Теории личности Холл


Келвин С. Холл, Гарднер Линдсей
ТЕОРИИ ЛИЧНОСТИ
Перевод И.Б.Гриншпун
C.S.Hall, G.Lindsey. Theories of PersonalityNew York: John Wiley and Sons, 1970М.: "КСП+", 1997Терминологическая правка В.ДанченкоК.: PSYLIB, 2005

Личность в зеркалах теорий (Д.А.Леонтьев)
От переводчика Предисловие
ТЕОРИЯ ЛИЧНОСТИ: ЧТО ЭТО ТАКОЕ
Теория личности и история психологии Что такое личность? Что такое теория? Теория личности Теория личности и другие психологические теории Сравнение теорий личности
КЛАССИЧЕСКИЙ ПСИХОАНАЛИЗ ФРЕЙДА
Структура личности Динамика личности Развитие личности Типичные исследования. Методы исследования
АНАЛИТИЧЕСКАЯ ТЕОРИЯ ЮНГА
Структура личности Динамика личности Развитие личности Типичные исследования. Методы исследования Статус в настоящее время. Общая оценка
СОЦИАЛЬНО-ПСИХОЛОГИЧЕСКИЕ ТЕОРИИ: АДЛЕР, ФРОММ, ХОРНИ, САЛЛИВАН
АЛЬФРЕД АДЛЕР Фиктивный финализм Стремление к превосходству Чувство неполноценности и компенсация Социальный интерес Жизненный стиль Креативное Я Типичные исследования. Методы исследования ЭРИХ ФРОММ КАРЕН ХОРНИ ГАРРИ СТЕК САЛЛИВАН Структура личности Динамика личности Развитие личности Типичные исследования. Методы исследования Статус в настоящее время. Общая оценка
ПЕРСОНОЛОГИЯ МЮРРЕЯ
Структура личности Динамика личности Развитие личности Типичные исследования. Методы исследования Статус в настоящее время. Общая оценка
ОРГАНИЗМИЧЕСКАЯ ТЕОРИЯ
КУРТ ГОЛЬДШТЕЙН Структура организма Динамика организма Развитие организма Типичные исследования. Методы исследования АНДРАШ АНГЬЯЛ Структура биосферы Динамика биосферы Развитие личности АБРАХАМ МАСЛОУ Статус в настоящее время. Общая оценка
ЦЕНТРИРОВАННАЯ НА ЧЕЛОВЕКЕ ТЕОРИЯ РОДЖЕРСА
Структура личности Динамика личности Развитие личности Типичные исследования. Методы исследования Статус в настоящее время. Общая оценка
ЭКЗИСТЕНЦИАЛЬНАЯ ПСИХОЛОГИЯ
Структура существования Динамика и развитие существования Типичные исследования. Методы исследования Статус в настоящее время. Общая оценка
ТЕОРИЯ ПОЛЯ КУРТА ЛЕВИНА
Структура личности Динамика личности Развитие личности Типичные исследования. Методы исследования Статус в настоящее время. Общая оценка
ПСИХОЛОГИЯ ИНДИВИДУАЛЬНОСТИ ОЛПОРТА
Структура и динамика личности Единство личности Развитие личности Типичные исследования. Методы исследования Статус в настоящее время. Общая оценка
КОНСТИТУЦИОНАЛЬНАЯ ПСИХОЛОГИЯ ШЕЛДОНА
Прошлое конституциональной психологии Уильям X. Шелдон Структура телосложения Анализ поведения (личность) Соотношение телосложения и поведения личности Некоторые теоретические положения Типичные исследования. Методы исследования Статус в настоящее время. Общая оценка
ФАКТОРНАЯ ТЕОРИЯ КЕТТЕЛА
Теория личности Кеттела Сущность личности: структура черт Развитие личности Типичные исследования. Методы исследования Некоторые родственные представления Статус в настоящее время. Общая оценка
СТИМУЛ-РЕАКТИВНАЯ ТЕОРИЯ
Теория подкрепления Долларда и Миллера Структура личности Динамика личности Развитие личности Типичные исследования. Методы исследования Некоторые родственные представления Статус в настоящее время. Общая оценка
ТЕОРИЯ ОПЕРАНТНОГО ПОДКРЕПЛЕНИЯ СКИННЕРА
Общие соображения Структура личности Динамика личности Развитие личности Типичные исследования. Методы исследования Статус в настоящее время. Общая оценка
ТЕОРИЯ ЛИЧНОСТИ В ПЕРСПЕКТИВЕ
Сравнение теорий личности Размышления о современной теории личности Синтез теорий и теоретическое многообразиеЛичность в зеркалах теорий
Теорий личности очень много, но отнюдь не все из них попадают в учебники. Во-первых, американские учебники, за редчайшими исключениями, слепы к теориям личности, созданным вне Соединенных Штатов, не считая, конечно, теорий Фрейда, Адлера и Юнга, с которых психология личности вообще началась. Во-вторых, большую роль играет мода и дух времени. В-третьих, теория, когда-то попавшая в "обойму", чаще всего в ней и остается, в то время как более новым теориям сложнее пополнить канонизированный список.
Попробуем с помощью контент-анализа определить содержание этой "обоймы". Передо мной пять американских учебников по теориям личности: переведенные на русский учебники К.Холла и Г.Линдсея, который вы держите сейчас в руках, а также Л.Хьелла и Д.Зиглера (1997), и не переведенные учебники С.Мадди (Maddi, 1980), Дж.Ричлака (Rychlak, 1981) и P.Рикмана (Ryckman, 1982). Все они достаточно новые и относятся к числу лучших, не раз переиздававшихся учебников. Посчитаем, в скольких из них представлены те или иные теории личности (число в скобках означает, в скольких из них эта теория удостоилась отдельной главы).
Стопроцентную представленность демонстрируют основоположники: З.Фрейд – 5(4), К.Юнг – 5(3) и А.Адлер – 5(2), а также их оппонент К.Роджерс – 5(4), делящий с Фрейдом первое место. К ним приближается другая группа авторов: Б.Скиннер – 4(3), Г.Олпорт – 4(2), А.Маслоу – 4(2), Э.Фромм – 4(1) и А.Бандура – 4(1). Это основная обойма. Еще несколько авторов занимают промежуточное положение: Р.Кеттелл и Дж.Келли – по 3(2), Э.Эриксон – 3(1), Л.Бинсвангер и М.Босс (вместе), а также У.Шелдон – по 2(2). Дальше уже сказываются вкусы авторов учебников: Дж.Доллард и Н.Миллер (вместе), Г.Салливан, Г.Мюррей, Дж.Роттер – по 2(1), К.Хорни, Г.Айзенк и Дж.Уолп – по 2(0), лишь по одному разу удостоились отдельной главы К.Левин (!), Р.Мэй и У.Мишел, и еще 11 авторов вошли в один из этих учебников в составе группы.
О чем говорит эта маленькая статистика? Во-первых, о том, что в основном сохраняется треугольник психоанализ – бихевиоризм – гуманистическая психология. Лишь время от времени эту стройность нарушают трудно классифицируемые теории Келли, Кеттелла и все реже вспоминаемого Шелдона. Во-вторых, об уже упомянутом однобоком панамериканизме – если не считать давно канонизированных Фрейда, Юнга и Адлера, лучший результат европейских авторов – 2 из 5 возможных (Л.Бинсвангер и М.Босс). В-третьих, о консерватизме обоймы практически все основные теории были разработаны в 40-60-е гг., если не раньше. Из более новых теорий только теории А.Бандуры удалось закрепиться в учебниках.
Хотя учебник К.Холла и Г.Линдсея не назовешь новейшим (это перевод с издания 1970 года), в силу уже упомянутого консерватизма, присущего всем учебникам, его отнюдь нельзя считать устаревшим. Его достоинством является охват многих теорий, не включаемых или редко включаемых в другие учебники, наиболее важные из которых – теории К.Левина, Л.Бинсвангера и М.Босса, Г.Мюррея, Г.Салливана. К сожалению, неполно и несоразмерно оказалась представлена теория А. Маслоу, некоторые важные книги которого вышли уже позже. Но в целом это, конечно, хороший учебник, умный, непредвзятый, серьезный. Вводная методологическая глава ненавязчиво вводит читателя в мир теорий личности, помогает правильно отнестись к калейдоскопу столь разных теорий.
А как выглядит сегодняшняя психология личности и сильно ли она изменилась со времени выхода американского издания этого учебника?
В сегодняшней западной теоретической психологии ведущее положение занимает методология социального конструкционизма, рассматривающая любую теорию, да и любое понятие, не столько как отображение объекта описания, сколько как конструкцию, выстраиваемую в процессе работы с ним в определенном социальном контексте и этим контекстом обусловленную. Тот усиленный акцент, который социальный конструкционизм ставит на относительность любой теории и на анализ факторов, влияющих на ее конструирование, остужает теоретиков. Складывается впечатление, что время общих теорий прошло.
Тем не менее можно выделить по меньшей мере три группы теорий личности, заслуживающих это имя и созданных за два последних десятилетия.
Среди так называемых операциональных или клинически ориентированных теорий личности наибольший интерес представляют теории экзистенциалистской ориентации. Можно выделить несколько достаточно различных версий экзистенциальной психологии личности. Одна из них – это бытийный анализ Л.Бинсвангера и М.Босса – учеников, с одной стороны, З.Фрейда, с другой, М.Хайдеггера. Их подход отражен, в частности, в этой книге. Другая версия – это хорошо известная в нашей стране логотерапия В.Франкла (1990, 1997). Учение Франкла было создано в 40-60-е годы, но именно два последних десятилетия характеризуются, во-первых, оформлением его школы в общеевропейском масштабе и, во-вторых, разработкой и широким применением методов эмпирического изучения смысложизненных феноменов. Третья и четвертая версии были разработаны на американской земле – это теория личности одного из основателей и лидеров гуманистической психологии Р.Мэя (May, 1967, 1981), основные работы которого публиковались на протяжении 60-80-х гг., и экзистенциальная персонология С.Мадди (см. Maddi, 1990). К сожалению, в рамках данного предисловия я не имею возможности содержательно представить эти, как и другие упоминаемые здесь современные подходы.
В русле современной академической психологии личности хотелось бы отметить два направления. Одно из них – это выросшее, в частности, из социально-когнитивного бихевиоризма Дж.Роттера и А.Бандуры, а также из исследований каузальной атрибуции и выученной беспомощности мощное направление изучения когнитивных факторов и механизмов самодетерминации – систем убеждений, направляющих мотивацию и регулирующих поведение (см. Skinner, 1995). Второе – это группа теорий, которые можно объединить под условным названием социограмматических теорий, наиболее известными и разработанными из которых являются этогенический подход Р.Харре (Нагге, 1979; 1983) и "социальная экология" Дж.Шоттера (Shotter, 1975; 1984); главным в них является постулирование изначальной включенности личности в социум, в котором действует определенная грамматика поведения – система правил, подобная правилам, по которым строится речь. Одним из основных аспектов развития личности является усвоение из социального окружения этих правил, разучивание социальной грамматики.
Ну и наконец, нельзя не упомянуть про отечественные теории. В 60-е годы в СССР были четыре ведущих теории личности – московской деятельностной школы, представленной версиями А.Н.Леонтьева и Л.И.Божович, ленинградской школы, сформулированной в работах Б.Г.Ананьева и В.Н.Мясищева, грузинской школы, восходящей к работам Д.Н.Узнадзе, и пермской школы В.С.Мерлина. На сегодняшний день приходится констатировать, что после смерти Б.Г.Ананьева и В.Н.Мясищева прогресс в развитии их идей их учениками в области теории личности был незначителен. В грузинской школе в 70-80-е гг. в работах прежде всего Ш.Н.Чхартишвили, Ш.А.Надирашвили и Н.И.Сарджвеладзе были сделаны интересные попытки интеграции идей Д.Н.Узнадзе с другими подходами к личности; к сожалению, почти ничего не известно о развитии этих идей в последнее десятилетие. Идеи В.С.Мерлина нашли преломление в оригинальной концепции метаиндивидуального мира Л.Я.Дорфмана. Наконец, в русле деятельностного подхода после смерти А.Н.Леонтьева и Л.И.Божович теория личности продолжала и продолжает бурно развиваться многими авторами, в числе которых А.Г.Асмолов, Б.С.Братусь, Ф.Е.Василюк, Д.А.Леонтьев, А.В.Петровский, В.А.Петровский, В.И.Слободчиков, Е.А.Субботский и другие. Нельзя также не упомянуть и восходящих к идеям С.Л.Рубинштейна работ К.А.Абульхановой-Славской и Л.И.Анцыферовой, оригинальный подход И.С.Кона. К сожалению, до сих пор нет ни одного учебника, посвященного теориям личности в отечественной психологии.
Хотя всего этого нет в предлагаемой вашему вниманию книге, нельзя ее в этом упрекнуть. Ведь критиковать любую книгу можно только за то, что в ней есть, а не за то, чего в ней нет. А есть в этой книге бережное изложение ряда со вкусом отобранных теорий личности, есть методологические размышления, наконец, есть побуждение к дальнейшему, более подробному изучению этих и других теорий. А в этом, как мне кажется, и состоит главная функция любого учебника.
Д.А.Леонтьев
От переводчика (сокр.)
Книга, лежащая перед Вами, – прежде всего учебное пособие, предназначенное, по мысли авторов, для тех, кто лишь приступает к серьезному изучению психологии и хочет сориентироваться в многообразии существующих теорий личности, во всяком случае, тех, которые авторы сочли наиболее влиятельными или перспективными. Представляется при этом, что для отечественного читателя значение ее шире – с учетом того, что многие обсуждающиеся в книге теории в русскоязычной психологической литературе (мы имеем в виду и переводы, и пересказы) практически не представлены так, чтобы могло возникнуть достаточно полное и четкое о них представление; мы имеем в виду теории А.Ангьяла, Г.Мюррея, экзистенциальный анализ М.Босса и Л.Бинсвангера и др. В этом смысле адресат книги оказывается существенно шире. Тем не менее, она остается в первую очередь учебным пособием, и, хочется думать, читатель по достоинству оценит ее содержательность, равно как относительную простоту и особый способ изложения материала – его обоснование можно найти в предисловии авторов. Подобных пособий среди отечественных изданий еще не было – за исключением, пожалуй, известной книги Дж.Фейдимена и Р.Фрейгера "Личность и личностный рост" (М., 1992), которая, однако, отличается и по объему, и по составу обсуждаемых теорий, и по подходу. Оценит читатель и то, что авторы стараются к каждой теории подходить объективно, прежде всего выделяя позитивные стороны, а на критику, обращенную к тому или иному теоретику (ее обзор приводится в конце каждой главы), отвечают, как бы идентифицируясь с критикуемым автором, в его логике и в соответствии с его убеждениями. Такой подход предоставляет читателю свободу выбора той позиции, которая – по тем или иным причинам – окажется ему близка, что, по замыслу авторов, и может составить ценность их работы. Они не убеждают, не навязывают, не принижают и не превозносят – они просто предлагают войти в теорию, побыть в ней, почувствовать ее.
Вместе с тем – и это важно помнить читателям, кто недостаточно еще искушен в психологии, – это учебное пособие написано американцами и для американцев. Это, разумеется, ни в коей мере не упрек, но было бы ошибочно полагать, что в нем представлено все многообразие даже основных теорий личности. В книге речь идет – естественно! – о тех теориях, которые в силу различных причин – исторических и интеллектуальных – оказались наиболее влиятельны в США на момент написания книги. В связи с этим вне рассмотрения оказалось достаточно большое количество теорий, к которым заинтересованный читатель может обратиться, используя другие источники. В частности, мы имеем в виду теории отечественных авторов. Как убедится читатель, единственный упомянутый русский ученый – И.П.Павлов, без ссылок на которого невозможно раскрытие идей бихевиористов; не звучит даже фамилия В.М.Бехтерева, чья книга "Объективная психология" сыграла, как известно, принципиальную роль в становлении этого направления. Читатель не обнаружит даже краткого указания на то, что теории личности разрабатывались и разрабатываются в России, и не встретит ссылок на А.Н.Леонтьева, С.Л.Рубинштейна, Б.Г.Ананьева, В.М.Мясищева, чему не стоит удивляться, но о чем можно сожалеть. Обойдены вниманием и интереснейшие теоретические построения французской психологии, в частности, теория Пьера Жане, одного из оригинальнейших мыслителей и практиков, который на страницах данной книги появляется эпизодически, лишь в качестве психиатра. По разным причинам – и они частично объяснены в авторском тексте – в книгу не попал и ряд авторов, активно действующих в США – Э.Эриксон (и вообще эго-психология), В.Райх, Ф.Перлз (впрочем, себя теоретиком не считавший), Дж.Морено, Дж.Келли и ряд других. Учтем, однако, что работа ограничена объемом, а также что важно оценить не то, чего в ней нет, а то, что в ней есть, и в этом плане книга чрезвычайно информативна, сочетая содержательность и методичность изложения, чем и оправдано ее появление в русском переводе.
Теперь мы хотели бы высказать ряд соображений, связанных с особенностями перевода. Они имеют принципиальное значение для понимания предлагаемого текста.
