими земляками. Табачный дым ее не смущал, и она
Окружающие считали, что это идеальный брак – такой счастливой
Однако у девушки имелись родители, которые проживали далеко-
далеко. Они писали ей письма и постоянно спрашивали, не чувству
ет ли Лисен предвестников, ибо им не терпелось обзавестись внуком.
Они напоминали Лисен, что брак создается ради детей, а не ради ро
дителей. Лисен считала такой подход безнадежно устаревшим. Но
тут мама задавала вопрос – так что, новые идеи имеют своей целью
вымирание рода человеческого? Об этом Лисен как-то не задумыва
лась, да ее это и не волновало. Она была счастлива, и ее муж тоже
– мир наконец-то увидел счастливый брак и потому преисполнился
Им было чудесно вместе. Никто ни над кем не властвовал, и се
мейная касса пополнялась совместными усилиями. Иной раз больше
А уж как они праздновали дни рождения! В такой день госпожа
просыпалась от того, что мадам входила к ней в комнату с букетом и
маленькой разукрашенной цветами запиской, в которой говорилось:
«Госпожа Розовый бутончик! Примите поздравления от Вашего Ма
зюли! Имею честь пригласить Вас на изумительный завтрак в своей
комнате – незамедлительно!» Тут раздавался стук в стенку, и госпо
жа, накинув пеньюар, стучала в дверь комнаты господина и слышала:
«Войдите!» Они завтракали в постели – в его постели, да и прислуга
Все это никогда не приедалось. Ибо продолжалось целых два года.
Вопреки всем предсказаниям. Вот таким и должен быть настоящий
Но тут случилось непредвиденное – госпожа занемогла. Ей каза
лось, что дело в обоях, но он счел, что всему виной бактерии. Да, опре
Но тут было что-то не то. Не так, как положено. Очень похоже на
простуду. А потом госпожа начала полнеть. Неужели у нее растет
та опухоль, о которой так много писали? Да, похоже, это опухоль. И
госпожа отправилась к доктору. Вернулась она домой вся в слезах. В
ней действительно завелся крошечный росток – но такой, которому
суждено в свой срок явится на свет божий, расцвести и потом тоже
Муж не плакал. Он счел эту новость замечательной, да еще от
правился, негодник эдакий, хвастаться в «Шираз». Но госпожа про
должала рыдать. Как же теперь быть с равноправием в семье? Теперь
она больше не сможет зарабатывать себе на жизнь и вынуждена будет
Все замыслы, все расчеты, вся предусмотрительность рухнули при
Но теща писала полные энтузиазма письма с поздравлениями и
повторяла раз за разом, что брак создан богом ради детей, а удоволь
Хюго клялся, что у него и мысли не возникнет о том, что она ни
чего не зарабатывает! Разве ее труд ради его ребенка – не вклад в хо
зяйство? Разве это не дорогого стоит? Ведь деньги – всего лишь мера
труда. Стало быть, она тоже будет вносить свою лепту. Но ее долго
еще терзала мысль о том, что ей придется есть его хлеб, однако стоило
появиться малышу, как она обо всем позабыла. И оставалась ему пре
данной женой и товарищем, как и прежде, но к тому же стала мате
HON HADE med äckel se� hur �ickorna uppfostrades till hushåller
skor åt blivande män. Därför hade hon lärt e� yrke, som kunde föda henne
under alla livets förhållanden. Hon kunde göra blommor.
Han hade med smärta se� huru �ickorna su�o och väntade på a� bli
försörjda av sina blivande män; han ville gi�a sig med en fri, självständig
kvinna, som kunde föda sig själv, så skulle han i henne se sin jämlike och
en kamrat för livet, och icke en hushållerska.
Och så ville ödet a� de trä�ades. Han var målare, artist, och hon gjorde
som sagt blommor, och det var i Paris de få� de där nya idéerna.
