Блез Ж. Перестать знать. Философия гештальт-терапии.

Жак Блез. Перестать знать. Философия гештальт-терапии / под ред.
Н.Б. Кедровой. Пер с франц. - Воронеж: Самиздат, 2007. - 100с.
Blaize J. Ne plus savoir. Phenomenologie et etique de la
psychotherapie. - Bordeaux: L'exprimerie, 2001,
переведено с разрешения издательства
Перевод с французского языка М.С. Павловской и
И. В. Дубровского
СОДЕРЖАНИЕ
ПРЕДИСЛОВИЕ 4
НЕВРОЗ И ИЗМЕНЕНИЕ 7
ЭТИКА, ФИЛОСОФИЯ И ПСИХОТЕРАПИЯ 24
ИЗМЕНЕНИЕ И ОТНОШЕНИЕ: КАКОВА ПАРАДИГМА? 37
АБСТРАКЦИЯ ТЕЛА 48
ВВЕДЕНИЕ В ФЕНОМЕНОЛОГИЧЕСКИЙ ПОДХОД К
ТЕЛУ В ГЕШТАЛЬТ-ТЕРАПИИ 54
ПОЗВОЛЯЕТ ЛИ ТЕОРИЯ ГЕШТАЛЬТ-ТЕРАПИИ
ОБОСНОВАТЬ ОСОБУЮ ГЕШТАЛЬТИСТСКУЮ ЭТИКУ? 68
ПРОЕКЦИЯ: КЛИНИЧЕСКИЙ ПОДХОД С ТОЧКИ ЗРЕНИЯ
ФЕНОМЕНОЛОГИИ 74
КОММЕНТАРИИ 94
ПРЕДИСЛОВИЕ
Наталия Кедрова
Дорогие гештальт-терапевты, уважаемые гештальт-супервизоры, почтенные ведущие обучающих программ!
С большим удовольствием представляем вам выпуск переводов статей нашего французского коллеги Жака Блеза, посвященных проблемам теории гештальт-терапии.
Жак Влез живет во французском городе Нанте, он практикующий гештальт-терапевт, директор Института Гештальт-терапии в Нанте и ответственный за обучение. Он регулярно преподает в других учебных центрах во Франции и других странах Европы. Однажды он даже приезжал в Россию и проводил семинар по этике и суперви-зии в гештальте в рамках московской образовательной программы Жана-Мари Робина «Совершенствование в гештальт-терапии». По своему первому образованию Жак Блез - философ, специалист в феноменологическом подходе в духе Э, Гуссерля и М. Хайдеггера.
В аннотации к французскому изданию говорится: «Вполне очевидно, что всякая форма психотерапии, включая терапию гештальта, опирается на знание. Вместе с тем, по-настоящему творческий терапевтический акт в большинстве случаев невозможен без отказа от этого знания.
Такой отказ от готового знания, который должен совершиться хотя бы на какое-то время, не может увенчаться полным успехом, но всегда необходим. Для психотерапевта это просто попытка быть со своим пациентом, словно он впервые его видит. Данная позиция, естественно, основывается на феноменологическом подходе, инициированном Э. Гуссерлем, и даже в каком-то смысле является определением феноменологического подхода.
Таким образом, автор призывает нас к феноменологическому прочтению гештальт-терапии, а также, по-видимому, психотерапевтического акта вообще, и делает это понятным и лаконичным языком, стараясь избегать неясностей и чрезмерных упрощений.
Гештальт-терапия, действительно, подчас бывает забывчива в отношении своих феноменологических оснований: слишком часто она соблазнялась техническими приемами, начинала наивно верить в то, что за ее понятиями стоят реальные вещи, приписывала себе власть изгонять страдания и вести к счастью.
Перестать знать. Философия гештальт-терапии_
«Перестать знать» и значит расстаться с этой иллюзией. Это момент, в который возникает возможность нового как выход из невротического повторения, одним словом - возможность подлинного изменения. Это значит также вернуть этический аспект самому терапевтическому акту».
В манере работы и в изложении своих взглядов Жака Блеза было удивительное сочетание деликатности в отношении к переживаниям клиента и твердости и ясности собственной позиции. Мне кажется, что эти черты видны и в текстах, которые вошли в этот сборник. После знакомства с работами Жака Блеза возникают новые вопросы и новые повороты мысли о таких сторонах психотерапевтической профессии, как этический аспект терапевтических отношений, смыслы тех выборов, которые совершаются во время терапии, о тех ориентирах, которые помогают терапевту увидеть, воспринять в клиенте и в его ситуации важные ростки той важной новизны, которая постоянно избегается клиентом. Очень важным в этой позиции мне представляется свобода терапевта воспринимать и называть происходящее с клиентом, находясь с ним в близости и сопереживании его страданию. Эта смелость и честность терапевта проявляются не только в работе с клиентами, но и в отношении к коллегам и сообществу, в отношении к базовым понятиям и - увы! - сложившимся догмам гештальт-терапии. Мне кажется, что эти качества присущи пока и нашему гештальтистскому сообществу, и я надеюсь, что встреча еще с одним автором поддержит и собственные творческие поиски наших гештальт-терапевтов.
Хочется поблагодарить всех, кто имеет отношение к изданию этого сборника. Жана-Мари Робина, французского издателя книги, из которой взяты статьи, за предоставленное разрешение переводить и издать статьи как учебные материалы для русских гештальти-стов. Марину Павловскую и Игоря Дубровского за прекрасный глубокий перевод с французского языка. Полину Иевлеву и Андрея Го-ловатюка за кропотливую художественную и техническую работу.

-4-
-5-
Перестать знать. Философия гештальт-терапии
Дорогие русские друзья и коллеги,
Когда в 1994 году я впервые приехал в Москву по приглашению Жана-Мари Робина и Московского Гештальт Института, то, что меня поразило больше всего, было ваше огромное желание учиться. Вероятно, это было связано с теми политическими катаклизмами, которые Россия недавно пережила и все еще переживала. Однако мне кажется, такая жажда учиться, кроме того, содержала в себе традиционную открытость «русской души» в отношении европейской и, в особенности, французской культуры. Я знаю, что после 1992 года вы познакомились со многими образовательными программами по гештальт-терапии. к вам приезжало много других тренеров из разных стран. Мне очень приятно, что некоторые части моей книги ((Перестать знать» переведены на русский язык и дошли до вас, благодаря Наташе, Даниле, Елене и, наверное, кому-то еще, кого я не знаю.
Жак Блез
Жак Блез
Невроз и изменение*
Я связываю два понятия, «невроз» и «изменение», именно потому, что одной из отличительных особенностей невроза, как его понимает гештальт-терапия, как раз является невозможность изменения или, по меньшей мере, отказ от нового.
Невроз понимается не столько как расстройство внутреннего физического состояния, сколько как расстройство переживания опыта, в который включены индивид и мир, организм и среда. В самом деле, первое, что есть, - это единство поля организм/среда. Если воспользоваться примерами, приведенными в книге Ф. Перлза, Р. Хефферлайна и П. Гудмена1, это значит, в частности, что дыхание не было бы возможным, если бы не было воздуха, необходимого для дыхания; или не было бы походки, если бы отсутствовала земля, по которой можно пройтись. Речь идет, следовательно, не о внутренней функции организма, но всегда о функции контакта организма и среды.
Понятие контакта на психологическом уровне подразумевает явление чего-то нового, того, что создает возможности для роста. Новое возникает в среде, которая требует реакции и приспособления. В ходе этого приспособления новое может рассматриваться как новое, и, в таком случае, приспособление совершается не в смысле адаптации, а в смысле творческого акта; речь идет об изобретении нового образа действия, понимания или бытия. Такое приспособление заключает в себе рост; благодаря новому опыту контакта, организм делается немного отличным от того, чем он был до того: он интегрирует в себя нечто новое.
Но к новому можно отнестись иначе: его можно свести к уже известному и поступать на практике так, как если бы ничего нового не произошло. Рискованность этой ситуации состоит в том, что мало-помалу среда перестает восприниматься такой, какой она является, а кажется такой, какой она была; в конечном счете, среда отчасти или вполне делается непонятной, и становится очень трудно ориентироваться в ней. Это и есть один из базовых признаков невроза: невозможность надлежащим образом ориентироваться в среде. Чаще всего, это сопровождается тревожностью: действительно, при здоровом процессе

-6-
Blaize J. Nevrose et ehangement // Blaiie J. Ne plus savoir. Phenomenologie et etique de la psychotherapie. Bordeaux, 2001, p. 37-58. Статья представляет собой текст доклада, прочитанного на нескольких конференциях, впервые в Ренне в 1991 году, последний раз в Сен-Назере в 1996 году; текст был дополнен и исправлен в ноябре 2000 года. -Прим. автора
-7-
Перестоть зноть. Философия гештальт-терапии
роста новое вызывает определенное возбуждение, идет ли речь о потребности, интересе или желании, тогда как при неврозе само это возбуждение оказывается блокированным. В частности, невроз не позволяет осознать исходящие от нового потенциальные угрозы; так что возбуждение больше не направлено на среду, оно трансформируется в тревожность, которая не касается чего-то определенного или цепляется за что-то как за предлог.
Человеческий организм, объединяя в себе одновременно психическое и физиологическое, определяется, в том числе, своей способностью создавать фигуры и фоны и выводить на первый план то, что важно в текущей ситуации, так, чтобы контакт был реально возможным. То есть способность создавать фигуры, а также способность позволять им распадаться, отходить на задний план, давая место другим фигурам, которые могли бы возникнуть в соответствии с новыми ситуациями. Человеческий опыт, не являющийся невротическим, может быть, таким образом, описан как постоянный поток моментов контакта и моментов отступления, каждый из которых имеет смысл лишь применительно к осуществляющейся ситуации в целом и к тому, что внутри этой ситуации утверждается как наиболее важное. Именно этот процесс в геш-тальт-терапии называется «саморегуляцией поля организма и среды» .
Как бы то ни было, такая саморегуляция может быть нарушена, она может потерпеть неудачу, и опыт, в таком случае, превращается в невротический. Вот несколько примеров .
Первый касается женщины, которая сообщила мне о своем желании найти работу, связанную с детьми (ясли, сад и так далее). Но в ходе терапии выяснилось, что, на самом деле, речь для нее шла о том, чтобы «возместить» страдания собственного детства. Строя свои планы, она полагала, что нацелена на настоящее, тогда как в результате проекции она имела дело с событиями прошлого. То, что было расценено здесь как нечто важное, как подлинная цель, являлось в действительности средством для достижения другой цели; а если то, что внутри ситуации по-настоящему является самым важным, не воспринимается таковым, саморегуляция обречена на провал со всем вытекающими отсюда растерянностью и страданием,
В целом, можно сказать, что фиксация на прошлом мешает настоящему в том, чтобы видеть реально существующее, и ведет к нарушению саморегуляции. Мне приходит на ум другой пациент, мужчина, у которого, кроме прочих проблем, были большие трудности в общении с женщинами. После довольно длительной терапии, потребовавшей не-
сколько лет, с моей помощью он тем не менее сумел открыть многое из того, что с ним случилось в детстве и отрочестве. С большими переживаниями он смог отыскать несколько травматических ситуаций, связанных с сексуальностью, но всюду возникал один вопрос: «Так, почему же у меня не складываются отношения с женщинами?» И он настаивал на том, чтобы мы совместными усилиями еще раз постарались найти верный ответ на этот навязчивый вопрос.
Невротическими здесь являются не его проблемы с женщинами, а вопрос о причине: каждый проходивший относительно длительную терапию, конечно, знает по собственному опыту, как в определенный момент приходит понимание того, где лежит причина его настоящих проблем, а несколько месяцев спустя - понимание того, что «истинную» причину надо искать совсем не там, и так много раз кряду... Невротическое расстройство происходит здесь от убеждения, что страдание имеет причину и, может быть, одну единственную причину, и что положение изменится к лучшему, если эта единственная причина будет выяснена. Такое убеждение, или, говоря по-гештальтистски, интроект. ставит в центр умственной работы то, что. вероятно, является только иллюзией, потребностью ответить раз и навсегда на вопрос о причине. Изменение должно состояться в форме, быть может, болезненного отказа от веры в возможность наконец все узнать; в этом заключается единственный способ, чтобы теперь данный человек сумел повернуться лицом к другому вопросу: «И вот теперь, со всем тем, что я пережил и узнал на опыте, с тем, как я устроен, как я могу организовывать мой будущий опыт, не впадая в повторение старого?» Дело, само собой, здесь не только в «техническом» вопросе; если этот человек остается привержен отысканию причины в прошлом, то. вероятно, потому, что он одинаково избегает тревожности, связанной как с отсутствием ответа, так и с неизвестностью нового, даже если и это мучительно; я уже не говорю о чувстве стыда, сопряженного с его ситуацией.
Другое возможное расстройство саморегуляции имеет отношение к хронической блокаде вышеупомянутого возбуждения. Здесь мне приходит на ум еще один пациент, который помимо своих семейных проблем, жаловался на свойственную ему крайнюю неорганизованность: ему не удавалось навести порядок на своем письменном столе (что приводило к тому, что он безуспешно разыскивал важный документ по три-четыре дня), он никогда не приходил вовремя на назначенные встречи и на работу и так далее. Временами он не мог справиться с внезапными импульсами в том, что касалось еды, выпивки или же неожиданных и
Перестать знать, Философия гештальт-терапии
ненужных покупок. Вместе с тем, это был человек, очень рано научившийся отказываться от своих желаний и становиться тем, чего от него ожидали другие люди.
В ходе терапевтической работы выяснилось в том числе то, что его профессиональная деятельность ему не подходила, хотя у него получалось убедить себя в обратном. Его опоздания в конечном счете являлись неким способом противостоять среде, в отношении которой он не мог обнаружить свою агрессию прямо. Его стремление соответствовать ожиданиям другого человека постепенно привело к тому, что он перестал понимать, что хочет лично он, и блокировал всякое возбуждение, способное вылиться в реальный или воображаемый конфликт со своей средой. Эта блокада возбуждения преодолевалась только в форме тех самых внезапных импульсов, с которыми он не мог совладать и которые не контролировал: его личные желания могли осуществляться только при условии, что они не были признаны в качестве его личных желаний, а расценивались лишь как необъяснимые и странные симптомы. Другой важный аспект в этом клиническом примере - как, впрочем. и в предыдущем - как раз и есть избегание нового. То, что он называл своей безалаберностью, по сути являлось его отказом от всего спонтанного, всего творческого, того, что могло что-либо изменить.
С другой стороны, относительно «здорового» процесса - и по-прежнему в связи с данной теорией поля и данной темой саморегуляции - можно сказать, что почти всегда осуществляется определенная форма иерархизации; чаще всего, она спонтанна, иногда - более осмысленна. Это другой способ описать вышеупомянутый процесс создания и разрушения фигур и фонов. Именно эта спонтанная иерархизация ведет к тому, что в определенный момент времени некое устремление делается существенным, а затем уступает место другому; как раз это и позволяет проводить различие между важным и второстепенным, между тем. что насущно, и тем. что может подождать, и так далее.
Эта спонтанная иерархизация у некоторых людей может быть нарушена. Тогда все представляется одинаково значимым или одинаково незначительным. Вероятно, данное нарушение связано с тем, что в прошлом среда, семья например, «запрограммировала» этих людей так. что они больше не могут устанавливать иерархий.
Например, это случай пациентки, пришедшей на терапию в крайне тяжелом состоянии: она была очень угнетена, очень измучена и больше не могла осуществлять свою работу преподавателя. Она постоянно опасалась того, что с ее учениками произойдет что-то ужасное. Вечером у
-10-
нее не получалось уйти домой раньше, чем через полтора-два часа после окончания занятий: ей надо было проверить, хорошо ли закрыты батареи и не соприкасаются ли они со шторами, что могло бы вызвать пожар; не валяется ли где-нибудь в классе ножниц или других режущих предметов, которыми могут пораниться дети. Несмотря на все эти меры предосторожности, она никогда не была уверена в том, что все в порядке. Затем она должна была запереть классную дверь на ключ, что она и делала, но не успевала она дойти до двери на улицу, как новые подозрения возникали в ней и заставляли ее возвращаться назад, чтобы продолжить проверку.
Таким же наказанием было для нее выйти из дому. Чтобы куда-нибудь пойти, она должна была проверить, хорошо ли закрыты краны газа и воды, не включены ли электрические приборы, в порядке ли отопление? За эти проверки, походившие на ритуал, она принималась по заведенному кругу. Но это не решало проблему, поскольку, завершив круг проверок, она уже не знала, хорошо или плохо она все проверила. Она, так сказать, не удерживала в уме последовательных проверок, которые она произвела, и потому ей надо было начинать сначала. Естественным следствием этого были мучения и растерянность, так как десятиминутная прогулка у нее отнимала не меньше полутора часов.
Когда она пришла ко мне на терапию, я увидел перед собой человека, который едва дышал и практически был лишен осознания своих телесных ощущений: так, в жаркой комнате она могла оставаться в пальто, в котором пришла; только после вмешательства с моей стороны она осознала ситуацию и тот факт, что жарко. Точно так же она не сознавала, что села крайне неудобно, и снова потребовалось мое вмешательство, чтобы она отдала себе в этом отчет.
Все это может показаться не очень важным, но то, что эти различные мелкие факты обнаруживают, есть затрудненность непосредственного доступа к ощущениям; в терминах теории «self» можно сказать, что функция «ид» нарушена, и что, тем самым, данному лицу больше не удается ориентироваться в среде спонтанным образом, производить действия, которые были бы согласованы с ситуацией, в которую это лицо включается. Такая затрудненность ориентирования, с точки зрения теории «self» в гештальт-терапии, является типичной «потерей функций «эго», роль которой как раз и состоит в том, чтобы способствовать распознаванию ситуаций и определению средств, которые должны быть использованы, чтобы адаптироваться к ней творческим образом. В данном случае, потеря телесных ощущений, вполне очевид-
-п-
Жак Влез
Перестать знать. Философия гештальт-терапии