Дело в том, что ряд англоязычных терминов не имеет однозначных эквивалентов в русском языке (строго говоря, однозначный в полном смысле эквивалент и невозможен, но в некоторых случаях это порождает особые трудности, о чем речь идет ниже). Положение усугубляется еще и тем, что при переводе неанглийских (в частности, немецких, что важно для данного издания) текстов на английский язык также происходит их трансформация в связи с отсутствием однозначных англоязычных эквивалентов – к примеру, так возникло часто встречающееся на страницах этой книги слово "катексис", которого у Фрейда изначально не было. В результате русский читатель сталкивается с тем, что при переводах непосредственно с языка оригинала и переложениях, опосредованных английскими текстами, возникают разночтения. Например, "влечение" становится "инстинктом" в английском изложении и переводе Фрейда, "Оно" становится "ид" и т.п. [...]
Еще одна сложность обусловлена самим жанром переводимой книги. Очевидно, что при переводе текстов, относящихся к изложению теорий разных авторов, один и тот же англоязычный термин должен переводиться одинаково. Однако, именно это оказывается не просто сложным, но практически невыполнимым. Дело здесь не только в многообразии смысловых оттенков, но и в сложившихся традициях переводов работ различных авторов на русский язык. Поясним это на примере – и хотелось бы, чтобы читатель учитывал это при проработке содержания книги. На ее страницах встречаются понятия "эго", "Я" и "самость". Термин "эго" – принятый в англоязычной литературе эквивалент фрейдовского понятия "Я" (Ich). Наряду с этим как "Я" на русский язык в сложившейся традиции часто переводится англоязычный термин "self" (например, при переводах работ К.Роджерса), но он же в других случаях переводится как "самость" (в работах К.Юнга) или "само-" (в словах типа "самооценка"). В связи с этим мы переводили "ego" как "Я" (и, соответственно, использовали понятия "Оно" и "Сверх-Я"); что же касается термина "self", то мы были вынуждены по контексту, в соответствии со сложившейся традицией переводов, переводить его либо как "Я", либо как "самость". Так, сочетание "self-concept", которое по смыслу, как нам представляется, правильнее было бы переводить как "представление о себе", мы переводили "Я-концепция", чтобы не противоречить утвердившемуся термину. Однако мы позволили себе отступление от традиции, предпочтя написание через дефис (а не слитно, как обычно) термина "само-актуализация" и родственных ему, дабы подчеркнуть, что речь идет об актуализации, воплощении в действительность самого себя, то есть глубинной сути, – в отличие от того смысла, который обретает "само-" в словах типа "самообман" или "самокат". Еще один важный термин, не поддающийся точному переводу, – "experience", обычно переводимый как "опыт", но означающий скорее "переживание", "проживание" или, быть может, "опыт проживания". [...]
Еще один вопрос – о русскоязычном написании иностранных фамилий. Читатель, обращающийся к переводной литературе, встречается с удивительным многообразием вариантов, поскольку одни переводчики более ориентированы на транскрибирование, а другие – на транслитерирование. Мы старались сочетать то и другое, хотя это не всегда возможно. Некоторые же варианты переводов закрепились настолько, что приходится использовать их, несмотря на очевидную неправильность. Ярчайший пример – Фрейд, который, конечно же, Фройд, как его и именуют во всем мире.
И.Б.Гриншпун
ПРЕДИСЛОВИЕ
Несмотря на глубокий интерес психологов к теории личности, нет единого источника, к которому студенты могли бы обратиться для ознакомления с существующими теориями личности. Назначение данного издания – исправить этот недостаток. Оно представляет собой краткое, но исчерпывающее конспективное изложение основных современных теорий личности, уровень сложности которого соответствует уровню учебного заведения. В этой книге студенты найдут детальный обзор теорий личности, и в то же время она даст необходимую подготовку для более легкого и полного понимания первоисточников.
Какие теории должны быть включены в издание, посвященное теории личности? Хотя определить, что именно является теорией личности, непросто, гораздо сложнее договориться в отношении того, какие из них являются наиболее значительными. Как отмечено в первой главе, мы готовы признать любую общую теорию поведения в качестве теории личности. Составляя заключение о значимости теории, мы полагались главным образом на нашу собственную оценку степени влияния, которое теория оказала на психологические исследования. Кроме того, в эту комплексную оценку входило обсуждение оригинальности теории.
Если две или более теорий представлялись нам очень похожими, мы либо излагали их в одной главе, либо выбирали для рассмотрения одну теорию, исключая остальные. Благодаря критериям отбора – значимость и исключительность – мы, по-видимому, не встретим больших возражений против тех конкретных теорий, которые решили включить в книгу. Однако гораздо меньше может быть единодушия относительно нашего решения исключить некоторые теории из обсуждения. Среди пропущенных есть и выдающиеся – это "Гормическая концепция" Мак-Даугалла (McDougall), теория Гатри, (Guthrie), "Целевой бихевиоризм" Толмена (Tolman) и некоторые недавно возникшие концепции: Дэвида Маклелланда (David McClelland), Джулиана Роттера (Julian Rotter) и Джорджа Келли (George Kelly).
Первоначально мы планировали включить и "Гормическую концепцию" Мак-Даугалла, и "Теорию ролей", но ограниченность пространства вынудила нас сократить количество глав, и в книге будут представлены теории, которые мы посчитали наиболее часто упоминаемыми. Гормическая концепция была нами исключена, поскольку ее влияние является отчасти более косвенным, чем в случае с другими теориями. Хотя мы считаем Мак-Даугалла выдающимся теоретиком, его современное влияние преимущественно опосредованно благодаря большинству современных теоретиков, которые позаимствовали детали его теории. Теория ролей кажется нам менее систематизированной, чем большинство других концепций, которые мы решили включить. Справедливо, что теория содержит ценную и важную идею, но она пока еще не включена в сообщество концепций, которые всесторонне рассматривают человеческое поведение. Гатри и Толмен были пропущены в пользу теории подкрепления Халла просто потому, что применение этих теорий за пределами сферы обучения мало изучено. Теории Маклеланда, Роттера и Келли не были включены, поскольку, ввиду их новизны, и, в некотором отношении, ввиду их позиции, они имеют сходство с теориями или сочетаниями теорий, которые мы рассматриваем.
Приняв решение о том, какие теории включать, мы столкнулись с проблемой, как организовать и описать эти концепции. Приблизительную последовательность изложения мы себе представляли и считали ее подходящей; в то же время мы хотели сохранить целостность отдельных теорий. Наш компромисс заключался в том, чтобы ввести общие категории, на основании которых теории могли быть описаны, оставив за собой в пределах этих категорий максимум свободы для того, чтобы представить каждую теорию в наиболее естественном для нее стиле. Но даже этих общих категорий мы жестко не придерживались. В некоторых случаях было необходимо ввести новые для того, чтобы адекватно изложить какую-нибудь теорию, и в одном или двух случаях, по-видимому, было целесообразно использовать сочетания категорий. Как правило, каждая теория предваряется введением, в котором кратко излагается биография автора концепции, очерчиваются основные направления, повлиявшие на теорию, и приводится обзор ее характерных особенностей. Далее читатель найдет раздел, посвященный структуре личности, в который включены основные понятия и который предназначен для того, чтобы представить приобретенные или базовые элементы личности. Следующий раздел посвящен динамике личности, в нем на первый план выдвигаются те касающиеся мотивов и установок представления и принципы, которых придерживается теоретик. Затем следует раздел о развитии личности, который касается роста и изменения личности в русле данной теории. Далее следует раздел, посвященный типичным для данной теории исследованиям и методам, в котором представлены репрезентативные научные исследования и эмпирические приемы. Все заключает раздел, озаглавленный "Статус в настоящее время. Общая оценка", в котором кратко очерчивается состояние теории на сегодняшний день и оценивается основной вклад теории, а также приводится критика в ее адрес. В конце каждой главы есть краткий перечень основных источников, в котором представлены наиболее важные оригинальные работы, посвященные этой теории. Все публикации, упоминаемые в тексте, приведены в библиографии в конце каждой главы.
Мы попытались представить каждую теорию в позитивном свете, сосредотачиваясь на тех ее особенностях, которые кажутся нам наиболее полезными и наводящими на размышления. Хотя мы и включили элементы критики каждой теории, их оценка не являлась основной нашей задачей. Скорее, мы пытались представить их так, чтобы продемонстрировать, чем они полезны или какие перспективы открывают перед человеком, который усваивает их. Объем главы не отражает нашего мнения относительно значимости данной теории. Каждая из теорий занимает ровно столько страниц, сколько, на наш взгляд, было необходимо для верного и исчерпывающего представления ее существенных особенностей. Читатель, по-видимому, заметит, что в некоторых главах информация, касающаяся личности теоретика и развития теории, изложена более подробно, чем в других. Это обусловлено исключительно наличием информации. В тех случаях, когда у нас было довольно много информации о теоретике, мы принимали решение включать ее в таком количестве, которое, как нам казалось, необходимо, несмотря на то, что в результате некоторые главы кажутся более персонализированными, чем другие.
При подготовке книги мы получили от многих коллег неоценимую помощь, которая была нам необходима. Мы испытываем глубокую благодарность и признательность за личный вклад, сделанный многими теоретиками, чьи концепции здесь изложены. Они внесли ясность в некоторые моменты и дали многочисленные указания как по форме, так и по содержанию, чем значительно усовершенствовали рукопись. Какими бы достоинствами ни обладала эта книга, по большей части их можно отнести к пристальному вниманию, с которым каждый из следующих теоретиков читал и критиковал главу, посвященную его теории: Гордон Олпорт (Gordon W. Allport), Реймонд Кеттел (Raymond В. Cattell), Ганс Айзенк (Н.J.Eysenck), Курт Гольдштейн (Kurt Goldstein), Карл Юнг (Carl Jung), Нил Миллер (Neal Е. Miller), Генри Мюррей (Henry A. Murray), Карл Роджерс (Carl Rogers) и Уильям Шелдон (William Sheldon). Кроме комментариев, касающихся главы, посвященной его собственной теории, Олпорт сделал критический анализ всех остальных глав – с последующими указаниями. Он также использовал многие главы в своих лекциях для студентов и аспирантов и предоставил нам их комментарии и советы. Мы очень обязаны не только этим студентам, учащимся Гарварда и Рэдклифа, но также многим и многим студентам Западного Университета, которые прочитали и обсудили главы из нашей книги. Нам хотелось выразить чувство признательности следующим людям, которые читали и усовершенствовали своими указаниями одну или несколько глав в этой книге: John A. Atkinson, Raymond A.Bauer, Urie Bronfenbrenner, Arthur Combs, Anthony Davids, Frieda Fromm-Reichmann, Eugene L.Hartley, Ernest Hilgard, Robert R.Holt, Edward Е.Jones, George S.Klein, Herbert McClosky, George Mandler, James G.March, A.Н.Maslow, Theodore M.Newcomb, Helen S.Perry, Stewart Е.Perry, M.Brewster Smith, Donald Snnygg, S.S.Stevens, Patrick Suppes, John Thibaut, Edward C.Tolman, и Otto A.Will, Jr. Мы обязаны Heinz и Rowena Ansbacher за предоставленные нам гранки их книги "Индивидуальная психология Альфреда Адлера" до ее публикации. Для нас это было большим подспорьем при написании раздела о теории личности Адлера. При окончательной подготовке рукописи мы приняли бесценную помощь от Virginia Caldwell, Marguerite Dickey, и Kenneth Wurtz.
Кэлвин Холл Гарднер Линдсей
1
ТЕОРИЯ ЛИЧНОСТИ: ЧТО ЭТО ТАКОЕ
В этой книге представлен систематизированный обзор большинства современных теорий личности. Помимо краткого изложения каждой теории, мы обсудим связанные с ней исследования и дадим ей общую оценку. Вначале, однако, следует высказать некоторые соображения относительно того, что представляют собой теории личности, и того, как их различать между собой. Эти теории мы рассмотрим в общем контексте, соотнося их с тем, что происходило в психологии с исторической точки зрения, и обозначим их место на сцене современности.
Эту главу мы начнем с весьма общего и в некотором смысле неформального рассмотрения роли теории личности в развитии психологии, вслед за чем обсудим, что за смысл вкладывается в понятия "личность" и "теория". От этих рассуждений несложно сделать шаг к вопросу о том, что представляет теория личности. Кроме того, мы очень кратко обсудим соотношение между теорией личности и другими формами психологических теорий и предложим ряд параметров, на основе которых возможно сопоставление теорий личности. Представляется, что эти параметры отражают основные моменты теоретических разногласий в данной области, тогда как сами теории воплощают научные точки зрения, позиции, образы, созданные людьми и находящиеся в распоряжении того, кто хочет исследовать и понять поведение в широком смысле.
ТЕОРИЯ ЛИЧНОСТИ И ИСТОРИЯ ПСИХОЛОГИИ
Исчерпывающий анализ теорий личности должен, несомненно, начинаться с концепций человека, разработанных великими классиками, такими, как Гиппократ, Платон и Аристотель. Адекватная оценка невозможна без учета того вклада, который осуществили десятки мыслителей – например, Аквинат, Вентам, Кант, Гоббс, Кьеркегор, Локк, Ницше, Макиавелли, – которые жили в промежуточную эпоху и чьи идеи можно отследить в современных представлениях. Мы не намерены осуществлять столь полную реконструкцию. Наша цель существенно уже. Мы лишь обсудим в общих чертах ту роль, которую сыграла теория личности в развитии психологии на протяжении последних шести-семи десятилетий.
Для начала рассмотрим некоторые относительно недавние источники влияний на теорию личности. Традиция клинического наблюдения, начиная с Шарко (Charcot, J.) и Жане (Janet, P.) и, что более важно, включая Фрейда (Freud, S.), Юнга (Jung, С.G.) и Мак-Даугалла (McDougall, W.), определила сущность теории личности более, чем любой другой отдельный фактор. Ниже мы исследуем некоторые последствия этого. Следующая линия влияния связана с гештальтистской традицией и Вильямом Штерном (Stern, W.). Эти теоретики находились под грандиозным впечатлением идеи целостности поведения и, соответственно, были убеждены в том, что частичное или фрагментарное изучение элементов поведения не может привести к истине. Как мы увидим, эта точка зрения глубоко укоренилась в ныне действующих теориях личности. Отметим также более позднее влияние экспериментальной психологии в целом и теории научения в частности. Это направление стимулировало интерес к тщательно контролируемому эмпирическому исследованию, лучшему пониманию природы теоретических построений и более детальной оценке способов модификации поведения. Четвертая детерминанта представлена психометрической традицией с ее направленностью на измерение и изучение индивидуальных различий. С этим источником связана возросшая изощренность в шкалировании при измерении поведения и количественном анализе данных. Существуют и иные – многочисленные – источники влияния на теорию личности, включая генетику, логический позитивизм и социальную антропологию, но ни один из них, как представляется, не имел столь далеко идущих последствий как четыре вышеназванных.
Специфический фон, на котором возникла каждая из представленных в книге теорий, будет кратко рассмотрен в последующих главах. Общий анализ развития современной теории личности вы найдете в работах Олпорта (Allport, 1937, 1961) и Боринга (Boring, 1950). Современное состояние теории личности и соответствующие исследования отражены в серии глав, появившихся в Annual Review of Psychology начиная с 1950 года. Существует и ряд независимых исследований, включая Byrne, (1966); Sanford, (1963); Sarnoff (1962) и Sarason (1966).
Обратимся теперь к некоторым отличительным чертам теории личности. Хотя теория является, естественно, частью широкого поля психологии, есть заметные различия между теориями и исследованиями, относящимися к личности, и теми, что относятся к другим областям психологии. Эти различия явно выражены на ранних стадиях развития теории личности и существуют независимо от многочисленных различий между самими теориями личности. Тем не менее, явные расхождения между теориями личности приводят к мысли о том, что ни одно утверждение, корректное в отношении одной теории, не может быть столь же корректно отнесено к другой. Однако существуют модальные качества или центральные тенденции, присущие большинству теорий личности, и именно вокруг них мы построим наше обсуждение.
В том, что повлияло на ранних этапах на общую психологию и на психологию личности, есть и общее, и различия. Справедливо, что Дарвин в значительной степени повлиял на развитие того и другого; справедливо и то, что физиология девятнадцатого века оказала влияние на теоретиков в области психологии личности, равно как оказала очевидное воздействие на общую психологию. Тем не менее факторы, влиявшие на эти два направления в течение последних трех четвертей столетия, явно различны. Если главные идеи теоретиков личности приходили в первую очередь из клинического опыта, то психологи-эксперименталисты черпали идеи из открытий, совершенных в экспериментальной лаборатории. В то время, как в первых рядах ранних теоретиков личности мы видим Шарко, Фрейда, Жане, Мак-Даугалла, в экспериментальной психологии соответствующую роль играли Гельмгольц, Павлов, Торндайк (Thorndike, Е. L.), Уотсон (Watson J. В.) и Вундт (Wundt, W.). Эксперименталистов вдохновляли естественные науки, тогда как теоретики личности оставалось ближе к клиническим данным и собственным творческим реконструкциям. Одна группа приветствовала интуицию и инсайты, относясь с долей презрения к тем шорам, которые налагает наука с ее жесткими ограничениями в отношении воображения и узкими техническими возможностями. Другая поддерживала требования строгости и точности ограниченного исследования и с отвращением относилась к безудержному использованию клинических суждений и имагинативной интерпретации. В конце концов стало ясно, что ранняя экспериментальная психология немногое может сказать о тех проблемах, которые интересовали теоретиков личности, а последние с недостаточным уважением относятся к тому, что представлялось самым важным психологам-эксперименталистам.