Det var e� stilfullt äktenskap. De hade tagit sig tre rum i Passy. Ateliern
låg mi� i; herrens rum på ena och fruns rum på andra sidan. De skulle
icke ha gemensam säng; e� sådant svineri, som icke hade den minsta mot
svarighet i naturen och som bara gav anledning till överdri� och okynne.
Och, tänk, a� klä av sig i samma rum, hu! Nej, var och en si� rum; och så
e� neutraliserat gemensamt rum, ateliern. Ingen tjänare; ty de skulle göra
köket gemensamt. Bara en gumma, som kom om morgnar och kvällar.
Det var väl uträknat och det var alldeles riktigt tänkt.
«Men när vi få barn?» invände tvivlaren.
«Vi skola icke ha några barn!»
Det var förtjusande. Han gick ner på torget om morgnarna och köpte
upp. Därpå gjorde han ka�et. Hon sopade, bäddade och städade. Och så
När de trö�nat på det, så pratade de en stund, gåvo varandra e� litet
råd, skra�ade och hade så roligt. Och när det led till middagen, gjorde han
eld och hon sköljde grönsakerna. Han passade pot-au-feun, medan hon
sprang ner i kryddboden, och så dukade hon, medan han lade upp maten.
Men inte levde de som syskon. De togo god na� om kvällen och så gick
var och en till sig. Men så knackade det på fruns dörr och så ropade det:
kom in! Men sängen var trång och det blev aldrig något mackel, utan var
och en vaknade i sin säng om morgonen. Och så knackade det i väggen.
Det var alltid ny� a� trä�as om morgnarna och det blev aldrig gam
Och om kvällarna gingo de ut ibland tillsammans, och råkade lands
män på Syrach. Och hon var icke generad av tobaksrök och hon generade
Det var idealet för äktenskap, menade de andra, och de hade aldrig se�
e� så lyckligt par.
Men �ickan hade föräldrar, som bodde långt bort. Och de skrevo och
frågade ideligen, om icke Lisen hade förhoppningar än, ty de längtade så
a� få e� barnbarn. Lisen skulle komma ihåg, a� äktenskapet var gjort för
barnens skull och icke för föräldrarnas. De�a menade Lisen var en gam
maldags åsikt. Men då frågade mamma, om det var meningen a� utrota
människosläktet med de nya idéerna. Det hade Lisen inte tänkt på, och
det brydde hon sig icke om. Hon var lycklig och hennes man med, och nu
hade världen äntligen se� e� lyckligt äktenskap, och därför var världen
Men roligt hade de. Ingen var den andras herre och kassan repartise
rade de till. Ena gången förtjänade han mer, andra gången hon, men det
jämnade ut vartannat.
Och när de hade födelsedagar sedan! Då vaknade frun vid a� mada
men kom in med en blombuke� och en liten brevlapp med målade blom
mor på, och så kunde hon få läsa: «Fru Blomsterknopp gratuleras av sin
målarkladd och inviteras till en briljant frukostrisp på hans rum - nu ge
nast!» Och så knackade det i väggen, och så �ck frun på sig morgonrock,
och så knackade det på herrns dörr och så - kom in! Och de åto frukost på
sängen, på hans säng, och madamen stannade där hela förmiddagen. Det
var förtjusande!
Och det blev aldrig gammalt. Ty det räckte i två år. Och alla spåmän
spådde fel. Så skulle äktenskapet vara.
Men så hände det sig, a� frun blev sjuk. Hon trodde, a� det var tape
terna, men han gissade på bakterier. Ja, det var bestämt bakterier!
Men det var något i olag också. Det var inte som det skulle vara. Det
var bestämt förkylning. Och så blev frun så fet. Skulle hon kunna ha få�
en växt, som man läste så mycket om. Ja, det var bestämt en växt. Och så
gick frun till en läkare. Och när hon kom hem igen så grät hon. Det var
verkligen en liten växt, men en som skulle fram i dagsljuset i sinom tid och
Mannen grät inte. Han tyckte det var stil, och så gick den lymmeln och
skröt med det på Syrach. Men frun grät igen. Hur skulle det nu gå med
deras ställning till varandra? Icke kunde hon förtjäna något mer på arbete
All omtanke, all förtänksamhet, allt förutseende hade strandat på det
Men svärmor skrev entusiastiska gratulationsbrev och upprepade gång
på gång, a� äktenskapet var av Gud sti�at för barnens skull, föräldrarnas
nöje var bara en bisak.