но, влечет трудность для этой женщины идентифицировать свои потребности. Термин «потребность» в смысле (быть может, чересчур широком), который вкладывает в него гештальт-терапия, подразумевает не только потребности организма, но и то, что еще называют желанием, побуждением, стремлением и так далее. Потребность, следовательно, может быть потребностью контакта, любви или же потребностью духовного рода, и этот список не является исчерпывающим! А это значит, что идентификация сказанных «потребностей», связанная с переживанием ощущений и эмоций, обладает первостепенной важностью.
Если же потребности больше не могут быть опознаны, то тогда действительно все одинаково важно или одинаково неважно. Осознание своих потребностей и позволяет индивиду ориентироваться в существующей среде и делать выбор того, что дает возможность действовать в интересах удовлетворения опознанных потребностей. Установление иерархии господствующих в данный момент потребностей сопровождается установлением иерархии элементов среды: возвращаясь к нашей пациентке, мы могли бы сказать - разумеется, кратко и схематично, -что если ее потребность выйти на прогулку в данный момент времени явно была бы на первом месте, то вопрос о том. хорошо ли она, выходя из дому, закрыла дверь на ключ, превратился бы в «не самый существенный».
С точки зрения все той же теории «self», можно дополнить этот анализ: если «ид ситуации» не присутствует в достаточной мере, тогда мобилизация функции «персоналити» терпит неудачу. Эта неудача в нашем примере возникает в виде факта, что данная пациентка, проверив все, не интегрирует опыт проверки; иными словами, перед нами расстройство функции «персоналити», отвечающей, помимо всего прочего, за усвоение опыта. Такое усвоение опыта, с одной стороны, есть то, что позволяет оканчивать текущий опыт и обретать готовность для чего-то другого; и оно же постепенно ведет к осознанию личностной идентичности.
В этом контексте гештальт-терапевта интересует не содержание того, что можно было бы назвать фобией (невозможность покинуть класс или запереть дом, например), а способ, которым данное лицо структурирует свой опыт; в данном случае - то, что пациент не устанавливает иерархий. Работа терапевта нацелена, таким образом, не столько на то, чтобы понять, что представляет из себя эта невозможность запереть дверь, сколько является попыткой восстановить в пациенте способность устанавливать иерархии вещей. Мое вмешательство, следовательно.
-12-
может быть такого рода: «Скажите, пожалуйста, что именно на этом сеансе было для Вас самым важным?» или: «Есть ли в этой комнате предметы, их форма или цвет, которые в данный момент обращали бы на себя Ваше внимание?» и так далее. Это работа по «возвращению» спонтанного структурирования опыта через установление иерархий.
В своей отправной точке «вхождение в состояние невроза», если воспользоваться знаменитой формулировкой 3. Фрейда, большей частью происходит не от патологии. Напротив, это попытка, зачастую без надежды на успех, найти творческое приспособление внутри поля организм/среда, которое оказалось серьезно расстроенным. Сказанное относится к упомянутой пациентке, которая в раннем детстве несколько раз пережила траур по умершим родственникам, разлуку и отвержение: лица, которых она любила и чьей любви искала, одно за другим умирали или бросали ее. Как следствие, у нее создалось представление о себе как о человеке, который не может любить и быть любимым. Можно сказать, что данное представление изначально помогало ей находить смысл в страшной череде гробов и разлук; это попытка творческого приспособления.
Невроз заключается в утверждении ее представления как окончательного и неизбежного, которое остается в силе даже тогда, когда среда существенно изменяется: будучи взрослым человеком и придя на терапию, она сказала, что не знает, любит ли она собственного мужа. Она не могла сделать выбор между тем, чтобы жить с ним или его оставить, и, конечно, это сопровождалось душевными муками, чувством вины и стыда. В течение двух лет ее жалобы оставались неизменными, и это продолжалось до тех пор, пока один приснившийся ей сон не положил начала тому, чтобы она смогла увидеть себя в другом свете: в этом сне ей было ясно, что она любит своего мужа... и он ее бросает! Терапевтическая работа с этим сном дала ей понять, что она до сих пор живет с тем старым представлением о себе. С одной стороны, она внутренне предполагала, что если она признается себе в своей любви к нему, история обязательно повторится, и он ее оставит. С другой стороны, признать себя любимой означало принять на себя риск в один прекрасный день потерять эту любовь. Незнание того, любит она этого человека или нет, таким образом, позволяло уменьшить данный риск: действительно, быть оставленной тем, кто ее любит, но кого не любит она, было бы более переносимо, нежели быть оставленной тем, в кого она влюблена.
-13-
Перестать знать. Философия гештальт-терапии
Лучше не завязывать новых связей, чем подвергаться риску нового отвержения; быть замужем за мужчиной - и не знать, как ты к нему относишься.
Кроме того, здесь видится расстройство функции «ид» (ощущение не возникает), связанное с расстройством функции «персоналити» (мне не известно, любит ли она. и любят ли ее). Это двойное расстройство должно затормозить функции «эго»: мне не удается принять какое-либо решение. В это же самое время этот невротический процесс исполняет другую функцию, которой мы уже коснулись выше, а именно функцию избегания нового: потому данная пациентка по прошествии какого-то времени мне сообщила, что если она будет любить своего мужа, быть любимой им, и они будут продолжать жить вместе, то тогда она окажется в совершенно новой и неизвестной для нее ситуации, и что это будет для нее очень болезненно.
В предшествующем примере то. что пациентка пережила в детстве. было чередой страшных травматических событий. Однако невроз - вероятно, это бывает даже еще чаще - возникает также помимо отождест-вимого травматического события: как правило, речь идет о повседневной, хронической ситуации, с виду не заключающей в себе ничего особенного, переживание которой сопряжено для индивида с идущей от среды угрозой, с одной стороны, и с определенной фрустрацией на уровне организма - с другой4.
Это можно пояснить на следующем примере из моей практики. Речь идет о ребенке, который с виду нормально развивался физически, но который жил в постоянном страхе утратить любовь близких и к тому же не имел ясных критериев того, что может или не может повлечь утрату любви. Угроза возникала всякий раз, когда он должен был выразить свое желание, потребность, мнение или собственное чувство. Лишенный такой возможности личностного выражения, он переживал значительную фрустрацию, связанную с постоянным наличием опасности. Поскольку он не мог реально изменить среду, сделав ее менее опасной, он уменьшал переживаемую фрустрацию, все больше отказываясь от своих потребностей и желаний. Это выражалось в уменьшении эмоций, даже ощущений и собственных восприятий. Как бы то ни было, этот инструмент был в то время ловушкой: действительно, ощущения, эмоции, собственные восприятия необходимы для того, что быть в состоянии ориентироваться в среде; как раз они и позволяют нам быть в курсе того, что в данной среде может представлять для нас благо или угрозу.
-14-
Следовательно, если ребенок в своей попытке уменьшить фрустрацию приходит почти к анестезии своих ощущений и эмоций, он лишает себя средств ориентации; его среда постепенно делается недифференцированной, то есть все более опасной. Это адский круг: по мере того, как его среда становится более опасной, он снова и снова стремится избегать фрустрации тем способом, чтобы чувствовать еще меньше, и так до момента, когда он уже не чувствует почти ничего... Многие геш-тальт-терапевты, задавая своим взрослым пациентам канонический гештальтистский вопрос «что Вы чувствуете в настоящий момент?» -теряются, если слышат в ответ: «Ничего». А между тем в этом ответе нет ничего напускного; он отвечает опыту пациентов и всего лишь результат длительной практики десенсибилизации и анестезии в ситуации, когда чувствовать опасно.
Крайний случай такого подавления чувствительности иллюстрирует пример еще одного пациента, которого в детстве регулярно били мать и отчим. Когда он обращался к матери и не смотрел на нее, она ему говорила: «Я твоя мать, ты можешь, по крайней мере, смотреть на меня, когда со мной разговариваешь», - и затем следовала серия ударов; когда же он смотрел на своего отчима и спрашивал о чем-то, тот взрывался: «Ах ты наглец, смотри в землю, когда со мной разговариваешь!» - и дело опять заканчивалось лавиной ударов. Если ребенок удивлялся такому противоречию, наказание, естественно, начиналось снова. Можно подумать, что возможным выходом для этого пациента было соответствовать каждому из этих двух требований, а именно поднимать глаза, заговаривая с матерью, и смотреть в землю в присутствии отчима. К несчастью, оба родителя систематически друг друга поддерживали: например, если мать избила ребенка за то, что он «на нее не посмотрел», то вечером, когда ее муж приходил с работы, она рассказывала ему об этом, и тот принимался лупить ребенка снова за его неуважительность. Эти повторяющиеся и совершенно непонятные наказания рождали у ребенка не переживание виновности, а стыд: что бы он ни делал, он все равно был виноват, и осуждение уже не касалось его действий, а касалось самого его существования.
Данный пациент, постоянно переживавший стыд (это можно сопоставить с тем, что Г. Бейтсон описывал термином «двойная ловушка»), таким образом, научился терпеть, а еще больше - не стараться понять. Когда ему было уже под сорок, ему предстояло пройти профессиональную переподготовку. Если преподаватель немного повышал голос или смотрел на него строго, он совершенно терялся и переставал понимать
Перестать знать, Философия гештальт-терапии
что-либо до конца занятия. При полном провале сознания он продолжал делать записи чисто механически. Только когда курс был окончен, закрывшись в своей комнате, он смог в одиночестве пересмотреть свои записи и отдать себе отчет в том, что все в них было совершенно ясно и
понятно.
Другую важную характерную особенность невроза Ф. Перлз. Р. Хефферлайн и П. Гудмен называют «преждевременное сглаживание конфликтов» : это может касаться конфликта двух желаний, конфликта между желанием и запретом, между желанием и элементом среды, составляющим препятствие, и так далее. С темой конфликта сопряжен один из центральных моментов гештальт-терапии, а именно признание агрессивности не как разрушения другого, а как фактора творчества. Слишком часто в нашей культуре конфликт уподобляется чему-то негативному, чего надо избегать, возможно, любой ценой, даже ценой невроза! Однако в процессе саморегуляции конфликт находит свое естественное место: к примеру, в конфликте желания и ценности нет ничего ненормального и нездорового. Это может быть конфликт желания быстрого обогащения и нравственных правил, воспринимаемых как главная ценность; или конфликт сексуального желания и супружеской верности; или конфликт между желанием нравиться и уважением собственных мнений, и так далее. Нас, как гештальт-терапевтов, интересует в данном случае не содержание этих желаний и этих ценностей, а гораздо больше интересует то, как пациент управляет конфликтной для него ситуацией.
Очень часто конфликт отрицают или разрешают как нечто мешающее, паразитическое, бесполезное, одним словом, нечто такое, от чего надо как можно скорее избавиться. Способом избавиться от него будет отрицание одной из сторон конфликта. В приведенном нами примере конфликта желания и ценности это можно сделать, сказав, что поскольку ценность здесь главное, всякого желания, идущего с ней в разрез, не существует; или наоборот - что ценность, о которой идет речь, по сути всегда была мнимой ценностью и, следовательно, не заслуживает того, чтобы дальше на ней задерживаться. Одна из сторон конфликта таким образом исчезает, перестает быть, и мир восстановлен.
Но если конфликт разрешен скоропалительно, чувство неудовлетворения может обнаружиться: отрицаемое желание может вернуться в другой форме, например, в виде психосоматических симптомов; отброшенная ценность может «отомстить», приняв форму острого и
внешне беспредметного чувства вины. Это еще одна дверь, ведущая в невроз.
Если, напротив, человек может принять этот конфликт желания и ценности и может позволить ему развиваться, очевидно, что это станет для него источником внутреннего неудобства и тревоги, возможно, даже настоящих мучений. Но в данном случае неудобство, тревога, страдания - не синонимы невроза, а нечто такое, что ему прямо противоположно: если эта фаза трудна для проживания, то это потому, что как минимум некоторое время не возникает никакой ясной фигуры. Но «ид ситуации» мобилизуется; в один момент очевидным представляется одно решение, мгновение спустя столь же очевидным и напрашивающимся кажется уже другое... пока не возникнет, быть может, совершенно неожиданная идея. Такой конфликт, далеко не будучи разрушительным, наоборот, созидателен, и фигура, возникающая в его итоге, не является победой какого-либо элемента конфликта. Ни один из двух не побеждает, а их столкновение рождает нечто новое. В нашем примере выходом из конфликта может быть преобразование шкалы ценностей; может быть также появление сомнений в слишком быстро принятом как само собой разумеющееся разделении сфер желания, с одной стороны, и ценностей - с другой. Наконец, с тем же успехом это может быть выбор в пользу следования одному из двух элементов конфликта, но без отрицания другого, без того, чтобы отбросить сомнения, неуверенность, тревогу, связанные с выбором. Скоропалительное сглаживание конфликтов, напротив, есть удобное с виду, но, в конечном счете, невротическое средство избежать этих сомнений и этих тревог.
Разумеется, сказанное в такой же мере относится к конфликтам между людьми. Быстро замять конфликт значит просто не придать никакого значения противной стороне и ее точке зрения: выставляя другого дурным человеком, участник конфликта занимает крайне удобную для себя эгоистическую позицию. Но повести себя также можно иначе, то есть во избежание потенциально мучительного конфликта задним числом переменить свои мнения и присоединиться к позиции другого, заняв не менее удобную позицию слияния. Реально принять конфликт означает согласиться на конфронтацию, в которой возникает новое. Необходимо столкнуть две позиции и дать время для того, чтобы они оставались в конфронтации со всем неудобством, вытекающим отсюда, до того момента, когда появится новая фигура, подчас поразительная своей абсолютной новизной, подчас удивляющая совсем иначе, ибо она оставляет после себя вопрос, как можно было не видеть ее до сих пор!
-17-
Конфликт в данном случае является не разрушением другого лица, а новым структурированием различных точек зрения, принимаемых как такое же количество истин, открывающим возможность для создания чего-либо нового.
Таким образом, если преждевременное сглаживание конфликтов должно быть расценено как невроз, понятно, что задачей гештальт-терапевта, наоборот, будет побудить пациента жить в конфликте, позволить конфликту развиваться; и гештальт-тералевт должен быть для пациента в достаточной мере поддерживающей фигурой, чтобы пациент смог вытерпеть то неприятное и мучительное, что связано с подобным опытом.
Терапия невроза, в общем, заключается в попытке сделать так, чтобы пациент вернул себе способности естественным для себя образом ориентироваться и действовать в среде. Каким бы путем невроз не был приобретен, он, действительно, всегда выражается в потере этих способностей, другими словами - в потере функций «эго». Но это потеря не есть только отсутствие чего-то: так как ориентация является жизненной необходимостью, эти функции «эго», которые позволяют нормальным порядком выбирать, отвергать, двигаться в направлении или избегать какого-то элемента среды, «замещаются» процессами, которые, будучи хроническими и неосознанными, дают столько невротических черт.
Если, например, я интроецировал то, что узнал - или вообразил себе - что от меня ожидают, я буду совершать действия, веря в то, что я выбираю, какие действия мне совершать, тогда как я всего лишь подчинился другому; если моя проекция заключается в том, что вся ответственность за события моей жизни лежит на другом лице, я могу впредь себя рассматривать только в роли претерпевающего ситуацию и реагирующего на нее, но не как действующее лицо; или же если я запрещаю себе всякое «агрессивное» действие путем ретрофлексии, я лишаю себя всякой возможности действовать, встаю в позицию отступающего, чьей функцией будет мольба встать на мое место, которая так никогда и не будет сформулирована прямо! Проекция позволяет ориентироваться в среде, не принимая на себя за это ответственности; ретрофлексия, если говорить о ней, позволяет манипулировать средой, так же не беря на себя за это малейшей ответственности. Сколько таких случаев - столько и иллюстраций того, что происходит в случае утраты функций «эго»: неосознанным образом именно на среду (или элемент среды) возлагается задача занять оставшееся вакантным место «я».
Перестать знать. Философия гештальт-терапии
Так как эти процессы проекции, ретрофлексии, интроекции в позиции слияния и в эгоистической позиции имеют смысл и функцию (а именно функцию замещения потерянных функций «эго»), терапевтическая работа должна принимать их в расчет: для некоторых пациентов это единственное остающееся средство ориентироваться в среде и манипулировать ей. Лишить их этого (рассуждая, как иногда рассуждают в гештальт-терапии, то есть видя здесь «сопротивление», которое нужно сломить) означает заставить принять риск разрушения и тревоги настолько значительный, что единственным выходом для таких пациентов будет прервать терапию. Надо сначала, напротив, помочь пациенту найти свое «я», восстановить свои способности ориентации и манипулирования, и чаще всего вокруг таких «мелких вещей» разыгрывается терапевтическое взаимодействие. И только затем, когда функции «эго» начнут восстанавливаться, проекции, ретрофлексии, интроекции и так далее, став менее важными, могут мало-помалу исчезать (или, по крайней мере, сократиться достаточно, чтобы пациент вышел из невроза) сами собой или с помощью терапии. Восстановить функции «эго» - это также и, быть может, прежде всего, восстановить чувство «я»: если, выступая гештальт-терапевтами, мы так часто, доходя иногда до смешного, призываем клиентов говорить «я делаю то-то» вместо «мною делается», мы стремимся тем самым к тому, чтобы к клиенту вернулось чувство, что именно он является субъектом собственного опыта и опыт по отношению к нему не является чем-то внешним или даже посторонним. И очень часто переход к фразам типа «я делаю то-то» сопровождается возрастанием тревоги; это знак того, что фразы типа «мною делается» имели функцией избегать чего-то: может быть - избегать конфликта; на более глубоком уровне - избегать экзистенциальной тревоги, сопряженной с чувствами одиночества и конечности, которая в тот или иной момент возникает неизбежно, когда говорить о себе «я делаю» становится для нас по-настоящему привычным.
Это возрастание тревоги в ходе терапии, возможно, является наиболее важным фактором, способствующим тому, чтобы ситуация терапии развивалась, разумеется, при условии, что данное возрастание тревожности будет для клиента переносимым, то есть при условии, что доверие к терапевту и терапевтические отношения будут достаточно развитыми. Появление тревоги в момент терапевтического сеанса приведет пациента к тому, что либо он признает то, что с тревожностью можно жить и проходить через нее, либо пресечет ее путем обычных процессов прерывания контакта (интроекция, проекция, ретрофлексия и
-19-
Перестать знать. Философия гештальт-терапии
так далее). В первом случае он приобретает, быть может, абсолютно новый для себя опыт, заключающийся в том, что тревожность переносима и даже - при условии ее принятия - может быть носителем неожиданной энергии. Второй случай дает ему возможность с помощью терапевта осознать прерывания начатого контакта, исследовать его функции и свойства и при каких-то обстоятельствах перестать пользоваться такими прерываниями контакта.
Итак, возрастание тревоги и безопасность развертываются в одно и то же время. Вокруг этих двух осей гештальт-терапевт организует, структурирует терапевтическое поле, добиваясь того, чтобы терапевтические рамки были не только совокупностью правил и упорядочений. Скорее терапию надо воспринимать как средство структурирования опыта, как то, что позволит - вокруг как будто установленных «правил» - разыгрываться одновременно повторению невротических процессов и возможности их преодоления.
В качестве примера мне вспоминается здесь пациент, переживавший тяжелую депрессию после его увольнения с работы. Таким, во всяком случае, являлось единственное объяснение, которое он мог дать своему положению, поскольку до того у него все было хорошо; у него было «положение», нормальная семья (он был женат и имел двух детей); говоря о своем детстве, он описывал его как счастливое и лишенное проблем. Сам его способ описывать эту почти идиллическую ситуацию, тон голоса, который он использовал, вежливость, с которой он интересовался моими делами, все это наводило меня на мысль о том, что, пожалуй, в нем много ретрофлексированной агрессии. Такое предположение подтверждал повторяющийся сон, который реже снился ему теперь, но часто снился в детстве и отрочестве: в этом сне его преследовал некий пугающий его персонаж, и единственным выходом было скрыться под землей. Этот персонаж сна имел ту же профессию, что и отец пациента в реальности, но пациент не видел здесь никакой связи. Агрессия в любой форме была для него немыслима до того дня, когда однажды он слег в постель и позвонил мне с тем, чтобы сказать, что не сможет прийти на сеанс терапии. Имея в виду оговоренные нами в начале терапии правила по поводу пропуска сеансов, я сообщил ему, что плату за этот сеанс он остается мне должен. Во время следующего сеанса по прошествии нескольких минут он вернулся к этому вопросу, сначала почти извиняясь, потом высказывая сомнения насчет обоснованности моей позиции и стремясь договориться. Постепенно его сдержанность сменилась отвержением, агрессивностью и гневом. В конце
-20-
концов он решил, что не будет платить мне за пропущенный сеанс. Это был решающий момент терапевтической работы. Пациент вышел, наконец, из ретрофлексии и, возможно, впервые приобрел опыт того, что разногласие, конфликт, даже прямое столкновение могут не приводить ни к разрушению того или другого вовлеченного в конфликт лица, ни к разрыву отношений.
В данном случае, именно правило позволило, наконец, этому пациенту выйти из ретрофлексии, сделав возможной конфронтацию на фоне обеспеченной безопасности: доверие между нами было в достаточной мере установленным, чтобы можно было пойти на такой риск, даже если, конечно, подобное не лишено известного чувства тревоги... В терапевтической ситуации были одновременно повторение и новизна: повторение сначала, заключающееся в принятии пациентом того, что вменяет ему лицо, принимающее за него решения; но также и нечто новое, состоящее в способе выхода из ситуации посредством мобилизации агрессии, что было невозможно или запрещено до того.
Повторение и новизна: весьма часто пациенты воспринимают свою жизнь и свою терапию как сплошное повторение, при котором ничего не меняется. Это тупик, который Ф. Перлз определял в качестве необходимого этапа; и поиск выхода из тупика волевым усилием по большей части не дает ничего. Выход найдется, если он вообще есть, не столько в форсировании процесса, сколько путем временного принятия тупика со всем вытекающим отсюда внутренним неудобством. Роль терапевта при этом заключается не в том, чтобы искать, как пациенту выйти из тупика, а в том, чтобы сопровождать его в трудности этого опыта, в том числе в ощущении, может быть, временном, но реальном, что ничего нельзя сделать. В тупике, действительно, не совершается ничего, чувство неловкости и неудобства об этом свидетельствует: «фон» мобилизуется, но никакая ясная фигура не возникает. Фигура может возникнуть только в том случае, если пациент и терапевт соглашаются претерпеть это неудобство.
Рискованным здесь может оказаться нетерпеливость терапевта, его охота «сделать дело», желание вывести своего пациента из того положения, в котором он находится, помочь ему - не говоря уже о чувстве вины за ощущение собственного бессилия, в то время как гештальт-терапия располагает таким количеством искусных и мощных техник! На деле единственная вещь, которая может помочь пациенту, заключается в присутствии терапевта; его присутствие в одно и то же время должно быть близким и ненавязчивым, а его образ действия одновре-
-21-
Перестать зноть. Философия гештальт-терапии
менно трогающим и спокойным. Пожалуй, можно сказать, что тупик является моментом упомянутой выше саморегуляции, когда кажется, что все застопорилось, но работает «ид». Разумеется, и в данном случае сопряженная с переживанием тупика тревога будет переносимой только при условии в достаточной мере обеспеченной безопасности.
Терапия невроза происходит путем восстановления функций «эго»: это открывает возможность наилучшего приспособления к совершающемуся здесь и сейчас - или приспособления того, что совершается здесь и сейчас, к моим потребностям, желаниям или стремлениям в данный момент. Это путь к восстановлению саморегуляции, к установлению спонтанных иерархий в поле, к принятию нового, касается ли это новое организма или же среды.
Вместе с тем, должно быть ясно, что говорить об одних только функциях «эго» можно, лишь абстрагируясь от глобализирующего видения гештальт-терапии: функции «эго» вовсе не стоит воспринимать в качестве автономной способности, отделимой от целого. Различные функции «self» не являются вещами, сущностями, обладающими своим существованием. Если нам удобно говорить о функциях «эго», «ид», «персоналити», это не имеет другого оправдания кроме... нашего удобства. Можно сказать, что поскольку «self» (термин, возможно, не слишком адекватный в нашей франкоязычной культуре) есть не что иное, как развертывание процесса контакта, различные функции «self» являются различными особенностями данного контакта: они обозначают господствующие способы бытия в мире в данный момент.
Вот почему восстановление функций «эго», столь часто упоминавшееся выше, не может совершиться без мобилизации функций «ид» и «персоналити».
Ориентация и манипуляция, выбор и отвержение - все это в нашей «картографии» функции «эго»; но ничего из сказанного не является адекватным без отсылки к «ид ситуации» и без того, чтобы принять во внимание потребности, желания, ощущения, страхи или привязанности. Это все равно, что сказать, что гештальт-терапия не может встать в тупик во всех этих отношениях сразу: выбор, решение, ответственность существуют лишь на фоне желаний, возбуждений, страхов, тревог, и все это требует терапии, чтобы мобилизация функций «эго» не оказалась чистой воды иллюзией.
Но так же верно и то, что выбор, решение, ответственность не могут зависеть исключительно от желаний, потребностей, ощущений, страхов, привязанностей и так далее. Чтобы любой новый опыт приоб-
-22-
рел смысл, требуется отсылка к предшествующему опыту. Новый опыт должен обрести смысл на фоне уже бывшего, на фоне того, что я знаю и пережил, и того, как я это пережил, на фоне того, что я есть, даже если то, что «я есть», не отсылает к какой-то сущности, а отсылает к чему-то временному, к некоему «я стал таким-то». Все это мы обозначаем - опять же в нашей «картографии» - как функцию «персоналити». Это обращение к тому, что я есть, к предшествующему личностному опыту, который помог мне себя построить (или который помешал в этом), к тем системам ценностей, убеждений, пристрастий, которые являются моими. Это также способность усвоить или нет опыт, в который я вовлечен. И лишь все это вместе ведет к тому, что функции «эго» могут «работать» как следует.
В такой ситуации, чтобы восстановить функции «эго», необходимо одновременно работать над функцией «ид» и функцией «персоналити». Работа над функцией «ид» должна касаться оформления потребностей, желаний, ощущений и весьма часто она происходит путем идентификации, принятия, прохождения... значительного числа тревог и эмоций. Что же касается работы над функцией «персоналити», то речь, например, может идти о том, чтобы поставить под сомнение то, как пациент представляет себя; исследовать, откуда к нему пришел этот образ, происходит ли он из его собственного опыта, или является интроектом, пришедшим из среды, или проекцией того, каким среда его видит.
Мы встречаем здесь «парадоксальную теорию изменения», которую развивает Арнольд Бейссер: «Изменение, - пишет он, - возникает тогда, когда субъект становится тем, что он есть, а не тогда, когда он пытается стать тем, чем он не является»7. Мы, наверное, все-таки оговоримся, что глагол «быть» мы понимаем здесь не столько в смысле состояния или сущности, к чему, похоже склоняется А. Бейссер, а в смысле становления и существования. И имея в виду гештальт-терапию, автор добавляет: «Отвергая роль агента изменения, мы делаем изменение возможным» .
-23-
Перестать знать. Философия гештальт-терапии
Жак Блез
Этика, философия и психотерапия*
Согласиться сделать вступительный доклад на конференции Французского Гештальт Общества1 было для меня непростым решением, и мне непросто говорить теперь. Я преодолел немало сомнений, колебаний, неуверенности, для чего были как минимум две причины.
Первая - теоретического и методологического порядка. Она состоит в том, что предмет, который мне надо рассмотреть, огромен, если, говоря о психотерапии, ставить вопрос об этике, а не ограничиться размышлениями по поводу деонтологии и морали. К тому же, этика с необходимостью отсылает к индивидуальности; я еще к этому вернусь ниже. Сколь же претенциозным для отдельного человека будет желание определять этику для других!
Вторая причина моих сомнений связана с контекстом. Я имею в виду Французское Гештальт Общество и споры, в которые мы вовлечены. Лица, не являющиеся членами Административного Совета, не имеют об этих спорах точной и прямой информации (что объяснимо и прискорбно в одно и то же время). В течение последних месяцев, а то и нескольких последних лет эти споры не всегда развертываются в атмосфере безмятежности, доверия и взаимного уважения. Естественно, я к этому скорее всего причастен.
Как прекрасно известно всем присутствующим, с гештальтистской точки зрения, если функция «ид» нарушена, то возникающая фигура непременно будет слабой, блеклой и неинтересной. Иными словами, если фон не прояснен, разговор об этике в психотерапии рискует не окончиться ни чем, кроме иллюзорного согласия. Конечно, я не могу путем моего вмешательства прояснить фон, но я не могу также игнорировать его важность.
Таков контекст.
Этика мораль, деонтология
Три этих слова, «этика», «мораль» и «деонтология», часто употребляют как взаимозаменяемые, и если мы сопоставим их этимологии, то найдем много схожего.
Blaize J. Ethique, philosophic et psychotherapie // Blaize J. Ne plus savoir. Phenomenologie et etique de la psychotherapie. Bordeaux, 2001, p. 189-203.
-24-
Однако важно их различать. Я начну с одного примера. Несколько лет назад я имел беседу с одним человеком на предмет возможного начала терапии. Очень скоро, через каких-то пятнадцать или двадцать минут я почувствовал себя оскорбленным, шокированным, возмущенным, рассерженным (на уровне физиологии, а не только внешне) тем, как он говорил о своих отношениях с женщинами. Для него они были вещи, которые служили удовлетворению его потребностей и которые можно было выкинуть после употребления,
Когда в конце нашей беседы он задал мне вопрос о том, что я думаю о возможности работы с ним, я ему ответил: «Да, Вы способны в определенные моменты улавливать гнев и возмущение, которые я испытываю, выслушивая Вас». Он решил не продолжать и, я полагаю, правильно сделал. По этому поводу можно сказать, что я, должно быть, «не справился с контрпереносом»... Со своей стороны, я вижу в этом вопрос этической позиции. И здесь я хотел бы процитировать автора, чья книга может послужить для меня путеводной нитью на протяжении всего доклада. Я говорю о Робере Мисрахи. В своей работе «Значение этики» он определяет этику как «рефлексию по поводу импликаций желания»2. Прояснять для пациента, с чем сопряжено его желание пройти у меня терапию, прояснять для себя, с чем сопряжено мое желание сказать ему «да» или сказать ему «нет», - это значит касаться этики.
Такая рефлексия по поводу импликаций желания необходима, когда есть кризис, если мы подразумеваем под кризисом «рефлексивный момент осознания существенного расхождения между желанием и возможностью его удовлетворения»3. Желание, о котором, в данном случае, идет речь, не является потребностью в гештальтистском смысле слова; это одновременно желание и мысль, желание и смысл. Лишь в момент кризиса желание может натолкнуться на страдание, боль и даже сепарацию. В переданном примере была сепарация. Во что выльется рефлексия по поводу кризиса внутри Французского Гештальт Общества? Естественно, я не могу судить об этом за всех членов Общества, а просто скажу, куда эта рефлексия приводит меня лично.
Дать клиенту согласие на терапию всегда является в том числе этическим выбором в значении рефлексии по поводу импликаций этого желания. Согласиться войти в такое Общество, как наше, оставаться в нем или покинуть его - все это также имеет прямое отношение к этике. Это сопряжено с желанием каждого из нас сделать эти выборы.
Впрочем, раз я цитирую Р. Мисрахи, я хотел бы воспроизвести его разбор, касающийся вопросов морали, деонтологии и этики.
-25-
Перестать знать, Философия гештальт-терапии
«Говоря о человеке, - пишет он, - мы должны сначала узнать, что представляет собой существо, по поводу которого мы желаем выработать этику»4. Р. Мисрахи определяет его в качестве «существа целостного, активного, синтезирующего» и называет «субъектом, ибо одновременно он есть все эти объединенные в нем действия и (более или менее ясное) осознание этих действий и развертывающейся в них его внутренней идентичности» , Здесь мы не далеко уходим от гештальти-стской точки зрения на организм как целое и определения функции «персоналити». Субъект, о котором толкует Р. Мисрахи. есть одновременно тело-субъект и сознание, он избегает детерминизма, так как обладает свободой действия, способностью проявить инициативу и так далее.
Это принципиально, ибо вопрос этики может быть поставлен только в контексте признания за субъектом способности совершать выборы. Проблема этики как раз и возникает тогда, когда субъект больше не в состоянии делать выбор спонтанно, когда для своего выбора он должен найти опору в чем-то внешнем (или в чем-то таком, что представляется внешним) по отношению к нему самому. Делая выборы, на что субъект может опереться?
Первая возможность - это мораль. Всякая мораль, в глазах Р. Мисрахи, основывается на ценностях, во имя которых осуществляется выбор. Такими ценностями могут являться высшее благо, долг, добродетель и так далее.
С точки зрения Платона, высшее благо руководит людьми таким образом, что предопределяет правильные поступки, и это построено на превосходстве сверхчувственного мира над миром чувственных восприятий. Здесь двойной дуализм: чувственного и сверхчувственного мира, с одной стороны, и бессмертной души и бренного тела - с другой. Эта концепция отсылает к чисто внешней позиции: есть абсолютное благо, данное человеку извне, предшествующее всякому опыту и всякому действию, и речь идет о том, чтобы постараться его достигнуть. Что и говорить, концепция соблазнительная, но, как это подчеркивает Р. Мисрахи. отсылающая к чему-то настолько совершенному, что это что-то, в сущности, неприменимо, потому как критериев, позволяющих судить о приближении к абсолютному благу или удалении от него, практически не существует. В таких условиях, «если абсолютный моральный идеал не годится в дело в том смысле, что не заключает в себе никакого конкретного содержания и никак не предопределяет действия, он возникает как простое оправдание совершенных действий, которое
-26-
совершается его именем, но исходит в действительности из других соображений» .
Подобная мораль, основанная на системе ценностей, о которых утверждается, что они существуют сами по себе, независимо от субъекта, едва ли является руководством к действию. И. Кант попытался преодолеть это затруднение путем определения морального действия в качестве такого действия, которое является осуществлением должного, а не такого, которое просто отвечает должному: моральное действие исходит только из морального закона и никогда - из личного интереса. Критерий морального действия, таким образом, не затрагивает содержания этого действия, а касается только его формы: сам способ принятия решения действовать таким-то образом - из чувства долга или своего интереса, - делает это действие моральным или аморальным. И это чувство формально должного создает возможность универсальной морали: моральным действием является такое, максиме которой можно придать всеобщее значение; и наоборот, если максима имеет силу лишь для частных случаев, тогда действие не является моральным.
Тем не менее, подчеркивает Р. Мисрахи, проблема не решается так просто, ибо если мы принимаем в расчет только форму действия вне зависимости от того, в чем это действие состоит, то мы можем прийти к моральному оправданию весьма сомнительных вещей или же осудить ложь «во спасение перед лицом полиции или оккупантов»7. Главное же, вероятно, в том, что эта мораль основывается на дихотомии желания и разума (а не на идее единого субъекта). Кантианская мораль возможна при условии, что человек является существом, наделенным чистым разумом, для которого желания несущественны.
Как бы это ни было у И. Канта и Платона, можно сказать, что некоторым образом мораль терпит крах, потому что она исходит из ценностей, которые утверждаются как универсальные и внешние по отношению к человеку (даже если у И. Канта индивид находит моральный закон в себе самом), ценностей, по отношению к которым человек должен найти свое место. Говорить о морали субъекта с такой точки зрения, следовательно, будет противоречием в терминах, и расхожий смысл «морали» покрывает, в конце концов, область выражений следующего порядка; «это хорошо», «это дурно», «так повелось», «надо сделать так», «не надо»; это изобилие формулировок рисует царство морали как чего-то внешнего.
Если, стало быть, мы приходим к констатации провала морали, основанной на внешней точке наблюдения, а также на дихотомии души и
-27-
Жак Блез
Перестать знать. Философия гештальт-терапии