Хорошо известно, что психология родилась в конце девятнадцатого века как дитя философии и экспериментальной физиологии. Истоки же теории личности в большей степени восходят к медицине и обстоятельствам медицинской практики. Фактически первые гиганты в этой области (Фрейд, Юнг и Мак-Даугалл) были не только квалифицированными медиками, но и практиковали как психотерапевты. Историческая связь между теорией личности и практикой прослеживается на протяжении всего развития психологии и составляет важное отличие этого типа теорий от ряда других.
С только что сказанным согласуется еще два обобщения относительно теории личности. Во-первых, ясно, что в развитии психологии теория личности выступала как инакомыслие. В свое время теоретики личности были мятежниками. Мятежниками в медицине и экспериментальной науке, бунтарями против конвенциональных идей и привычной практики, протестующими против типичных методов и признанных приемов исследования и более всего – против принятой теории и нормативной проблематики. То, что теория личности никогда не шла в русле академической психологии, связано с несколькими важными моментами. С одной стороны, этот факт связан с тенденцией теории личности к высвобождению из смертельных объятий конвенционального мышления и предубеждений относительно человеческого поведения. Теоретикам личности, относительно мало вовлеченным в жизнь психологического сообщества, было проще подвергнуть сомнению или отвергнуть те допущения, которые были широко распространены среди психологов. С другой стороны, недостаточная вовлеченность освобождала их от своего рода дисциплины и ответственности за то, чтобы их формулировки были приемлемо систематизированы и организованы – а именно это "получает в наследство" хорошо социализированный ученый.
Второе обобщение заключается в том, что теории личности функциональны по своей направленности. Они по-особому соотносятся с вопросами регуляции организма. В центре внимания оказываются проблемы, критически важные с точки зрения выживания индивида. В то время, как психологи-эксперименталисты были поглощены такими вопросами, как существование безобразной мысли, скорость прохождения нервного импульса, особенности содержания сознания здорового человека, мозговая локализация функций, – теоретиков личности интересовало, почему у определенных индивидов развиваются болезненные невротические симптомы в отсутствие органической патологии, какова роль детской травмы в процессах регуляции у взрослого, при каких условиях возможно возвращение психического здоровья и какие основные мотивы лежат в основе человеческого поведения. Таким образом, именно теоретик личности, и только он, на заре психологии задался теми вопросами, которые ныне обычному человеку представляются основополагающими для успешного построения психологической науки.
Читатель не должен считать только что сказанное обвинением в адрес общей психологии или панегириком в адрес теории личности. До сих пор непонятно, быстрее ли объемлющая и продуктивная теория человеческого поведения возникнет из работ тех, кто поставил цель создать такую теорию, или же в большей мере она будет обязана тем, кто решает более определенные и ограниченные задачи. Всегда непросто определить стратегию научного продвижения, и навряд ли возможно окончательное суждение о том, какими проблемами следует заниматься. Иными словами, раз установлено, что теоретики личности ставили проблемы, которые кажутся существенными и центральными для типичного наблюдателя за человеческим поведением, остается выяснить, насколько желание браться за такие проблемы подтвердит свою эффективность для продвижения психологической науки.
Как мы сказали, не секрет, почему теории личности были шире по кругозору и в большей степени практически ориентированы, чем построения большинства психологов другого плана. Грандиозные фигуры академической психологии XIX века, такие, как Вундт, Гельмгольц, Эббингауз (Ebbinghaus, Н.), Титченер (Titchener, Е.В.) и Кюльпе, вели работу в недрах университетов, испытывая чрезвычайно мало воздействий извне. Они были свободны следовать собственным интеллектуальным склонностям, не испытывая – или испытывая чрезвычайно малую – необходимость рассматривать то, что полагали важным и существенным другие. Фактически, меру существенности они имели возможность определять, исходя из собственных интересов и собственной деятельности. Ранние же теоретики личности были учеными и практиками в равной мере. Естественно, что, сталкиваясь с проблемами современной жизни, усугубленными неврозами и более тяжелыми нарушениями, они должны были обратиться к таким формулировкам, которые могли бы внести вклад в решение этих проблем. Тот набор категорий для анализа эмоций, который мог использоваться в лабораторных условиях, не представлял большого интереса для терапевта, ежедневно наблюдающего действие эмоций, затрудняющих поведение, калечащих и даже убивающих человека. Таким образом, сильный функциональный оттенок теорий личности, их связь с проблемами, важными для выживания организма, представляются естественно вытекающими из тех условий, в которых эти теории возникли.
Очевидно, что теоретики личности обычно признавали решающую роль мотивационных процессов. В то время, как многие психологи игнорировали мотивацию или в своих исследования старались свести влияние подобных факторов к минимуму, теоретики личности видели в тех же переменных ключ к пониманию человеческого поведения. Фрейд и Мак-Даугалл первыми дали серьезный анализ мотивации. Мак-Даугалл, обсуждая свои попытки создать адекватную теорию социального поведения (которая в большей мере была теорией личности), следующим образом иллюстрирует разрыв между лабораторными теориями и жизнью:
"Наиболее важной для социальных наук является та область психологии, которая рассматривает источники человеческого действия, импульсы и мотивы, поддерживающие телесную и ментальную активность и регулирующие поведение; и из всех областей психологии именно эта наименее развита: в ней царят неясность, неопределенность, путаница" (McDougall 1908, с. 2-3).
Таким образом, переменные, доставляющие больше всего неудобств экспериментальному психологу, для теоретика личности становятся предметом интенсивного изучения и особого интереса.
С интересом к функциональному и мотивационному связано убеждение теоретика личности в том, что адекватное понимание человеческого поведения возможно только при изучении человека в его целостности. Большинство психологов, изучавших личность, настаивали на том, что субъекта необходимо рассматривать с позиций целостного функционирования в естественной среде. Они настаивали на контекстуальном изучении поведения, когда каждое поведенческое событие изучается и интерпретируется в соотношении с остальными. Такая точка зрения была естественным следствием клинической практики, где осуществляется лечение целостного человека и где трудно ограничиться размышлениями об одной сенсорной модальности или заданном ряде переживаний.
Если мы принимаем намерение большинства теоретиков личности стремиться к изучению целостного, не разделенного на сегменты человека, несложно понять, почему многие обозреватели полагают одной из наиболее ярких отличительных черт теории личности ее функционирование в качестве интегративной теории. Хотя в целом психологи демонстрировали тенденцию к специализации, что приводило к тому, что они узнавали все больше и больше о все меньшем и меньшем, теоретик личности брал на себя хотя бы частичную ответственность за то, чтобы собрать воедино и структурировать разнообразные открытия специалистов. Эксперименталист может многое знать о слухе, зрении и др., но обычно немногие знают, как эти специальные функции соотносятся между собой. Психолог, изучавший личность, в этом отношении более был занят реконструкцией или интеграцией, а не анализом и фрагментарным изучением поведения. Эти рассуждения приводят к своего рода романтическому образу теоретика личности как человека, который собирает ажурную мозаику из разрозненных открытий, совершенных в рамках отдельных составляющих психологию специальностей.
Что же в широком смысле отличает теоретиков личности от традиционных теоретиков психологии? Они более спекулятивны и менее привязаны к экспериментальным и измерительным процедурам. Жесткий гребень позитивизма коснулся психолога, изучающего личность, гораздо легче, нежели психолога-экспериментатора. Они создают многомерные, более сложные теории, чем типичные для общей психологии, и, соответственно, их теории более запутаны и менее четко очерчены. Они готовы принять в качестве материала для своих теоретических мельниц любой функционально значимый аспект поведения, в то время как большинство экспериментальных психологов удовлетворяются вниманием к определенному кругу явлений. Они настаивают на том, что адекватное понимание индивидуального поведения возможно лишь при изучении его в широком контексте, включающем целостного действующего человека. Теоретик личности видит в мотивации, причинных или основополагающих побуждениях принципиальную эмпирическую и теоретическую проблему, в то время как эксперименталист видит в ней лишь одну из многих проблем и решает ее на основе ограниченного числа понятий, тесно связанных с физиологическими процессами.
До сих пор мы двигались так, как будто читатель и авторы были в добром согласии относительно того, что означает термин "личность". Хотя по случайности может так и оказаться, уверенности в этом нет, и дальнейшие шаги разумно предварить анализом содержания этого термина.
ЧТО ТАКОЕ ЛИЧНОСТЬ?
Немного найдется в английском языке слов, действующих на широкую публику столь зачаровывающе, как "личность". Хотя оно используется в разных смыслах, можно говорить о двух основных. В первом случае этот термин относится к своего рода умелости или ловкости. Личность индивида оценивается по той эффективности, с которой он добивается позитивных реакций различных людей в различных обстоятельствах. Именно этот смысл имеют в виду, говоря о курсах "личностного тренинга". Аналогично, преподаватель, говоря о личностных проблемах ученика, скорее всего указывает на то, что социальные умения ученика неадекватны для того, чтобы он мог установить удовлетворительные отношения с соучениками и педагогом. Во втором случае понятие соотносится с тем наиболее явным и ярким впечатлением, которое индивид производит на окружающих. Тогда говорят, что индивид обладает "агрессивной личностью", или "покорной личностью", или "ужасающей личностью". Наблюдатель выбирает тот признак или качество, которое в высокой степени типично дуя субъекта, предположительно является важной составляющей общего впечатления, производимого на окружающих, и при помощи этого понятия определяется личность человека. Ясно, что в обоих случаях присутствует элемент оценки. Обычно личности видятся как хорошие или плохие.
Хотя различия в обиходном использовании слова "личность" могут показаться значительными, они перекрываются разнообразием значений, которыми наделяют этот термин психологи. Олпорт (Allport, 1937) в утомительном литературном обзоре выделил около пятидесяти различных определений, которые распределил в ряд категорий. Здесь мы коснемся лишь некоторых.
Во-первых, важно различать то, что Олпорт назвал биосоциальным и биофизическим определениями. Биосоциальное определение во многом соответствует бытовому использованию термина, так как соотносит личность с "социальной стимульной ценностью" индивида. Именно реакция других определяет личность субъекта. Можно даже утверждать, что индивид не обладает никакой личностью за исключением той, которая содержится в реакции окружающих. Олпорт решительно возражает против утверждения, что личность содержится лишь в "реагирующем другом", и полагает более предпочтительным биофизическое определение, относящее личность исключительно к характеристикам или качествам субъекта. В соответствии с последним определением, у личности есть как воспринимаемая сторона, так и органическая, и ее (личность) следует связать со специфическими качествами индивида, поддающимися объективному описанию и измерению.
Другой важный тип определения можно назвать "мешок старьевщика" или "определение-омнибус". Это определение представляет личность через перечисление. Термин "личность" здесь используется для обозначения всего, что касается индивида, и теоретик, как правило, при описании индивида перечисляет важнейшие, на его взгляд, понятия, полагая, что обозначаемое ими и составляет личность. В других определениях подчеркивается интегрирующая или организационная функция личности. Предполагается, что личность выступает как организация или структура в отношении различных дискретных реакций индивида или же что эта организация является следствием активности личности, существующей как внутрииндивидуальная сила. Личность есть то, что упорядочивает и согласует различные виды индивидуального поведения. Ряд теоретиков предпочитают подчеркивать роль личности в управлении индивидуальной регуляцией поведения. Личность представляется как различные – и вместе с тем типичные – попытки регуляции, осуществляемые индивидом. Другие определения отождествляют личность с уникальными или индивидуальными аспектами поведения. В этом случае термин используется для обозначения того, что отличает индивида от остальных людей. Наконец, некоторые теоретики считают, что личность составляет сущность человека. В этих определениях личность соотносится с наиболее репрезентативной частью индивида, не только в плане его отличий от других, но, что более важно, личность выступает тем, чем человек является на самом деле. Этот тип определения иллюстрируется следующим положением Олпорта: "личность есть то, что есть человек в действительности". Согласно этому допущению, личность содержит то, что, в конечном итоге, является наиболее типичной и глубокой характеристикой человека.
Мы могли бы с пользой провести еще немалое время, обсуждая проблему определения личности, если бы не знали, что в последующих главах читатель встретит многие уточненные определения в их естественном контексте. Более того, мы убеждены, что никакое сущностное определение личности ни на каком, уровне общности не применимо. Проще говоря, имеется в виду, что определения личности, используемые конкретными людьми, целиком и полностью зависят от их индивидуальных теоретических предпочтений. Так, если в теории подчеркивается уникальность и организованность, единство поведения, то вполне естественно, что в определение личности в качестве ее свойств войдут уникальность и организованность. Коль скоро некто создал или принял данную теорию личности, такое определение достаточно ясно ею допускается. Таким образом, мы можем заключить, что личность определяется на основе частных эмпирических представлений, выступающих как часть используемой наблюдателем теории личности. Конкретно, личность соотносится с набором черт или дескриптивных понятий, описывающих изучаемого индивида в плане переменных или величин, занимающих центральное место в данной теории.
Если данное определение читателя не удовлетворяет, пусть он утешится мыслью о том, что на последующих страницах мы встретим ряд более четких. Любое из них может стать вашим, если вы примете соответствующую теорию. Иными словами, вышесказанное означает, что определить личность невозможно, не придя к согласию относительно той теоретической системы, в которой она будет рассматриваться. Если бы нас вынудили дать какое-нибудь однозначное определением сейчас, мы вынуждены были бы, по логике вещей, опустить многие теоретические проблемы, которые намерены исследовать. ЧТО ТАКОЕ ТЕОРИЯ?
Раз уж каждый знает, что такое личность, то уж конечно, каждый знает, что такое теория! Наиболее распространено убеждение в том, что теория противоположна факту. Теория есть недоказанная гипотеза или спекуляция относительно действительности, о которой до сей поры неизвестно, такова ли она. Подтвержденная теория становится фактом. Есть некоторое соответствие между этим представлением и тем, которое отстаиваем мы: согласимся, что истинность теории неизвестна. Есть и элемент несогласия; здравый смысл подсказывает, что, когда собраны соответствующие подтверждающие данные, теория становится истинной или фактичной. С нашей же точки зрения, о теории никогда нельзя сказать, истинна она или ложна – хотя ее посылки и следствия могут быть таковыми.
Следующие пассажи представляют условный экстракт из размышлений методологов и логиков науки. Ни в коей мере нельзя говорить о полном согласии относительно обсуждаемых положений, но представленная точка зрения скорее модальна, чем оригинальна. Некоторые идеи могут показаться трудными начинающему студенту, и мы хотим честно признать, что их понимание не слишком существенно для восприятия остального материала. С другой стороны, если читателя серьезно интересует эта область и он еще не успел достаточно погрузиться в эту сферу образования, ему полезно ознакомиться с методологией более экстенсивно, чем на том уровне, которого стоит ожидать, приступая к этому краткому разделу. Есть ряд превосходных источников, которые обеспечат вам экскурс в данную область (например, Conant, 1947; Feigl и Brodbeck, 1953; Feigl и Sellars, 1949; Frank, 1949; Hanson, 1958; Hempel, 1952; Kuhn, 1962; Turner, 1967).
Сначала мы обсудим, что такое теория, а затем перейдем к более важному вопросу о том, каковы ее функции. Укажем вначале, что теория есть набор условностей, созданных теоретиком. Взгляд на теорию как на "набор условностей" подчеркивает тот факт, что теории не "даны" и не предопределены природой, данными или иными детерминантами. Как одни и те же переживания или наблюдения могут привести поэта или романиста к созданию любого из множества возможных произведений искусства различной формы, так полученные в исследовании данные могут быть включены в любую из бесчисленных теоретических схем. Теоретик, избирая способ презентации интересующих его событий, осуществляет свободный творческий выбор, отличный от выбора художника только в том, какого рода события оказались в центре внимания и по каким основаниям можно судить о плодотворности выбора. Мы здесь подчеркиваем творческую и произвольную манеру конструирования теорий; естественно вытекающее из этого замечание заключается в том, что мы можем определить, как оценивать теорию, но не можем определить, как ее следует создавать. Нет формулы плодотворной теоретической конструкции, как нет формулы создания нетленных литературных произведений. То, что теория – не нечто неизбежное или предписанное, а результат свободного выбора, свидетельствует о том, что истинность или ложность недостаточны в качестве атрибутов, ей приписываемых. Теория может быть лишь полезной или бесполезной, а это определяется, как мы увидим, тем, в первую очередь, насколько теория может продуцировать такие предсказания или проекты относительно соответствующих событий, которые при верификации подтверждают свою истинность. Выскажемся более определенно относительно того, что представляет собой теория. Что включает теория в ее идеальной форме? Она должна содержать ряд релевантных допущений, систематически соотнесенных друг с другом, и набор эмпирических определений!