Hugo bedyrade, a� han aldrig skulle tänka på a� hon icke förtjänade
något! Drog hon icke nog till bo med si� arbete för hans barn, var icke det
också pengars värde. Är icke pengar endast arbete! Alltså betalade hon ju
också sin part. Men det grodde länge i henne, a� hon skulle äta hans bröd,
men när den lilla kom, så glömde hon alltsammans. Och hon blev hans
hustru och kamrat som förut, men hon blev dessutom hans barns mor, och
det tyckte han var det bästa av alltsammans.
КОГДА ДОБРОТА переходит не только границы стаи, когда она
распространяется настолько, что начинает охватывать все живые су
щества, тогда нарушается граница, заданная требованиями выжива
ния. Известны бесчисленные отчеты о таком нарушении границ, од
нако ни один из них не заслуживает доверия. Как типичный пример
данного жанра можно привести следующий, повествующий о льве
Лев занозил себе ногу колючкой и уныло хромал на трех ногах. Тут
– О лев, я с удовольствием выну из твоей лапы колючку! Но сперва
ты должен послушать мой трактат о доброте без различия или о все
объемлющей любви в понимании Мо Ти (или Мо Тци) из Лю (ок. 400
– Говори, - сказал лев.
Ягненок говорил в течение четырнадцати дней и четырнадцати но
чей о всеобъемлющей любви в понимании Мо Ти (или Мо Тци) из
К этому моменту лев изрядно проголодался. Однако проповедь яг
– Я уже не тот, что прежде. Особенно в вопросе о доброте без раз
личия и о всеобъемлющей любви на меня снизошло озарение. Я
Ягненок же был вполне доволен собой и предложил отправиться
на альпийский луг, зеленеющий в лучах солнца, чтобы восстановить
ся после проповеди. Лев затрусил следом. Ягненок и лев паслись бок
Но ближе к вечеру, когда ягненок насытился и прилег отдохнуть,
– Я голоден. Кроме того, от зелени меня тошнит. Моя естественная
пища – это ты. Но, проникнувшись всеобъемлющей любовью, я не
– Проникнувшись добротой? без различия, – сказал ягненок, – я не
– В таком случае, – сказал ягненок, – я тоже должен отказаться от
своей естественной пищи и умереть с голоду. Послание доброты на
Тогда Лев улегся рядом с ягненком и нежно погладил его брюшко,
где под тончайшей кожей просвечивали желудок, печень и кишки.
А ягненок смотрел на свежую траву альпийского луга, которая ярко
зеленела в лучах утреннего солнца. Так и прошли их последние дни,
Эта басня несет на себе печать неправдоподобности. Но если даже
представить себе, что какой-то отдельный представитель овечьего
племени или львиного племени приобрел столь удивительную вос
приимчивость к доброте, басня показывает нам, к чему это приводит.