тела, или редукции желания к чему-то случайному, и утверждению одного разума, возникает вопрос: какое основание или какое руководство может быть у нас для того, чтобы действовать?
Деонтология куда как конкретнее в том смысле, что она лишена универсалистских претензий (есть деонтологии во множественном числе, а не одна деонтология в единственном числе). Всякая деонтология определяется как относящаяся к некоторому роду деятельности, в основном профессиональной, и всякий раз деонтология отводит большое место идее ответственности. Таким образом, по своим притязаниям деонтологии скромнее морали и. в то же время, они кажутся лучшим руководством в повседневной профессиональной деятельности, например, в области психотерапии.
Но если посмотреть пристальнее, можно заметить, что то конкретное, о котором идет речь, часто бывает довольно абстрактным. В самом деле, деонтологические правила, определяемые профессией, столько же и стоят: они применимы в профессиональном поле, и не встречаются в других деонтологиях.
Например, медицинская деонтология запрещает врачу причинять смерть; но военная деонтология предписывает убийство врага, по крайней мере в некоторых случаях... Как тогда должен вести себя военный врач? Какими должны быть военные операции, преследующие гуманитарные цели? Наконец, что представляет из себя решение сложить оружие во имя сохранения жизни?
Иными словами, деонтология, говорит Р. Мисрахи, также терпит крах, поскольку она некоторым образом лишь повторяет в виде тавтологии определение, принимаемое такой-то профессией. Например, профессия врача или же учителя «не подразумевает никакого стабильного и универсального определения: светский врач вовсе не так представляет себе свою практику, как врач-мусульманин или правоверный еврей» . Следовательно, по определению, вмененному профессией, вырабатывается кодекс, который согласуется с этим определением, но который является ничем иным, как всего лишь более или менее развернутым повторением данного определения. И значит, «деонтология только выражает тавтологическим образом (и весьма туманно) частный взгляд на данную профессию, и этот взгляд не обоснован и не оправдан никаким принципом» . Во всем этом, безусловно, много произвольного.
В этом отношении может быть небезынтересным исследовать кодексы деонтологии в психотерапевтической профессии. Я возьму для рассмотрения три таких кодекса.
-28-
Правило отказа от сексуальных отношений с клиентом утверждается как основополагающее во всех трех.
Согласно «Деонтологическому кодексу Национального Синдиката практикующих психотерапию», «психотерапевт воздерживается от любых сексуальных отношений со своими пациентами; психотерапевт воздерживается от любых сексуальных отношений с обучающимися у него студентами. Супервизор воздерживается от любых сексуальных
10 гт,
отношении со всеми лицами, которых он супервизирует» . Это правило, или скорее серия правил, основывается на двух имплицитных идеях: первая заключается в том, что лечить, учить и супервизировать суть роды деятельности одной и той же природы; другая - что сексуальные отношения с пациентом противоречат по сути профессии психотерапевта. Но ни о том, ни о другом кодекс деонтологии не говорит ничего. Речь идет, следовательно, о тавтологии: поскольку занятия психотерапией предполагают сексуальное воздержание в отношениях с пациентами, психотерапевт должен воздерживаться! Я совсем не хочу сказать, что это правило плохое (впрочем, как и то, что оно хорошее). Речь идет о том, чтобы показать границы деонтологии.
Что касается Европейской Ассоциации Гештальт-терапии, в ее кодексе написано следующее: «Гештальт-терапевт должен признавать важность отношений для эффективности терапии... Гештальт-терапевт должен действовать в соответствии с этим и не эксплуатировать своих клиентов в финансовом, сексуальном и эмоциональном отношении на основе выигрышности своего положения и ради удовлетворения своих нужд» . Имплицитной здесь является идея, что осуществление власти не является психотерапевтическим, а следствием, снова тавтологическим, отсюда будет запрет на сексуальную эксплуатацию. Следующая статья того же кодекса утверждает, «сексуальные домогательства... не являются этическими». Остается узнать, все ли сексуальные отношения между психотерапевтом и пациентом обязательно будут эксплуатацией или домогательствами? О границах применения сказанных правил не сообщается ничего.
12
ципа» . То есть природа терапии такова, что исключает всякие сексу-
-29-
Наконец, «Этический кодекс Французского Общества биоэнергетического анализа» содержит следующее положение: «Сертифицированные или обучающиеся биоэнергетические аналитики ни под каким предлогом не могут вступать в сексуальные отношения со своими пациентами. Ввиду самой природы терапевтических отношений признается, что окончание терапевтической работы не отменяет этого прин-
Жак Блез
Перестать знать. Философия гештальт-терапии

альные отношения с пациентами, что может быть и справедливо, однако внутри кодекса сводится к самой элементарной ошибке «petitio principii»**. Второе утверждение, имплицитно присутствующее здесь, очевидно состоит в том, что терапевтические отношения завязываются на всю жизнь, и кодекс деонтологии тем более не может выступать для этого основанием.
В этих нескольких примерах ясно видно, что деонтология сама по себе (при всей ее полезности в некоторых отношениях) не может быть настоящим руководством к действию.
Тогда остается этика. Р. Мисрахи определяет ее как «поиск системы принципов, предназначенных для ориентирования действия в направлении достижения полноты смысла»1 . Или по-другому: этика есть «мыслительная организация желания»14. Этику обосновывает не профессиональный кодекс, ни тем более внешние и универсальные ценности, что-либо внешнее по отношению к субъекту: этику создает сам субъект. Вслед за Р. Мисрахи здесь можно говорить о конверсии: речь не идет больше о том. чтобы исходить из ценностей или рода деятельности, дабы прийти от них к субъекту, но о том, чтобы «двигаться от субъекта к объектам и ценностям»15. В сердце этики находится субъект, и именно в нем коренится креативный динамизм (в гештальт-терапии сказали бы: организм, способный к творческому приспособлению), именно субъект изобретает «пели и ценности, значения и языки, ситуации и силовые линии» . Этот субъект есть также интенциональность, так что «креативный динамизм» означает «желание и интенциональность, аффективное и рефлекторное, смысл и ценность»17. Если Р. Мисрахи выражается таким образом, то его обороты речи не стоит понимать как дихотомии: например, желание и интенциональность не являются двумя ликами одного предмета; и ни в коем случае речь не идет о двух «реальностях» или двух «сферах», которые надо связать.
Тогда вопрос в том, чтобы знать, как сделать так, чтобы желание пришло к своему исполнению. Но здесь надо уточнить, что исполнение желания не является удовлетворением потребности: исполнение желания - это то, как субъект придает смысл, включая сюда отсрочивание удовлетворения потребностей или отказ от них.
Исполнение желания обозначается у Р. Мисрахи словом «радость». Полное объяснение этого термина займет слишком много времени, но
Petitio principii - логическая ошибка «предвосхищение основания», когда нечто определяется или доказывается посредством того, что требуется определить или доказать. - Прим, перев.
-30-
если говорить о самом для нас важном, то этическое действие в данном контексте определяется тремя критериями:
Прежде всего, это позитивность, то есть то, что идет в направлении исполнения желания (в смысле желания-смысла-ценности) субъекта.
Затем взаимность, которая отсылает к осознанию существования и ценности другого, осознанию, которое утверждается через действие. Речь не идет о взаимности в альтруистическом - или моральном -смысле слова, но о взаимности, понятой как само определение субъекта: действительно, если субъект определяется в качестве желания, то тогда другой сюда непосредственно замешан. Другой не является чем-то внешним, и вместе с Э. Гуссерлем можно говорить об «имманентной трансцендентности». Эта экзистенциальная взаимность выливается в возрастание смысла и возрастание радости.
Наконец, третий критерий - это особенность, в том смысле, что «взаимность принимает в расчет не абстрактно-универсальное, а то конкретное и особенное, которое свойственно лицам, вовлеченным в
1 О
отношение» . И Р. Мисрахи добавляет: «Принятие в расчет и уважение личностных особенностей желаний и радостей как раз и являются кри-
19
териями приемлемого действия, заслуживающего продолжения» .
Помимо содержательных деталей анализа Р. Мисрахи, можно иметь в виду еще несколько соображений. С одной стороны, мораль и деонтология одинаково основываются на идее внешнего абсолюта - внешних по отношению к индивиду ценностей в случае морали и внешней стороне профессиональной деятельности и ее определения в случае деонтологии. С другой стороны, этика, напротив, строится на единственном основании субъекта и есть не что иное, как развертывание того, что заключено в самом понятии субъекта. Наконец, что не маловажно, этика является не кодифицированной системой, а действием.
Этика есть акт размышления по поводу того, что сопряжено с желанием, возникающим в момент кризиса, когда желание оканчивается не исполнением, а его отрицанием. В этом смысле понятие «этического кодекса» в той мере, в какой оно отрицает особенность субъекта, действия, момента, есть противоречие в терминах. Оно просто не имеет смысла,
Гештальт-терапия, деонтология и этика
Насколько все это может нас просветить в том, что касается гештальт-терапии и нашей практики гештальт-терапевтов?
-31-
Жак 6/
Перестать зноть. Философия гештальт-терапии

Прежде всего, говоря о деонтологии, мне кажется возможным, а то и необходимым признать множественность деонтологии, возможных для гештальт-терапевта и отвечающих имплицитным моделям, которые мы имеем по поводу гештальт-терапии. Слово «модель» здесь употреблено в смысле некоторой теоретической конструкции, которая делает ударение на одних чертах и отправляет в тень другие, с целью лучше обозначить различия, часто их преувеличивая.
В первой модели в центр ставится поле организм/среда, где организм рассматривается только как один из элементов поля, и при этом подчеркивается тот факт, что поле является саморегулирующимся. В рамках этой модели невроз воспринимается как нарушение этого саморегулирования; другими словами - как нарушение, или результат нарушения границы контакта в поле организм/среда. Тогда в качестве терапевтического будет расцениваться всякое действие (включая то, чтобы промолчать или «не делать ничего»), позволяющее преодолеть нарушение границы контакта, дабы восстановить здоровую саморегуляцию поля организм/среда. Заодно, в согласии с деонтологией будет всякое поведение терапевта, способствующее этому восстановлению саморегуляции. Здесь можно видеть, что переход к кодексу деонтологии предполагает прояснение теоретических и методологических понятий каждого. Но это только одна из возможных моделей.
Во второй модели, также имеющей отношение к гештальт-терапии, на первый план ставится тема удовлетворения потребностей. Невроз провозглашается, в таком случае, невозможностью или трудностью для лица удовлетворять свои потребности, а то и просто их идентифицировать. Акцент делается не на поле и границе контакта, а на индивиде, понятом почти как монада, который - на следующем уровне рассмотрения - входит в отношение со средой. В такой перспективе терапевтическим будет действие, помогающее пациенту найти необходимые средства, чтобы отождествить свои потребности и, насколько это возможно, их удовлетворить. Идя до конца, в рамках этой модели мы получим следующую картину: если обретение средства, с помощью которого пациент может удовлетворить свои потребности, предполагает сексуальные отношения с терапевтом, то с какой стати этот последний должен отказать ему в такой просьбе (или во всяком случае - отказывать систематически)?
Иначе говоря, в зависимости от того, что именно оказывается в центре гештальтистской модели, деонтология будет существенно различаться. И в таком смысле нельзя узнать, кто прав, а кто ошибается;
-32-
настоятельной потребностью будет скорее иметь смелость признать наши различия, признать другого в его отличиях и вывести отсюда импликации в план множественных деонтологии.
Также в связи с деонтологией мне кажется существенным затронуть еще один момент: одна из особенностей гештальтистской теории заключается в присущем ей понимании невроза в качестве «преждевременного сглаживания конфликтов»". Пальма первенства, слишком поспешно отданная одной или другой силе (организму или среде), или поиск уродливого компромисса, мешает конфликту развиться, а заодно мешает появлению хорошего гештальта, который черпает свою энергию в конфликтующих силах. Это скоропалительное сглаживание конфликта открывает дверь для того, что Ф. Перлз и П. Гудмен называют псевдо-конфликтом: вопрос касается в этом случае того, кто первый, или кто лучший, или кто первый начал...
Тогда мы приходим (в процессе, который выглядит совсем по-детски, но который становится весьма изощренным у «взрослых», вроде нас) к победам, не дающим ничего (по меньшей мере, внешне), или к горечи поражения. Гештальтистская деонтология в рассматриваемой перспективе предписывает избегать всякого преждевременного сглаживания конфликтов. Согласно ее требованию, объект конфликта должен быть ясно назван, позиции - действительно заняты, глубинные конфликты - не спущены на тормозах межличностных конфликтов, которые, если и существуют, то, вероятно, не являются самым главным.
Естественно, я не могу здесь абстрагироваться от контекста, в котором я говорю, а именно контекста нашего Французского Гештальт Общества. В этом Обществе много лет (возможно, с момента основания, но я при этом не присутствовал) всегда были и не решались одни и те же проблемы, например, в том, что касается критериев признания профессиональной компетентности, необходимости для терапевта самому пройти индивидуальную терапию или же ориентации журнала, который мы издаем. Такое упорство, с которым все эти вопросы оставляются без внимания, по-видимому, указывает на преждевременное сглаживание конфликтов, то есть сокрытие наших расхождений, касающихся гештальт-терапии не только в методологическом плане, но также в плане теоретическом и философском.
Невозможность для нас развить эти глубинные конфликты выливается в псевдо-конфликты - эти тихие триумфы (при всей комичности соединении слов «тихий» и «триумф»), которых каждый без труда вспомнит множество.
-33-
Жак Блез
Перестатъ знать. Философия гештальт-терапии

Конечно, это преждевременное сглаживание конфликтов позволяет избегать раскола и сохранять единство. Но, с другой стороны, оно же является препятствием для утверждения особенностей каждого из существующих взглядов.
Касаясь нашей ситуации во Французском Гештальт Обществе, и имея в виду понятие преждевременного сглаживания конфликтов, я предлагаю ввести новое (конечно, еще недоработанное) понятие перезревшего решения («pacification postmaturee») конфликтов. Может быть, в самом деле, пришло время сказать; «Остановим ложный конфликт, позволяющий избегать разговора об истинных различиях; взглянем на то, какие мы есть; и продолжим работать вместе или по отдельности».
Что же касается этики, то я не думаю, что в гештальт-терапии есть нечто особенное. Этика, понятая в духе Р. Мисрахи, касается субъекта и его осуществления, и именно субъект является одновременно желанием и рефлексией. Но если гештальт-терапия ничего не говорит об этике, каждый гештальт-терапевт, будучи субъектом, неизбежно сталкивается с этическими вопросами: когда в работе с пациентом обнаруживается кризис, когда он сталкивается с серьезным расхождением своих желаний (как терапевта) и их осуществлением в терапевтических взаимоотношениях, тогда для него возникает вопрос: но не о том, что он должен делать (это вопрос из области морали), а о выборе действия, которое могло бы видоизменить это расхождение, принимая в расчет критерии позитивности, взаимности, особенности. Это вопрос этики.
Наконец, дело не в том, чтобы определить некую этику для такого Общества, как наше. Конечно, можно спорить по поводу наших этических выборов. Но ловушкой было бы желание любой ценой прийти к некоей общей этике; это было бы противоречием в терминах. Напротив, основополагающим решением, вероятно, была бы открытая конфронтация между нами по поводу наших этических выборов и вопросов, и каждый поступал бы так, как ему кажется правильным. На этом уровне вопрос, встающий перед каждым из нас, можно сформулировать следующим образом: идет ли в направлении осуществления моего желания не только как члена данного общества, но, прежде всего, как субъекта, все то, что происходит внутри данного общества, то, что делаю я, что даю и что получаю.
Задаться таким вопросом значит войти в фазу рефлексии, необходимость которой обусловлена кризисом. Ответом по-прежнему будет не ответ на вопрос «что я должен делать», а суждение о том, «что я вы-
-34-
бираю», подчиняясь все тем же критериям позитивности, взаимности и особенности.
Эти критерии позитивности, взаимности и особенности подразумевают стремление понять другого и усилие, направленное на то, чтобы он понял тебя. Но, в то же время, они исключают упрямую назойливость и всякую ожесточенность, направленные на то, чтобы переубедить другого и обратить его в свою веру. После совершившегося обмена мнениями они требуют молчания и уважения. Это время является временем решения, которое каждый должен принять для себя сам.
Время решения
В данном докладе я попытался локализовать понятия «этики», «морали» и «деонтологии». Я постарался сделать это таким образом, чтобы поставить при этом два блока вопросов: первый касается занятий психотерапией, гештальт-терапией в частности; второй - нашего Общества, Французского Гештальт Общества. Этот второй блок вопросов, возможно, не является более значимым, но, тем не менее, составляет непременное условие содержательности нашего общения. Действительно, что мы за люди? Что нас связывает? О чем мы говорим, когда говорим о гештальт-терапии? Есть ли между нами что-нибудь общее помимо слов, которыми мы пользуемся?
Что касается меня, то, в конечном счете, этот доклад позволил мне прояснить некоторые вещи, даже если, как я сказан в начале, для меня было непросто согласиться с ним выступить. Очевидно (даже если осознание такой очевидности пришло ко мне после многих колебаний и сомнений) что, я - и не только я - нахожусь в состоянии кризиса - о котором говорит Р. Мисрахи; это момент расхождения, насильственного разрыва между моим желанием (в смысле «желание-смысл-рефлексия-ценность») в качестве субъекта и тем, что я реально достигаю своим участием во Французском Обществе Гештальта.
Кризисный момент, в котором я нахожусь, является таким, в котором субъект не в силах уклониться от выбора. Об этом выборе, моем собственном выборе, даже если мне известно, что похожие вопросы мучают других людей; настало время объявить во всеуслышание. В самом деле, единственная честная позиция заключается в том, чтобы пойти до конца в моих размышлениях и извлечь из них следствия.
Об этом выборе можно сказать в нескольких словах. Данное выступление будет моим последним выступлением во Французском Геш-
-35-
тальт Обществе. То, что я могу найти для себя, оставаясь в его рядах, в плане исполнения моего желания, больше не может уравновесить чувства утомления, связанного с бесплодной тратой сил", которая оканчивается лишь продолжением конфликтов, больше не представляющих для меня интереса.
Итак, я выбираю сепарацию.
Перестать знать. Философия гештальт-терапии
Жак Блез
Изменение и отношение: какова парадигма?*
Чтобы попытаться определить то, что именно является терапевтическим в гештальт-терапии, необходимо сначала осветить несколько вопросов, касающихся патологии и изменения.
Прежде всего, следует отметить, что любая патология отсылает к нарушениям границы контакта. В таких нарушениях замешаны как среда, так и организм. Конечно, это влечет изменения «внутри» организма: например, ошибочное представление о себе (нарушения функции «пер-соналити»), сокращение присвоения (нарушения функции «ид»); все это увеличивает трудности ориентирования в поле и манипулирования им (утрата функций «эго»); тем не менее, существенно то, что патологию необходимо представлять себе, в первую очередь, как феномен границы контакта. То, что нарушено, не есть, прежде всего, нечто помещающееся внутри психики и даже не нечто локализуемое внутри организма. Нарушается существование в мире.
«Нарушенное» бытие в мире как результат нарушения границы контакта, как правило, характеризуется стереотипией опыта, ограничением свободы, отрицанием ответственности, невозможностью сталкиваться с новым или создавать новое; все это имеет отношение как к тому представлению, которое индивид имеет о себе, так и к образу мира и взаимодействия индивида и этого мира.
Одним словом, налицо обеднение (каковы бы ни были конкретные особенности) процесса создания/разрушения фигур и фонов. Такой обедненный процесс создания/разрушения фигур и фонов, обедненное формообразование («gestaltung») должно быть обнаружено терапевтом и должно стать предметом терапевтической работы.
В чем тогда состоит изменение? Идя по стопам исследований Г. Бейтсона и школы Пало Альто, я хотел бы различать несколько «уровней»1; изменение может означать то, что неоконченный гештальт в конце концов завершается. Например, это может быть случай, когда индивид, наконец, позволяет выйти на первый план сознания длительное время сдерживаемой ярости в отношении матери или отца: путем эмоциональной разрядки фигура, наконец, появляется.

-36-
* Blaize J. Changement et relation: quel paradigme? // Blaize J. Ne plus savoir. Phenomenologie et etique de la psychotherapie. Bordeaux, 2001, p. 59-72.
-37-
Перестать знать. Философия гештальт-терапии
Это не лишено интереса, однако данный опыт будет по-настоящему терапевтическим лишь при условии, что он выводит на второй уровень; речь идет о возможности для индивида, когда он снова столкнется с ситуацией того же типа, позволить переживаемому опыту разворачиваться и не быть прерванным нарушением того же типа; в противном случае, это будет повторение, а не изменение. Это подразумевает, что дискомфорт, связанный с возможностью закончить фигуру, будет переносимым и трансформируется в творческую энергию, и что этот опыт будет интегрирован и ассимилирован: это есть осознание того, что отказ от обычного процесса прерывания цикла опыта является не разрушительным, а, напротив, способствующим росту.
Следующий уровень - должно быть, самый значительный - подразумевает не способность строить и разрушать фигуры и фоны, а способность открывать и изобретать новые модальности создания/разрушения этих фигур и этих фонов. К этому третьему уровню изменения относятся различные модальности.
С одной стороны, речь идет о том, чтобы индивид приобрел или вернул себе способность мобилизовывать в этом процессе создания/разрушения все модальности бытия-в-мире, свойственные всякому сознанию; приверженцы феноменологии сказали бы: варианты интен-циональности. Например, это подразумевает возможность подпитывать восприятие фантазией или размышлением и наоборот - легко переходя от одного к другому вместо того, чтобы всегда оставаться запертым только в одной из форм сознания (в смысле бытия в мире).
С другой стороны, речь идет об обретении или возвращении способности задавать вопросы о построенных фигурах, подвергать их проверке опытом, анализировать их не только по отдельности, но и в их взаимоотношениях. Вопрос нацелен здесь на базовый принцип или на несколько базовых принципов, вокруг которого (или которых) индивид строит (представляет себе и действует) то, что для него является «миром», то, что он устанавливает в качестве «реальности», то, что является его средой. Здесь мы касаемся того, что можно назвать организующим принципом личного опыта.
Наконец, даже если это покажется парадоксальным, третий уровень также подразумевает, что индивид может обрести способность прерывать цикл контакта иначе, нежели он привык это делать. Открыть, например, что ретрофлексия не всегда необходима и что порой проекция может быть более адекватным выходом из той или иной ситуации, разумеется, при условии, что это не превратиться в новую хроническую
-38-
разновидность патологии, - это, вероятно, и значит вооружиться новыми средствами создания и разрушения фигур и фонов (то есть отношений фигура/фон).
Можно видеть, что этот третий уровень, который в моих глазах является уровнем наиболее фундаментального изменения, затрагивает саму организацию опыта, придание структуры бытию в мире. Но раз речь идет об изменении настолько фундаментальном, то оно может совершиться в ходе психотерапии только в том случае, если обычный путь придания структуры опыту потерпел провал, и именно здесь вступает в игру терапевтическое отношение.
На двух первых уровнях терапевтическое отношение может быть просто отношением помощи, поддержки, когда терапевт какое-то время поддерживает извне пациента, который не может в достаточной мере поддержать себя сам. Но если мы говорим о том, что я называю третьим уровнем, такого участия терапевта далеко недостаточно. Здесь необходимо, чтобы сам контакт с терапевтом привел сначала к кризису, а затем к разрушению/созданию господствующего способа придания структуры опыту, который свойственен пациенту. Терапевтические отношения будут действовать как событие, влекущее реорганизацию поля.
Я хотел бы привести два примера: первый касается человека, чья жизнь была организована таким образом, что ничего непредвиденного с ним не должно было случиться: его время было распланировано едва ли не до минуты, его поведение с другими людьми было запрограммировано; это одинаково касалось его жены, в отношениях с которой он переживал период кризиса, его детей и его коллег по работе. Все его действия имели ясные цели, позволяющие оценить их успех. С такой внутренней организацией он, естественно, не испытывал ни эмоций, ни тревоги, хотя время от времени чувствовал, что в его жизни есть нечто, что его не удовлетворяет. Во время сеансов терапии у меня долго было впечатление, что «ничего не происходит», и тем не менее он продолжал приходить, принося очень мало «материала». Мне казалось, что время тянется бесконечно долго, а он часто бывал удивлен, что сеанс так быстро закончился.
Когда я поделился с ним этим впечатлением, он мне ответил, что находит в терапии нечто для себя абсолютно новое и сбивающее его с толку: он впервые переживает момент, в котором для него нет ничего запрограммированного, когда он может рассказывать другому человеку, о чем захочет, не задаваясь при этом какой-то целью и не принимая
-39-
Жак Влез
Перестать знать. Философия гештальт-терапии