Допущения должны быть релевантны в том смысле, что они должны опираться на эмпирические события, с которыми соотносится теория. Если это теория слуховой чувствительности, допущения должны быть связаны со слуховыми процессами; если это теория восприятия, допущения должны касаться перцептивных процессов. Обычно природа этих допущений составляет отличительное свойство теории. Хороший теоретик – это человек, способный выдвинуть полезные или прозорливые предположения относительно того, что составляет сферу его интересов. В зависимости от особенностей теории эти допущения могут быть весьма общими или достаточно специфичными. Теоретик в области поведения может допустить, что все поведение мотивировано, что события ранних периодов жизни являются важнейшими детерминантами поведения взрослого, что поведение животных различных видов строится по одним и тем же общим принципам; или же теоретик может допустить, что возрастание тревоги ведет к нарушениям моторики или что отдельная переменная нормально распределена внутри данной популяции. Эти допущения могут также различаться по форме – от точной математической нотации до относительно нестрого сформулированных допущений, каковыми является большинство из только что использованных нами в качестве иллюстрации.
Допущения должны быть четко сформулированы, но этого недостаточно; допущения и иные элементы теории должны определенным образом сочетаться и соотноситься друг с другом. Значит, должны существовать правила взаимодействия между допущениями и основными понятиями. Чтобы теория обрела логическую стройность и оказались возможны процессы деривации, эти внутренние отношения должны быть ясны. Без такого уточнения выведение из теории эмпирических следствий было бы трудным или невозможным. Эти положения, в силу их сходства с грамматическими правилами, часто рассматриваются как синтаксис теории. Мы уже выдвигали допущение, что возрастание тревоги ведет к нарушениям моторики. Кроме того, возможно предположить, что повышение самоуважения ведет к улучшению моторики. Если мы не знаем ничего более, отношение между этими двумя допущениями явно неопределенно, так что нам нужно выявить нечто относительно связи между тревогой и самоуважением прежде, чем окажется возможным сделать какие-либо предсказания о том, что будет иметь место в ситуации наличия обеих переменных. Адекватная постановка теоретических допущений должна дать пользователю ясную спецификацию отношений между этими двумя допущениями.
Эмпирические определения (координирующие определения) обеспечивают возможность более или менее четкого взаимодействия существующих в рамках теории терминов и понятий с эмпирическими данными. Посредством этих определений теория в определенные предписанные моменты приходит в контакт с реальностью или данными наблюдений. Эти определения часто называются операциональными определениями, так как дают возможность определить операции, посредством которых можно подвергнуть измерению соответствующие переменные. Акцент на эмпирические определения – признак исследовательских намерений, и можно сказать, что, если теория вносит нечто в эмпирические дисциплины, она должна располагать некоторыми средствами эмпирической трансляции. С другой стороны, должно быть ясно, что эти определения существуют в континууме от полных и точных спецификаций до весьма общих качественных утверждений. Хотя чем больше четкости, тем лучше, требование полной четкости на ранних этапах исследования может стать препятствием на пути плодотворного его развития. Определение интеллекта как того, "что измеряют тесты интеллекта", или отождествление тревоги с определенными физиологическими изменениями, измеряемыми гальванометром, быть может, и точны, но, как представляется, ни одно из них само по себе не ведет к более продуктивной исследовательской мысли. Правильное отношение к эмпирическим определениям заключается в том, что они должны быть настолько точны, насколько позволяет состояние дел в соответствующей сфере.
Мы бросили общий взгляд на то, из чего состоит теория. Следующий вопрос: что она делает? Во-первых – и это наиболее важно, – она позволяет увидеть ранее не наблюдавшиеся соответствующие эмпирические отношения. Теория должна приводить к систематической экспансии знания в область интересующих феноменов, и в идеале эта экспансия должна опосредоваться или стимулироваться выведением из теории определенных эмпирических положений (утверждений, гипотез, предсказаний), выступающих как объекты эмпирической проверки. В основе своей суть любого исследования – открытие стабильных эмпирических связей между событиями и переменными. Функция теории – систематически способствовать этому процессу. Теорию можно рассматривать как своего рода мельницу, в которой перемалываются предположения, а в качестве муки выдаются соотносимые эмпирические положения, которые затем могут быть подтверждены или отвергнуты в свете соответствующих эмпирических данных. Эмпирической проверке подвергаются лишь следствия, предположения или идеи, выводимые из теории. Сама теория есть допущение, и ее принятие или отвержение обусловлено лишь ее полезностью, но не истинностью или ложностью. Полезность в этом случае содержит два компонента – верифицируемость и широту. Верифицируемость отражает способность теории продуцировать предсказания, подтверждаемые при сборе соответствующих эмпирических данных. Широта отражает степень или полноту распространенности этих положений. Возможны случаи, когда выдвинутые положения часто находят подтверждение, но относятся лишь к некоторым аспектам интересующего феномена. В идеале теория должна приводить к точным предсказаниям высокой степени обобщенности относительно рассматриваемых эмпирических событий.
Представляется важным различать то, что может быть названо систематической и эвристической генерацией исследований. Очевидно, что в идеальном случае теория позволяет вывести определенно сформулированные положения, что, в свою очередь, ведет к четко построенным эмпирическим исследованиям. Однако, не менее очевидно, что многие теории, – например, теории Фрейда и Дарвина, – во многом повлияли на развитие исследований без посредства таких развернутых положений. Эта способность теории порождать изыскания путем выдвижения идей или даже благодаря возникающему неверию и сопротивлению может рассматриваться как эвристическое влияние теории. Оба типа влияния чрезвычайно важны и на данной стадии развития психологии должны рассматриваться как равноценные.
Вторая функция теории заключается в том, что она позволяет объединить известные эмпирические открытия в рамках логически последовательной и приемлемо простой системы. Теория выступает как средство организации и интеграции всего, что относится к определенному кругу явлений. Адекватная теория психотического поведения должна обладать способностью систематизировать все, что известно относительно шизофрении и других психозов, в понятную и логическую конструкцию. Удовлетворительная теория научения должна охватывать все, что касается процесса научения. Теории всегда возникают на базе того, что уже наблюдалось и о чем сообщалось; в этом смысле на первой фазе становления они индуктивны и руководствуются – а до некоторой степени контролируются – тем, что уже известно. Однако, если теории упорядочивают и согласуют уже известное, и не более того, польза от них невелика. В этом случае будет оправдано суждение настойчивого исследователя о том, что теория – лишь словесная пена, плывущая в кильватере эксперимента, который единственный в науке служит делу. Эмпирик, настаивающий на том, что теория – не более, чем последующая рационализация того, о чем сообщают исследователи, не понимает основной функции теории – указывать на новые или хотя бы незамеченные отношения. Продуктивность теории проверяется не после, а до появления факта.
Простота или, как иногда говорят, экономность, также имеет значение, но лишь вслед за широтой и верифицируемостью. Она обретает важность лишь в ситуации, когда две теории порождают одни и те же следствия. Если две теории различаются по тем следствиям, которые можно сделать относительно одних и тех же эмпирических событий, выбор теории должен основываться на различии этих положений в плане верифицируемости. Таким образом, лишь в случае тавтологии – две теории приходят к одним и тем же выводам, исходя из различных оснований, – простота обретает важность. В науке такое встречается нечасто, а в психологии, насколько нам известно, не встречалось ни разу. Следовательно, простота как противоположность сложности является скорее личной ценностью теоретика, нежели непременным атрибутом теории.
Еще одна функция теории заключается в том, чтобы уберечь наблюдателя от ослепления многообразием побочных или частных явлений. Теория предоставляет своего рода шоры, позволяющие не беспокоиться обо всех аспектах изучаемых явлений. Для неискушенного наблюдателя каждое достаточно сложное поведенческое явление предполагает бесчисленное множество способов анализа и описания – и это действительно так. Теория позволяет наблюдателю систематически и действенно абстрагироваться от естественной сложности. Человек абстрагируется и упрощает независимо от использования теории, но если он не руководствуется ясной теорией, то принципы, определяющие его подход, будут скрыты в имплицитных допущениях и позициях, неведомых ему самому. Теория ограничивает пользователя рядом более или менее определенных параметров, величин, переменных, обладающих принципиальной важностью. С точки зрения данной проблемы остальные аспекты ситуации могут быть в той или иной степени проигнорированы. Полезная теория обозначит четкие инструкции относительно того, какого рода данные следует собирать в связи с данной проблемой. Соответственно, можно ожидать, что люди, занимающие решительно различные теоретические позиции, могут изучать одно и то же явление, обнаруживая в своих наблюдениях немного сходства.
В последние годы значительное число психологов приняли теоретические положения и терминологию Томаса Куна (Kuhn, 1962), который в своей увлекательной монографии выразил мнение, что движение науки может быть точно показано как серия революционных шагов, каждый из которых сопровождается характерной доминирующей парадигмой. По Куну, каждая область существует как "расползающаяся", не координированная, в которой развиваются отдельные исследовательские линии и теоретические идеи, сохраняющие свою самостоятельную и соревновательную позицию, пока конкретная система идей не примет статус парадигмы. По его мысли, парадигма служит тому, чтобы:
"...определять правомерность проблем и методов исследования каждой области науки для последующих поколений ученых. Это было возможно благодаря двум существенным особенностям этих трудов. Их создание было в достаточной мере беспрецедентным, чтобы привлечь на длительное время группу сторонников из конкурирующих направлений научных исследований. В то же время они были достаточно открытыми, чтобы новые поколения ученых могли в их рамках найти для себя нерешенные проблемы любого вида... Таковы традиции, которые историки науки описывают под рубриками "астрономия Птолемея (или Коперника)", "аристотелевская (или ньютонианская) динамика", "корпускулярная (или волновая) оптика" и так далее"*
* Перевод приводится по изданию Кун Т. Структура научных революций. М., 1977, с. 28-29. (Здесь и далее примечания переводчика).
Интересно поразмышлять над парадигмальным статусом теорий и исследований в области личности. Для принявших эту идиому простейшим кажется взгляд на эту область как на находящуюся на предпарадигмальной стадии. Хотя существует множество в той или иной мере систематизированных групп идей, ни одна из них не завоевала реального доминирующего положения. Нет такой одной теории, которая служила бы "парадигмой", упорядочивая известные открытия, определяя релевантность, создавая сообщество, против которого возможен был бы бунт, предписывая основные пути будущих исследований. Если осуществленный Куном исторический анализ корректен, остается предоставить будущему развитие систематической позиции, которая охватит все или большую часть – пространства с хотя бы академическими последствиями. ТЕОРИЯ ЛИЧНОСТИ
Мы договорились, что личность определяется через конкретные понятия, которые в рамках данной теории считаются адекватными для полного описания или понимания человеческого поведения. Мы также договорились, что теория содержит ряд связанных допущений относительно соответствующих эмпирических феноменов, и эмпирические определения, позволяющие пользователю продвигаться от абстрактной теории к эмпирическому наблюдению. Простым сложением мы приходим к выводу, что теория личности должна представлять собой набор допущений относительно человеческого поведения вместе с необходимыми эмпирическими определениями. Кроме того, есть требование относительной широты теории. Она должна соотноситься с достаточно широкой сферой человеческого поведения. В сущности, теория должна быть готова к рассмотрению любых поведенческих феноменов, обладающих важностью для индивида.,
До сих пор мы говорили о том, что относится к формальной валидности, которая, однако, не подтверждается при внимательном рассмотрении существующих теорий личности. Наше обсуждение имеет смысл в плане того, к чему стремятся все теоретики, оно дает идею о том, на что, собственно, должны быть похожи теории личности. Ясно, однако, что сейчас они так не выглядят. Скажем несколько слов о том, почему им не удается походить на идеал ни по структуре, ни по функциям.
Прежде всего, как мы увидим, большинству из них не хватает ясности. В целом чрезвычайно трудно определить основные допущения или аксиоматическую базу этих теорий. Теории личности часто упакованы в огромную массу ярких словесных образов, которые прекрасно служат цели убедить недоверчивого читателя, но в основном позволяют замаскировать основополагающие допущения или умолчать о них. Иными словами, большинство теорий не представлено строго и упорядоченно, и многие из них кажутся направленными более на убеждение, чем на раскрытие сути. С этим недостатком определенности связано частое смешение того, что дано как допущение, а что установлено эмпирически и доступно проверке. Как мы условились, эмпирической проверке доступны лишь выработанные теорией следствия и предсказания Остальное в теории допускается или принимается как данное и не обсуждается с точки зрения подтвержденности-неподтвержденности – скорее с позиции того, насколько успешно продуцируются верифицируемые положения. В целом различение между самой теорией личности и ее следствиями или дериватами осуществляется весьма скупо.
Неочевидным следствием недостатка ясности в отношении природы основополагающих допущений выступает серьезная путаница в процессе выведения из теории эмпирических утверждений. В частности, возможно, что разные люди на основе одной и той же теории могут прийти к противоположным следствиям. В действительности процесс выведения следствий в большинстве теорий личности случаен, необоснован и неэффективен. Это отражает не только недостаточную ясность теорий, но также то, что большинство теоретиков личности ориентированы скорее на объяснение "постфактум", нежели на выдвижение новых предсказаний относительно поведения. Наконец, ясно, что хотя теории личности различаются по тщательности и четкости эмпирических дефиниций, ни одна из них по большому счету не соответствует высоким стандартам.
То, что мы сказали относительно формального статуса теорий личности, может разочаровать настолько, что попытки создания таких теорий в настоящее время вообще прекратятся. Не лучше ли забыть о теориях и сосредоточиться на эмпирических методиках и эмпирических открытиях? Категорически – нет! Такое решение вовсе не означало бы отказ от неадекватной теории в пользу отсутствия теории, скорее произошла бы подмена открытой теории скрытой. Вообще нет такой вещи, как "отсутствие теории"; значит, в тот момент, когда мы пытаемся о теории забыть, мы в реальности начинаем пользоваться имплицитными, личностно детерминированными и, может быть, противоречивыми допущениями относительно поведения, а этими неопределенными допущениями будет определяться, что и как мы будем изучать. Наблюдение за любым конкретным эмпирическим событием осуществляется под диктатом определенной "теории" – то есть на какие-то вещи внимание обращается, другие игнорируются, – а одна из целей теоретизирования заключается в том, чтобы определить правила абстрагирования. С того момента, когда мы отказываемся от попыток определить теоретическую базу собственных действий, исключается возможность совершенствования допущений, под контролем которых протекает исследовательский процесс.
Хотя по сравнению с идеалом теории личности могут показаться несостоятельными, они представляют существенный шаг вперед по сравнению с мышлением наивного наблюдателя, убежденного в том, что его видение реальности – единственно верное. Даже несмотря на то, что теории личности не обладают желательным уровнем ясности, их существование делает возможным систематическое продвижение в этом направлении. В реальности современное состояние теорий личности показывает их существенный прогресс в плане формального статуса сравнительно с тем, что было двадцать лет назад.
Мы согласились, что теории личности не позволяют деривационным процессам быть столь ясными, как хотелось бы; тогда какие же функции они выполняют для того, кто ими пользуется? Как минимум, они представляет группу позиций (допущений) относительно поведения, и эти позиции в широком плане очерчивают круг тех способов исследования, которые представляются важными и принципиальными. Помимо стимулирования определенных видов исследования, они предлагают определенные параметры или величины, которые должны приниматься в расчет при исследовании тех или иных проблем. Таким образом, даже если теория не выдвигает четких проверяемых положений, она ориентирует теоретика в отношении определенных проблемных областей и указывает важнейшие переменные. Кроме того, следует иметь в виду эвристическую ценность теорий. В целом теории личности выступают как своего рода провокации и, как мы увидим, они привели к огромному количеству исследований, из которых сравнительно немногие были результатом формального выведения следствий из этих теорий. Иными словами, несмотря на недостаточность стройности, способность этих теорий генерировать идеи, стимулировать любознательность, сеять сомнения и убеждать выразилась в здоровом расцвете исследовательской деятельности. ТЕОРИЯ ЛИЧНОСТИ И ДРУГИЕ ПСИХОЛОГИЧЕСКИЕ ТЕОРИИ
Наше обсуждение привело нас к заключению, что теория личности должна содержать ряд допущений относительно человеческого поведения вместе с правилами, по которым эти допущения связываются с определениями, что позволяет осуществлять их взаимодействие с эмпирическими или наблюдаемыми событиями. Здесь уместен вопрос о том, отличаются ли в отношении этих определений теории личности от других теорий. Ответ полезно начать с различения двух видов психологической теории.
Очевидно, что некоторые психологические теории готовы к тому, чтобы рассматривать любые поведенческие явления, важные с точки зрения регуляции человеческого организма. Другие теории жестко ограничены теми поведенческими проявлениями, которые возникают в определенных тщательно прописанных условиях. Такие теории проявляют интерес к ограниченным аспектам человеческого поведения. Теории, которые пытаются иметь дело со всеми важными поведенческими феноменами, могут быть рассмотрены как общие теории поведения; те же, что ограничивают свои интересы определенными типами поведенческих явлений, называются частными теориями.
Очевидно, что теории личности подпадают под первую категорию: это общие теории поведения. Простое наблюдение позволяет отличить теории личности от других психологических теорий. Теории перцепции, слуховой чувствительности, механической памяти, моторного научения, различения и множество других психологических теорий являются частными с точки зрения их объема и широты. Они не претендуют на статус общей теории и удовлетворяются развитием представлений, пригодных для описания и предсказания в ограниченной сфере поведенческих явлений. Теории же личности рискуют рассматривать явления самой разнообразной природы постольку, поскольку те обладают для индивида функциональной значимостью.