Такое поведение не будет передано по наследству – ни биологически,
Мы находим, что поведение под названием «доброта» хорошо из
вестно в природе как маргинальный феномен, особенно типичный
для волка. Область его применения – изначально только собственная
стая; однако структура поведения такова, что позволяет свободно рас
ширять эти пределы. Окончательная граница ставится условиями вы
Приведенный выше материал использовался лишь в качестве при
мера. Почему же я не привожу более объемистый материал, не уда
ряюсь в цитирование источников? Почему я не посвящаю себя тру
доемким исследованиям образа жизни и системы ценностей свиньи,
волка, льва, овцы, скорпиона, мокрицы – особенно применительно к
понятию «доброта»? Сделайте это, ради Бога! Сделайте – и наслаж
дайтесь жизнью. Зачем эта тревога, чтобы не сказать – нетерпение,
чтобы не сказать – равнодушие, чтобы не сказать – отчаяние? Разве
Willy Kyrklund
NÄR GODHETEN överskrider icke blo� �ockgränsen, när den ut
sträcker sig till a� omfa�a alla levande varelser, då har den överskridit den
gräns som är sa� av överlevandets villkor. Talrika rapporter ha avgivits
om sådana överskridanden, av vilka ingen förtjänar någon tilltro. Såsom
typisk för genren må anföras följande, vilken handlar om e� lejon (Felis
E� lejon hade få� en tagg i foten och linkade omkring bedrövligen på
– Gärna vill jag draga ut taggen ur din fot, o lejon. Men då måste du
först lyssna på min framställning om godheten utan åtskillnad eller den
allomfa�ande kärleken särskilt i anslutning till Mo Ti (eller Mo Tsï) från
Lammet talade nu i �orton dagar och �orton nä�er om den allomfat
tande kärleken särskilt i anslutning till Mo Ti (eller Mo Tsï) från Lu. Därpå
Lejonet var vid de�a laget ganska hungrigt. Lammets predikan hade
emellertid ha� en mäktig inverkan och lejonet sade sig: – jag är icke den
samme som förut. Särskilt i frågan om godheten utan åtskillnad och den
allomfa�ande kärleken har jag vunnit en insikt. Jag vill aldrig mer göra
någon levande varelse illa. Härmed vad lammet rä� belåtet och föreslog,
a� man skulle gå ut på en grön alpäng i solskenet och ta igen sig e�er pre
dikan. Lejonet lufsade e�er. Och lammet och lejonet betade sida vid sida.
Och på e�ermiddagen när lammet var väl mä� och lade sig a� vila sade
– Jag är hungrig. Dessutom mår jag illa av grönsakerna. Min naturliga
föda är du. Men med hänsyn till den allomfa�ande kärleken ser jag ingen
annan utväg än a� svälta ihjäl.
– Med hänsyn till godheten utan åtskillnad, sade lammet, ser jag ingen
annan utväg än a� du äter upp mig.
– I så fall, sade lammet, måste även jag avstå från min naturliga föda
och svälta ihjäl. Godhetens budskap är riktat till oss alla utan anseende till
– Då lade sig lejonet vid lammets sida och smekte försiktigt dess läck
ra buk, där magsäck, lever och tarmar pyste under det tunna lena skin
net. Och lammet betraktade alpängens friska gräs som gnistrade grönt i
morgonsolen. Så för�öto deras återstående dagar, vilka blevo få, innan de
– Denna fabel bär osannolikhetens prägel. Men även om man tänker
sig a� något enstaka exemplar av fårsläktet och lejonsläktet hade förvärvat
denna synnerliga mo�aglighet för godhet, så visar fabeln hur det måste
gå. Beteendet kommer icke a� ärvas vare sig biologiskt eller socialt.
– Vi �nna a� beteendet «godhet» är väl belagt som e� randfenomen
i naturen, typiskt hos vargen. Dess tillämpningsområde är primärt den
egna �ocken; beteendets struktur är emellertid sådan, a� den tillåter en
godtycklig utvidgning av tillämpningen. Den slutliga gränsen sä�s av
– Det anförda materialet har varit exempli�erande. Varför redovisar
jag icke e� omfa�ande material och breder ut mig med källhänvisningar?
Varför hänger jag mig icke åt en arbetsfylld forskning i svinets, vargens,
lejonets, fårets, skorpionens, gråsuggans livsmönster och förhållningssä�
särskilt med hänsyn till beteendet «godhet»? Gör så för all del! Gör de�a
och trivs med tillvaron. Varför denna oro för a� icke säga otålighet för a�
icke säga likgiltighet för a� icke säga förtvivlan? Är någonting fel någon
stans i vad?
När sparven u�räder ur sin sparvighet.