в расчет никакого мнения и никакой оценки. После многих бесплодных попыток с моей стороны предложить ему сделать в своей жизни некоторые эксперименты (хотя бы даже «строго просчитанные»!), я ощутил свое относительное бессилие и в итоге занял позицию относительной пассивности. А этот род контакта действительно кардинальным образом ставил под вопрос базовый принцип структурирования поля опыта, который был свойственен этому человеку. И отсюда в его жизни смогли произойти важные изменения.
Второй пример касается женщины, которая переживала едва ли не каждый контакт, в который вступали с ней другие люди, как направленную против нее агрессию. Не касаясь деталей ее ситуации2, можно сказать, что ее фундаментальный способ существования в мире являлся проективным и что отсюда она пришла к тому, что построила свой мир следующим образом: по одну сторону - домашние животные, добрые по своей природе, которых она очень любила; по другую - подавляющее большинство людей, бывших в ее глазах агрессивными и дурными едва ли не от природы; и, наконец, несколько неплохих людей, которые разделяли те же убеждения в духовном плане, что и она. Решающим моментом терапии в ее случае был момент, когда в результате контакта с терапевтом описанная схема пришла в движение, зашаталась. В самом деле, я в качестве терапевта не подходил ни под одну из трех указанных категорий и, поскольку я тем не менее являлся кем-то очень важным для нее, ей надо было вписать меня «куда-то» в свой мир. Ее система конструирования мира была поколеблена, и ей понадобилось много сеансов, чтобы интегрировать в нее такое странное существо, как ее терапевт. Другим важным моментом терапевтической работы оказалась ситуация, когда она ощутила, что мое участие для нее мучительно, но что при этом я вовсе не имею намерения ее мучить,
В этом примере, как и в предыдущем, но оба раза по-своему, в терапевтическом отношении проживается такой опыт контакта, который с необходимостью приводит пациента к тому, что если он желает продолжать терапию, он должен разрушить базовый организующий принцип поля своего опыта, чтобы выстроить его заново. И эта новая структура должна учесть как некоторые элементы, бывшие частью исходного организующего принципа, так и такие, которые возникли в этой новой сфере опыта, созданной отношениями с терапевтом, и которые идут в разрез с исходной структурой.
Само собой, чтобы такая перестройка оказалась возможной, чтобы пациент сумел ее выдержать, чтобы он смог продолжить терапию, те-
-40-
рапевт должен потратить достаточно времени для установления в их отношениях атмосферы доверия и безопасности.
Но кроме того, данная ситуация требует от терапевта гибкости, поскольку терапевтический опыт, который может вызвать кризис базового организующего принципа, для каждого пациента будет особенным. Поэтому терапевт должен быть всегда внимателен к тому, что в терапевтическом поле может сыграть такую роль, чтобы позволить этому выйти на первый план.
Как тогда можно охарактеризовать терапевтическое в гештальт-терапии?
Во-первых, можно ли - и нужно ли - в этой связи говорить о «переносе» и «контрпереносе»? - Я так не думаю. С одной стороны, перенесение понятия из психоаналитического регистра в поле гештальт-терапии, помимо выхолащивания его содержания, сталкивается с непреодолимыми эпистемологическими трудностями. В самом деле, 3. Фрейд рассматривал перенос в строгой связи с либидо, а еще точнее - в связи с Эдиповым комплексом. Для него речь шла о переносе в настоящее детского конфликта, который не мог быть символически представлен постольку, поскольку один из элементов конфликта был осознанным или близким к тому, чтобы быть осознанным, а другой - бессознательным. Но гештальт-терапия не имеет в виду некоей метапсихо-логии, которая, как это было у 3. Фрейда, одновременно учитывала бы топическую, динамическую и экономическую точки зрения"1.
С другой стороны, психоаналитический подход столько же или даже еще больше нацелен на выявление того, что является объектом переноса, нежели на то, как осуществляется перенос. Что касается геш-тальт-терапии, то она делает акцент на процессах, и в этом смысле, даже если работа идет с аспектами, которые квалифицируются психоаналитиками в качестве «трансферентных», мне кажется достаточным использование таких понятий, как неоконченный гештальт и проекция в настоящее прошлого опыта.
С данной точки зрения, важным является способ, которым в ситуации терапевтических отношений индивид осуществляет проекцию событий своего прошлого, а также смысл, заключенный в этой проекции: идет ли для пациента речь о том, чтобы воспроизвести ситуацию прошлого; об обращении к терапевту с просьбой «залечить» старую рану; желании окончить неоконченную ситуацию, получить символическое удовлетворение или предпринять нечто радикально новое? Иными словами, вопрос заключается в том, идет ли речь о том, чтобы прервать
Перестать знать. Философия гештальт-терапии
цикл текущего опыта или же, напротив, продолжить его? Разумеется, в каждом конкретном случае ответ будет разным (что есть нечто прямо противоположное тому, что подразумевается в понятии переноса), и способ, которым терапевт (по большей части не отвечая по существу дела на обращенную к нему просьбу) себя позиционирует, будет тем, что способствует установлению поля по мере того, как пациент проецирует.
Это приводит меня к центральной гипотезе, разработанной в исследовательской группе, созданной в рамках Французского института гештальт-терапии при участии Жана-Мари Робина. Согласно этой гипотезе, предполагается, что то, что происходит в терапевтическом отношении в гештальт-терапии, связано с совокупным полем опыта индивида метонимическим, а не метафорическим отношением.
Метонимией называется фигура речи, когда, например, часть обозначает целое. Так, когда Корнель в «Сиде» вкладывает в уста Родриго слова:
И вот, при свете звезд, во мраке молчаливом,
Флот в тридцать парусов скользит с морским приливом4;
все немедленно понимают, что в действительности речь идет о тридцати кораблях. Метонимия также присутствует там, где форма поставлена на место содержания («пропустить рюмочку»), или причина на место следствия («жить своим трудом» вместо «жить за счет результатов своего труда»), и так далее. Во всех случаях метонимия зиждется на отношении смежности, и отсюда обозначающее может быть заменено лишь некоторыми другими обозначающими. Как подчеркивает Ги Ро-солато в своем тексте о «метафорико-метонимической флуктуации», «знаменитая метонимия парусов не оставляет свободы в выборе ее понимания; в силу того, как она употребляется, данная метонимия с неизбежностью отсылает к кораблям»5. Между обозначающими есть люфт; но этот люфт ограничен реальностью или, как минимум, общим опытом протагонистов, в данном случае - писателя и его читателя.
Что же касается метафоры, она характеризуется столкновением двух цепочек обозначающих, которое совершается на основе аналогии: к примеру, в выражении «вечер его жизни» заложена аналогия между окончанием дня и окончанием жизни; точкой сближения является факт истекания времени, но, исходя из этого реального сходства, подобие распространено на целостность двух терминов. Ги Росолато говорит об
-42-
операции «по пересадке». «Вечер» в моем переживании может быть приятным или, наоборот, неприятным моментом. Такая характеристика будет перенесена на «старость», которая предстанет, соответственно, мучением или удовольствием. Таким образом, метафора может быть функциональной для индивидов, не имеющих ни общего опыта, ни общей реальности.
На основе такого метафорического отношения главным образом и совершается уплотнение, являющееся одним из базовых механизмов бессознательного по 3. Фрейду. Оно же суть переноса: ситуация, которая разыгрывается между пациентом и психоаналитиком, заключается в ее частичной аналогии, например, отношению ребенка со своим отцом (зависимость, правила, запреты и так далее), и эта частичная аналогия распространяется на целостность, что делает возможным перенос в позитивном или негативном смысле. Переносу также способствует тот факт, что психоаналитик, подчиняясь правилам терапии, по мере возможности, стирает свои индивидуальные черты, не оставляя на виду сути отношений аналогии (зависимость, правила, запреты и так далее).
В чем состоит принятие гештальт-терапией метонимической точки зрения?
С одной стороны, к ней отсылает само понятие поля организм/среда: когда П. Гудмен подчеркивает, что нельзя говорить о дыхании, не подразумевая при этом воздуха, или о походке, не подразумевая землю, по которой ходят, он указывает на тот факт, что наша спонтанная речь и, вероятно, мышление - явления метонимического порядка: заменяя целое его частью, мы, в данном случае, рассматриваем организм, а не целостность поля.
В таком смысле работа над осознаванием происходящего на границе контакта подразумевает преодоление этого метонимического эффекта. В отличие от психоаналитика, гештальт-терапевт не прячет того, что в нем есть особенного, личного: например, ему случается давать определения переживаемому опыту. То есть возникает реальность, создаваемая общим (или как минимум совместным) опытом пациента и терапевта. Работа над этим отношением, выявление фаз контакта, прерываний цикла переживаемого опыта - все это способы перейти от части к целому: для пациента это означает переход от переживания «мне плохо» к осознанию функции этого переживания и того, что в нем есть особенного. Пациент переходит от индивидуального переживания к переживанию как феномену поля. Если вспомнить только что приведен-
ный образ, парус не нечто существующее само по себе; он всегда есть в отношении с ветром или штилем.
С другой стороны, можно говорить о метонимической позиции также в том смысле, что опыт, который пациент переживает в ходе терапии, есть часть совокупности его опыта. В таком случае, остается узнать, как эта часть связана с другими элементами опыта, а также какова природа данных связей. Если снова воспользоваться все тем же образом, на этот раз речь идет о том, чтобы по парусу идентифицировать судно. Парус один или их много? Как парус крепится к мачте? Кто и как управляет парусами? И так далее. А дальше встают другие вопросы. Куда идет судно под парусом? Нагружено ли оно военными припасами, перевозит продовольствие или же плавает просто так? В терапевтическом плане это означает работу по раскрытию разных артикуляций опыта пациента, установлению связи элементов, которые кажутся разрозненными, и расширению поля осознавания.
Наша исследовательская группа, которую вели Мари Пети и Жан-Мари Робин, на протяжении многих дней разбирала видеозаписи сессий одной пациентки. Данная пациентка начала глубинную терапию с терапевтом-мужчиной, которая окончилась эмоциональным взрывом и физическим контактом пациентки и терапевта.
Когда мы разбирали эту терапевтическую ситуацию, то пришли к выводу, что ее можно интерпрентировать многими способами. По мнению одних, данный курс терапии нужно рассматривать в связи с травматическим опытом прошлого. В разбираемой ситуации можно увидеть попытку преодоления недопережитого эпизода детства пациентки, чей брат использовал ее для удовлетворения сексуальных потребностей двух своих товарищей и своих собственных. Согласно другой интерпретации, то, что пациентка выбрала своим терапевтом мужчину, было попыткой выйти из отношений слияния с матерью. Третье мнение отдавало предпочтение исследованию отношений с отцом. Наконец, все то же самое с равным успехом можно было расценить как попытку установить до того не испробованный и опасный контакт с фигурой мужского пола.
Каждое из этих прочтений опиралось на материал, зафиксированный в ходе предыдущих сессий. Нам тогда казалось, что результатом исследования должна была стать «хорошая интерпретация», поскольку все это имело смысл: на самом деле, в данной терапии оказались мобилизованы одновременно все эти моменты, а также, вероятно, другие, менее очевидные. Это все равно, что сказать, что дело заключается в
.44-
Перестать знать. Философия гештальт-терапии
метонимическом отношении, которое устанавливается между отношением пациентка/терапевт и различными элементами совокупного поля опыта данной пациентки. В таком-то аспекте она скорее всего связана проблемой своих взаимоотношений с братом, в другом случае важность приобретают ее отношения с матерью и так далее. Можно, впрочем, подумать, что сам эмоциональный накал терапии обязан происхождением тому факту, что многие зоны опыта пациентки, сами по себе уже нагруженные эмоционально, вошли в резонанс. Метонимическая гипотеза как раз и предполагает признание всего сказанного. Она подразумевает отказ от отыскания единственного и окончательного значения, которое скорее отвечало бы позиции метафорического типа (уточним, что принятие терапевтом такой метафорической позиции не подразумевает того, что опыт пациента имеет только метафорическую природу). Терапевтической здесь является метонимическая артикуляция отношения терапевт/пациентка и некоторых ключевых элементов опыта пациентки. Исходя из этого, может произойти интеграция переживаемого опыта и реорганизация прошлого опыта.
Дабы это оказалось возможным, наверное, необходимо, чтобы терапевт в разные моменты терапии занимал разные позиции. В первые дни его вмешательство должно быть минимальным; он узнает от пациента различные элементы его опыта, но глубоко их не исследует. Можно сказать, что эти различные элементы просто приходят в движение и вступают в отношения между собой.
Второй период упомянут выше; в такой момент терапевт существенно вовлечен и мобилизован. На этот раз происходит то, что эта сильная мобилизация терапевта (которая может принимать форму как эксперимента, так и прямого контакта) фокусирует все то, что оказалось мобилизовано в первое время.
Последний этап будет моментом интеграции, главным условием которой является то, что терапевт отступает на задний план, мало-помалу позиционируя себя в качестве одного из элементов поля, переставая быть его центральным элементом; без этого метонимическая артикуляция будет невозможна: в самом деле, если терапевт остается на переднем плане, может произойти только то, что некоторые элементы поля опыта пациента соединяться с только что пережитым, но не произойдет глобальной реорганизации поля опыта. Такая реорганизация подразумевает, что новые артикуляции возникнут вокруг осей, которые, возможно, нельзя увидеть в связи с тем, что было пережито, но ко-
-45-
торые приходят в движение просто потому, что равновесие поля оказалось нарушенным.
Из этой гипотезы также вытекает необходимость поставить под вопрос «парадигму голограммы» (которую так часто представляют как центральную в гештальт-терапии). то есть идею, согласно которой все содержится в каждой части. С такой точки зрения, то, что происходит во время терапии, расценивается в качестве квинтэссенции всего опыта индивида.
Нам кажется, что данная модель, при всей ее внешней соблазнительности, не отвечает тому, что мы реально могли наблюдать. Совершающееся в терапии, безусловно, связано с какими-то элементами опыта пациента, но наверняка не со всеми. И если терапевтическое отношение может иметь резонанс в совокупности индивидуального опыта, то это скорее окольным путем описанной выше метонимической артикуляции и вследствие нарушенного равновесия поля, нежели как эффект того типа, который подразумевается голографической моделью.
Наконец, приоритет метонимического измерения подразумевает, что, в отличие от психоанализа в духе 3. Фрейда и особенно Ж. Лакана, главным направлением гештальт-терапии не является работа над означающими; во всяком случае, это не наша «входная дверь».
Как мы видели, в том, что касается метафоры, игра означающих ставит почти вне игры аспект реальности, так как что угодно может быть поставлено на место чего угодно. Напротив, в случае метонимии нельзя, например, связать часть и целое, если это часть от чего-то другого. Здесь мы скорее имеем дело с тем, что Ф. де Соссюр называет обозначаемым (то есть обозначающим плюс акустический образ) в его отношении к реальности: «парусом» можно заменить «корабль», но трудно проделать то же самое с «лошадью»!
С терапевтической точки зрения это значит, что в центр внимания ставится способ, которым индивид переживает свой опыт и который определяется в связи с остальным его опытом. Так, если пациент нам говорит: «В данный момент мне страшно», мы должны постараться ему помочь в том, чтобы он смог установить признаки (телесные, например), которые позволяют ему обобщить переживаемый им опыт посредством понятия (то есть обозначаемого) «страх»: речь идет о том, чтобы проверить, в каком отношении переживаемый опыт метонимически соотносится с другим опытом страха. Ответы могут быть разными. Пациент может открыть для себя, что дело действительно заключается в его страхе. Но, возможно, ему предстоит заметить, что, на самом деле,
-46-
Перестать знать. Философия гештальт-терапии
речь идет о совсем иной эмоции. Наконец, может случиться и так, что под вопрос будет поставлено то, что он называет словом «страх»; ему придется отдать себе отчет в том, что то, что для него выглядит единым блоком ситуаций, в которых главенствует страх, может быть то проективным желанием, то ретрофлексивным гневом, а то и чем-нибудь еще.
Работа гештальт-терапевта должна, таким образом, в своем существе строиться на метонимическом аспекте опыта, и одним из ее результатов должно быть сопоставление переживаемого опыта и того способа, которым пациент относит данный опыт к уже существующему обозначаемому. Это сопоставление осуществимо, по крайней мере, двумя разными способами: можно поставить вопрос о том, что именно пациент понимает под словом «страх», и это будет работа над функцией «пер-соналити»; можно исследовать переживания и эмоции и, значит, работать над функцией «ид», например, до того момента, когда пациент выяснит, что используемое обозначаемое «страх» неадекватно.
Принятие данных гипотез, которые, естественно, остаются дискуссионными, может также привести к мысли, что утрата функции «эго» или скорее замещение этих потерянных функций механизмами проекции, ретрофлексии и так далее, должны рассматриваться как нарушение отношений обозначаемое/опыт. Это означало бы, что одним из важных уровней для начала терапевтической работы может стать уровень обозначаемого, то есть концептуальный уровень (впрочем, всегда находящийся в связи с опытом), что для так называемой «эмоциональной» терапии явилось бы нешуточным парадоксом.
-47-
Перестать знать Философия гештальт-терапии
Жак Блез Абстракция тела*
Что может быть для гештальт-терапевта более красноречивым, чем тело?! Гештальт-терапию представляют как терапию, опосредованную телом, или даже как терапию с телесной доминантой: во всяком случае, - как терапию, восстанавливающую тело, в отличие, к примеру, от психоанализа.
Между тем, знакомство с гештальтистской литературой (может быть, мое шапочное знакомство) дает в этом смысле мало: например, указатель к американскому изданию «Гештальт-терапии» Ф. Перлза. Р. Хефферлайна и П. Гудмена вообще не включает термина «body» (тело); в нем есть лишь термин «body-awareness» (телесное осознавание), причем, эта рубрика отсылает читателя к трем упоминаниям, из которых читатель не сможет почерпнуть для себя ничего существенного. Словно не существует тела, которое, по крайней мере, на уровне опыта, не являлось бы, в то же время, телесным осознаванием, что опять приводит нас к феноменологии!
В той же книге телу посвящена отдельная глава. Тем не менее, авторы стремились, прежде всего, показать неуместность обычного разделения тела, души и внешнего мира.
С другой стороны, не похоже, чтобы на конференциях, коллоквиумах и других мероприятиях по гештальт-терапии большинство рабочих групп, занятых темой тела, явным образом строили свою работу на основе главных и специфических понятий гештальт-терапии. Даже если в работе этих групп часто возникают фундаментальные вопросы (как-то вопрос отношения между телом и семьей, или отношений между телом и воображаемым, или же вопрос телесного контакта в ходе терапии и так далее), в основном дело ограничивается лишь практической стороной. Разумеется, практический опыт - наше богатство. Но кажется также, что в этом есть признак того, что вопрос тела в гештальт-терапии позиционируется скорее в области действия, проживаемого опыта, тогда как его проблематизацию еще только предстоит разработать.
Blaize J. I/ abstraction du corps // Blaize J. Ne plus savoir. Phenomenologie et etique de la psychotherapie. Bordeaux, 2001, p. 91-97. Текст был впервые представлен на ежегодной конференции Французкого Общества Гештальта и впервые опубликован сначала в бюллетене Обше-ства, № 2425, Прим. автора
С одной стороны, у нас есть образ, представление о гештальт-терапии как о том, что построено вокруг оси телесного. Но, с другой стороны, обнаруживается явный недостаток рефлексии на эту тему. Вместе с тем, этот недостаток только кажущийся. Дело в том, что философия холизма, которая оперирует понятием организма, подразумевает преодоление понятия «тела» (точно так же, как она подразумевает преодоление понятия «духа»).
В этом смысле можно сказать, что понятие тела возникает из абстракции.
Двойная абстракция
Как известно, первое базовое понятие гештальт-терапии - поле. Речь идет о поле организм/среда и о границе контакта, которая сама есть функция данного поля. По отношению к этому целостному полю как организм, так и среда в качестве понятий являются более чем абстракциями. Отсюда вопрос: с какой стати мы принимаем за реальность то, что есть не более чем абстракция? На один важный момент, который поможет нам найти ответ, обращает внимание П. Гудмен: «Когда организм, - пишет он, - движется в широком поле и, подобно животному, имеет некую сложную внешнюю структуру, кажется уместным говорить о нем как таковом - например, о коже и о том, что находится под кожей; но это не более чем иллюзия, обязанная своим происхождением тому факту, что движение в пространстве, а также какая-нибудь внешняя деталь, по сравнению с относительной стабильностью и простотой заднего плана, притягивают глаз»1. Следовательно, появление организма в качестве сущности возможно лишь посредством дифференциации по линии фигура/фон. Фигура «организм» абстрагирована, выделена из целостного поля. Это первая абстракция.
Вторая абстракция, совершающаяся внутри первой, выделяет тело. Как первая абстракция позволяет выделить организм из целостного поля, точно так же вторая абстракция позволяет выделить тело (или дух; процесс тот же самый) из организма как целостности.
Например, я говорю, что мое тело находится на первом плане моего поля сознания, что может происходить в форме боли, удовольствия, общего ощущения и так далее. Сказать «мое тело находится на первом плане» возможно только путем элиминирования процесса в пользу одного результата. Это возможно лишь при том условии, что я элиминирую тот факт, что именно я сосредотачиваю внимание на телесном
Ж ак Блез
ощущении как преобладающем модусе бытия в мире в данный момент времени. Утверждать, что «мое тело делает то-то и то-то», значит абстрагироваться от того, что «я сосредотачиваю внимание». Результатом этого утверждения является реификация тела, осмысляемого в качестве самостоятельной реальности; тем самым я забываю, что «я делаю то-то и то-то».
В такой же мере абстракцией является «тело другого»: в качестве непосредственной данности я имею дело с другим, а не с его телом и не с его духом и тем более не с суммой души и тела. Другой для меня существует непосредственно, в качестве коррелята моей интендиональ-ной нацеленности; он для меня выступает в роли экзистенциального значения. И если я сфокусирован на «теле другого», это опять мое я фокусирует меня на нем; оно же конституирует это тело как возлюбленное, ненавистное, желанное, такое, которое необходимо вылечить или которое необходимо разрушить. Здесь мы касаемся «проективного» или даже «конгр-лереносного» аспекта интенциональности.
Абстракция тела так широко распространена, что не может быть случайностью: «Такие фундаментальные расслоения, - снова пишет П. Гудмен. - не могут происходить из простых ошибок, которые можно исправить с помощью новых данных; они сами даны в опыте». Иллюзию тела необходимо рассмотреть в связи с фундаментальными механизмами невроз а.
Напомним, что невроз связан с чрезвычайной и вяло текущей ситуацией, в которой одновременно слишком много опасности и слишком много фрустрации: я переживаю неудовлетворенность своих потребностей, но, в то же время, удовлетворить их, вступив в контакт со средой, было бы для меня слишком опасно. Какие средства выхода из этой ситуации есть в моем распоряжении? Прежде всего, это уменьшить про-приоцепцию. Так легче всего добиться положительного результата. Таким образом, уменьшается осознание мной моих потребностей, а вместе с ними уменьшается фрустрация. Но, в то же время, уменьшить проприоцепцию значит уменьшить осознавание тела; значит начать делать из своего тела сущность, которая не является мною, так как я чувствую свое тело мало или не чувствую совсем. Тело становится «отличным от меня», другим лицом, с которым потом нужно будет учиться знакомиться, учиться его слушать, приручать, как если бы, в самом деле, речь шла о чужом человеке или даже иностранце.
Параллельно с этим сокращением проприоцепции непроизвольно возрастает внимание к реальной или мнимой внешней угрозе. В этом
-50-
Перестать знать. Философия гештальт-терапии
смысле восприятие делается более чутким, и малейшие признаки угрозы немедленно улавливаются. Но одновременно поле восприятия сокращается, так как больше не воспринимается ничего, что не имеет отношения к данной угрозе. Эта непроизвольная внимательность, это внутреннее напряжение делаются «бодрствующим духом», который настороже перед лицом внешнего мира. Этот бодрствующий дух становится в двусмысленную позицию по отношению к телу: в самом деле, это дух, забывший о теле, но готовый мобилизовать само это тело в качестве орудия ответной реакции, будет ли это борьба или бегство4. Мы можем видеть, что такая «абстракция» тела является, в то же время, процессом творческого приспособления, хотя и невротического свойства; или, если воспользоваться выражением 3. Фрейда, она является особым модусом вхождения в невроз.
От абстракции к клинике
В свете сказанного, психосоматические заболевания можно понимать как один из результатов такого разъединения души и тела и одновременно протест против этого разъединения
Если тело воспринимается как нечто постороннее духу или психике (а это возможно лишь путем очень сильного контроля за проприоцеп-цией), тем легче на него проектировать физическое или экзистенциальное страдание.
Не что иное, как мое тело причиняет мне боль, например, посредством мигрени, астмы и так далее. Выигрышность данного процесса интерпретации состоит, разумеется, в том, что я избегаю фраз типа «я болею» или «я задыхаюсь», то есть, другими словами, я избегаю принятия на себя ответственности за свое состояние. Но это преимущество - не единственное. Я так же получаю возможность не иметь дела с моей средой: если ответственность лежит на моем теле, то ничто другое не может причинять мне удушье. Следовательно, я не могу ни в чем упрекать другого человека, в особенности, если этот другой - близкий мне человек. Так что моим отношениям с ним ничто не может угрожать. Иначе говоря, психосоматические заболевания подразумевает двойное отрицание ответственности: ни субъект, ни другие люди не отвечают низа что. Психосоматика позволяет субъекту избежать столкновения с внешней угрозой, и она же помогает ему избежать тревожности, связанной с принятием на себя личной ответственности.
-51-
Жак
л\ kX, ОЛУЗ
Как бы то ни было, в психосоматическом заболевании нужно увидеть также своего рода протест против разъединения души и тела, против этого процесса, складывающегося одновременно из ретрофлексии («я болею»), проекции («мое тело болеет») и ингроекции («я не должен упрекать никого другого»). И только преодоление этого разъединения позволяет преодолеть психосоматическое заболевание (некоторое время психосоматика может сохраняться в ослабленной форме как фактор равновесия, дающий островок такой приятной безответственности, которой можно еще немного попользоваться).
Если так, то в чем заключается смысл «работы с телом» в гештальт-терапии? Понятно то, что она не может быть самоцелью. Целью терапии является восстановление континуума сознания, способности принимать новое и подпитываться от этого, восстановление процесса фигура/фон, воссоединение переживания «я», «я-как-функпия-данного-поля-делаю-то-то». Критерием соответствия работы с телом в геш-талът-терапии в целом может быть следующий: способствует ли эта работа (и если да, то как?) такому восстановлению и воссоединению или, наоборот, поддерживает или даже усугубляет разъединение?
Телесный подход всегда должен строиться на артикуляции восприятия и проприоцепции и на диалектике поддержки среды и самоподдержки. Говоря более конкретно, если терапевт вводит в разговор такие фразы, как «я равно тело», или «тело не лжет», он тем самым рискует увековечить отсутствие единства или даже некоторую форму разъединения. По завершении этой работы клиент, вероятно, «никуда не продвинется». Наверное, клиент узнает о себе нечто такое, чего он не знал прежде, однако есть риск, что за это открытие ему придется заплатить дорогую цену; ценой будет установление новых интроектов и, следовательно, новое расстройство функции «персоналити».
Проприоцепцию, безусловно, интересно развить, но только с тем условием, что это развитие будет сопровождаться развитием восприятия. Это позволит создать самоподдержку, достаточную для того, чтобы смотреть в лицо новому, включая то, что может представлять угрозу. если самоподдержка, найденная в присвоении («la proprioception»), достаточна, то тогда можно достигнуть в достаточной мере ясного и содержательного восприятия актуальной среды, и возбуждение, связанное с этим восприятием, не будет угрожающим. Речь, стало быть, идет о том, чтобы восстановить и активировать процесс границы контакта.
Но неконтролируемые события проприоцепции могут, наоборот, стать источником отсутствия контакта, вследствие непридания значе-
-52-
Перестать знать. Философия гештальт-терапии
ния тому, что приходит извне, или вследствие «прочтения» восприятий через единственный фильтр проприоцепции, пренебрегая (во всех значениях слова «пренебрежение») размышлением, рациональным и так далее. В этом случае будет иметь место двойная утрата функции «эго».
С одной стороны, процесс проекции действительно происходит; процесс, в котором «внешнее» всецело окрашено «внутренним». С другой стороны, речь идет о вхождении в эготизм: «внутреннее» переоценено по сравнению с «внешним», и внутреннее и внешнее воспринимаются как две изолированные сущности. Естественно, симметричная девиация может произойти путем переоценки «психического» или «интеллектуального» .
Таким образом, работа с телом в гештальт-терапии, с моей точки зрения, не имеет в виду «релаксацию», «принятие» или «открытие своего тела» (я повторяю фразы, ставшие почти слоганами). Ее целью может быть достижение (таким способом, как я описал; но не обязательно только так) более адекватного осознавания происходящего на границе контакта, лучшего понимания того, что разыгрывается в терминах фрустрации и опасности. Целью также может быть признание субъектом того, что и как мешает такому пониманию и «выбору» в пользу того, чтобы сохранить или изменить способ контакта со средой.
Перестать знать. Философия гештальт-терапии
Жак Блез
Введение в феноменологический подход к телу в гештальт-терапии*
В том, что гештатьт-терапия должна быть укоренена в феноменологии, у меня остается все меньше и меньше сомнений. Это не исключает того, что можно ссылаться на другие подходы. Я имею в виду, в частности, психоанализ с его описанием некоторых физических процессов. Однако мне кажется, что основополагающей философией геш-тальт подхода поистине является философия феноменологического типа.
П. Гудмен пишет, что «объектом формальной психологии должны быть классификация, описание, исчерпывающий анализ возможных структур, присущих «self»'; и он прибавляет, что «это и есть объект феноменологии». Среди всех возможных структур, присущих «self», он избирает в качестве предмета своего рассмотрения три: «эго», «ид» и «персоналити». То есть отсылка к феноменологии здесь очевидна.
Если, кроме того, признать, что «self» является системой творческих приспособлений на границе контакта и что вначале есть поле организм/среда (а не встреча организма и среды), то тогда философским понятием, которое, как мне кажется, может наилучшим образом это учесть, является понятие интенциональности, отсылающее к тому, что Э. Гуссерль называет «трансцендентальным эго», и к «ноэтико-ноэматическим корреляциям», к которым я вернусь позднее. «Self» в гештальт теории, в самом деле, является некоторым парадоксом, ибо «self» никогда нельзя отнести к какому-то определенному месту и времени: всякий раз «self» развертывается в том или ином преобладающем качестве («эго», «ид», «персоналити»), но никогда не сводится к одному из своих качеств; «self» не является также суммой своих качеств. Все время «оказываясь чем-то», «self» не является определимым: скорее чем ретроспективной суммой своих последовательных актуализаций, «self» является априорным синтезом этих возможных актуализа-
Blaize J. Introduction а иле approcbe phenomenologique du corps en Gestalt-tbcrapie // Blaizc J. Me plus savoir. Phenomenologie et etique de la psychotherapie. Bordeaux, 2001, p. 73-89. Текст был впервые представлен на ежегодной конференции Французкого Общества Гештальта в марте 1991 года и опубликован сначала в бюллетене Общества, № 26-27, а затем в № 3 журнала Gestalt, осень 1992 года; сокращенный английский перевод: Gestalt Review, Vol. 2, 1998, JS"° 1. -Прим. автора
-54-
ций, условием возможности, то есть примерно тем, что Э. Гуссерль обозначил термином «трансцендентальное эго».
Некоторые основополагающие аспекты феноменологии Э. Гуссерля
В историческом плане можно наблюдать волнующее совпадение. Эдмунд Гуссерль, немецкий философ еврейского происхождения и основатель феноменологии, родился в 1859 году и умер в 1938 году, тогда как Зигмунд Фрейд, австрийский врач еврейского происхождения, родился в 1856 году и умер в 1939 году. Насколько мне известно, они никогда не встречались и не оказали друг на друга никакого влияния ; однако оба задавались вопросами о статусе знания, отношении к миру, восприятии и так далее. Помимо того, что Э. Гуссерль был занят философией, а 3. Фрейд исследовал психологию бессознательного, то, что они не встретились, с моей точки зрения, объяснимо радикальным различием эпистемологических позиций. Я не собираюсь здесь описывать это радикальное расхождение, а только представлю некоторые ключевые положения эпистемологии Э. Гуссерля, которые, на мой взгляд, имеют центральное значение для понимания особенностей гештальт-терапии.
Одним из вопросов, которым задался Э. Гуссерль, был вопрос о знании. Это классический вопрос в философии. Но вопрос «что такое «знать»?» непосредственно связан с более широким вопросом, который касается отношения между мной и миром, субъектом и объектом: и именно этот вопрос гештальт-терапия со своей стороны стремится рассмотреть с точки зрения взаимодействий организм/среда и посредством понятия «границы контакта».
Этот круг проблем побудил Э. Гуссерля к тому, чтобы начать исследование. Им двигало не то сомнение, которое Р. Декарт возвел в метод/ но он воздерживался от всякого суждения, которое не было бы основано на очевидном, - даже если, в конце концов, представление о том, что очевидно, оказывается обманчивым. Если, например, я делаю доклад в присутствии большого числа слушателей, то может случиться так, что мое восприятие меня обманывает: может быть, я имею дело с куклами людей, призраками, или же слушатели существуют только в моем воображении; все это возможно. И раз ничто не очевидно, я вынужден воздержаться от суждения о «реальном» и «объективном» существовании присутствующих здесь людей. Но это воздержание от су-
-55-
Жак Блез
Перестать знать. Философия гештальт-терапии