Остается вопрос, существуют ли такие общие теории поведения, которые обычно не относятся к теориям личности. Например, такой вопрос возможен в отношении теории мотивации, которую можно счесть общей теорией поведения, не относя к теориям личности. На самом же деле, если теория имеет дело исключительно с мотивационными процессами, она общей теорией не является, хотя фактически те теории, которые обычно обозначаются как теории мотивации, являются также и теориями личности – например, психоанализ, гормическая психология, теория Мюррея (Murray, Н. А.). Как мы скоро выясним, те разделы теорий личности, которые связаны с мотивацией, имеют главное значение. Таким образом, если теория имеет дело только с мотивацией, – это частная теория; если же она охватывает более широкий круг явлений, то это один из типов теории личности.
Аналогичный вопрос возможен в отношении теории научения, которая в некоторых случаях может быть удачно обобщена так, что составит общую теорию поведения. Это действительно особый случай и, как мы в подробностях увидим далее, ряд теоретиков попытались так обобщить теории научения, что они по своей широте оказались сопоставимы с любыми другими общими теориями поведения. В таких случаях теория научения перестает быть просто теорией научения и становится теорией личности или, если угодно, общей теорией поведения. Правда, такие генерализованные модели имеют определенные отличительные черты, напоминающие об их истоках, но по интенции и логическим свойствам не отличаются от других теорий личности.
Эта смесь теорий, пришедших из зоолаборатории, и теорий, берущих начало в терапевтическом кабинете, многим может показаться слишком искусственной. Однако, если мы обсуждаем теории с точки зрения их направленности и общей структуры, а не в плане их истоков и особенностей конкретных допущений в отношении поведения, ясно, что любая общая теория поведения стоит другой. В этом смысле все общие теории поведения являются теориями личности и наоборот. Внутри этой большой группы теорий можно, разумеется, провести много различий, и в последующих разделах мы рассмотрим ряд признаков, по которым теории личности могут различаться или сопоставляться. На этой основе можно создать множество классификаций и выделить множество групп. Сравнение теорий личности
Очевидно, что при рассмотрении столь многочисленных и сложных образований, каковыми являются теории личности, выявляется много характеристик, по которым их можно сравнивать и различать. Здесь мы обозначим лишь некоторые наиболее важные, чтобы создать основу для суждений о том, какие обобщения – с точки зрения состояния современной теории личности – достойны внимания. Рассмотрение этих параметров позволит нам также определить вопросы, в основном возникающие перед теоретиком личности, и особенности принимаемых им решений. Естественно, эти атрибуты подразделяются на те, что связаны с формальной адекватностью, и те, что отражают сущностную природу теории.
Формальные признаки
В данном разделе нас интересует, насколько адекватно разработана и представлена структура теории. Каждое из этих качеств окружено некоторой оценочной аурой, так как они представляют собой известный идеал, и чем ближе к нему теория, тем эффективнее ей можно пользоваться.
Огромное значение имеет вопрос ясности и точности. Это – вопрос о том, насколько ясно и четко представлены допущения и основные понятия, составляющие теорию. В определенных случаях теория может быть представлена в терминах математической нотации, с четкой дефиницией всех терминов, за исключением базовых, так что соответствующим образом подготовленный человек может пользоваться теорией, почти избегнув двусмысленностей. При таких условиях различные люди, независимо друг от друга пользующиеся теорией, придут к схожим формулировкам или дериватам. На другом полюсе мы обнаруживаем теории, представленные столь интенсивным напором ярких и сложных описаний, что пользующемуся теорией весьма трудно почувствовать уверенность относительно того, с чем он столкнулся. При этом маловероятно, чтобы независимые пользователи теории пришли к сходным формулировкам или дериватам. В ходе нашего продвижения станет ясно, что нет теории личности, приближающейся к идеалу математической нотации; но даже согласившись на свободное использование вербальных описаний, мы обнаруживаем существенные различия между теориями личности в том, насколько ясно они представлены.
Следующий вопрос заключается в том, насколько хорошо теория соотнесена с эмпирическими феноменами. Здесь мы говорим о четкости и практичности определений, предназначенных для перевода теоретических представлений в процедуры измерения. На одном полюсе оказываются теории, предписывающие относительно точные оценочные операции для измерения каждой эмпирической величины, в то время как в других случаях допускается, что приписывание наименования само по себе достаточно как операция определительная.
Быть может, именно здесь уместно вновь подчеркнуть наше убеждение в том, что все проблемы формальной адекватности сводятся к вопросу, какие эмпирические исследования порождает теория. Несмотря на то, что теория может быть неразвернутой и неясной, а синтаксис и эмпирические дефиниции – неадекватными, следует признать, что если теория повлияла на важные сферы исследования, она прошла критические испытания. Таким образом, главным вопросом, отметающим все проблемы формальной адекватности, является вопрос о том, насколько важные исследования породила теория. Правда, нелегко договориться, что значит "важное исследование" – хотя бы потому, что оценка во многом будет определяться теоретической позицией оценивающего. Правда и то, что не всегда легко сказать, какой именно процесс привел к тому или иному конкретному исследованию, а следовательно, трудно оценить порождающую роль теории. Несмотря на это, между теориями личности существуют очевидные различия в том, насколько они нашли воплощение в представляющих общий интерес исследованиях.
Сущностные признаки
В то время как формальные признаки, описанные нами только что, представляют нормативные или оценочные стандарты, на основе которых возможно сравнение теорий, признаки, о которых пойдет речь сейчас, не оценочны. Они нейтральны в плане "хорошо или плохо" и просто отражают входящие в состав теории конкретные допущения относительно поведения.
Естественно, что содержательные различия между теориями личности отражают основные проблемы, существующие в этой области. Соответственно, на последующих страницах мы не только выделим параметры, на основе которых можно осуществлять содержательное сравнение теорий личности, но и обозначим основные альтернативы, стоящие перед теоретиком в этой сфере. Этот раздел может быть назван "Основные вопросы современной теории личности".
Еще до появления психологии возник вопрос о том, можно ли считать поведение целенаправленным или телеологичным. В некоторых теориях поведения возникла модель индивида, важнейшими сторонами которой выступают целеустремленность, намерение, поиск. Другие теории допускают, что поведение может адекватно рассматриваться без обсуждения цели и намерений, они признаются неважными. Такие теоретики полагают субъективные элементы – такие, как цель и намерение, эпифеноменами, сопровождающими поведение, но не играющими определяющей роли в побуждении. В целом теории, сводящие к минимуму значение цели, считаются "механистическими", хотя этот термин ныне выглядит унизительным, что нежелательно, коль скоро мы просто обсуждаем проблемы теоретического выбора.
Другой старинный спор касается относительного значения сознательных и бессознательных детерминант поведения. В старой форме этот вопрос формулируется в плане относительной рациональности или иррациональности человеческого поведения. Термин "бессознательное" используется здесь просто для обозначения тех детерминант поведения, о которых индивид не знает и которые неспособен осознать вне специальных условий. В этом плане теории личности различаются – от тех, которые открыто отказываются принимать в расчет бессознательные детерминанты поведения или же отрицают само существование этих детерминант, до тех, в которых они считаются важнейшими и сильнейшими детерминантами поведения. Промежуточное место занимают теории, в которых бессознательным детерминантам приписывается главная роль при рассмотрении индивида с аномальной или нарушенной психикой, при этом утверждается, что основными движущими силами здорового индивида выступают осознанные мотивы.
Проблема относительного значения гедонизма, награды или эффекта также в течение веков занимали исследователей человеческого поведения. В ранних формулировках, в частности, у утилитаристов, Бентама и Д. С. Милля, она была поставлена как вопрос о том, мотивирован ли человек изначально поиском удовольствия и избегания боли. В современной форме это "закон эффекта". Согласно этому закону, сохраняются или усваиваются только те реакции, которые сопровождаются наградой или подкреплением. В любом случае, это вопрос о том, насколько важны награда и подкрепление в качестве детерминант поведения. Вновь мы сталкиваемся с тем, что теории варьируют от тех, для которых признание решающей роли награды или подкрепления является основным допущением, до тех, что минимизируют значение награды или подводят ее действие под иные теоретические принципы.
Если для одних теоретиков сердцевиной их теории является закон эффекта, то для других главное значение приобретает принцип ассоциации (смежности). Эти теоретики считают, что сопровождающая реакцию точная стимульная конфигурация более важна, чем следующая за реакцией награда или эффект. Иначе говоря, к научению ведет одновременное или почти одновременное появление стимула и реакции, а не награда или подкрепление, следующие за реакцией. Очевидно, что эти принципы не обязательно исключают друг друга, и, как мы увидим, есть теоретики, в рамках единой теории отводящие обоим принципам главную роль.
Теории личности фундаментально различаются по тому, насколько пристальное внимание уделяется процессу научения. Некоторые теоретики личности видят в понимании процесса научения ключ ко всем феноменам поведения, тогда как для других проблема научения – важная, но второстепенная. Хотя ни один теоретик личности не отрицает важности научения, мы видим, что некоторые из них предпочитают обращаться скорее к приобретениям или следствиям научения, а не к самому процессу. Проблема, таким образом, оказывается пунктом разногласий между теми, кто поставил целью исследовать в первую очередь процесс изменения, и теми, кого интересуют стабильные структуры или приобретения личности в данное время.
Теории, концентрирующиеся на процессе научения либо на личностной организации (структуре), противопоставляются почти явно; к этому близко противопоставление теорий, направленных на анализ и описание содержания поведения, и теорий, преимущественно рассматривающих общие принципы и законы, на основе формального анализа. Проблема главным образом заключается в том, уделяют ли теоретики основное внимание конкретным деталям опыта и поведения или же их преимущественно интересуют широко распространимые общие принципы. Характерно, что, чем абстрактнее теория, тем меньшее внимание она уделяет содержанию и конкретным деталям поведения.
Старым, как мысль человеческая, является вопрос относительной важности генетических или наследственных факторов в детерминации поведения. Почти никто не станет отрицать влияние наследственности на поведение, но многие теоретики драматическим образом пренебрегают значением этих факторов, настаивая на том, что главные феномены поведения могут быть поняты без обращения к биологическим и генетическим феноменам. В Америке роль наследственных факторов в целом принижалась в пользу определенных "концепций среды", однако существуют значительные различия в том, насколько и как явно теоретики стремятся учитывать генетические факторы.
Еще один момент существенных различий между теориями личности – отношение к значению опыта ранних периодов развития человека. Вопрос заключатся в том, приписывает ли теория стратегическое и критическое значение событиям младенчества и детства, по важности несопоставимое с событиями последующих этапов развития. Как мы увидим, есть теории, усматривающие в событиях самых ранних лет ключ ко взрослому поведению, в то время как другие вполне определенно утверждают, что поведение можно понять и оценить исключительно исходя из событий сегодняшнего дня. С этим вопросом соотносится то, насколько автономной, функционально отдельной от предшествовавшего опыта считают теоретики структуру личности. Для одних теоретиков понимание поведения с точки зрения факторов, "действующих теперь", не только возможный, но и единственно оправданный путь. Для других понимание настоящего всегда отчасти связано с некоторым знанием о событиях прошлого. Естественно, сторонники взгляда в настоящее убеждены в функциональной независимости личностной структуры от частных моментов прошлого, в то время как подчеркивающие значение прошлого или раннего опыта не так убеждены в свободе структур, существующих в настоящем, от влияния прошлых событий.
С предыдущим вопросом тесно связан вопрос о непрерывности или прерывности поведения на различных стадиях развития. Большинство теорий, обращенных к процессу научения и/или значению раннего опыта, склонны рассматривать индивида как непрерывно развивающийся организм. Структура, наблюдаемая в определенный момент времени, определенным образом соотносится со структурой и опытом, возникающими в более ранний момент. Другие же полагают, что организм в своем развитии проходит стадии, относительно независимые и функционально отдельные от предшествующих. Последняя точка зрения может привести к построению существенно различных теорий детского и взрослого поведения.
Основное различие между теориями личности заключается в их отношении к холистическому принципу. Иными словами, считается ли возможным абстрагироваться и осуществлять анализ таким образом, чтобы в данное время или в данном конкретном исследовании подвергалась изучению лишь малая часть индивида? Те, кто занимает холистическую позицию, считают, что поведение может быть понято лишь в контексте, то есть целостная функционирующая личность вместе с важными фрагментами ее окружения должны рассматриваться одновременно – лишь в этом случае исследование будет плодотворным. Другие теории принимают положение, согласно которому сама природа науки и исследования требует анализа, и представители такой позиции обычно не высказывают особого отношения к нарушению принципа целостности при рассмотрении организма, что часто происходит при "частичных" исследованиях.
Представление о целостности индивида и среды может существовать в двух различных формах. Первая обычно обозначается как "организмическая позиция". Главный упор здесь делается на взаимосвязь всего, что совершает индивид, на тот факт, что каждый человеческий акт может быть понят только на фоне других актов. Смысл не только в том, что все поведение человека с необходимостью взаимосвязано и не поддается методам анализа; здесь также налицо интерес к органическим основам поведения. Следовательно, определенное поведение следует рассматривать в свете других поведенческих актов, равно как и в свете сопутствующих физиологических и биологических процессов. Все поведение личности и биологическое функционирование составляет органическое целое и не может быть понято по частям.
Вторая холистическая позиция обычно связана с понятием поля. Эта теория соотносится в первую очередь с идеей сложного единства между данным поведенческим актом и средой, в которой он возникает. Попытка понять данную форму поведения безотносительно к "полю", в котором она возникает, оборачивается потерей огромной доли существенных факторов. Хотя поведение частично обусловлено внутренними детерминантами, существуют силы, действующие на человека извне. Им можно воздать должное лишь при полном рассмотрении значимого окружения индивида. Теоретики, подчеркивающие значение "поля", часто склонны сводить к минимуму значение наследственности и ранних этапов развития. В этом нет логической необходимости, но на практике большинство теоретиков – сторонников идеи среды подчеркивают роль скорее настоящего, чем прошлого, и больше интересуются тем, что находится "вне", а не "внутри" индивида.
С проблемой холизма соотносится вопрос об уникальности или индивидуальности. Некоторые теории настаивают на том, что каждый индивид и, по сути, каждый акт уникален и неповторим. Подчеркивается, что всегда существуют явные и важные отличия, выделяющие поведение любого конкретного индивида из поведения остальных. В целом приверженец полевой или организмической точки зрения также подчеркивает уникальность. Это естественно: если вы расширяете контекст, который нужно принимать во внимание в связи с каждым поведенческим явлением, оно обретает так много граней, что поневоле будет явно отлично от остальных. Некоторые теоретики принимают факт уникальности каждого индивида, но при этом полагают, что уникальность объясняется различиями в организации одних и тех же основных переменных. В других теориях утверждается, что невозможно даже сравнение на основе общих переменных, так как это искажает уникальность индивидуальности. Теории личности варьируют от тех, в которых уникальность специально не упоминается, до тех, где она становится главным допущением.
С вопросом о холизме и уникальности тесно связан вопрос о широте единиц анализа поведения. Теоретики – относительные или абсолютные холисты – предпочитают анализировать поведение только на уровне целостной личности, в то время как другие используют конструкты различного уровня определенности и детальности. Иногда это обозначается как выбор между молярным (общим) и молекулярным (специфическим) подходами к изучению поведения. На одном краю этого континуума находится теоретик, считающий, что поведение следует анализировать в терминах рефлексов или специфических навыков; на другом – тот, кто не желает рассматривать поведение на уровне более молекулярном, чем целостная функционирующая личность.
Некоторые теории личности проявляют главный интерес к механизмам саморегуляции, обусловливающим устойчивое или уравновешенное психическое состояние. В таких теориях в качестве одного из наиболее важных и характерных аспектов человеческого поведения рассматривается действие гомеостатического механизма. Этот процесс понимается как автоматическая жизненная тенденция, располагающая индивида к установлению единства, интеграции или психологического равновесия по аналогии с физиологическим механизмом, контролирующим жизненные функции, такие, как температурный контроль, гормональная секреция. В целом теории, делающие акцент на изменении и процессе научения, не фокусируются на тенденции организма к самокоррекции, возвращающей его на предыдущую стадию равновесия и адаптации.
Мы обнаружили, что некоторые теоретики личности выстраивают свои представления вокруг идеи психологической среды или субъективной системы отношений. Подчеркивается особо, что физическая реальность и происходящие в ней события могут влиять на индивида, только будучи восприняты и прожиты. Таким образом, детерминантой поведения является не объективная реальность, а то, как она воспринимается индивидом и какие смыслы ей придаются. Именно психологическая – не физическая – среда определяет то, как будет реагировать индивид. Существуют противоположные теоретические позиции, полагающие, что стройную теорию поведения нельзя построить на зыбких песках субъективных отчетов или сложных заключений, необходимых, чтобы извлечь "смыслы" физических явлений. В таких теориях утверждается, что большего прогресса можно достичь тщательным выявлением индивидуальных различий в том, как переживается одно и то же объективное событие, и рассмотрением отношений, включающих внешние и наблюдаемые события.