  \r\f
Рольф Альмстрём (Rolf Almström) р. 1961, шведский писатель и
журналист. Живет в Гётеборге. Получил известность в 1990-е годы
благодаря новеллам, дебютировав сборником «Так говорят» («Sånt
Автор двух романов, из которых последний «Черная работа»
Ханс Фольке «Хассе» Альфредсон (р. 28 июня 1931, Мальмё) – швед
ский писатель, комик, режиссер, актер. Писал как детские книги, так
и романы, например, «Злой человек» (1980), «Время – ничто» (1981)
Аскестад, Эйнар (р. 1964) – писатель, автор нескольких прозаиче
ских и поэтических сборников. Дебютировал в 1997 году сборником
Карин Бойе (1900-1941) – шведская писательница и поэтесса, вы
дающийся представитель модернизма. Автор нескольких романов,
среди которых наиболее известен роман-антиутопия «Калокаин»,
фон Борн, Хейди (р. 1936) – писательница, журналист, переводчик.
Дебютировала в 1956 году собранием стихотворений «Заколдован
ный дом». Сюжеты романов фон Борн чаще всего разворачиваются в
Валё, Пер (1926—1975) — мастер детективного жанра, журналист
и переводчик. Совместно с супругой Май Шёвалль написал в период
1965—1975 годов серию детективных романов. Также работал сцена
ристом на радио и телевидении, редактором нескольких шведских
Анна Вальгрен - шведская писательница, рожденная в городе Лунд
в 1942 году. Она дебютировала в 1968 году со сборником рассказов
«Одним ноябрьским вечером» и детской книжкой «Банка», выпущен
ными издательством Bonniers. Анна также работала колумнисткой в
нескольких известных шведских газетах, ведущей одной радиопере
Господин Густавссон
Рассказ опубликован неизвестным автором под псевдонимом Го
сподин Густавссон в книге «ШВЕДСКИЙ ЮМОР за полвека» (том 9,
1918 год), которая представляет собой сборник юмористических рас
Сесилия Давидссон. Род. в 1963 году. В 1994 году дебютировала со
сборником рассказов «Одна из этих ночей». Автор четырех сборни
ков новелл, лауреат нескольких литературных премий. Совместно с
сестрой, иллюстратором Хеленой Давидссон Неппельберг выпустила
Таге Даниэльссон
Таге Даниэльссон (1928 – 1985), писатель, поэт, журналист, сцена
рист, актер и режиссёр. Много лет работал на шведском радио. За
нимался общественной деятельностью. В 1964 году выпустил сборник
«Сказки для детей старше 18 лет». Проза характеризуется специфиче
Лильестранд, Йенс (р. 1974) – писатель и литературовед, исследо
ватель творчества В.Муберга. Лауреат литературной премии журнала
Фредрик Линдстрем (род. 1963) – шведский лингвист, комик, ре
Эрик Нюлен (1915-1977) – шведский писатель. Его называли «прав
Яльмар Сёдерберг (1869-1941) - шведский писатель и журналист.
Дебютировал романом «Заблуждения» (1895). Самые известные про
изведения Сёдерберга — романы «Доктор Глас» (1905) и «Серьезная
Юхан Август Стриндберг (1849—1912) — шведский писатель-про
заик, драматург и живописец, основоположник современной швед
ской литературы и современного театра. Автор романа «Красная
Пауль Вильхельм ("Вилли") Чюрклунд (1921-2009) почетный док
тор Упсальского университета, известен своими научными исследо
ваниями в области китайской культуры, русского языка и математи
ки, а также литературным творчеством в духе модернизма с чертами
Переводчики: П.
Лисовская, Д.
Салихова, Ю.
Костанда, Н.
Пресс, А.
Лавруша, Ю.
Смирнова, А.
Нарусевич, П.
Смирнова, Ю.
Григорьева, А.
Томилина, А.

Приложенные файлы

  • pdf 3576699
    Размер файла: 723 kB Загрузок: 0

Добавить комментарий