ждения можно сделать еще более всеобъемлющим, к примеру, распространив его на весь чувственный опыт, данный моему сознанию органами чувств. Данный процесс отказа от суждения, впрочем, может быть проверен экспериментом. Речь не идет о чем-то сугубо теоретическом. Тем не менее, такое выяснение может вылиться в тяжелое переживание.
Надо подчеркнуть особенно, что для феноменологии воздержание от суждения не самоцель, а элемент метода: именно этот метод позволяет мне провести различие между тем, в чем я могу отдать себе отчет, и тем, в чем отдать себе отчета я не могу. То, что остается в результате подобного воздержания от суждения, и является тем, что Э. Гуссерль называет «феноменом», то есть чем-то, что мне представляется, чем бы ни было это что-то.
То, что мне кажется, я могу назвать «марионеткой», «объективной реальностью», «истинным существованием», «мнимым существованием», «воспоминанием из прошлой жизни», «галлюцинацией», «бредом» или как угодно иначе: есть нечто, что я непосредственно осознаю, что существует для меня; это и есть феномен. Чтобы избежать путаницы, необходимо сразу уточнить, что феномен не есть некая рассматриваемая вещь; это «вещь для меня».
Так что отказ от суждения Э. Гуссерля нельзя уподоблять картезианскому сомнению, хотя их родство очевидно, и кое-где Э. Гуссерль на нем настаивает. В самом деле, сомнение - это еще и суждение о существовании вещи, о которой идет речь: сказать, что вещь существует, или что она не существует, или что ее существование вызывает сомнения, всегда означает утверждать нечто о существовании вещи. Воздержаться от суждения, по крайней мере на какое-то время, значит обойти сам вопрос о существовании.
Таким образом, феномен есть то, что остается, когда отложены всякие суждения, которые постоянно примешиваются к каждодневному и спонтанному эмпирическому восприятию (суждения, о которых здесь идет речь, само собой не являются одними суждениями о ценностях; главным образом, это суждения о существовании). Общей формой феномена является сознаваемый мною факт и то, что данное сознание непосредственно (в двойном смысле темпоральной непосредственности и отсутствия любой опосредованности) «наполнено» чем-то.
В таком смысле (в отличие от слишком поспешных интерпретаций феноменологии) феномен не есть видимость; может быть, уместно даже сказать, что феномен есть нечто прямо противоположное видимости: видимостью было бы утверждение, что «все присутствующие в этой
-56-
аудитории слушатели существуют»; что же касается феномена, то он есть то, что остается, когда я лишаю эту видимость всей серии атрибутов. Подойти к феномену значит не остановиться на видимости. Точно так же в гештальт-терапии работа над прояснением атрибутов событий на границе контакта не имеет ничего общего с рассмотрением «поверхностного», которое можно было бы противопоставить чему-то «глубинному». Статус феномена есть нечто фундаментальное: «Но как бы ни обстояло дело, - пишет Э. Гуссерль, - с притязанием этого феномена на действительность, принимаю ли я критическое решение в пользу бытия или в пользу видимости, сам он, как мой феномен, все же не есть ничто, но именно то, что вообще делает для меня возможным такое критическое решение» . То есть феномен существует вне категорий «быть» или «казаться», «истинного» и «ложного». Скорее, он сам является их условием, ибо без него, к примеру, вопрос о наличии выбора между бытием и кажимостью даже не может быть поставлен.
Это воздержание от суждения в феноменологии называется «феноменологической редукцией», или по-гречески «эпохе» («ercoxft»). В пределе этой редукции (как метода, а не как самоцели) остается сознание, которое есть не что иное, как то, что есть общего для всех состояний сознания. Такое сознание не есть некая вещь или еще меньше - некая часть мира; оно есть условие возможности того, что мир существует (речь здесь идет не о «реальном» существовании мира, что было бы вопросом метафизического или онтологического порядка, а о его существовании на феноменологическом уровне). В пределе этой редукции остается также мир, совокупность внешних объектов как феноменов. Однако эти внешние объекты не являются частями меня и моего сознания. Мир и сознание одновременно разделены и абсолютно неразделимы. Это близко напоминает то, что в гештальт-тералии описывается как граница контакта, понятая в качестве первой и наиболее простой реальности.
Таким образом, Э. Гуссерль подводит нас к тому, чтобы поставить под вопрос всю проблематику некоего «объективного» различения внутреннего и внешнего (и, если двинуться еще дальше в том же направлении, пожалуй, придется задаться вопросом о содержательной стороне фрейдистского понятия «проверки на практике»). Кроме того, сказать, что сознание не есть часть мира и не вещь, означает то, что к этому сознанию не применим тип рассуждения, который применяется к объектам-являющим ся-частями-мира. Так, Э. Гуссерль упрекает Р. Декарта в том, что из «cogito», «я мыслю», Р. Декарт сделал вещь, суб-
-57-
станцию и приложил к ней умозаключение о причинности. Если же, в самом деле, сознание не является ни частью мира, ни его вместилищем, если оно не вещь, то тогда приложимость к нему рассуждений о причинности, копирующих рассуждения в физике или химии, не есть нечто само собой разумеющееся.
Именно этот совершенно особенный статус сознания ведет к тому, что по его поводу лучше говорить о мотивации, нежели о причинности. И именно он - не в силу этического выбора, а в силу эпистемологической позиции - приводит к идее свободы - свободы, которая сокрыта в каждом акте сознания. Эта тема, к которой многие приходили по-разному, будет затем широко воспринята экзистенциалистами. Наконец, именно в этой связи, возникает гештальтистская тема ответственности, а также утверждение, согласно которому целью терапии является не анализ бессознательного, а приращение поля сознания, восстановление способностей делать выбор (в пользу отождествления либо отчуждения), восстановление функций «эго».
Так определяемое сознание неотделимо от понятия интенциональ-ности: Э. Гуссерль писал, что «каждое протекающее в сознании переживание есть в себе самом сознание о том-то и том-то, как бы ни обстояло дело с правомерностью наделения такого предмета действительной значимостью»5. С одной стороны, не бывает сознания, которое бы сначача существовало, а затем вступало в отношение с объектом. Сознание есть или его нет; но если оно есть, то это сознание чего-то. Понятие интенциональности делает ударение на неразделимости сознания и феномена. Феномен не есть нечто, что наполняет сознание, но именно то самое, что его создает. Без феномена здесь нет места для сознания. Следовательно, нет чего-то внешнего, что я имею в виду, и с чем я вступаю в контакт, а есть нечто существующее непосредственно. Бытие сознания - это «иметь в виду»; интенциональность - это «стремиться к», «бытие устремленное», а это означает, что сознание для феноменологии не является ни духом, ни психикой (которые были бы отделенными или отличными от тела); оно есть полное-бытие-устремленное-к, бытие в мире.
В данной целостности сознание/феномен остаются две области, которые нельзя разъединить, но которые тем не менее обладают разными характеристиками: «я» и «не-я»; первое непрерывно, второе прерывисто. «Я» является полюсом тождественного, тем, что рождает сознание постоянства субъекта. «Не-я» - полюс различающегося, оно рождает сознание объектов, не похожих один на другой. Данное различие между
-58-
Перестать знать. Философия гештальт-терапии
полюсом непрерывности и полюсом прерывности и составляет различие между субъектом и объектом.
В рамках этих двух областей существуют возможности изменения намеченной цели: я могу иметь в виду объект в модусе восприятия, и он становится тогда объектом увиденным, услышанным, осязаемым, отождествляемым по запаху или на вкус. Я могу также иметь в виду объект в модусе воспоминания, и он становиться объектом воспоминания; или - в модусе воображения, и тогда объект становится воображаемым объектом. Я могу иметь в виду объект в разных аффективных состояниях, и тогда это будет объект любви, ненависти, страха, желания и так далее. Вот сколько вариантов нацеленности сознания и сколько (или как мало) в них реального. Этот тип изменения отсылает к тому, что Э. Гуссерль именует «поэтическим» измерением.
Второй возможный тип изменения отсылает к «ноэматическому» измерению, то есть уже не к «позиционированию» сознания по отношению к его нацеленности, а к статусу, которым наделяется объект в рамках этой нацеленности. Например, данный объект может представляться мне существующим, или возможным, или же сомнительным: речь здесь идет об изменении экзистенциальных модусов; либо я могу принимать объект за существующий в настоящем или бывший в прошлом, или же такой, который появится будущем; и на этот раз речь идет об изменении временных модусов.
Само собой, поэтические и ноэматические изменения неотделимы друг от друга, ибо в этом состоит само определение интенциональности. Впрочем, если выйти за рамки тех задач, которые решал Э. Гуссерль, то можно сказать, что «здоровый» характер сознания есть его способность варьировать модусы намечаемой цели, не путаясь в них; и работа «awareness» (осознавания), настолько важная в гештальт-терапии (имеющая в виду не только восприятия, но и воображение, визуальные образы, а кроме того, эмоции; и отнюдь не являющаяся некоей гимнастикой ума. в которой мобилизуется то одна «способность», то другая), позиционируется в этом регистре изменений модусов нацеленности сознания. Таким образом, понятно, что работа «awareness» не есть некий элементарный подход, дающий доступ к «скрытому материалу». Это работа, совершающаяся «в самом сердце», поскольку она мобилизует то, что есть сама суть всякого сознания. Но понятно и то. что это работа трудная и длительная, принимающая в расчет бесконечное число возможных комбинаций ноэтико-ноэматических изменений.
.Жак Блез
Перестать знать. Философии гештальт-терапии

И только в конце этой работы является очевидность, такая очевидность, которая далеко не является непосредственной видимостью. В этом вопросе изменения модальностей сознания отдельные гештальти-стские интерпретации феноменологии грешат бессмыслицей: когда, например, Г. Йонтеф пишет, что «феноменологическое исследование стремится к все более и более ясному и детальному описанию того, что есть, и отстраняется от того, что могло бы быть, должно быть, было или могло быть в прошлом и так далее», он, тем самым, лишает сознание всей гаммы его возможных модусов нацеленности и делает это во имя сомнительной завышенной оценки «реального». Я скорее готов подумать, что восстановление континуума сознания совершается через мобилизацию всех возможных модусов нацеленности.
Отсюда при всех этих изменениях сознание бывает только одно, и его основополагающая особенность - его синтетичность. Однако это не синтез задним числом: там, где Р. Декарт (и в другом регистре - 3. Фрейд) отдает предпочтение анализу , чтобы прийти затем к синтезу, феноменология переворачивает процесс. Дело в том. что сознание по своей сути является синтезирующей деятельностью, которую я могу прожить от одного момента до другого, не потеряв себя самого; если бы синтез наступал во вторую очередь, то тогда было бы невозможно понять, как я могу возвращаться к прошлым состояниям с целью их соединения, ибо это «я» должно быть различным для каждого из этих состояний.
Этот синтез по праву предшествует всякому опыту, он является условием возможности опыта, условием возможности процесса конструкции/деструкции гештальта: хотя я не могу видеть одновременно все шесть сторон одного и того же куба, тем не менее, я сразу - непосредственно - знаю, что это куб, на основании непосредственного синтеза. Здесь речь идет о том, что Э. Гуссерль обозначил выражением «пассивный синтез»: непосредственно, без того, чтобы я по этому поводу размышлял, такой протекающий в настоящем времени опыт восприятия существующего в настоящем времени объекта синтезируется с предшествовавшими опытами, которые мне позволили составить для себя идею куба. Здесь столько же «держать вместе», сколько «собирать».
Объяснение придет потом, оно и позволит подтвердить - или поставить под сомнение - то, что стало очевидным с первого взгляда. Объяснить, повернуть вещь неувиденной стороной, раскрыть то, что есть, что включено в увиденное с первого взгляда при помощи непосредственного синтеза - в этом заключается фундаментальный образ
-60-
действия, согласно феноменологической методологии. Поворачивая предмет разными сторонами, объясняя, я смогу прояснять и уточнять восприятие до тех пор, пока то, что стало для меня очевидным, не подтвердится, либо, напротив, не будет поставлено под сомнение: может случиться так, что то, что я поначалу принял за куб, имеет в действительности не шесть, а только пять сторон и, таким образом, не является кубом! Данный пример с кубом, взятый у Э. Гуссерля, наглядно показывает роль объяснения.
В гештальт-терапии техника, обычно именуемая фокусировкой, имеет целью не сбор разных элементов ради создания чего-то совершенно нового, а прояснение того, что есть, что осуществляется до тех пор, пока форма не станет очевидной.
Прояснение не смешивается с объяснением. Оно ничего не объясняет. Оно есть просто процесс последовательного выявления того, что составляет феномен. В практическом плане то, что составляет феномен, может иметь отношение к прошлому или будущему. Это не важно, а важно то, чтобы это прояснить, сделать максимально осознанным все, что сюда относится, все имеющее отношение. Модель прояснения противостоит модели интерпретации в том смысле, что речь не идет о том, чтобы открыть за спиной данного некую другую вещь, которая была бы более важной и могла бы дать о нем отчет и его объяснить. «Другой вещи» не существует, а есть только то, что дано в непосредственном синтезе, и вопрос в том, чтобы это исследовать, найти и вывести на свет, а не объяснять, прибегнув к какой-нибудь причинной связи.
Как бы то ни было, прояснение - немалый труд, в котором нет ничего само собой разумеющегося; это работа, по завершении которой возникает феномен. Забыть об этой работе значит свести феноменологию к «переживаемому опыту». В этом отношении можно лишь сожалеть о том, как неправильно используется термин «феноменология» многими авторами (прежде всего, американскими, но не только), когда хотят сказать всего лишь о «пережитом» в самом обычном смысле слова. К сожалению, в эту ошибку впадает также Марк-Андре Бушар. Его новая книга увлекательна и в содержательном отношении важна для гештальтистов. Тем не менее, автор также использует понятие «феноменология» всякий раз (и исключительно в тех случаях), когда хочет сказать «пережитое» .
Основополагающей формой синтеза для Э. Гуссерля является темпоральный синтез, имманентное сознание времени.
Жак Влез
И это тоже очень близко гештальтистскому акценту на времени, процессе, континууме сознания. В самом деле, центральной метафорой гештальт-терапии является временная метафора, в отличие от пространственной метафоры фрейдистской топики. Гештальт-терапия идет вразрез с психоаналитической концепцией времени как повторения и как того, что не имеет отношения к сущности бессознательного.
Именно этот темпоральный синтез, с точки зрения Э. Гуссерля, открывает возможность конструирования «я» как субстрата хабитуально-стей»8; «в силу некоторой закономерности трансцендентального генезиса с каждым исходящим от него и имеющим новый предметный смысл актом «я» приобретает новую особенность, которая сохраняется в дальнейшем. Если, к примеру, в некотором акте суждения я впервые высказываюсь в пользу бытия и так-бытия чего-либо, то, хотя этот преходящий акт быстротечен, я становлюсь и остаюсь отныне тем «я», которое приняло такое решение, придерживаясь соответствующего убеждения». «Когда я перечеркиваю, отменяю свои решения и поступки, изменяюсь я сам, сохраняя свое постоянство лишь в случае неизменности своего волевого акта»9. Выделение курсивом принадлежит Э. Гуссерлю, но как не увидеть здесь описания конституирования функции «пер-соналити» в том смысле, который вложен в это выражение П. Гудме-ном?! Можно ли не быть чувствительным к этому измерению действия, темпоральности и «я».
С другой стороны, темпоральный синтез отсылает к понятию горизонта в том смысле, что всякая интенциональность подразумевает не только то, что есть, но также то, что могло бы быть: если у меня есть сознание, чтобы воспринимать, то основанием служит «я мог бы себе представить и припомнить»; у меня есть осознавание того, что «теперь я вижу в этом предмете то, что я не увидел вчера», или «то, что, пожалуй, я смогу различить в нем только завтра», или «то, что я не смогу увидеть никогда». Осознавание объекта, которым я обладаю, приобретает форму на основании всех других возможных объектов и всех других способов, которыми сознание может их рассмотреть: мир всегда предстает сознанию как потенциальность.
Если говорить о темпоральном аспекте, то, как напоминает нам Р. Эбтингер °, к нацеленности в настоящем («praesentatio») всегда при мешивается взгляд в будущее («protentio») и привязанность к прошлому («retentio»). P. Эбтингер идет здесь вслед за К. Бинсван-
гером. В области психопатологии К. Бинсвангер, в частности, рассматривает меланхолию как разрыв темпоральных синтезов, когда
-62-
Перестать знать. Философия гештальт-терапии
«protentio» и «retentio» меняются местами. В этом случае не подверженный изменениям характер прошлого приписывается будущему в форме неизбежного наказания, тогда как открытый характер будущего приписывается прошлому в форме утверждения «если бы я знал».
Понятие горизонта, как и упомянутое выше понятие мотивации, является определяющим для понятия свободы: эти горизонты в той же мере суть возможности, и «повсюду к этим возможностям примешивается некое «я могу» и «я делаю» или «я могу иначе, чем делаю», - несмотря на то, что эта «свобода», как и любая другая, всегда может встретить препятствия» \ Но, чтобы «я могу» могло быть, необходимо, чтобы для меня существовала определенная временная протяженность и чтобы я мог полагаться на эту протяженность; Р. Эбтингер цитирует следующую фразу Э. Гуссерля: «реальный мир существует только в виде устойчивой презумпции того, что опыт устойчивым образом продолжается в одном и том же конститутивном стиле», и он анализирует психоз как утрату экзистенциальной уверенности в таком постоянстве конститутивного стиля12.
Набросав эти некоторые основания феноменологии Э. Гуссерля, я могу перейти отсюда к проблематике тела.
Статус тела в феноменологии
Прежде всего, надо напомнить, что концепция Э. Гуссерля принципиально унитарна: если Э. Гуссерль говорит о сознании, речь никогда не идет о физическом, которое отлично от телесного, даже если эмпирически эти категории могут иметь один смысл. Сознание не является представлением. Или, скорее надо сказать так: сознание является представлением не больше чем ощущение, эмоция, аффект, действие, ин-тенциональная двигательная функция и так далее. То есть даже если термин «сознание» часто используется, он не отсылает к чистому мышлению; он означает «модальность бытия в мире», и тело сюда в полной мере включено.
Второй важный момент в том, что касается нашего вопроса о теле, связан с признанием другого как другого: если, осуществляя новую феноменологическую редукцию, я воздерживаюсь от суждения о характере «субъекта», которым должен обладать другой, и всех «субъектов», воспринимаемых через их тела, если тем самым я свожу все эти тела, включая мое собственное, к чистым феноменам (в конечном счете, все эти тела, включая и мое, могут оказаться лишь иллюзией), то в резуль-
-63-
Жок_Блез
тате этой редукции возникает непреложная дифференциация: одно из этих тел, и одно единственное, мое собственное, является органическим телом, а не только материальным.
Э. Гуссерль пишет так: «Тело - единственный объект... которому я, сообразуясь с опытом, приписываю поля ощущения, хотя они и по-разному связаны с ним (поле тактильного ощущения, поле ощущения теплого и холодного и так далее), единственный объект, в котором я непосредственно преобладаю и господствую, как, в частности, и в каждом из его органов. Благодаря осязательному кинестезису, я получаю... восприятие с помощью рук, благодаря зрительному - с помощью глаз и так далее, причем всякий такой органический кинестезис протекает в модусе действия и подчинен моему «я могу» . Данное «я могу» следует понимать в смысле «я могу действовать» (что довольно близко понятиям ориентации/манипуляции в гешталът-тералии). Речь идет, таким образом, о параметре телесности, который, с одной стороны (через «я могу»), открыт опыту свободы, а с другой - выводит на конституцию субъекта прежде, чем дать доступ к конституции другого. Доступ к телу как тому, что живо и едино, есть доступ ко мне самому как «психофизическому единству и в нем - своему личному «я»14.
Следующий этап - этап конструирования другого: в рамках феноменологической редукции лишь мое тело представляется мне органическим телом (переживаемым телом, телом-субъектом); тем не менее, иа эмпирическом уровне, на уровне повседневного опыта другой также представляется мне живым, органическим телом, похожим на мое. Как это возможно?
Ответом для Э. Гуссерля служит то, что тело другого, «которое тем не менее воспринимается как живое, должно получить этот смысл от моего живого тела в результате апперцептивного перенесения»15. Здесь также речь идет о совершающемся синтезе, но это синтез, основанный на аналогии, а не на дедукции: тело другого представляется мне живым телом, телом-субъектом непосредственно. В этой непосредственной аналогии объектом переноса являются когерентность и согласованность поведения: «Живое тело «другого» в дальнейшем проявляется действительно как живое тело только в своем меняющемся, но всегда согласованном поведении. Это гармоническое поведение, имеющее свою физическую сторону, аппрезентативно указывающую на психическое... При этом поведение постоянно изменяется от одной фазы к другой. Если в поведении живого тела нет согласованности, то в опыте оно познается как видимость тела»1 . Понятие указания не следует понимать
-64-
здесь в том смысле, что нечто лежащее на поверхности будто бы указывает на нечто более глубинное. Речь идет об этапе в процессе «приближения»: первый момент аппрезентации - например, аппрезентация рук другого как рук-которые-трогают; следующим моментом будет момент, когда я конституирую другого как разгневанного или радостного на основании его поведения, которое я наблюдаю, с одной стороны, и моего собственного поведения в похожих обстоятельствах - с другой.
Пользуясь случаем, я хочу подчеркнуть, в какой мере данная перспектива понятия «поведение» (далеко не имеющее тех пейоративных коннотаций, которые ему зачастую приписывают) отсылает к чему-то основополагающему. Если сказать кратко, я конституирую другого как субъекта, как другого человека на основании поведения, отвечающего трем критериям: первый - когерентность (постоянство во времени), второй - меняющийся характер (чувствительность к новому), и третий - его аналогия с моим собственным поведением (аннулирование времени). Здесь открывается путь терапевтической работы: как принять в расчет место тела в конституировании другого, то есть как сыграть на аналогии между моим живым телом и телом другого, чтобы помочь этому другому восстановить те синтезы, которые он потерял? Пока у меня нет ответа на этот вопрос.
Естественно, такое понимание роли тела в признании другого не обходится без вопросов и, в частности, следующего вопроса, который сформулирован Мари Пети: насколько уместны эти критерии когерентности, изменения и аналогии поведения? Собака могла бы удовлетворять всем этим критериям, за исключением, может быть, критерия аналогии; но аналогия также не является чем-то вполне очевидным, если проводить ее между поведением неких человеческих существ с моим. На это я могу ответить, что, конечно же, не существует абсолютных дифференциаций, зафиксированных раз и навсегда17: если, с моей точки зрения, способность говорить является частью того, как я конституирую другого в качестве «альтер эго», то тогда отсутствие аналогии между мной и собакой будет очевидно; но в то же время, если отсутствие речи есть решающий момент, определяющий мой выбор в пользу того, что другой не является человеческим существом, то тогда я должен отказаться считать людьми аутиста или парализованного.
Сказанное подчеркивает относительность использованных критериев, но кроме того, делает видимым двусмысленный характер власти конституирования: то, как распределить события и объекты мира между разными категориями, всегда решает некое сознание; так, например,
-65-
Жак Блез
Перестоть знать,. Философия гештальт-терапии