Следующее различие между теоретиками личности относится к тому, считают ли они необходимым вводить представление о "Я-концепции". Для ряда теоретиков наиболее важным атрибутом каждого человека является образ самого себя, и процесс самовосприятия часто рассматривается как ключ к пониманию загадок поведения отдельного человека. Есть иные теории, где такое понятие не используется и самовосприятию не придается большого значения.
Между теоретиками личности существуют важные различия по тому, насколько явно подчеркивается значение культурных детерминант или детерминант группового членства. В некоторых теориях этим факторам отводится ведущая роль в организации поведения и контроле за ним; в других выделяются почти исключительно детерминанты, независимые от общества или культуральных групп, к которым принадлежит индивид. Приверженцы организмического подхода, как правило, принижают роль групповых детерминант, в то время как сторонники идеи поля с большим пониманием относятся к идее социокультурных или групповых детерминант поведения. Крайний пример этой позиции, обычно обозначаемый как культуральный детерминизм, можно найти в работах антропологов и социологов, хотя и психологи-теоретики существенно различаются в отношении к этому вопросу.
С вопросами наследственного и культурального детерминизма связан более общий вопрос о том, насколько явно теоретики личности стараются соотнести свои теории с теориями и эмпирическими исследованиями в рамках смежных дисциплин. Это может быть рассмотрено как проблема междисциплинарных связей. Некоторые теоретики при описании поведенческих феноменов вполне удовлетворяются использованием психологических понятий, уделяя мало внимания (или совсем никакого) смежным дисциплинам. Другие полагают, что психологическое теоретизирование должно во многом опираться на формулировки и открытия, совершенные в других дисциплинах. "Ориентированные на других" теории личности можно четко разделить на два типа: ориентированные на естественные науки (биология, физиология, неврология, генетика) и ориентированные на социальные науки (социология, антропология, экономика, история).
Теории личности во многом различаются по тому, сколько в них используется понятий для обозначения мотивов. В некоторых случаях для обозначения мотивов, лежащих в основе поведения, оказывается довольно одного или двух понятий, в других число гипотетических мотивов очень велико, а в некоторых теориях – безгранично. Велики различия и в том, какое внимание уделяется первичным или врожденным мотивам в противоположность вторичным или приобретенным. Кроме того, некоторые теории содержат подробную картину процесса развития мотивов, их происхождения и приобретения, тогда как в других этому уделяется мало внимания.
С многообразием мотивов, рассматриваемых теорией, тесно связано предпочтение тому, что Олпорт назвал "простыми и суверенными механизмами" в противовес плюралистичным механизмам. Основная проблема заключается в том, возможно ли понять поведение на основе одного всеохватывающего принципа (например, закона эффекта, функциональной автономии, стремления к первенству) или же, чтобы пролить свет на человеческое поведение, необходимо использовать множество соотносимых принципов. Как мы увидим, современные теории личности существенно различаются по тому, насколько они взывают к множественным механизмам.
Следующий пункт разногласий между теориями личности – мера обозначения нормативных аспектов поведения. Некоторые теоретики дают обширное описание позитивных или идеальных компонентов личности, тогда как другие ограничиваются объективным или фактическим описанием, без попытки обозначения положительного или отрицательного или даже нормального и аномального. Некоторых теоретиков занимает описание зрелой или идеальной личности, в то время как другие с неохотой относятся к одним формам регуляции как к более высоким, чем другие.
Некоторые теории личности возникли на базе изучения аномального или патологического поведения, и чрезвычайно важны для описания такого поведения. Другие теории и теоретики сосредоточены на проблемах нормального или сверхнормального поведения. Очевидно, теории, вышедшие из психиатрической клиники, консультативных центров или терапевтических учреждений могут больше сказать о девиантном или аномальном поведении, а те, что основаны на изучении детей и студентов, более дескриптивны и репрезентативны для относительно нормального уровня личности.
Наш перечень параметров, по которым можно сравнивать теории личности, завершен, но мы надеемся, что читатель не выбросит теперь его из головы. Этот очень краткий путеводитель может стать гораздо содержательнее и значительнее, если сказанное будет приниматься во внимание в процессе чтения глав, посвященных отдельным теориям личности. Станет ясно, что большинство отличительных черт каждой теории возникло при решении тех проблем, которые мы только что затронули. В заключительной главе мы вновь обратимся к этим параметрам, уже в свете отдельных теорий, коих читатель к тому моменту узнает множество.
Мы закрываем вводную дискуссию и можем перейти к главному содержанию этой книги – самим теориям личности. Что касается того, что читатель должен удержать из уже сказанного, то пусть это будет просто впечатление о том, что теории личности представляют собой попытки сформулировать или представить важные аспекты человеческого поведения и что о плодотворности этих попыток можно судить по тому, эффективны ли они были (и насколько) как стимулы, побуждающие к исследованию.
2.
КЛАССИЧЕСКИЙ ПСИХОАНАЛИЗ ФРЕЙДА
Когда в конце девятнадцатого века психология становилась самостоятельной наукой, свою задачу она определила как анализ сознания нормального взрослого человека. Сознание понималось как состоящее из структурных элементов, тесно связанных с процессами, происходящими в органах чувств. Например, цветовые ощущения связывались с фотохимическими изменениями сетчатки глаза, звукоразличение – с тем, что происходит во внутреннем ухе. Сложные переживания рассматривались как результат соединения нескольких элементарных ощущений, образов, чувств. Задачей психологии было выявление основных элементов сознания и определение того, как образуются их соединения. Часто психология обозначалась как ментальная химия.
Возражения против такого рода психологии выдвигались по многим направлениям и по разнообразным соображениям. Были те, кто выступал против рассмотрения исключительно структуры, энергично настаивая на том, что важнейшими характеристиками сознания являются его активные процессы, а не пассивное содержание. Чувствование, но не ощущение, мышление, но не идеи, воображение, а не образы – именно процессы, как утверждалось, должны быть предметом психологической науки. Другие возражения сводились к тому, что сознательное переживание невозможно проанализировать, не разрушив самой сущности переживания, его целостности. Прямое знание, утверждают сторонники этой идеи, состоит из паттернов или конфигураций, а не объединенных элементов; другая яркая группа ученых заявляла, что сознание неподвластно научным методам исследования, ибо слишком потаенно, субъективно. Вместо этого предлагалось определить психологию как науку о поведении.
Фрейдово наступление на традиционную психологию сознания шло по совсем иному направлению. Он уподобил психику айсбергу, где малая часть, выступающая над поверхностью воды, представляет область сознательного, в то время как гораздо большая масса под водной поверхностью представляет область бессознательного. В этом обширном пространстве бессознательного можно обнаружить влечения, страсти, подавленные мысли и чувства – гигантскую преисподнюю незримых жизненных сил, осуществляющих императивный контроль над сознательными мыслями и поступками индивида. С этой точки зрения психология, ограниченная анализом сознания, абсолютно не адекватна для понимания основополагающих мотивов человеческого поведения.
Более сорока лет Фрейд исследовал бессознательное при помощи метода свободных ассоциаций и создал то, что в целом расценивается как первая всесторонняя теория личности. Он наметил контуры ее топографии, открыл истоки энергетических потоков и обозначил курс развития. Совершив эти подвиги, он стал одной из наиболее противоречивых и влиятельных фигур современности. (О том, как бессознательное рассматривалось до Фрейда, см. Whyte, 1962).
Зигмунд Фрейд родился в Моравии 6 мая 1856 года и умер в Лондоне 23 сентября 1933 года. Однако почти 30 лет он прожил в Вене и покинул этот город только после вхождения в Австрию нацистов. В молодости он хотел быть ученым и с этой целью в 1873 году поступил в Венскую медицинскую школу, которую окончил через 8 лет. Фрейд никогда не полагал стать практикующим врачом, но скудная оплата научной работы, ограниченные возможности академического продвижения для евреев и потребности растущей семьи заставили его заняться частной практикой. Несмотря на это, он находил время для того, чтобы заниматься исследованиями и писать, и его познания как медика-исследователя составили ему прочную репутацию.
Интерес Фрейда к неврологии привел его к лечению нервных расстройств – ветви медицины, отстающей от остальных "целительных искусств" девятнадцатого века. Для совершенствования своих технических возможностей Фрейд в течение года учился у знаменитого французского психиатра Жана Шарко, использовавшего для лечения истерии гипноз. Хотя сам Фрейд и практиковал гипноз в работе со своими пациентами, эффективность его Фрейда не впечатлила. Соответственно, когда он услышал о новом методе, разработанном венским психиатром Йозефом Брейером (Breyer, J.), методе, основанном на том, что пациент избавлялся от симптомов, рассказывая о них, Фрейд испробовал его и нашел эффективным. Брейер и Фрейд совместно описали некоторые случаи истерии, излеченной таким методом (1895).
Однако, эти двое вскоре разошлись в связи с различными взглядами на роль сексуального фактора в истерии; Фрейд полагал, что причиной истерии являются сексуальные конфликты, в то время как Брейер придерживался более консервативных взглядов. После разрыва Фрейд достаточно долго работал в одиночестве, развивая идеи, которым суждено было стать основанием психоаналитической теории и которые нашли наиболее полное воплощение в его первой большой работе "The interpretation of dreams" (1900). Другие его книги и статьи вскоре привлекли внимание врачей и ученых по всему миру, и достаточно скоро Фрейда окружила группа последователей из разных стран; среди них Эрнст Джонс (Jones, Е.) из Англии, Карл Юнг из Цюриха, А.А.Брилл (Brill, А.А.) из Нью-Йорка, Шандор Ференчи (Ferenezi, S.) из Будапешта, Карл Абрахам (Abraham, К.) из Берлина, Альфред Адлер (Adler, А.) из Вены. Юнг и Адлер позже порвали с этим сообществом и развивали собственные идеи.
Из-за недостатка места мы не можем в должной мере затронуть даже важнейшие моменты интеллектуальной и личной жизни Фрейда: ранние годы его как студента-медика и исследователя; решающее влияние великого германского физиолога Эрнста Брюкке, одного из лидеров медицинской школы Гельмгольца, от которого Фрейд воспринял взгляд на человека как динамическую систему, подчиняющуюся законам природы (Amacher, 1965); его женитьбу на Марте Верней и – на протяжении всей жизни – преданность ей и их шести детям, одна из которых, Анна, избрала профессиональный путь отца; годы, проведенные с Шарко в Париже; тщательный самоанализ, начавшийся в 1850 году и продолжавшийся всю жизнь; бесплодные попытки рассмотреть психологические феномены с точки зрения церебральной анатомии; годы изоляции от Венского медицинского сообщества; приглашение от Дж.Стенли Холла (Hall, G.S.), выдающегося американского психолога, президента Университета Кларка, выступить на собрании, посвященном годовщине основания университета; создание Международной психоаналитической ассоциации и уход столь значимых учеников, как Юнг, Адлер, Ранк (Rank, О.) и Штекель (Stekel, W.); влияние Первой Мировой войны на Фрейда и пересмотр основ психоаналитической теории; приложение психоаналитических понятий ко всем сферам человеческой деятельности; личностные характеристики Фрейда и его долгие страдания от рака челюсти; наконец, драматическое спасение из рук нацистов. К счастью, все углы и извивы долгой жизни Фрейда исследованы выдающимся английским психоаналитиком Эрнстом Джонсом и блестяще описаны в трехтомной биографии (1953, 1955, 1957).
Недостаток места не позволяет нам и перечислить опубликованные работы Фрейда. Начиная с "The interpretation of dreams" (1900) и заканчивая "Outline of psycho-analysis" (1940), психологические работы Фрейда заполняют двадцать четыре тома в окончательном, стандартном английском издании. Читателю, незнакомому с теорией личности Фрейда, рекомендуем следующие книги: "The interpretation of dreams" (1900), "The psychopathology of everyday life" (1901), "General introductory lectures on psycho-analysis" (1917), "New introductory lectures on psycho-analysis" (1933) и "Outline of psycho-analysis" (1940).
При последующем обсуждении мы будем ограничиваться темами, имеющими отношение к Фрейдовой теории личности, исключив из рассмотрения психоаналитическую теорию неврозов, прекрасно описанную Фенихелем (Fenichel, О., 1945), психоаналитические методики и многочисленные приложения психологии Фрейда в социальных науках (см. Hall & Lindsey, 1968), искусстве и гуманитарных науках. Не сможем мы проследить и эволюцию Фрейда в отношении базовых понятий его теории личности – нам придется удовлетвориться тем, к чему он пришел в конце. В следующей главе мы обсудим некоторые дополнения к классической теории Фрейда и ее модификации, осуществленные последователями. Сектантские теории Юнга и Адлера, начинавших как сторонники психоанализа, представлены в главах 3 и 4.
Структура личности
Личность состоит из трех основных систем: Оно, Я и Сверх-Я.* Хотя каждая из этих областей личности обладает собственными функциями, свойствами, компонентами, принципами действия, динамикой и механизмами, они взаимодействуют столь тесно, что трудно и даже невозможно распутать линии их влияния и взвесить их относительный вклад в человеческое поведение. Поведение почти всегда выступает как продукт взаимодействия этих трех систем; чрезвычайно редко одна из них действует без двух других.
* В английских переводах с немецкого и англоязычной психоаналитической литературе используются термины ид, эго и супер-эго. – Прим.ред.
Оно
Оно есть изначальная система личности: это матрица, в которой впоследствии дифференцируются Я и Сверх-Я. Оно включает все то психическое, что является врожденным и присутствует при рождении, включая инстинкты. Оно – резервуар психической энергии и обеспечивает энергию для двух других систем. Оно тесно связано с телесными процессами, откуда черпает свою энергию. Фрейд назвал Оно "истинной психической реальностью", поскольку она отражает внутренний мир субъективных переживаний и не знает об объективной реальности. (Обсуждение Оно см. в работе Schur, 1966).
Когда энергия нарастает, Оно не может этого выдерживать, что переживается как дискомфортное состояние напряжения. Следовательно, когда уровень напряжения организма повышается – либо в результате внешней стимуляции, либо вследствие внутреннего возбуждения – Оно действует таким образом, чтобы немедленно снять напряжение и вернуть организм на удобный постоянный и низкий энергетический уровень. Принцип редукции напряжения, на основе которого действует Оно, называется принципом удовольствия.
Для того, чтобы выполнить свою задачу – избежать боли, получить удовольствие, – Оно располагает двумя процессами. Это рефлекторное действие и первичный процесс. Рефлекторные действия представляют собой врожденные автоматические реакции типа чихания и мигания; они обычно сразу снимают напряжение. Организм снабжен рядом таких рефлексов для того, чтобы справляться с относительно простыми формами возбуждения. Первичный процесс предполагает более сложную реакцию. Он пытается высвободить энергию через создание образа объекта, в связи с чем энергия переместится. Например, первичный процесс даст голодному человеку ментальный образ пищи. Галлюцинаторное переживание, в котором желаемый объект представлен как образ памяти, называется исполнение желания. Лучшим примером первичного процесса у здорового человека является сновидение, которое, по Фрейду, всегда представляет исполнение или попытку исполнения желания. Галлюцинации и видения психотиков – также примеры первичного процесса. Ярко окрашено действием первичного процесса аутистическое мышление. Эти исполняющие желания ментальные образы являются единственной реальностью, известной Оно.
Очевидно, что сам по себе первичный процесс не способен снять напряжение. Голодный не может съесть образ еды. Следовательно, развивается новый, вторичный психический процесс, и с его появлением начинает оформляться вторая система личности – Я.
Я
Я появляется в связи с тем, что потребности организма требуют соответствующих взаимодействий с миром объективной реальности. Голодный человек должен искать, найти и съесть пищу прежде, чем будет снижено напряжение голода. Это означает, что человек должен научиться различать образ пищи, существующий в памяти, и наличное восприятие пищи, существующей во внешнем мире. Когда эта дифференциация осуществлена, необходимо преобразовать образ в восприятие, что осуществляется как определение местонахождения пищи в среде. Иными словами, человек соотносит существующий в памяти образ пищи с видом или запахом пищи, приходящими через органы чувств. Основное различие между Оно и Я заключается в том, что Оно знает только субъективною реальность, в то время как Я различает внутреннее и внешнее.
Говорят, что Я подчиняется принципу реальности и действует посредством вторичного процесса. Цель принципа реальности – предотвратить разрядку напряжения до тех пор, пока не будет обнаружен объект, подходящий для удовлетворения. Принцип реальности временно приостанавливает действие принципа удовольствия, хотя, в конечном счете, при обнаружении нужного объекта и снижении напряжения "обслуживается" именно принцип удовольствия. Принцип реальности связан с вопросом об истинности или ложности опыта – то есть обладает ли он внешним существованием, – в то время как принцип удовольствия заинтересован лишь в том, приносит ли опыт страдание или наоборот.
Вторичный процесс – это реалистическое мышление. При помощи вторичного процесса Я формулирует план удовлетворения потребностей, а затем подвергает его проверке – как правило, некоторым действием, – чтобы выяснить, срабатывает ли он. Голодный человек думает о том, где можно найти пищу, а затем начинает именно там ее искать. Это называется проверка реальностью. Чтобы удовлетворительно играть свою роль, Я контролирует все когнитивные и интеллектуальные функции; эти высшие ментальные процессы обслуживают вторичный процесс.