в течение длительного времени католическая церковь считала, что женщины не заслуживают называться людьми; точно так же в другом регистре один мой знакомый пациент находит для себя «альтер эго» не в людях, а в животных. Данная «власть конституирования», свойственная сознанию, следовательно, является одновременно тем, что открывает путь свободе, и тем, что открывает путь идеям исключительности и расизма (в этом смысле можно назвать беспочвенными упования на то, что прогресс свободы якобы может положить предел расизму: и то и другое питаются из одного источника).
Принятие феноменологической позиции в терапевтической работе с телом подразумевает следующие вещи.
С одной стороны, тело не может быть изолировано; оно всегда отсылает к глобальной модальности бытия-в-мире, то есть к целостности, которая должна являться объектом работы.
С другой стороны, есть место для «я могу», и доступ к осознанию возможности выбора у некоторых людей, вероятно, осуществляется посредством углубленной работы по мобилизации различных телесных ресурсов.
Наконец - а. может быть, прежде всего, - признание другого совершается по непосредственной аналогии с моей собственной переживаемой телесностью; кажется, что в некоторых патологических процессах данная аналогия нарушена или как минимум расстроена: может случится так, что индивид теряет переживаемое чувство своего тела как когерентной целостности, и тогда дело в расстройстве функции «ид»; или индивид сохраняет чувство когерентности своего собственного тела, но это происходит ценой отказа считать тело другого аналогичным своему собственному телу, которое, к примеру, рассматривается как нечеловеческое, и здесь дело в утрате функции «эго».
В двух случаях терапевтическая работа, вероятно, могла бы выиграть, если бы терапевт постарался помочь пациенту восстановить процесс производства аналогии. Тело терапевта могло бы в такой ситуации исполнить роль главного орудия в том смысле, что пациент концентрируется на своем восприятии данного тела и его когерентности. Тем самым, он может вновь достигнуть чувства своей собственной когерентности. Движение, впрочем, может идти в обратном направлении: от чувства когерентности своего собственного тела, которое испытывает клиент, к признанию тела терапевта в качестве живого тела, то есть в качестве другого. По всей вероятности, это подразумевает, что терапевт соглашается в ходе сеанса мобилизовать свое тело, назвать его, пред-
-66-
ставить его клиенту для обозрения и даже для манипуляций с его стороны.
Вслед за Э. Гуссерлем М. Мерло-Понти обратился к теме тела, развив ее во многих важных аспектах18. В частности, тело является стержнем пространственной и временной организации, и если говорить о времени и месте, то в феноменологическом плане именно тело, тело-сознание есть пункт организации.
Но это центральное положение тела имеет еще одну особенность. Она заключается в том, что это органическое тело (единственное, что я могу проживать изнутри) есть, в то же время, единственный «объект», который по определению никогда не будет для меня целиком доступным: я никогда не смогу увидеть себя так, как я могу видеть другого. Часть меня, моей телесной оболочки (как-то затылок или некоторые части спины) совершенно недоступна моему взгляду. Ни зеркало с его симметрическими инверсиями, ни видеосъемка не могут дать мне такой образ себя, какими я вижу других людей. Наличие технического приспособления (будь то хотя бы обрамление зеркала или экрана) меняет саму структуру образа.
Я хотел бы выдвинуть здесь новую гипотезу. То, что психоаналитики именуют «недостаточностью», надо рассматривать в связи с этой радикальной невозможностью: здесь существует радикальная экзистенциальная недостаточность, и всякая работа, которую я могу проделать над собой (психоаналитического, гештальтистского или любого иного типа), никогда не приведет к полному восполнению данной недостаточности.
Можно придерживаться взгляда, что в центре нарциссической проблематики стоит безнадежная, всегда обреченная на провал попытка восполнить эту недостаточность видения. Что касается истерии, речь, по-видимому, также идет о поиске путей восполнения данной недостаточности, получении уверенности, но в этом случае - путем привлечения внимания другого, чтобы этот другой вернул мне часть меня, которой я владею и которая от меня все время ускользает.
-67-

Жак Блез
Позволяет ли теория гештальт-терапии
обосновать особую гештальтистскую этику?*
Ставя вопрос этики, в предшествующей главе я опирался главным образом на работу Робера Мисрахи «Значение этики»1. Здесь я буду также ссылаться на статью «Этика», написанную для Всеобщей энциклопедии Полем Рикером, Почему мы обращаемся к философии? Потому что постановка вопроса об этике должна отвечать полю приложения. В самом деле, этика отсылает к человеческому существу, существованию, субъекту, тогда как психотерапевтический подход и соответственно гештальт-терапия являются всего лишь одним из способов рассмотреть человека в определенных обстоятельствах, а именно его психологических проблемах, и этот способ или эта методология существует наряду с другими.
Р, Мисрахи, как мы слышали, определяет этику в качестве «рефлексии по поводу импликаций желания»". П. Рикер же говорит об «этической интенции»3. Рефлексия, с одной стороны, интенция - с другой. В обоих случаях этика понимается как открытая система, как действие, как способ задаваться вопросами, а не как корпус готовых ответов. Обратимся сначала к Р. Мисрахи: желание, о котором он говорит, конечно, надо понимать в обыкновенном значении этого слова, но, в то же время, - в значении рефлексии, поиска смысла и желания смысла. Не таково ли желание психотерапевта? И если такое желание у него существует, то, как оно обосновывается теоретически и каковы его методологические следствия? Также стоит подумать о том, что психотерапевт желает другому. И еще более важный вопрос - желание быть гештальт-терапевтом.
Согласно все тому же Р. Мисрахи, данная рефлексия по поводу импликаций желания необходима, особенно в момент кризиса, если определять кризис как «рефлексивный момент осознания непреодолимого разрыва между желанием и его фактическим удовлетворением, между
Blaize J. La theorie de la Gestalt-therapie permet-elle de fonder une ethique specifiquement gestaltiste // Blaize J. Nc plus savoir. Phenomenologie ct clique de la psychotherapie. Bordeaux, 2001. p. 205-210. Текст представляет собой переделку доклада, который был прочитан 7 декабря 1997 года в Париже на первой конференции, организованной Коллежем Гештальт-терании по теме «Быть гештальт-терапевтом сегодня». Прим. автора
«Этика, философия и психотерапия». (Blaize J. Ethique, philosophic el psychotherapie // Blaize J. Ne plus savoir. Phenomenologie et etique de la psychotherapie. Bordeaux 2001, p. 189-203).
_ЈQ
Перестать знать. Философия гештальт-терапии
тем, что хотел и что получил» . Речь, в данном случае, идет не о конкретном желании какой-то вещи и еще меньше - о потребности, понятой в механистическом значении мнимого цикла удовлетворения потребностей. Речь же идет о том, что для меня желательно в некоем контексте,
Такой непреодолимый разрыв между желанием и его удовлетворением может произойти, например, в ходе психотерапии и сопровождаться осознанием того, что данная терапия не удалась, что терапевт оказался в тупике и даже вообще ни на что не годен. Это влечет терапевта к тому, чтобы занять позицию этического порядка. Но кризис может оказаться и более значительным, в особенности, если непреодолимый разрыв возникает между желанием быть терапевтом и возможностью им быть. С такой ситуацией сомнения в себе как терапевте некоторые из нас, вероятно, уже сталкивались.
Но говорить о желании значит всегда говорить о желании некоего человеческого существа. Стало быть, от нас потребуется определение человеческого существа, в отношении которого должна быть выработана этика. Р. Мисрахи, как мы видели, определяет его в качестве «субъекта», и этот субъект также способен совершать выбор, проявлять инициативу, быть свободным, ибо вопрос этики может быть поставлен только в том случае, если существует свобода. Остается определить в рамках нашего особого подхода, коим для нас является гештальт-терапия, - как понимать эту свободу, и каково ее поле.
Это вынуждает спросить себя, как понимается человек в гештальт-терапии: если свобода в гештальт-терапии утверждается (в частности, в связи с понятиями функции «эго», творческого приспособления, новизны), то как это совместимо с понятием животного человеческого организма? Далее: если в качестве центральной парадигмы может использоваться как понятие потребности, так и понятия контакта или опыта, то идет ли при этом речь об одном и том же понимании человеческого существа? Здесь возникают два очень разных понимания, даже если они оба приписываются гештальт-терапии!
Наконец - на это мы также обратили внимание - Р. Мисрахи определяет этическое действие тремя критериями: позитивности, взаимности и особенности. Этот третий критерий особенности имеет в виду то «конкретное и особенное, что свойственно лицам, вовлеченным в отношения»5.
Но данное понятие конкретной особенности влечет гештальт-терапевта к постановке другого вопроса: не приводит ли попытка раз-
-69-
Жак Блез
вить психопатологию нозографического типа к выделению абстрактно-универсального в ущерб конкретным особенностям? Тот же вопрос возникает всякий раз, когда излагают психогенез или теорию развития как нечто единое для всех человеческих существ. Задаться этими вопросами в плане этическом есть задача первостепенной важности. В противном случае мы будем всегда возвращаться к чисто утилитарному вопросу: «Есть ли у нас интерес к тому, чтобы развивать такие теории в гештальт-терапии?»
Что же касается П. Рикера, то он, стало быть, говорит об «этической интенции». Эта этическая интенция предшествует всякому понятию морального закона в значении налагаемой обязанности. Понятие морального закона есть всего лишь производное от этической интенции. Этическая интенция артикулируется вокруг трех полюсов (одного их упоминания будет достаточно для того, чтобы понять, что все это довольно близко к М. Буберу и некоторым аспектам гештальт-терапии): таковы «полюс-я», «полюс-ты» и «лолюс-оно».
В «полюсе-я», - пишет П. Рикер, - находится «свобода в первом лице, которая сама устанавливает себя»6. Впрочем, эта свобода не является простым утверждением; она проявляется в действиях. О ней свидетельствуют дела. Это мое «я могу». «Этикой можно назвать, - записывает П. Рикер далее, - такую одиссею свободы, осуществляющуюся в мире сделанного, такой путь от слепой веры (в то, что я могу) к реальной истории (того, что я делаю)» . Речь, однако, идет не о всемогуществе, так как в обратном смысле вырисовывается «знакомое каждому несовпадение желания и всякого его осуществления»8. Никакое действие, никакая серия действий, никакой итог никогда не являются полным исполнением желания.
Свобода и несвобода существуют, таким образом, в неразрывной связи, и это, естественно, приводит нас к вопросу о том., располагает ли гештальт-терапия (взятая как теория и как практика) особой концепцией свободы, несвободы и, в особенности, их соединения?
«По-настоящему этика начинается там. где с утверждением свободы соединяется воля к тому, чтобы существовала свобода другого»9. Здесь помещается второй полюс, «полюс-ты», который не лишен созвучия критерию, которым Р. Мисрахи определяет этическое действие, а именно критерию взаимности. Утверждение собственного «я» было актом «отрыва», возможностью вырваться за пределы данного. На этот раз речь идет об акте «освобождения», акте, который «имеет в виду разорвать узы, связывающие другого»10.
-70-
Так что это желание - в пользу другого; желание того, чтобы другой приобрел свободу. Эти два акта, акт отрыва и акт освобождения, два этих полюса «я» и «ты» находятся в абсолютной взаимности; один не имеет первенства по отношению к другому. В самом деле, пишет П. Рикер, «если я перестану верить в мою свободу, если я почувствую себя совершенно раздавленным детерминизмом, я также перестану верить в свободу другого и не захочу ни помочь этой свободе, ни принять помощь от другого: я не стану ждать от другого, что он подаст мне руку помощи, как другой человек не должен будет ждать от меня никакого
ответственного действия» 1.
Подразумевает ли терапия, гештальт-терапия в частности, некий акт или, по меньшей мере, проект освобождения? Как мы в качестве гештальт-терапевтов можем описать узы, сковывающие другого человека? На такой вопрос тем более трудно ответить, что (так же, как мы только что видели в случае с «полюсом-я») у этого «полюса-ты» появляется отрицательный полюс. Он состоит в «оппозиции одной свободы по отношению к другой, в столкновении в сфере действия»1 . Эта конфронтация свобод может привести к порабощению или убийству, что может иметь место в качестве формы осуществления этой самой свободы, а не только в качестве препятствий для свободы. Но даже если доходить до таких крайностей, сказанное может заставить нас задуматься о (терапевтических?) ситуациях, в которых одна свобода противостоит проекту освобождения, который заключает в себе другая свобода!
Какова в этом вопросе позиция гешталът-терапии? Гештальтист-ские темы агрессии, креативного конфликта, опасности несозревшего примирения конфликтующих сторон не могут избежать вопроса об этике. Например, какие конфликты мы можем принять? Или: до какого предела мы согласны ставить людей в ситуации конфликта (идет ли речь о «внутренних» конфликтах или же о конфликтах со средой), включая терапевтические сессии.
Наконец, остается «полюс-оно», то есть «опосредование правила»: «правило есть опосредование этих двух свобод, которое в этическом плане занимает место объекта в отношении двух субъектов» . Зачем нужен этот третий термин, опосредующий две свободы? Затем, что «каждый этический проект, проект свободы каждого из нас возникает внутри ситуации, которая уже является этически маркированной; выборы, предпочтения, оценки уже имеют место; они кристаллизуются в ценности, которые каждый обретает в момент пробуждения к сознательной жизни»14. Это пространство, где совершается мое пробуждение
-71-
к сознательной жизни, не является девственным: «Я вступаю, таким образом, в общение, которое было до меня, в котором я буду участвовать
некоторое время и которое продолжится после меня. Так же, как никто из нас не кладет начало языку, никто не кладет начало институту»1 .
В «полюсе-оно» должна, таким образом, совершиться интериори-зация уже существующего правила. Однако эта интериоризация не является простым подчинением. Действительно, интериоризация «отсылает к способности каждого признать превосходство правила, возможности его принять либо его отвергнуть, что равносильно тому, чтобы вписать в понятие правила позицию свободы в первом или во втором лице»16.
Отсюда, естественно, вытекает новый вопрос: какова роль терапевта в отношении интериоризации правила, включая интериоризацию терапевтического правила? И что в гештальт-тералии позволяет дать обоснованный ответ на этот вопрос?
В качестве синтеза вот несколько вопросов, над которыми геш-тальт-терапии хорошо бы однажды задуматься.
Первый вопрос касается желания: существует или нет желание у гештальт-терапевта - желание быть терапевтом и одновременно желание помочь другому человеку? И на что это желание может опереться в теоретическом плане? Наконец, позволяет ли нам гештальт-терапия поставить вопрос как-то иначе в ситуации, когда происходит «непреодолимый разрыв» между желанием и его удовлетворением в отношении терапии или в отношении терапевта. Этот вопрос о желании, по всей вероятности, необходимо разобрать применительно к собственному полю гештальт-терапии.
Второй вопрос затрагивает понятие, которое гештальт-терапия составила себе о человеческом существе. Что следует из наших слов, когда мы говорим о «животном человеческом организме», «организмиче-ской регуляции» и так далее. Есть ли человек - единица «потребностей», или же «опыта», или «контакта»? Связанный с этим вопрос: насколько уместны в гештальтистском понимании человека нозография или теория развития?
Третий вопрос - о свободе и несвободе: существует ли в гештальт-терапии некое особое понимание свободы и несвободы? Подразумевает ли гешталът-терапия акт освобождения, и как мы представим себе «узы, сковывающие другого человека»?
Наконец, какова функция терапии в связи с интериоризацией правила, и каким образом гештальт-терапия позволяет представить эту ин-
-72-
Перестать знать. Философия гештальт-терапии
териоризацию? Должны ли мы работать в этом направлении (если да, то как?) или нет?
И один вопрос дополнительно: если в центр гештальт подхода мы ставим анализ течения настоящего, работу по структурированию опыта, понятие «поле», (но не понятия «субъект», «личность», «индивид», как это бывает при других исследовательских подходах), то что тогда остается от вопроса об этике?
Жак Влез
Перестать знать. Философия гештальт-терапии

Жак Блез
Проекция: клинический подход с точки зрения
феноменологии*
Я хочу показать, что процесс проецирования и то, что в нем может быть патологическим, не сводится к перенесению вовне, в среду, чего-то, что якобы принадлежит организму.
А между тем именно так зачастую дело представляется в гештальт-терапии. По словам авторов «Гештальт-тералии», «вот типичный пример невротической проекции». «А имеет намерения (сексуальные или враждебные) в отношении Б. Однако А откладывает контакт. Тогда складывается впечатление, что это Б имеет эти намерения в отношении А. Тем самым, А избегает эмоциональной фрустрации, отказываясь принимать фрустрацию на свой счет» . Или еще: «если эмоция не исходит из индивида, она приписывается другой возможной реальности -среде; она «носится в воздухе», или же возникает впечатление, что она направлена на него другим»2.
Приблизительно ту же схему можно найти в работе «Гештальт-подход, написанной Ф. Перлзом в конце жизни: «В проекции, - пишет он, - мы передвигаем границу между нами и остальным миром немного в нашу пользу - и делаем это тем «способом, который позволяет нам дезавуировать и отринуть от себя те аспекты нашей личности, которые рассматриваются нами как тягостные, отталкивающие, мало привлекательные» . Такой отказ «считать своим» может касаться не только наклонностей и импульсов, но также частей тела: так, человек может жаловаться на свой мочевой пузырь, который вынуждает его покинуть собрание , словно он сам, как человек, здесь совершенно ни при чем.
Последователи гештальт-терапии, в основном, восприняли это описание проекции. В частности, это касается И. и М. Польстер, которые пишут так: «Индивид, который интроецирует, теряет свою идентичность, тогда как проецирующий субъект распределяет свою идентичность вокруг себя отрезанными от нее кусками»5. Также Джо Латнер пишет: «Нездоровые проекции требуют, чтобы мы переставали чувствовать себя ответственными за факт деформации реальности. Так, мы отчуждаем от себя наше безразличие к женщине и приписываем это
Blaize J. La projection, approche clinique d'un point de vue phenomenologique // Blaize J. Ne plus savoir. Phenomenologie et clique de la psychotherapie. Bordeaux, 2001, p. 99-121. Текст был виер-вые опубликован в журнале Gestall, № 8, 1995. -Прим. автора
-74-
безразличие ей. Мы предаем наши чувства» . И дальше он пишет так: «Мы не можем иметь опыт того, чего мы лишены. Мы отрезаем себя от того, что могло бы быть нашим опытом, проводя границу между тем в нас, что мы в себе принимаем, и тем, что в себе мы отказываемся принимать. Мы больше не составляем целое. На месте того, где были элементы, перенести которые мы не смогли, мы находим теперь дыры, пустое место, ибо мы вытолкнули части нас самих в среду» .
Данный взгляд, таким образом, широко распространен. Однако в нем нет ничего само собой разумеющегося. С одной стороны, большинство процитированных авторов говорят о проекции очень коротко (от нескольких строк до двух или трех страниц). С другой стороны, клинические примеры, которые могли бы подкрепить их тезис, отсутствуют либо даны чересчур схематично. Дело выглядит так, как если бы понятие проекции было интроектом, по поводу которого теперь настало время задать вопросы.
Это описание проекции, в самом деле, предполагает существование почти реалистической дистинкции внутреннего и внешнего. Оно предполагает также то, что возможно перенести вовне некую «часть» организма или психики, и что терапевтическая работа должна повлечь движение в обратную сторону,, дабы клиент «взял себе назад» то, что он спроецировал, и, таким образом, вновь обрел свою целостность. В частности, по мнению И. и М. Польстер, «ключевой момент работы осоз-навания заключается в возвращении проецирующему субъекту тех кусков идентичности, которые он разбросал» .
Во всех приведенных цитатах лексика (только что упомянутые «куски идентичности»; у Дж. Латнера: «части нас самих», которые «мы выталкиваем в среду») - обнаруживает реифицирующую перспективу, которая плохо согласуется с центральной, процессуальной перспективой гештальт-терапии. В этой схеме позабыто то, что организм не сумма частей, и что «именно контакт есть самая элементарная и первая реальность» ; организм и среда есть только произведенные внутри опыта абстракции.
В конечном счете и как это ни странно, более нюансированное представление процесса проекции, пожалуй,, можно встретить в книге Ф. Перлза «Эго, голод и агрессия». Ф. Перлз вводит здесь, например, понятие «проекции в прошлое»: «Вместо того, чтобы выражать эмоцию, вызванную актуальной ситуацией, пациент воскрешает воспоминание. Вместо того, чтобы сказать аналитику: «Вы говорите много че-
в духе философского реализма.
-75-
ЖакБлез
пухи», он с видимым безразличием внезапно припоминает один случай, когда он обрушился с нападками на своего приятеля за то, что тот «говорил много чепухи»1 . В том же тексте Ф. Перлз показывает, что процесс проекции - часто более тонкая вещь, чем это кажется: например, невротик усвоил себе, что он не должен говорить о своей любви к другим; в этом случае он «проецирует сдерживаемую любовь и в результате в своих ожиданиях и фантазиях он вызывает видения, в которых к нему испытывают как раз те самые нежные чувства, которые он в себе подавляет; другими словами, он страдает не от неспособности любить, а от торможения - от страха полюбить слишком сильно»11. В данном случае от техники «обратного присвоения» (даже если предположить ее эффективность в других случаях проекции), естественно, большого проку не будет.
Двигаясь в том же направлении, Изидор Фром1 проводит различие между «содержанием очевидной проекции» и «подлинной неосознанной проекцией». Может случиться так, что пациент скажет своему терапевту: «Да Вы же меня ненавидите». Содержанием очевидной проекции здесь будет ненависть, которую пациент сам испытывает по отношению к своему терапевту, но которую он приписывает ему. В такой ситуации терапевт попытается побудить пациента к тому, чтобы тот «взял себе обратно» эту ненависть. Но возможен и такой вариант: в действительности, речь идет о том, что пациент не может признать в себе свою любовь к терапевту. Признаться себе в такой любви значит вызвать тревожность, тогда как превращение переживаемой любви в ненависть, которая приписывается другому, позволяет избежать тревогу.
В этом случае действительным предметом терапевтической работы должна стать тревога. Усилия терапевта здесь были нацелены не столько на раскрытие механизма, сколько на развертывание текущего опыта, и это не случайно, ибо мы знаем, какое большое значение И. Фром придает феноменологическому подходу.
Разделяя его, я хотел бы теперь яснее обозначить собственную позицию и сделать это посредством описания, не скажу, «одного случая», но одного опыта. Основываясь на клинических данных, я спрашиваю себя о том, что может представлять собой опыт субъекта, когда он пропущен через фильтр проекции. Отсылка к базовым понятиям феноменологии, начало которой положил Э. Гуссерль и которую продолжил М. Хайдегтер, надеюсь, позволит нам избежать ловушек реификации и рискованных упрощений.
-76-
Перестать знать. Философия гештальт-терапии
Речь идет о женщине по имени Вероника. Ей 39 лет, и с момента нашей первой встречи прошло три года. Суть ее жалоб вращалась вокруг того, что она чувствовала себя жертвой чужой агрессии. Некоторое время назад она уволилась с работы и уехала из города, где остались все ее друзья и знакомые, чтобы начать жизнь с мужчиной, которого звали Жерар. Ей казалось, что она его любит, а он любит ее. Но ничего хорошего из этого не получалось.
Похоже, ее друг так до конца и не расстался со своей бывшей женой Маризой (развод, впрочем, и не был оформлен официально). У Вероники очень быстро возникло ощущение, что с ней никто не считается. Кроме того, она решила, что Мариза ее преследует и специально ей досаждает. Когда, например, Вероника находила в своем почтовом ящике письма для Маризы, она тут же делала вывод, что Мариза специально не дает никому из своих знакомых своего нового адреса, чтобы досадить Веронике таким напоминанием о своем существовании.
Мало того, дело дошло до того, что Вероника вообразила, будто Мариза сумела на расстоянии стереть магнитофонную запись их телефонных разговоров. В частности, речь шла о записи одного их разговора, когда эта женщина вела себя агрессивно и говорила со злостью и ненавистью, в то время как Вероника на этот раз хотела договориться по-хорошему, демонстрировала готовность к диалогу и совсем не была агрессивной.
Из сказанного «ясно», что мы имеем дело с типичным процессом мощной проекции; гипотеза заключается в том, что Вероника проецирует на Маризу свою собственную агрессию, которую она не хочет в себе признать иначе, как в виде защитной реакции. Гипотезу о такой проекции, кажется, еще более подкрепляет тот факт, что у Вероники, кроме того, было что-то вроде неумения себя сдерживать: это выражалось в том, что она часто убегала в туалет; или она не могла закончить мысль, без конца перескакивая с одной темы на другую.
Скрытая агрессия очевидным образом присутствовала во многих процессах ретрофлексии: например, в злоупотреблении алкоголем, мыслях о самоубийстве, в привычке чесать голову, часто расцарапывая ее до крови. Иногда агрессия выражалась прямо в ее драках со своим сожителем; при этом она была уверена, что агрессия исходит от него.
Как можно проанализировать эту мощную проекцию агрессии, и какой должна быть терапевтическая работа в таком контексте? Я попытаюсь ответить на эти вопросы, основываясь главным образом на мате-
Жак Блез
)иале трех сессий, которые были почти одна за другой через два года госле начала терапии.
Первую из этих сессий Вероника начинает страстным монологом )б университетских преподавателях (она была на факультете психоло--ии): они не исполняют своих обязанностей, их курсы лишены всякого штереса, и они выживают из университета тех немногих преподавате-тей, которые действительно могут студентам что-то дать. После не-жольких минут разговора на эту тему она мне объявляет: «Я Вас боль-ле не люблю... Я не люблю Вас, как раньше!» И она прибавила, что в 1рошлый раз она заметила, как я устал, и что она начинает видеть во чне человека (как можно догадаться, люди, в ее глазах, не заслуживают тюбви; я к этому еще вернусь).
После этого она заговаривает о садизме садизме преподавателей ^она была студенткой, я тоже), а также о садизме психотерапевтов, о ?ем уже заходила речь несколькими сессиями раньше, и это продолжается добрых полчаса. Она заключает это рассуждение словами, что голъко самые гнусные типы валят с больной головы на здоровую, и эканчивает на теме гнева: с тем же жаром она говорит о том, что есть психологи, которые вообразили, будто человек должен уметь сердиться, быть агрессивным, и что ее это глубоко шокирует.
Проективная агрессивность здесь достаточно очевидна, но она есть только один из аспектов феномена.
«Феномен» здесь надо понимать в том смысле, который вкладывает в это слово Э. Гуссерль, а не просто в смысле «пережитого опыта», как его слишком часто понимают в том числе среди гештальтистов. С точки зрения Э. Гуссерля, всякое сознание интенционально. то есть сознание всегда на что-то «нацелено»; пустого сознания не бывает (сознавать пустоту есть тоже нацеленность на некую вещь, пустоту). Эта неразрывность сознания и предмета, на который оно нацелено, с моей точки зрения, эквивалентна опыту поля организм/среда, где организм и среда могут быть разделены только путем абстрагирования.
Сразу уточним, что под «сознанием» здесь понимается не только индивидуальное или рациональное сознание, но также сознание воображения, восприятия, эмоций, памяти, тела и так далее. Действительно, речь идет о всех возможных способах бытия в мире, и сознание, которое имеется в виду, включает как спонтанное осознавание («awareness»), так и осмысленное и осмысляющее самосознание («consciousness»).
-78-
Перестать знать. Философия гештальт-терапии
Мы не стремимся к натянутым сближениям разных подходов. Вместе с тем, в этом определении сознания можно обнаружить ту же эпистемологическую позицию, которая подразумевается гештальтистской теорией «self»: функции «ид», «эго», «персоналити» - не вещи и не структуры психики, а только способы бытия в мире, один из которых в какой-то момент оказывается доминирующим. Далее, если не существует иного сознания, кроме такого, которое нацелено на объект, то тогда для сознания нет иных объектов, кроме таких, на которые оно нацелено, и я никогда не смогу узнать, что представляет собой вещь сама по себе (это близко к тому, что сказано еще И. Кантом), я не могу знать даже того, существует ли вещь сама по себе вне зависимости от моей интенциональности (это уже из Э. Гуссерля).
Так мы приходим к постановке вопроса о реальности, предложенной еще Р. Декартом: может быть, то, что я воспринимаю, не более чем грезы, галлюцинация или чисто умственный объект; тем не менее, говорит Э. Гуссерль, если я обхожу вопрос о существовании этого объекта, то есть, повинуясь требованию метода, выношу его за скобки (Э. Гуссерль называет это «эпохе» или «феноменологической редукцией»), все же остается нечто, а именно феномен, акт сознания, включающий «я, сознающее в этот момент» и «то, что я сознаю в этот момент». Для психотерапии это означает, что важным является не знание того, что в рассказах клиента правда, а что нет; важен тот факт, что здесь, на моих глазах происходит нечто.
Это нечто как феномен отнюдь не очевидно; оно потребует построения феномена и разъяснения. Так, если взять элементарный пример визуального восприятия, я никогда не могу видеть предмет целиком. Чтобы точнее осознать, что именно он из себя представляет, я должен его обойти. Возможно, после такого осмотра мне еще понадобится его потрогать, прислушаться к его звуку и запаху. Дело не в том, что с первого взгляда я могу сказать: «Это гобой», и здесь нечего разъяснять, что это подразумевает. Именно разъяснение позволяет перейти от непосредственной очевидности к очевидности выстроенной, то есть к феномену.
Существенное значение будет иметь поступательное обобщение того, что дают разные точки зрения, тогда как вопрос о том, какая из точек зрения «правильная» или в чем состоит истина, потеряет изрядную часть своего смысла.
В психотерапии также работа по конструированию феномена будет работой последовательных изменений точки наблюдения, исследовани-
-79-
Жак Блез
Перестать знать. Философия гештальт-терапии.

ем одного и того же элемента сначала в плане восприятия, затем в плане того, что индивид чувствует, что приходит ему на память из его прошлого, и так датее, и ни один из этих аспектов нельзя принимать за причину или за полное и окончательное объяснение встреченной проблемы. Терапевтичным является не открытие «причины», а просто работа по переходу от одной модальности сознания к другой, в ходе чего должен возникнуть смысл,
В случае Вероники построить феномен значит сделать ясной «проективную агрессию», вскрыть то, что сюда интегрировано, и разъяснить, что представляет собой проецирующее сознание. Сюда интегрировано, прежде всего, страдание, связанное с агрессией, которое она переживает. И «интегрировано» - подходящее слово: ее страдание было настолько интегрировано, что она его чувствует, но не относит на свой счет. И на протяжении более чем двух лет терапии она ни разу не заплакала, почти никогда не идентифицировала эмоций. Тем не менее она долго говорила о том, как она страдает.
Даже если она знает, что она страдает, и может описать, отчего именно, доступ к чистому феномену «я-страдаю» для нее заблокирован. Что же это за проецирующее сознание? Моя основная гипотеза состоит в том, что в этом конкретном случае одна из функций проекции заключается в экранировании «я страдаю». Если эта гипотеза верна, это означает то, что без толку прилагать усилия к тому, чтобы она взяла себе назад свою агрессию, а надо произвести работу, которая откроет ей доступ к «я страдаю». В практическом отношении предложение взять себе назад свою агрессию могло бы иметь то основное последствие, что тогда и терапевт стал бы агрессором, и терапия закончилась бы.
Преграду для «я страдаю» составляет «я знаю». Эти слова часто возникают в ее речи, как, в частности, об этом свидетельствует материал следующей сессии.
На этой сессии Вероника возвращается к теме садизма. Тогда я говорю ей: «Я заметил, что вот уже несколько сессий вы возвращаетесь к тому, о чем мы уже говорили. Почему?» Она мне отвечает: «Если какие-то детали от меня ускользают, то я к ним возвращаюсь»; она говорит также о своем «отказе от пробелов понимания», о том, что она «отказывается не знать». «Я не знаю» для нее непереносимо. Она говорит также, что «садизм существует только среди людей, и его нет у животных»; и она развивает эту тему, переходя на кошек (она воспринимает этих животных как наиболее близких себе), которые не бывают жестокими. Она тут же отметает возможное возражение, состоящее в том, что
-80-
кошки могут убивать птиц и потом их не есть, что можно уподобить жестокости; по ее словам, этот пример не говорит ни о чем потому именно, что кошки избавлены от всякой жестокости.
Как эта интеллигентная и образованная женщина может двигаться в своем рассуждении по кругу, то есть быть нелогичной (я не хочу сказать, что она обязательно заблуждается по существу)? Остается допустить, что факты для нее не могут противоречить ее «я знаю». Несколько минут спустя, когда разговор зашел о великих писателях, она мне говорит: «Да вы это знаете!» И когда по поводу ее противопоставления людей и животных, я ее спрашиваю: «Что же есть такого, что делает вас человеческим существом?», она мне отвечает: «Я и хотела бы узнать, что такого во мне есть». Таким образом, вся ее речь организована вокруг отказа от «я не знаю» и от «возможно, есть вещи, которых я не узнаю никогда».
Тема «я знаю» очевидным образом возникает здесь, как одна из центральных структур проекции, даже если объектом проекции вроде бы выступает агрессия: знание о том, что другой агрессивен, даже причиняя страдание, лучше незнания. Проецировать «я знаю» значит окрасить мир в определенную тональность, наделить его смыслом, и проецировать агрессию значит знать, почему она страдает.
Она действительно говорит о своих страданиях, но из ее слов следует, что она страдает, потому что ее сожитель злой, или несправедливый, или потому что он не хочет чего-то видеть; или, по ее словам, она страдает, потому что какие-то люди плетут против нее заговор. Каждый раз ударение делается на последней части фразы, на «потому что», что отправляет на задний план «я страдаю». Доступ к страдающему сознанию, таким образом, в большой мере заблокирован.
Как мы увидели выше, одним из главных моментов феноменологического подхода является воздержание от суждения. Не высказывать суждения здесь означало бы воздержаться от объясняющего «потому что»; для Вероники это означало бы остаться в неопределенности, просто остаться перед лицом своего «я страдаю».
«Потому что» позволяет обойти стороной опыт, исполняет по отношению к страданию функцию маски. Но эта маска может дать лишь иллюзию. В самом деле, можно сказать, что страдание замаскировано объяснением. Однако суть дела в том, что само это объяснение приводит к тому, что другой определяется как злой или агрессивный, и сама эта идея принимается за реальность, становится для Вероники реальностью. В такой ситуации каждый раз, когда Вероника сталкивается с
.SI-
Жак Блез
Перестать знать. Философия гештальт-терапии

другим, этот другой является ей принципиально злым или агрессивным человеком, и она может переживать себя только как жертву агрессии и оттого страдает еще больше. Вероника не в силах выйти из этого порочного круга.
Нежелание воздержаться от суждения в случае, который мы разбираем, разыгрывается, по меньшей мере, тремя разными способами.
Прежде всего, есть прямой переход от страдания к объяснению страдания как отрицание того, что «может быть, я никогда не смогу узнать, почему я страдаю». Затем есть прямой переход от частной констатации «это так» к обобщению «так всегда и будет», как способ наделения смыслом, но также как бегство от бытия как «ek-stase» в том значении, которое придавал этому термину М. Хайдеггер, то есть бегство от мучительности неизвестного, нового, грядущего. Наконец, есть прямой переход от утверждения «другой может быть злым» (в определенные моменты он может совершать поступки из злости) к пониманию другого как злобного существа, то есть переход от гипотезы к реификации.
В таком случае, терапевт должен помочь индивиду выйти из этого порочного круга, побуждая его воздержаться от суждения, задержать, отсрочить все эти прямые переходы.
Отсюда моя работа с Вероникой шла в трех направлениях. С одной стороны, я многократно обращался к ней с просьбой остановиться на «я страдаю», абстрагируясь от всякого объяснения. «Допустим, Ваш сожитель, действительно, злой человек; но что бывает, когда вы страдаете помимо него?» И здесь в ее сознании возникали другие ситуации, в которых она страдала и страдание можно было связать то с тем, то с этим. Разумеется, это был не поиск «истинной причины» страдания, а мне всего лишь хотелось проделать брешь в иллюзии существования некой единственной причины или некоего конечного объяснения.
С другой стороны, даже если разговор шел о самых незначительных вещах, я довольно часто просил ее прерваться, чтобы ввести временной промежуток между констатациями. которые она делала, и интерпретациями, которые она им тут же давала. Например, по поводу своего сожителя она все время констатировала, что он мало с ней разговаривает, тогда как с людьми малознакомыми он бывает весьма словоохотлив; и вслед за этим она делала заключение: «Вот видите, он меня не любит!» Мы могли бы объяснить эту ситуацию иначе; к примеру, так: тем, что он много говорит с другими людьми, он старается себя защитить, а с Вероникой он мало разговаривает как раз потому, что в
достаточной мере ей доверяет, чтобы ему не нужно было от нее защищаться.
Моя работа, таким образом, была сориентирована на то, чтобы систематически, почти директивным образом просить Веронику о том, чтобы она заставляла себя в таких ситуациях формулировать, по меньшей мере, три гипотезы. Когда она стала это делать, ее целью было найти «правильный ответ», то есть она оставалась в плену логики «я знаю». Но однажды по поводу одного малозначительного события она мне сказала: «Я сделала три предположения, но застряла на этом; я не знаю, какое из них правильное!» С моей точки зрения, она, разумеется, вовсе не застряла на месте, а, наоборот, сделала огромный шаг вперед; наконец она дошла до того, что «не знает», и когда я спросил у нее, как она при этом себя чувствует, она смогла согласиться с тем, что переживет это незнание.
Наконец, третьим определяющим моментом моей работы было помочь Веронике прийти к своему «я», вводя остановку на этот раз внутрь самих фраз «я знаю», «я не знаю» или «я испытываю страдание». Речь, в данном случае, идет не о «я» эготизма, а о «я» «dasein» («здесь-бытия»); М. Хайдеггер описывает «dasein» как «шаг вперед». В каждый момент существует следующая возможность, то есть в качестве «здесь-бытия» я всегда стою перед лицом мучительной неполноты, ибо я есть не только то, чем я был, но всегда еще и то, чем я стану, то, чем я изберу стать в следующий момент, не зная того, что данный выбор подразумевает, не зная тем более, от чего я отказываюсь, когда исключаю для себя другие возможности.
В гештальт-терапии это близко к теме мобилизации функций «это». Однако существует, по меньшей мере, два способа их мобилизации. Можно сделать акцент на том, что индивид избирает; М. Хайдеггер сказал бы: «на наличности». И тогда есть риск прийти к эготизму. Но также можно сделать акцент на том факте, что не кто иной как индивид находится в состоянии выбора; М. Хайдеггер сказал бы: «на здесь-бытии». И это, разумеется, больше мобилизует экзистенциальное волнение.
Некоторое время спустя эта работа привела к сессии, которая оказалась из ряда вон выходящей: на сей раз незаконченных фраз и мыслей не было, и впервые на относительно длительные промежутки времени между нами воцарялось молчание. При этом Вероника сумела почувствовать неповоротливость, тяжесть своего собственного тела, тогда как в течение долгого времени на мои вопросы типа «Что вы чувствуете?» ее
-83-
Жак Блез
Перестать зноть. Философия гештальт-терапии

единственным ответом было: «Ничего». Она смогла заговорить о теле, которое «мешает», которое «отвлекает». В ходе этой сессии, я думаю, у нее происходил процесс интеграции всей работы прерывания, отсрочки, воздержания от суждения, доступа к «я» в описанном выше смысле.
Естественно, этого не было достаточно, и у нее часто случались рецидивы обычного для нее проективного процесса, однако ей становилось все легче его идентифицировать и из него выходить.
Ее «я знаю» как путь уклонения от тревожности, связанной с фактом «здесь-бытия», организуется у нее вокруг нескольких главных тем, которые обеспечивают ей минимум безопасности.
Прежде всего, у нее есть безраздельная вера в свой духовный путь, который она для себя избрала и который она практикует (речь, на самом деле, идет не о религиозной вере). Эта вера не может быть поколеблена ни в чем. и если в какой-то момент ей надо отказаться от этой практики, ее реакция заключается в словах: «Это экстренное средство; но вот уже два или три года я не нахожу в себя достаточно сил, чтобы к нему прибегать». Заранее опровергнута гипотеза, согласно которой отсутствие силы могло бы привести Веронику к мысли, что это не настолько действенное средство, как ей представлялось, и что, может быть, оно не подходит для всех ситуаций.
Для меня вопрос заключается не в том, чтобы усомниться в обоснованности убеждений Вероники. Меня интересует то, что человек вполне способный к анализу и сложным дедукциям не может задать себе вопрос о структуре своего собственного рассуждения. За этой невозможностью обнаруживается настоятельная необходимость для Вероники иметь зафиксированную и абсолютную точку отсчета, чтобы совладать с тревожностью.
С этим первым убеждением сопряжено следующее: «я знаю, что смерть никоим образом не может быть облегчением страдания». Строго говоря, такое предложение должно начинаться словами «я полагаю, что»; но у нее оно начинается с «я знаю, что». Эта форма «я знаю», по всей вероятности, имеет функцией обуздать всякий суицидальный импульс и даже отрицать само его существование. Однажды она рассказывает мне, что накануне ее посетило внезапное желание броситься под машину. При этом она отказывается это понимать, и ей трудно говорить об этом как о суицидальном импульсе, так как она знает, что смерть не может принести облегчения!
Тема «я знаю» прилагается также к ее профессиональной жизни: она была преподавателем и «знает», что никогда не сможет заниматься
чем-то другим, что не будет ее угнетать; но, принимая в расчет свою ситуацию и переезд на новое место жительства, она «знает», что никогда не сумеет снова получить место преподавателя.
Этот последний довод, возможно, не вполне убедителен. Его функция - помешать Веронике включиться в процесс поиска работы. Это можно интерпретировать одновременно как уклонение от вопроса по поводу ее функции «персоналити» (в чем она компетентна?) и как уклонение от нового.
Первая брешь в этой схеме появится, когда чуть позже у Вероники возникнет мысль стать психотерапевтом. «Перенос!» - воскликнет читатель, и это весьма правдоподобно, если рассуждать с точки зрения психоанализа. Но по гештальту, о чем, по-моему, идет речь, случилось то, что оказался поколеблен принцип «я знаю», который связан с практикой уклонения от нового и является центральным моментом проекции.
Наконец, «я знаю» лриложимо к психотерапии: гештальтистская психотерапия проходит в благожелательном тоне, гештальтист не способен быть садистом. «Я знаю», в данном случае, необходимо Веронике для того, чтобы она могла продолжать свою личную терапию и стремиться к тому, чтобы самой стать психотерапевтом. Кроме того, по ее мнению, не может быть агрессии с ее стороны в мой адрес, и когда в ходе сессии она упоминает такую возможность, то тут же об этом забывает. Так, однажды разговор коснулся ее привычки «расковыривать себе голову до дыр»; вот выдержка из этой сессии:
Вероника: Это значит то. что я обращаюсь против себя самой. Это точно. Конечно, так и есть. Я не знаю, что с этим можно поделать. Я уверена, что... Это все-таки выбор. Между тем, чтобы обратиться вот так против самой себя, отплатить себе. Не знаю, понятно ли это. Или тем, чтобы повернуть это против другого, против вас, к примеру, или против Жерара. Или это... Все-таки выбрать трудно. Это не просто так. Потому что по какому праву можно? Если люди специально на вас нападают, тогда надо. По моему мнению, надо ответить. Этот препод, тогда, этот самый. Он на меня не нападал, а говорил мягко. Что я могла поделать?
Терапевт: А как бы это могло быть: «повернуть это против меня»?
Вероника: Понятия не имею. Мне не приходит в голову. И с какой стати мне поворачивать это против вас?! Вы...
Терапевт: Потому что вы только что это сказали!
Жак Блез
Перестать знать. Философия гештальт-терапии

Вероника: Нет.
Терапевт: Да!
Вероника: Я сказала: «если кто-то на меня нападает». А вы на меня никогда не нападаете. Вы меня подкалываете. О'кей. Но вы никогда...
Терапевт: Вы сказали, вы сказали: «Обратиться против себя - это не то же самое, что обратиться против другого, против вас, например, или против Жерара».
Вероника: Я это сказала?
Терапевт: Да.
Вероника: А-а (смеясь). Я это тут же забыла.
Терапевт: Да, вы сказали это только что; может быть не этими словами; но смысл был тот же.
Вероника: Хорошо... Ладно... Яне представляю себе, что бы я могла вам сделать. Может быть, заминировать вашу машину. Что-то такое мне приходило в голову по поводу X.
Разговор сразу же переходит на кого-то другого, и возможная агрессия в мой адрес немедленно забыта или обращена в шутку.
Это сопровождается одним примечательным размежеванием: если гештальт-терапия заслуживает доверия, то все другие терапевтические подходы его не заслуживают (впрочем, данная позиция зиждется на двух неудачных опытах работы с психоаналитиком более десяти лет назад). Здесь артикулируется размежевание между хорошим и дурным.
Таким образом, «я знаю», артикулированное вокруг нескольких основополагающих тем, стоит в центре процесса проекции и является тем, что обеспечивает необходимую безопасность. Впрочем, можно представить себе дело и так: этот процесс необходим Веронике, потому что в истории ее жизни так никогда и не установилось то, что некоторые называют «базовой онтологической безопасностью».
Но чтобы этот процесс мог исполнять такую функцию, ему нужно оставаться в каком-то смысле неосознанным. Если бы это «я знаю» установилось для Вероники в качестве феномена, то есть если бы это «знание» было конституировано как цель ее «я», то тогда тревожность могла бы вернуться. В этом случае, действительно, можно было бы встать на путь феноменологической редукции, то есть вынести за скобки вопрос реального существования этого знания и того, к чему оно относится. Но для этого необходимо поставить вопрос, «правда ли то, что я знаю?» Таким образом, это «я знаю» в одно и то же время и необходимо, и никоим образом не должно быть узнано.
-86-
Одним из способов такого неузнавания служит продолжающаяся и ускользающая речь. Едва «я знаю» возникает в речи Вероники, как разговор уже переходит на другой предмет, и рефлексии по поводу этого «я знаю» не происходит.
Другой способ состоит в частом использовании выражения «я не знаю»; иллюстрацию этого можно найти в приведенном выше фрагменте. Я говорю не о «я не знаю», а о выражении «я не знаю», чтобы подчеркнуть тот факт, что «я знаю» и «я не знаю» располагаются на разных уровнях: в самом деле, в большинстве случаев Вероника говорит «я не знаю» вслед за «я знаю», и чтобы подкрепить «я знаю». Так, по поводу агрессивного поведения людей, она может сказать: «Я не знаю, я не специалист, я ж не психолог, но, вы знаете, не обязательно быть психологом, чтобы знать, что...»
Таким образом, «я знаю» является для Вероники одним из господствующих модусов бытия-в-мире. Если воспользоваться термином К. Бинсвангера, то можно сказать, что «деформация опыта» («flexion de Pexperience») заключается здесь в исчезновении «я не знаю» или вернее в том, что «я не знаю» служит тому, чтобы подкреплять «я знаю». Отсюда опыт Вероники в своей совокупности окрашен особым образом. Речь здесь идет не о внутренней структуре познания, а о способе, которым в контакте и прерывании контакта, в активизации и дезактивиза-ции границы контакта организм/среда, Вероника определяет одновременно свой мир и свое бытие-в-мире. Как это далеко от проекции, понятой как отвержение части себя! Так как же Вероника определяет свой мир?
Мир для нее зиждется на двух размежеваниях: первое размежевание совершается между хорошим и плохим, второе - между другими людьми и тем, что не относится к людям. Впрочем, две эти дихотомии в большой мере налагаются одна на другую. Действительно, все, что не относится к людям (например, животные), по определению является хорошим или, точнее сказать, не ведающим зла, тогда как совершать зло (например, вести себя преднамеренно агрессивно) способны только человеческие существа. Кошки и, в частности, кошка, которая живет с Вероникой последние пятнадцать лет, представляют в этом смысле своего рода идеал.
Понятно то, как трудно ей представлять себя человеческим существом среди других человеческих существ, так как она определяет себя в качестве существа неагрессивного. Все это (если говорить языком
-87-
Жак Блез
Перестать знать Философия гештальт-терапии