Я называют исполнительным органом личности, так как оно открывает двери действию, отбирает из среды то, чему действие должно соответствовать, и решает, какие инстинкты и каким образом должны быть удовлетворены. Осуществляя эти чрезвычайно важные исполнительские функции, Я вынуждено стараться интегрировать часто противоречивые команды, исходящие от Оно, Сверх-Я и внешнего мира. Это непростая задача, часто держащая Я в напряжении.
Однако следует иметь в виду, что Я – эта организованная часть Оно появляется для того, чтобы следовать целям Оно и не фрустрировать их и что вся его сила черпается из Оно. Я не обладает существованием, отдельным от Оно, и в абсолютном смысле всегда зависимо от него. Его главная роль – быть посредником между инстинктивными запросами организма и условиями среды; его высшая цель – поддерживать жизнь организма и увидеть, что вид воспроизводится.
Сверх-Я
Третья и последняя развивающаяся система личности – Сверх-Я. Это внутренняя репрезентация традиционных ценностей и идеалов общества в том виде, в каком они интерпретируются для ребенка родителями и насильственно прививаются посредством наград и наказаний, применяемых к ребенку. Сверх-Я – это моральная сила личности, оно представляет собой скорее идеал, чем реальность, и служит скорее для совершенствования, чем для удовольствия. Его основная задача – оценить правильность или неправильность чего-то, исходя из моральных стандартов, санкционированных обществом.
Сверх-Я как сопровождающий человека интернализированный моральный арбитр развивается в ответ на награды и наказания, исходящие от родителей. Чтобы получать награды и избегать наказаний, ребенок учится строить свое поведение в соответствии с требованиями родителей. То, что считают неправильным и за что наказывают ребенка, инкорпорируется в совесть – одну из подсистем Сверх-Я. То, что они одобряют и за что награждают ребенка, включается в его идеальное Я – другую подсистему Сверх-Я. Механизм обоих процессов называется интроекция.
Ребенок принимает, или интроецирует, моральные нормы родителей. Совесть наказывает человека, заставляя чувствовать вину, идеальное Я награждает его, наполняя гордостью. С формированием Сверх-Я на место родительского контроля встает самоконтроль.
Основные функции самоконтроля: 1) препятствовать импульсам Оно, в частности, импульсам сексуального и агрессивного плана, ибо проявления их осуждаются обществом; 2) "уговорить" Я сменить реалистические цели на моральные и 3) бороться за совершенство. Таким образом, Сверх-Я находится в оппозиции к Оно и к Я и пытается строить мир по своему образу. Однако Сверх-Я подобно Оно в своей иррациональности и подобно Я в стремлении контролировать инстинкты.* В отличие от Я, Сверх-Я не просто отсрочивает удовлетворение инстинктивных потребностей: оно их постоянно блокирует. (Анализ Сверх-Я дан Turiell, 1967).
* Оригинальный термин Фрейда переводится как влечение, однако в переводах с английского традиционно используется калька "инстинкт", соответствующая принятому в англоязычной психоаналитической литературе.
В заключение этого краткого рассмотрения следует сказать, что Оно, Я и Сверх-Я не следует рассматривать как неких человечков, управляющих нашей личностью. Это не более, чем наименования для различных психических процессов, подчиняющихся системным принципам. В обычных обстоятельствах эти принципы не противоречат друг другу и не перечеркивают друг друга. Напротив, они работают как единая команда под руководством Я. Личность в норме функционирует как единое целое, а не как нечто трехчастное. В очень общем смысле Оно может рассматриваться как биологическая составляющая личности, Я – как психологическая составляющая, Сверх-Я – как социальная составляющая.
Динамика личности
Фрейд развивался под влиянием философии детерминизма и позитивизма девятнадцатого века и считал человеческий организм сложной энергетической системой, черпающей энергию из потребляемой пищи и расходующей ее на столь различные вещи, как кровообращение, дыхание, мышечные усилия, восприятие, мышление, память. Фрейд не видел причин считать, что энергия, обеспечивающая дыхание или пищеварение, обладает какими-либо отличиями, кроме отличий по форме, от энергии, обслуживающей мышление и память. В конце концов – и на этом твердо настаивали физики девятнадцатого века – энергия должна определяться с точки зрения осуществляемой работы. Если работа представлена психической активностью, например, мышлением, то правомерно, по мысли Фрейда, назвать эту форму энергии психической энергией. В соответствии с принципом сохранения энергии, энергия может трансформироваться из одного состояния в другое, но не может исчезать в рамках тотальной космической системы; из этого следует, что психическая энергия может трансформироваться в физиологическую и наоборот. Местом встречи, "мостиком" между энергией тела и энергией личности выступает Оно и его инстинкты.
Инстинкт
Инстинкт определяется как врожденная психологическая репрезентация внутреннего соматического источника возбуждения. Психологическая репрезентация называется желанием; телесное возбуждение, из которого оно возникает, называется потребностью. Таким образом, состояние голода может быть описано с точки зрения физиологии как состояние дефицита питания в тканях тела, тогда как психологически оно представлено желанием поесть, желание действует как мотив поведения. Голодный ищет пищу. В связи с этим инстинкты считаются движущими факторами личности. Они не только побуждают поведение, но и определяют его направленность. Иными словами, инстинкт осуществляет избирательный контроль за поведением, повышая сензитивность к определенному виду стимуляции. Голодный более чувствителен к пищевым стимулам, сексуально возбужденный человек с большей вероятностью отреагирует на эротические стимулы.
Кстати, можно видеть, что организм также может активизироваться и внешней стимуляцией. Однако Фрейд полагал, что источники возбуждения, находящиеся в среде, менее важны для динамики личности, чем врожденные инстинкты. В целом внешние стимулы возлагают на организм меньше требований и требуют менее сложных форм удовлетворения, чем потребности. Внешнего стимула можно избежать, но от потребности убежать невозможно. Хотя Фрейд отводил внешней стимуляции вторые роли, он никогда не отрицал ее значение в определенных условиях. Например, чрезмерная стимуляция в ранние годы жизни, когда незрелое Я не способно связать огромное количество свободной энергии (напряжения), может иметь на личность решающее влияние, как мы увидим при обсуждении представлений Фрейда о тревоге.
Инстинкт – это квант психической энергии или, как это обозначил Фрейд, "мера запроса на работу ума" (1905а, с. 168). Вместе взятые, инстинкты составляют суммарную психическую энергию, находящуюся в распоряжении личности. Как уже сказано, Оно представляет резервуар этой энергии и местоположение инстинктов. Оно может быть уподоблено динамо-машине, поставляющей психическую энергию для всего многообразия действий личности. Разумеется, энергия извлекается из телесных метаболических процессов.
Инстинкт имеет источник, цель, объект и импетус. Источник мы уже определили как телесное состояние или потребность. Цель состоит в устранении телесного возбуждения. Цель пищевого инстинкта, например, состоит в устранении пищевого дефицита, что достигается, разумеется, актом еды. Вся активность между появлением желания и его исполнением относится к объекту. Иначе говоря, объект – это не только конкретный предмет или условие, удовлетворяющее потребности; он также включает поведение, направленное на поиск необходимого предмета или условия. Например, когда человек голоден, он должен предпринять некоторые действия для того, чтобы достичь цели – насыщения.
Импетус – это сила инстинкта, определяемая интенсивностью потребности. С ростом пищевого дефицита, вплоть до возникновения физической слабости, соответственно возрастает сила инстинкта.
Рассмотрим кратко некоторые последствия такого подхода к инстинктам. Прежде всего, предлагаемая Фрейдом модель – это модель "напряжения-редукции". Поведение человека активируется внутренними побудителями и активность убывает по мере того, как соответствующие действия отменяют или снижают возбуждение. Это означает, что цель инстинкта по характеру своему регрессивна, так как возвращает человека к предшествующему состоянию, состоянию до проявления инстинкта. Состояние, в которое возвращается человек, относительно статично. Инстинкт следует также считать консервативным, так как его цель – сохранить равновесие организма посредством снятия возбуждения. Таким образом, мы можем обрисовать инстинкт как процесс, повторяющийся с той же частотой, что и круг явлений, начиная с возникновения возбуждения и завершая отдыхом. Этот аспект инстинкта Фрейд назвал вынуждение повторения. Личность вынуждена вновь и вновь повторять неизбежный цикл возбуждения и покоя. (Термин "вынуждение повторения" используется также при описании персеверативного поведения, когда средства удовлетворения потребности не вполне адекватны. Ребенок персеверирует, сося палец в состоянии голода).
В соответствии с фрейдовой теорией инстинктов, источник и цель инстинкта остаются постоянными на протяжении жизни, хотя физическое созревание меняет или устраняет источник. С развитием новых телесных потребностей могут появляться новые инстинкты. По контрасту с постоянством источника и цели, объект или средства удовлетворения потребности могут в течение жизни существенно варьировать – что и происходит. Эти вариации в выборе объекта возможны, так как психическая энергия способна смещаться, она может разряжаться различными путями. Следовательно, если тот или иной объект недоступен – либо потому, что отсутствует, либо в силу наличия внутриличностных барьеров, – энергия может вкладываться в другой объект. Если он также окажется недоступным, возникнет новое перемещение, и так далее, пока не будет найден подходящий объект. Иными словами, объекты могут заменяться, чего определенно не может быть с источником и целью инстинкта.
Когда энергия инстинкта более или менее постоянно вкладывается в замещающий объект, соответствующее поведение называется производным от инстинкта. Так, если первым избранным ребенком сексуальным объектом является манипулирование собственными половыми органами, и он вынужден отказаться от этого удовольствия в пользу более безобидных форм телесной стимуляции – например, сосания пальца или игры с игрушками, – замещающие активности производны от инстинкта. Цель полового инстинкта нисколько не меняется: идет поиск полового удовлетворения.
Перемещение энергии из одного объекта в другой – наиболее важная характеристика динамики личности. Она объясняет очевидную пластичность человеческой натуры и замечательное разнообразие человеческого поведения. Практически все интересы, предпочтения, вкусы, привычки взрослого человека представляют перемещение энергии от оригинальных инстинктивных объект-выборов. Почти все они производны от инстинкта. Фрейдова теория мотивации основана на допущении, что инстинкты – это единственные источники человеческого поведения. О перемещении мы еще многое скажем в последующих разделах данной главы.
Количество и виды инстинктов. Фрейд не пытался составить перечень инстинктов, так как полагал недостаточными существующие знания о телесных состояниях, от которых зависят инстинкты. Определение этих органических потребностей – задача не психолога, а физиолога. Не претендуя на знание общего числа инстинктов, Фрейд, тем не менее, предположил, что все они могут быть объединены в две большие группы, названные "инстинкты жизни" и "инстинкты смерти".
Инстинкты жизни служат целям выживания индивида и размножения. Под эту категорию подпадают голод, жажда, секс. Форма энергии, посредством которой воплощаются инстинкты жизни, называется либидо.
Инстинкт жизни, которому Фрейд уделяет наибольшее внимание, половой инстинкт, и на заре психоанализа почти все, что совершает человек, приписывалось действию этого вездесущего инстинкта (1905а). На самом деле половой инстинкт не един. Иначе говоря, существует ряд отдельных телесных потребностей, побуждающих эротические желания. Каждое из этих желаний имеет источник в особом телесном регионе; последние называются эрогенными зонами. Эрогенная зона – это участок кожи или слизистой, высоко чувствительный к раздражению; если им определенным образом манипулировать, это снимает напряжение и вызывает удовольствие. Одну из таких зон образуют губы и ротовая полость, другую – анальная область, третью – половые органы. Сосание вызывает оральное удовольствие, испражнения – анальное удовольствие, массирование или трение в области половых органов – генитальное удовольствие. В детстве половые инстинкты относительно независимы друг от друга, но при достижении пубертата имеют тенденцию к смешению и совместному служению репродуктивной цели.
Инстинкты смерти, или, как иногда называл их Фрейд, деструктивные инстинкты, проявляются не столь заметно, как инстинкты жизни, по этой причине известно о них немного, но они неизбежно выполняют свою миссию. Каждый человек в конце концов умирает – факт, давший начало знаменитому афоризму Фрейда: "Цель жизни – смерть" (1920а, с. 38). Фрейд, в частности, полагал, что у человека есть желание – разумеется, обычно бессознательное, – умереть. Он не пытался определить соматические источники инстинктов смерти, хотя кто-то, быть может, захочет связать их с катаболическими или разрушительными процессами в организме. Не дал он и название энергии, посредством которой осуществляют свою работу эти инстинкты.
Фрейдово допущение относительно существования инстинкта смерти основано на принципе постоянства, сформулированном Фехнером (Fechuer, G.). Согласно этому принципу, все жизненные процессы стремятся к возвращению к стабильности неорганического мира. В работе "Beyond the pleasure principle" (1920a) Фрейд приводит следующий аргумент в пользу представлений о желании смерти. Живая материя появилась вследствие воздействия космических сил на неорганическую материю. Эти изменения поначалу были очень нестабильны, и материя быстро возвращалась к прежнему неорганическому состоянию. Однако постепенно благодаря эволюционным изменениям в мире длительность жизни увеличилась; тем не менее эти нестабильные живые формы всегда с неизбежностью регрессировали к стабильности неживой материи. С развитием механизмов воспроизводства живые организмы обрели возможность репродуцировать себе подобных и потеряли зависимость от происхождения из неорганической природы. Но, даже обладая этим преимуществом, особи того или иного вида подчинены принципу постоянства, ибо этот принцип управляет их существованием с момента, когда они были наделены жизнью. Жизнь, говорит Фрейд, это окольный путь к смерти. Потревоженная в своем стабильном существовании, органическая материя стремится вернуться к статичному состоянию. Стремление к смерти у человека – психологическая репрезентация принципа постоянства.
Важным дериватом инстинктов смерти является агрессивное побуждение. Агрессивность – это саморазрушение, обращенное вовне и направленное против замещающих объектов. Человек сражается с другими и является деструктивным потому, что желание смерти блокируется силами жизненных инстинктов и другими обстоятельствами внутри личности, противостоящими инстинктам смерти. Война 1914-1918 гг. убедила Фрейда, что агрессия – такой же важный мотив, как и сексуальный.
Инстинкты жизни и смерти и их дериваты могут смешиваться, нейтрализовывать, замещать друг друга. Еда, например, представляет смешение голода и деструктивности и удовлетворяется путем кусания, жевания и проглатывания пищи. Любовь, дериват полового инстинкта, может нейтрализовать ненависть – дериват инстинкта смерти. Или же любовь может сменить ненависть, а ненависть – любовь.
Так как инстинкты содержат всю энергию, посредством которой действуют три системы личности, обратимся к тому, каким образом Оно, Я и Сверх-Я обретают контроль над психической энергией и используют ее.
Распределение и использование психической энергии
Динамика личности определяется способами распределения и использования психической энергии со стороны Оно, Я и Сверх-Я. Так как общее количество энергии ограничено, три системы соревнуются за обладание энергией. Одна система обретает контроль над энергией за счет двух других. С усилением одной системы две другие неизбежно ослабляются, если только общая система не обретает новой энергии.
Изначально Оно обладает всей энергией и использует ее для рефлекторных действий и исполнения желаний посредством первичного процесса. Эти оба вида активности находятся в полном услужении у принципа удовольствия, на основе которого действует Оно. Приведение в действие энергии – в действие, которое удовлетворит инстинкт, – называется объект-выбор или объект-катексис.*
* Термин "катексис" также принадлежит не Фрейду, а возник в англоязычных переводах и получил распространение уже после этого. Оригинальное понятие Фрейда на русский язык перевести (как и на английский) трудно. Близкие варианты – "вкладывание", "инвестирование".
Энергия Оно очень текуча, то есть легко переводится от одного действия или образа к другому действию или образу. Возможность перемещения этой инстинктивной энергии существует благодаря неспособности Оно проводить четкое различение между объектами. Различные объекты расцениваются как тождественные. Например, голодный младенец будет тащить в рот почти все, что сможет удержать.
Поскольку Я не обладает собственным источником энергии, ему приходится заимствовать энергию у Оно. Отвлечение энергии от Оно в процессы, составляющие Я, осуществляется при помощи механизма, известного как отождествление. Это одно из наиболее важных понятий фрейдовой психологии и одно из наиболее трудных для понимания.
Вспомним из предшествующего обсуждения, что Оно не делает различий между субъективными образами и объективной реальностью. Катексис образа объекта – то же самое, что катексис самого объекта. Однако, если образ не может полностью удовлетворить потребность, человек вынужден провести различие между внутренним и внешним миром. Ему необходимо научиться отличать воспоминание или образ отсутствующего объекта от сенсорного впечатления или восприятия присутствующего объекта. Затем, чтобы потребность была удовлетворена, человек должен научиться сопоставлять то, что содержится в уме, с его эквивалентом во внешнем мире посредством вторичного процесса. Сопоставление ментальной репрезентации и физической реальности – или чего-то, что есть в уме, с чем-то во внешнем мире, – именно это понимается под отождествлением.