М. Хайдеггера) способствует отказу от «бытия-вместе-с» и, в особенности, «бытия-как», едва речь заходит об агрессии.
Мир Вероники, следовательно, организован в трех отсеках: прежде всего, существует отсек животных, которые являются добрыми от природы; затем есть мир людей, дурной (или близко к этому) от природы. И третий отсек это она и еще несколько миллионов людей во всем мире, которые разделяют ее духовные убеждения; сюда же относится некоторое число выдающихся личностей, как, например, Ганди. Таким образом, Вероника определяет себя как человеческое существо физиологически, однако реально узнает себя скорее в животных - кошках, в частности. Переборки между эти тремя разными отсеками кажутся водонепроницаемыми. Функция такого разделения, по всей видимости, состоит в том, чтобы дать Веронике ориентиры в мире, смысл которого от нее ускользает.
И можно сформулировать следующую гипотезу: эта система неосознанных представлений нужна Веронике, потому что в ходе ее личной истории ее ближайшее окружение, семья в частности, не дало ей необходимых структурирующих элементов, которые позволили бы ей взять на себя роль человеческого существа, признать за собой «бытие-вместе-с» и «бытие-как», не испытывая при этом ни чувства вины, ни чувства стыда.
Проективная система возникает здесь, следовательно, как субститут, замена и как творческое приспособление. Она покажется чем-то непрактичным только в том случае, если смотреть на нее со стороны. На самом деле, она, вероятно, является для Вероники единственным способом конституировать мир, в котором она может находиться. Поскольку другие люди не передали ей системы ориентирования в поле, ей пришлось построить для себя субститут такой системы, чтобы избежать невыносимости бытия в мире, где нет ни ориентиров, ни структур.
При всем разумеющемся различии содержания, это тот же процесс, который был описан Ф. Кафкой в его «Письме к отцу». Ф. Кафка излагает то, как, будучи ребенком, он приспосабливался к тому, чтобы избегать двойных посланий в словах и поступках своего отца. Это происходило главным образом за обеденным столом:
«Все, что ставится на стол, должно быть съедено, о качестве еды говорить не полагается, - однако Ты сам часто находил ее несъедобной, называл «жратвой», говорил, что «скотина» (кухарка) испоганила ее... Кости грызть нельзя, а Тебе - можно. Чавкать нельзя, Тебе - можно...
Надо следить, чтобы на пол не падали крошки, - под Тобой же их оказывалось больше всего».
Ф. Кафка прибавляет, что невозможность для него пережить эту ситуацию была обусловлена «чудовищной властью», которую отец имел в его глазах. Мне не известно, переживала ли Вероника в своем детстве похожую ситуацию. Но общим у них является способ выхода из невозможной ситуации. Вот решение, «найденное» Ф. Кафкой:
«Тем самым, мир делился для меня на три части: один мир. где я, раб, жил, подчиняясь законам, которые придуманы только для меня и которые я, неведомо почему, никогда не сумею полностью соблюсти; в другом мире, бесконечно от меня далеком, жил Ты, повелевая, приказывая, негодуя по поводу того, что Твои приказы не выполняются; и, наконец, третий мир, где жили остальные люди, счастливые и свободные от приказов и повиновения»1 .
С помощью такой проективной системы Ф. Кафка пытается наделить смыслом безумную ситуацию. Он стремится сориентировать свой мир вокруг вопросов власти, пиетета и подчинения 5. Что же касается Вероники, то с помощью похожего процесса организации мира в автономные сектора она стремится сориентировать свой мир вокруг вопроса идентичности: что значит быть человеческим существом?
Эта организация мира в виде автономных секторов мало-помалу подвергается испытанию в ходе терапии.
Сначала Веронике является факт, что существует нечто, что не подпадает под ее «классификацию»: есть я, ее психотерапевт; я занимаю особое место и оно предельно странно. По всей очевидности, психотерапевт Вероники определенно является человеческим существом. Однако он не выглядит злым: «Вы никогда не причиняли мне зла, и вы едва ли не один такой», - говорила она мне не единожды. В то же время, я не разделяю духовных убеждений Вероники, и ей это известно.
Как, в таком случае, быть? Первая попытка решения проблемы, похоже, заключалась в создании нового сектора внутри ее мира. Этот сектор должен был состоять едва ли не исключительно из моего «бытия-терапевтом». Что же касается моего «бытия-человеком», то оно было определено в качестве недоступного пониманию, и Вероника ничего не желала об этом знать. С помощью этого разделения во мне человека и терапевта терапевтические отношения между нами смогли установить-
-89-
Жак Блез
Перестать знать. Философия гештальт-герапии

ся. А кроме того, тем, что терапевт ускользал от ее категорий, было положено начало выходу из расслоения мира на хорошее и плохое.
В течение всего этого периода, очевидно, было важным то, что я не стараюсь заставить ее «взять себе назад свою агрессию, спроецированную на других»; ибо это не могло иметь другого эффекта, кроме укрепления ее предшествующего способа определения мира. Эта первая реорганизация мира Вероники не могла пройти для нее без проблем. И Вероника провела многие сессии в попытках понять этот феномен: как могло случиться, что я располагаюсь одновременно в двух автономных секторах? Говоря ее словами, «меня было двое».
В следующий период нашего общения на первый план вышла ее сильная привязанность ко мне. Она говорила тогда о своей «влюбленности» в меня, и это переживание сопровождалось у нее очень сильной тревожностью. В самом деле, если бы эта любовь развилась, то прекратились бы терапевтические отношения. Две вещи позволили преодолеть эту фазу.
С одной стороны, Вероника прибегла к своим прошлым классификациям, сказав себе, что она любит во мне терапевта, а не человеческое существо. Это придало ее любви исключительный и необыкновенный характер, то есть вопреки всем ее усилиям - не доступный пониманию. Но, в то же время, такая любовь, противоположная всему ее прошлому и настоящему опыту, не могла иметь никакого следствия.
С другой стороны, я ясно дал понять, что со своей стороны не испытываю ничего подобного1 . Помимо прямого содержания этого послания, я таким образом ставил ее в известность, что не строю планов на ее счет. Избранная мной линия поведения отвечает описанному выше решению не стремиться к тому, чтобы она «взяла себе назад» что бы то ни было.
С этого момента мало-помалу она перестала настаивать на моем двойном статусе терапевта и человека, то есть смогла приступить к тому, чтобы интегрировать меня целиком в сектор человеческих существ. Этот процесс далеко не был рутинным, ибо подразумевал, что категория человеческих существ должна быть пересмотрена. В глазах Вероники отныне стало возможным быть человеческим существом, но при этом не быть плохим. В этой связи ее критика «людей» в целом стала реже и умереннее. К этому надо прибавить, что желание стать терапевтом у нее не прошло, а даже усилилось (желание, связанное с поиском самоидентификации?). И поскольку во мне, своем психотерапевте, она яснее видела человека, ей становилось легче определять себя теперь в
-90-
качестве тако го -же-человека-как- другие -люди, то есть одновременно в качестве доброго и злого.
Это движение к переустройству мира окончится в ходе одной сессии, которая станет определяющей (это последняя сессия из тех трех, о которых я говорил в начале статьи). Несколькими днями раньше она спрашивала меня, не примут ли ее в учебную группу по гештальт-терапии в Институте, где я преподавал. Не желая путать роли, я ответил Веронике: «Я этого не знаю. Есть порядок приема». Этот ответ, который значил: «Поступайте, как все», «Вы такая же, как все остальные». -ее сильно задел, и она отреагировала на него желчным письмом, в котором говорилось о постигшем ее разочаровании.
На упомянутой сессии Вероника начинает с того, что говорит: «Же-рар, вооружившись огромным букетом, попросил меня выйти за него замуж». Эта формулировка, трансформирующая подарок в оружие, которое может представлять опасность, для меня является признаком отказа Вероники от «бытия-вместе-с», угрозы, связанной с любой формой «бытия-вместе-с». Она продолжает свою мысль упоминанием неприязни, которую она питает в отношении большинства людей, чья энергия уходит на то, чтобы оценивать других. И она прибавляет: «Может быть. я сама такая». В этих словах явствует, по меньшей мере, возможное признание своего «бытия-как» другие. Начало сессии, таким образом, отличается колебаниями между отказом и принятием «бытия-вместе-с» и «бытия-как».
Затем возникает долгая пауза, и Вероника мне говорит: «И вы один из них!» Она говорит об «отсеченном члене», о том, что «у нее такое впечатление, что она не человек, а регистрационный номер». И она прибавляет: «Всем наплевать с высокой колокольни на мое будущее». Важным здесь является то, что, давая ей понять, что она такой же человек, как другие, я сам уподобляюсь другим людям: и я «один из них». На этот раз я становлюсь тем, кто также может причинять зло. Я отвечаю ей, что мне действительно нет никакого дела до того, станет она психотерапевтом или нет, но что, напротив, я заинтересован в успехе терапии!
Итак, я впервые предстал таким человеком, который может ей причинить зло. Но это происходит на базе отношении доверия, установленных в достаточной мере, чтобы Вероника могла это проглотить и чтобы все это не нарушило связь между ней и мной, о чем свидетельствует конец данной сессии. Действительно, в конце сессии она возвращается к своим планам выучиться на психотерапевта. Тогда я прошу ее
Жак Блеэ
Перестать знать. Философия гештальт-терапии

описать мне, как она могла бы представить себя в роли психотерапевта; и она мне описывает место, о котором она думала, внешний вид, который хотела бы ему придать, и она оканчивает тем, какую информацию она запишет на свой автоответчик; Вероника сообщает об этом с ухмылкой: «Ту же самую, что у вас».
Теперь это прямое признание (посредством отождествления себя со мной, символом чего должна выступать одинаковая информация, записанная на автоответчике) того, что она способна к «бытию-как»; в частности, она способна быть такой, как я; хотя я агрессивен с ней в том отношении, что низвожу ее до уровня регистрационного номера. Другими словами, для Вероники это означает интеграцию или начало интеграции ее собственного злого или агрессивного «бытия».
Мало-помалу автономные секторы, которые Вероника установила внутри своего мира, таким образом, проникают друг в друга, так что в конечном счете их автономность больше не существует. Кроме того, если размежевания между хорошим и плохим внутри ее мира больше не существует или оно размывается. Вероника может прийти к признанию того факта, что она также может быть такой или такой, хорошей или плохой.
Заканчивая, я хотел бы подчеркнуть тот факт, что такая реорганизация мира Вероники и ее выход из процесса масштабной проекции разыгрываются по большей части вокруг личности психотерапевта. Способ, которым я позиционирую себя в качестве элемента ее среды (присутствуя в ней, но не преследуя при этом своих целей), приводит в расстройство как организацию, устройство мира Вероники, так и свойственный ей способ бытия-в-мире.
В первое время мне как терапевту требовалось оставаться «недоступным классификации», быть не таким, «как другие»; но затем потребовалось стать «классифицируемым», таким, «как другие». И именно то, что терапевт «стал таким, как другие», помогло Веронике (идентифицирующей себя со своим терапевтом, вследствие своих планов стать терапевтом) приблизиться к своему собственному «бытию-как».
Этот доступ к «бытию-как» претворялся для нее также в существенных модификациях внутри «я», о которых шла речь выше. Теперь она может начать принимать свое незнание, она может начать навсегда отказывать себе в возможности обладать знанием, по меньшей мере, некоторых вопросов (и это также в большой мере отзвук слов «я этого не знаю» или «не могу вам ответить», много раз слышанных ей от своего терапевта).
-92-
Несколько месяцев спустя она мне скажет: «Я знаю, что я ничего не знаю». По-видимому, это означает, что Вероника приобрела доступ к тому, что М. Хайдеггер называет «собственным бытием», или даже к тому, что психоаналитик, вероятно, мог бы назвать «кастрацией».
Разумеется, все это можно переинтерпретировать в регистре (положительного или отрицательного) переноса. Почему бы и нет? Со своей стороны я думаю, что то, что здесь разыгрывается и что не окончилось до сего дня, является творческим процессом реорганизации сознания как интенционального сознания в описанном выше смысле.
Вокруг того особого элемента среды, коим является терапевт, и как ответ на способ, которым терапевт себя позиционирует, разыгрываются события на границе контакта, которые выливаются одновременно в переустройство внутри модуса «бытия-в» и переустройство внутри «мира».
То, что представлялось масштабной проекцией, по всей вероятности, являлось безнадежной попыткой придать смысл миру и ощущение безопасности - сознанию. Одновременное переустройство мира и сознания ведет к тому, что эта проекция перестает быть полезной или пользы от нее становится меньше. С такой точки зрения, «агрессивная» сторона проекции отходит на задний план, и на первом плане оказывается попытка отыскания смысла и ориентиров или, говоря гештальтист-ским языком, аспект творческого приспособления.
Мне остается поблагодарить Веронику за ее любезное согласие на публикацию данного текста, а также за те исправления и уточнения, которые она предложила мне сделать, ознакомившись с его первым вариантом. Естественно, все описанное выше составляет лишь часть проблем Вероники, которые стали объектом терапевтической работы: я намеренно сделал акцент на том, что может прояснить процесс проекции, оставив без внимания многие другие аспекты. Надеюсь, Вероника меня за это извинит.
Комментарии
К главе «Невроз и изменение»
Perls F., Hefferline R., Goodman P. Gestah-therapie, vers une theorie du «self». 1979, p. 10. (Издание Stanke; первым изданием книга вышла по-английски в 1951 шду).
Ibid., глава 4.
Эти клинические примеры, разумеется, даны в урезанном виде: с одной стороны, этика обязывает сохранить анонимность пациентов; с другой - различные пронесен, изложенные ни же последовательно, в реальности переплетены, смешаны между собой. Также должно быть попятно, что речь идет о последующей интерпретации, которая представляет реалии упомяну тых ситуаций.
Сf. Perls F., Hefferline R., Goodman P. Op. cit, p. 50-52.
Ibid., p. 165-170.
По поводу темы слияния смотрите, в частности: Lapcyronnie В. La confluence, etude d'im concept. Bordeaux. 1999.
Если речь здесь заходит о «позиции слияния» и «эгоистической позиции», то это потому, что, как мне кажется, когда слияние и эгоизм являются «патологическими», это в большей мере касается скорее пограничных состояний, чем процессов, например в случае шггроекции. проекции или ретрофлексии. Здесь я отчасти присоединяюсь к мнению, высказанному в работе: Swanson, Processus de frontiere et etats de frontiere, doc. IGB n. 35; впрочем, есть риск реифици-ровать понятие пограничных состояний, сделав их чем-то зафиксированным и предопределение статичным. В частности, именно такое патологического слияние в результате какою-то процесса приостановки, а не специфического процесса приостановки, на мой взгляд, позволяет учесть тот факт, что слияние может быть связано то с паранойей (проективный аспект), то с неврозом навязчивой идеи (интроекпия и/или ретрофлексия), даже с истерией (аллюзии П. Гудмена в конце «Гештальт-терапии», впрочем, больше относятся к конверсиональноЙ истерии и в том, что касается ее близости к психосоматике).
«Здоровое» слияние является необходимым моментом цикла контакта; это момент пост-контакта или скорее момент, где пост-контакт уступает место следующему пре-контакту.
По поводу слияния - и чтобы еще немного усложтпь картину - напомним, что часто смешивают лва определения слияния: слиянием может называться отсутствие границы между организмом и средой; либо - отсутствие оеознавания того, что есть (потребности, желания и так далее). По-моему, это очень разные вещи, даже если можно их связачь: в первом случае речь явно идет о проблеме границы организм/среда, во-втором - о некотором моменте в процессе образования форм, а именно таком моменте, когда ничто не возникает из фона, что могло бы сложиться в фигуру; это момеш недифференцированности отношения фигура/фон. Опасность использования одного и того же термина для описания двух ситуаций заключается в том, что, тем самым, мы приравниваем недифференцированцостъ отношения организм/среда, с одной стороны, к недифференцированности отношения фигура/фон - с другой. Обычно следующим шагом является уподобление организма и фигуры, с одной стороны, и среды и фона, с другой, что лишено смысла! Чтобы избежать такого рода путаницы, я думаю, стоит сохранить термин «слияние» для описания недифференцированности отношения фигура/фон и говорить о смешении или отсутствии границы применительно к недифференцированности отношения организм/среда.
Beisser A. La theorie paradoxale du changement. Bordeaux. 1997, p. 3.
Ibid., p. 4.
Перестать знать: Философия гештальт-терапии
К главе «Этика, философия и психотерапия»
1. Данный текст был представлен в виде вступительного доклада на ежегодной конферен ции Французского Общества Гештальта, открывшейся 2 марта 1996 гола в Клермон-Ферране Это важная дата в истории французской гепггальт-терапии: в ходе этой конференции часть из нас заявила о своем желании «окинуть Французское Общество Гештальта и создать Коллеж Геш]а. 1ът-терапии. Камнем преткновения стал вопрос этики.
После долгих колебаний я принял решение опубликовать текст в том виде, в котором он был написан, ограничившись некоторыми исправлениями и уточнениями деталей. Сначала у меня была мысль переделать его так. чтобы скрыть обстоятельства его написания: мне хотелось избежать бесполезного возобновления полемики, являющейся сегодня достоянием прошлого, а также не бередить ран. связанных с этим расколом. Но, в то же время, эго могло бы предшь тексту слишком общее значение и привести в противоречие с моей позицией. Одна из главных идей, высказываемых здесь, заключается в том, что этическое решение всегда конкретно; эю решение и момент его принятия не сводимы к чему-либо общему.
Решение оставить текст таким, какой он есть, само по себе было этическим выбором, а. следовательно, трудным выбором.
Misrahi R. La signification de 1'ethique. P., !995,p. 78.
Ibid.
Ibid., p. 23.
Ibid., p. 24-25.
Ibid, p. 44-45.
Ibid., p. 53.
Ibid., p. 72.
Ibid., p. 73.
10. Деонтологический кодекс Национального Синдиката практикующих психотерапию.
СТ31ЪЯ II.
Этический кодекс Европейской Ассоциации Гештальт-терапии, статья А. 4.
Этический кодекс Французского Общества биоэнер! етическо! о аналгиза, статья 2 g.
Misrahi R. Op. cit., p. 76.
Ibid., p. 77.
Ibid, p. 82.
Ibid,, p. 39.
Ibid.
Ibid, p. 98.
Ibid.
Perls F., Hefferline R., Goodman P. Gestalt-Therapy, vol. 2, ГХ, 5. 1951.
Описанный здесь процесс, разумеется, не составляет некой неповторимой особенности Французского Гештальт Общества. Он настолько распространен, что можно задаться вопросом, не является ли нечто подобное почти обязательной фазой развития всякой организации. Так что загадкой представляется не сам процесс, а в большей мере - трудность, если не невозможность выхода из него. (Примечание, добавленное к настоящему изданию).
К главе «Изменение и отношение: какова парадигма?»
1. Термин «уровни» может показаться двусмысленным, если видеть за ним установление иерархии ценностей. На самом деле, его стоит понимать в самом простом смысле «логических типов», где каждый из этих уровней включает 1гредыдущие и представляет большую степень сложности.
-94.
Жак Блез
Перестать знать. Философия гештальт-терапии.

Я сделал это в другом тексте: Blaize J. La projection, approche clinique d'un point de vuc phenomcnologique // Blai7e J. Ne plus savoir. Phenomenotogie et etique de la psychotherapie. p. 99- 122.
Более обстоятельно я говорю об этом в статье: Blaize J. Transferer le ffansfcrt? // Blaize J. Ne plus savoir. Phenomenologie et etique de la psychotherapie, p. 123- 132.
Корнель П. Сил, акт IV, явл. 3 // Театр французского классицизма. М, 1970, с. 138. Пер. М. Лозинского.
Rosolato G. La relation d'inconnu. P., 1978, p. 55.
Ibid.
Де Соссюр Ф. Курс общей лингвистики. VT, 2004. (Ire ed. Geneve, 1915).
К главе «Абстракция тела))
Perls F., Hefferline R., Goodman P. Gestalt Therapy. New York, 1977, vol. 2, ch. 2, p. 268. Первое изд. 1951.
Ibid., vol. 2, ch. 3, p. 300.
Cf. Blaize J. Ncvroseet changement// Blaize J. Ne plus savoir. p. 37-58.
К этому анализу см.: Perls F., Hefferline R., Goodman P. Op. cit. vol. 2. ch. 9.
К главе «Введение в феноменологический подход к телу в гештальт-терапии»
Perls F., HefTerhne R., Goodman P. GesLalt Therapy. New York, 1994, p. 156 (перевод авто ра). Первое изд. 3951.
В то же время, можно отметить, что 3. Фрейд некоторое время посещал семинары Ф. Брентано и беседовал с ним. Э. Гуссерль был учеником Ф. Брентано, Ф. Брентано - предшест венником феноменологии. I Го поводу 3. Фрейда и Ф. Врентано Эмилио Родриге пишет следую щее: «Для Брентано... ощущение было основой физической активности: «Физические феноме ны являются представлениями либо основаны на представлениях». Таким образом, он стал во главе авангарда радикального репрезентационюма, выступившего с теорией обозначающего». (Rodrique Е. Freud, le siecie de la psychanalyse. Paris, 2000. T. l,p. 119-120. Первое изд. 1996).
«... Но так как сам разум побуждает нас столь же тщательно воздерживаться от призна ния вполне достоверных и безусловных истин, сколь и от явно ложных, то. чтобы отвергнуть все эти мнения, будет довольно, если для каждого из них я найду причину в нем усомниться». (Декарт Р. Размышления о первой философии // Декарт Р. Сочинения в 2 т. Т. 2, с. 15).
Гуссерль Э. Картезианские размышления // Гуссерль Э. Логические исследования. Кар тезианские размышления. Кризис европейских наук и трансцендентальная феноменология. Кризис европейского человечества и философии. Философия как строгая наука. Минск, VI., 2000, с. 345.
Там же, с. 362.
См., например, знаменитые правила «Рассуждения о методе»: помимо первого правила ясности, «второе - делить каждую из рассматриваемых мною трудностей па столько частей, сколько потребуется... Третье - располагать свои мысли в определенном порядке, начиная с предметов простейших и легкопознаваемых, и восходить мало-помалу, как но ступеням, до по знания наиболее сложных... И последнее - делать всюду перечни настолько полные и обзоры столь всеохватывающие, чтобы быть уверенным, что ничего не пропущено». (Декарт Р. Рассу ждение о методе // Декарт Р. Сочинения в 2 г. Т. 1. М., 1989, с. 259),
Bouchard М. A. De la phenomenologie a la psychanalise. Mardaga, 1990.
Гуссерль Э. ук. соч. с. 404.
Там же, с. 404-405.
-96-
10. Ebtinger R. Modele phenomenologiquc ct psychiatriques en psychiatric // Fedida P. (et ah). Phcnomenologie, psychiatric, psychanalise. P.. 1986. p. 79-122, П. Гуссерль Э. ук. соч. с. 377.
Ebtingcr R. Op. cit, p. 109.
Гуссерль Э. ук. соч. с. 443.
Там же, с, 444.
Там же, с. 461,
Там же, с. 466.
На эту тему среди прочего см.: Merleau-Ponty М. La structure du comportcmcnt. P., 1942, главы lil и !V,
Мерло-Понш М. Феноменология восприятия. СПб, 1999.
К главе «Позволяет ли теория гештальт-терапии обосновать особую гештальтистскую этику?»
Misrahi R. La signification de I'ethique. P., 1995.
Ibid., p. 78.
Ricoeur P. Ethique // Encyclopaedia Univcrsalis (CD-ROM, версия 3.0).
Misrahi R. Op. cit, p. 78.'
ibid., p. 98.
Ricoeur P. Op. cit,
Ibid.
Ibid.
Ibid.

Ibid.
Ibid.
Ibid.
Ibid.
Ibid.
Ibid.
Ibid.
К главе «Проекция: клинический подход с точки зрения феноменологии»
Perls К„ Hcfrerlinc R,, Goodman P. Gestalt Therapy. New York. 1977, vol. 2, ch. 15, 6. Пер вое изд. 1951.
Ibid.
Perls F. The Gestalt Approach and Eye Witness to Therapy. 1973, p. 37.
Ibid., p. 36-37.
Polster П, Polster M, La Gestalt. 1983, p. 94.
Latner J. La Gestalt-Therapie, theorie et methode. Bordeaux, 1993, p. 127.
Ibid., p. 127-128.
Polster H, Polster M. Op. cit, p. 94-95.
Perls F., Hefferline R., Goodman P. Op, cit., vol. 2, ch, 1, 1,

ПерлзФ. Эго, голод и агрессия. М. 2000, с. 210.
Там же. с, 211.
Видеозапись выступления «Creating Gestalt Therapy», 1984 год.
-97-
Жак Блез
Разговор касается конфликта в университете, который окончился увольнением одного преподавателя, которому Вероника как раз симпатизировала. «Говорил мягко» относится к объ яснениям, которые от имени факультета были даны студентам по поводу отмены курса.
Кафка Ф. Письмо отцу // Кафка Ф.: Дневники 1910-1923. Путевые дневники. Письмо отцу. Завещание. М, 2005. Это письмо, написанное Ф. Кафкой в 1919 году, гак и не было про читано адресатом. (Письмо было отослано, но мать отказалась показать его опту Прим, пе- рев.)
Можно отметить попутно, с какой ясностью и силой Ф. Кафка описывает в этом пись ме то, что Г. Бейтсон в 1956 году, то есть 37 лет спустя, назовет «двойным принуждением», от куда практически нет выхода.
Подобный жест со стороны терапевта, разумеется, оправдан только в особом контексте и в той мере, насколько он помогает переустройству опыта пациента.
Общество Практических психологов (Гештальт Подход)
МОСКОВСКИЙ Гештальт Институт (МГИ) -системаподготовки
практикующих гештальт-терапевтов, член Ассоциации
Русскоязычных Гештальт Институтов (АРГИ), национальная
ассоциация, входящая в Европейскую Ассоциацию гештальт-терапии
(EAGT), член Федерации организаций, развивающих
гештальт образование (FORGE).

-98-
Директор МГИ - к.п.н. Даниил Хломов
Профессиональный Совет МГИ: региональные представители в Санкт-Петербурге, Воронеже, Минске, Витебске, Одессе, Ставрополе, Краснодаре,
Киеве, Перми, Донецке, Тернополе, Уфе.
Подготовка гештальт-терапевтов
Образование в МГИ предполагает 3 ступени обучения:
1 ступень - «Основы гештальт-терапии», знакомство с методом,
личный опыт.
2 ступень - «Теория и практика гештальт-терапии», подготовка
гештальт-терапевтов.
3 ступень - «Совершенствование в гештальт-терапии», Подготовка супервизоров, преподавателей.
Специализации по гештальт-терапии в работе с кризисными состояниями, с зависимостями, с психосоматикой, с организациями, по работе с телесностью, арт-методом, с детьми, подростками и семьями. Терапевтические и супервизорские программы.
Факультет «Гештальт-терапия с детьми и семьями»: подготовка детских и семейных гештальт-терапевтов.
Офис МГИ: 495-964-99-61, 107023 Москва, Суворовская ул. д. 2/1, корп.4
Адрес в Интернете: www.gestalt.ru.
Воронежский Гештальт Центр www.gestalt-center.ru
Email: [email protected]
-99-






Приложенные файлы

  • doc 6659096
    Размер файла: 720 kB Загрузок: 2

Добавить комментарий