Так как Оно не делает различений между содержаниями ума, будь то перцепции, образы памяти, идеи или галлюцинации, катексис возможен как в отношении образа реалистического восприятия, так и в отношении исполняющих желание образов памяти. Таким образом, энергия отвлекается от исключительно субъективных психических процессов Оно и переводится в объективные, логические, идеационные процессы Я. В обоих случаях энергия используется только для психологических целей, однако в случае Оно не делается различий между ментальным символом и физическим эталоном, тогда как в случае Я это различие делается. Я пытается сделать символ максимально репрезентативным относительно эталона. Иначе говоря, благодаря отождествлению первичный процесс замещается вторичным. Так как вторичный процесс гораздо эффективнее снимает напряжение, формируется все больше и больше катексисов Я. Постепенно Я, как более эффективное, обретает монополию на психическую энергию. Монополия, однако, относительна, так как в случае неудачи Я в удовлетворении инстинктов, Оно забирает власть обратно.
Завладев достаточным количеством энергии, Я может использовать ее иначе, чем на удовлетворение инстинктов посредством вторичного процесса. Часть энергии используется на то, чтобы перевести на более высокий уровень различные психические процессы – восприятие, память, суждение, различение, абстрагирование, обобщение и рассуждение. Часть энергии должна использоваться Я для того, чтобы сдержать импульсивную иррациональную активность Оно. Сдерживающие силы известны как антикатексис в противовес силам катексиса. Если угрозы со стороны Оно слишком велики, Я вырабатывает против него защиты. Эти защитные механизмы мы обсудим в одном из последующих разделов; они могут использоваться также для того, чтобы справиться с давлением, оказываемым на Я со стороны Сверх-Я. Разумеется, эти защиты требуют энергии.
Энергия Я может перемещаться и для того, чтобы образовался новый объект-катексис, так что вся система производных интересов, отношений и предпочтений формируется в Я. Эти катексисы Я могут непосредственно не удовлетворять базовые потребности организма, но ассоциативно связаны с теми объектами, которые удовлетворяют. Например, энергия, побуждаемая голодом, может развернуться таким образом, что будет включать катексисы типа интереса к коллекционированию марок, посещению необычных ресторанов и продаже фарфора. Это распространение катексиса по каналам, лишь отдаленно связанным с оригинальным объектом инстинкта благодаря большей эффективности Я в осуществлении главной работы по удовлетворению инстинктов. Оставшаяся энергия используется на другие цели.
Наконец, Я, как исполнительный орган личности, использует энергию для влияния на интеграцию трех систем. Цель этой интегрирующей функции Я – создание внутренней гармонии личности таким образом, чтобы мягко и эффективно могли осуществляться взаимодействия Я со средой.
Механизм отождествления отвечает также за энергетизацию систем Сверх-Я. Этот процесс, тоже сложный, происходит следующим образом. Среди первых объектов, катектируемых ребенком – родители. Эти катексисы появляются рано и твердо закрепляются в связи с тем, что ребенок в плане удовлетворения своих потребностей абсолютно зависим от родителей или лиц, их замещающих. Кроме того, родители играют роль дисциплинирующих агентов: они учат детей морали и традиционным ценностям и идеалам общества, в котором растет ребенок. Они делают это, награждая ребенка за правильные поступки и наказывая за неправильные. Награда – это нечто, снимающее напряжение или обещающее это. Эффективной наградой могут быть конфета, улыбка, доброе слово. Наказание – это нечто, увеличивающее напряжение. Это могут быть шлепки, неодобрительные взгляды, отказ в удовольствии. Тем самым ребенок начинает отождествлять свое поведение с противостоящими ему санкциями и запретами родителей. Ребенок интроецирует моральные императивы родителей силой изначального катексиса, который у него есть в отношении родителей как агентов, удовлетворяющих потребность. Он катектирует их идеалы – и это становится его идеальным Я; он катектирует их запреты – и это становится совестью. Так Сверх-Я получает доступ к энергетическому резервуару Оно – посредством детского отождествления с родителями.
Работа Сверх-Я часто, хотя и не всегда, направлена противоположно импульсам Оно. Это так, поскольку моральный кодекс представляет попытку общества проконтролировать и сдержать выражение примитивных побуждений, особенно сексуальных и агрессивных. Быть хорошим – значит быть послушным и не делать "грязных" вещей. Быть плохим – значит быть непокорным, бунтовать, быть похотливым. Добродетельный человек сдерживает свои импульсы, грешник позволяет себе предаваться удовольствиям. Тем не менее, иногда Оно "подкупает" Сверх-Я. Например, это происходит, когда некто, в приступе морализаторского жара, предпринимает агрессивные действия против тех, кого считает подлыми или греховными. Агрессия в таких случаях скрывается под маской справедливого негодования.
Когда посредством механизма отождествления поставляемая инстинктами энергия канализируется в Я и Сверх-Я, оказывается возможной сложная игра сил побуждения и сдерживания. Напомним, Оно располагает только побудительными катектическими силами, тогда как энергия Я и Сверх-Я используется как для следования инстинктивным целям, так и для фрустрации. Чтобы мудро управлять личностью, Я должно держать под контролем и Оно, и Сверх-Я, и при этом у него должно оставаться достаточно энергии для установления необходимых взаимоотношений с внешним миром. Если ид удерживает контроль над значительной частью энергии, поведение человека по характеру становится импульсивным и примитивным. С другой стороны, если слишком много энергии контролируется Сверх-Я, поведение будет регулироваться не реалистическими соображениями, а моральными. Антикатексис совести может связывать Я моральными узами и мешать действиям любого типа, в то время как катексис идеального Я может выдвигать перед Я столь высокие стандарты, что человек оказывается в постоянной фрустрации и в конце концов у него может развиться депрессивное чувство собственной несостоятельности.
Кроме того, частные и непредсказуемые перемещения энергии из одной системы в другую, от катексиса к антикатексису является делом обычным, в особенности на протяжении первых двух десятилетий жизни, пока распределение энергии более или менее не стабилизируется. Эти перемещения энергии удерживают личность в динамическом состоянии. К шансам психологии стать когда бы то ни было точной наукой Фрейд относился пессимистически, так как, по его мысли, даже незначительное изменение в распределении энергии может перевесить чашу весов в пользу одной из форм поведения (1920b). Кто может сказать точно, прыгнет ли вниз человек, стоящий на краю окна? Нанесет ли артиллерийское орудие уничтожающий удар или подаст сигнал о возвращении домой после победы?
В конечном итоге динамика личности состоит во взаимодействии сил побуждения, катексиса, и сил сдерживания, антикатексиса. Все внутриличностные конфликты могут быть сведены к оппозиции этих двух силовых систем. Продолжительное напряжение связано с противодействием сил сдерживания силам побуждения. Будет ли это антикатексис Я, противостоящий катексису Оно, или антикатексис Сверх-Я, противостоящий катексису Я, результат в смысле напряжения будет тот же. Как любил говорить Фрейд, психоанализ – это такое понимание динамики, "которое сводит ментальную жизнь к взаимодействию сил, друг другу помогающих и друг друга сдерживающих" (1910b, с. 213).
Тревога
Динамика личности во многом определяется необходимостью удовлетворения потребностей через взаимодействие с объектами внешнего мира. Среда обеспечивает голодный организм едой, жаждущего – водой. Помимо этой роли – источника обеспечения – внешний мир играет и иную роль в судьбе личности. В нем есть опасности: он может не только удовлетворять, но и угрожать. Окружающая среда обладает властью причинять боль и увеличивать напряжение – равно как приносить удовольствие и снижать напряжение. Она – источник и беспокойства, и покоя.
Обычная реакция индивида на внешние угрозы боли и разрушения, с которыми он не готов справиться, – страх. Угрожающий нам человек обычно страшен. Я, подавленное чрезмерной стимуляцией, неподвластной контролю, наполняется тревогой.
Фрейд различал три вида тревоги: реальную тревогу, невротическую тревогу и моральную тревогу или чувство вины (1926Б).* Основной тип – реальная тревога или страх реальных опасностей внешнего мира; от нее производны два других. Невротическая тревога представляет страх того, что инстинкт выйдет из-под контроля и заставит человека сделать нечто, за что последует наказание. Невротическая тревога – не столько страх инстинктов как таковых, сколько страх наказания, которое последует за его удовлетворением. Невротическая тревога имеет основу в реальности, поскольку в лице родителей или других авторитарных фигур мир наказывает ребенка за импульсивные действия. Моральная тревога – это страх совести. Люди с хорошо развитым Сверх-Я склонны чувствовать вину совершая нечто противное моральному кодексу или даже думая об этом. О них говорят, что они терзаются муками совести. Моральная тревога также в основе реалистична: в прошлом человека наказывали за нарушения морального плана, могут наказать и опять.
* В ряде случаев переводится как "реальный страх", "невротический страх", "моральный страх".
Функции тревоги – предостеречь человека о надвигающейся опасности; это сигнал для Я о том, что, хотя приняты соответствующие меры, опасность может возрастать, и Я может потерпеть поражение.
Тревога представляет собой состояние напряжения; это – побуждение, подобно голоду или сексуальному побуждению, но возникает не во внутренних тканях, а изначально связано с внешними причинами. Возросшая тревога мотивирует человека на действия. Он может уйти из опасного места, сдержать импульс, подчиниться голосу совести.
Тревога, с которой невозможно эффективно справиться, называется травматической. Она возвращает человека к состоянию инфантильной беспомощности. Фактически прототипом более поздней тревоги является травма рождения. Мир обрушивает на новорожденного стимулы, к которым тот не готов и не может адаптироваться. Ребенку необходимо убежище, чтобы Я имело шанс развиться настолько, чтобы справиться с сильными внешними стимулами. Если Я не в состоянии справиться с тревогой рационалистически, оно вынуждено вернуться к нереалистическим методам. Это и есть защитные механизмы, которые мы обсудим в следующем разделе.
Развитие личности
Вероятно, Фрейд был первым психологом-теоретиком, кто уделил особое внимание развитию личности и, в частности, подчеркнул решающую роль раннего детства в формировании базовых структур личности. В самом деле, Фрейд полагал, что личность во многом формируется к концу пятого года жизни, а последующий рост по большей части представляет развитие этой базовой структуры. Он пришел к этому заключению на основе работы с пациентами, проходящими психоанализ. Она неизбежно возвращала к переживаниям детства как к тому, что решающим образом определяло позднейшее развитие неврозов. Фрейд верил, что "ребенок – отец взрослого". Любопытно, что при столь явном предпочтении генетического способа объяснений, Фрейд редко изучал непосредственно детей. Он предпочитал реконструировать прошлую жизнь по воспоминаниям взрослого.
Личность развивается на основе четырех источников напряжения: 1) процессов физиологического роста; 2) фрустраций; 3) конфликтов и 4) угроз. Прямым следствием возрастания напряжения, возникающего из этих четырех источников является то, что личность вынуждена овладевать новыми способами редукции напряжения. Это и подразумевается под развитием личности.
Отождествление и смещение – два метода, посредством которых индивид обучается разрешать фрустраций, конфликты и тревоги.
Отождествление
Это понятие было введено в предыдущем разделе для того, чтобы рассмотреть формирование Я и Сверх-Я. В данном контексте отождествление можно определить как метод, при помощи которого человек принимает черты другого и делает их корпоративной частью собственной личности. Человек научается редуцировать напряжение, моделируя свое поведение по чьему-то другому. Фрейд предпочел термин "отождествление" более привычному – "подражание" – поскольку полагал, что подражание относится к поверхностному и кратковременному копированию поведения, в то время как он хотел найти слово для более или менее постоянных приобретений личности.
В качестве моделей мы выбираем тех, кто, как нам кажется, более успешен в удовлетворении своих потребностей, чем мы. Ребенок отождествляется с родителями, поскольку они представляются всемогущими, по крайней мере, в раннем детстве. Становясь старше, дети находят других людей, с которыми отождествляются – тех, чьи достижения более соответствуют их нынешним желаниям. Для каждого периода есть свои фигуры отождествления. Излишне говорить, что большая часть отождествлений происходит бессознательно, а не по сознательному намерению, как это может показаться.
Человеку нет необходимости отождествляться с кем-либо во всех отношениях. Обычно избираются и инкорпорируются те черты, которые – так верится – помогут достичь желанной цели. В ходе отождествлений возникает множество проб и ошибок, так как уверенности в том, что же именно в другом обеспечивает ему успех, как правило, нет. Решающей проверкой оказывается то, помогает ли отождествление снизить напряжение; если да, – качество присваивается, если нет – отвергается. Отождествляться можно с животными, воображаемыми персонажами, сообществами, абстрактными идеями и неживыми объектами – так же, как с людьми.
Отождествление является также и методом возвращения потерянного объекта. Отождествляясь с усопшим или с любимым, с которым разлучен, человек реинкарнирует его как инкорпоративную черту собственной личности. Дети, отвергнутые родителями, склонны отождествляться с ними в надежде вернуть их любовь. Возможно и отождествление из-за страха. Ребенок отождествляется с запретами родителей, чтобы избежать наказания. Этот вид отождествления – основа для формирования Сверх-Я.
Итоговая структура личности представляет аккумуляцию ряда отождествлений, осуществленных в различные жизненные периоды, хотя важнейшими фигурами отождествления в жизни любого человека являются, вероятно, фигуры отца и матери.
Смещение
Когда изначальный объект-выбор оказывается недоступен в силу внешних или внутренних барьеров (антикатексис), формируется новый катексис, если не возникает сильного подавления. Если этот новый катексис также блокируется, происходит новое смещение и т.д., пока не будет найден объект, позволяющий снять напряжение. Затем этот объект катектируется, пока не потеряет возможность редуцировать напряжение, и тогда возникает новый поиск подходящего объекта. На протяжении серии смещений, в значительной мере составляющих формирование личности, источник и цель инстинкта остаются неизменными; меняется лишь объект. Замещающий объект редко – если это вообще возможно – столь же удовлетворителен и так же снижает напряжение, как оригинальный объект, и чем более замещающий объект отличен от оригинального, тем меньше редукция напряжения. Вследствие ряда смещений аккумулируется неразряженное напряжение, действующее как постоянный мотивирующий фактор поведения. Человек постоянно ищет новые и лучшие способы снятия напряжения. Этим объясняется и разнообразие поведения, и человеческая неуспокоенность. С другой стороны, с возрастом происходит относительная стабилизация благодаря компромиссу между настояниями инстинкта и сопротивлением Я и Сверх-Я. Как мы писали в другой работе (Hall, 1954):
"интересы, привязанности и другие формы приобретенных мотивов сохраняются, поскольку они не только удовлетворяются, но и фрустрируются. Они существуют, потому что не удовлетворяются полностью... Каждый компромисс одновременно означает и отказ. Человек отказывается от чего-то, что хочет, но не может получить, и принимает нечто второго или третьего сорта относительно желаемого" (с. 104).
Фрейд указал, что развитие цивилизации оказалось возможным в связи с ограничением первобытных объкт-выборов и переходом в социально приемлемые культурные и творческие каналы (1930). Смещение, продуцирующее высокие культурные достижения, называется сублимацией. Фрейд в связи с этим отмечал, что интерес Леонардо да Винчи к образу Мадонны был сублимированным выражением стремления к интимности с матерью, от которой он был отделен в юном возрасте (1910а). Так как сублимация не приводит к полному удовлетворению – не более, чем любое смещение, – всегда существует остаточное напряжение. Оно может разряжаться в форме нервозности или беспокойства – состояний, которые, как указывал Фрейд, являются платой людей за свою цивилизованность (1908).
Направление смещения определяется двумя факторами. Это: 1) то, насколько замещающий объект похож на оригинальный; 2) санкции и ограничения со стороны общества. Фактор сходства по существу означает степень отождествленности двух объектов в уме человека. Да Винчи рисовал мадонн, а не крестьянок и аристократок, ибо для него мать была похожа на Мадонну больше, чем любой другой тип женщин. Общество, действуя через родителей и другие авторитарные фигуры, санкционирует одни смещения и объявляет вне закона другие. Ребенок узнает, что допустимо сосать леденец, а не большой палец ноги.
Способность формирования замещающих объект-катексисов – самый мощный механизм развития личности. Вся система интересов, предпочтений, ценностей, отношений, привязанностей взрослого возникла, может быть, благодаря смещению. Если бы психическая энергия не была способна к смещению и распределению, не было бы развития личности. Человек просто был бы роботом, инстинктивно выполняющим фиксированные стереотипы поведения.
Защитные механизмы Я
Под давлением чрезмерной тревоги Я иногда, дабы снизить ее, вынуждено принимать чрезвычайные меры. Эти меры называются защитными механизмами. Важнейшие защиты – вытеснение, проекция, формирование реакции, фиксация и регрессия (Freud, А., 1946). Все механизмы зашиты имеют две общие характеристики: 1) они отвергают, фальсифицируют или искажают реальность; 2) они действуют бессознательно, так что человек не подозревает об их существовании.
Вытеснение. Это одно из самых ранних понятий психоанализа. Прежде чем Фрейд пришел к формулированию своей теории в терминах Оно, Я и Сверх-Я, он разделил психическое на три области – сознательное, предсознательное и бессознательное. Предсознательное содержит психический материал, который при необходимости может стать сознательным. Материал же бессознательного, по мнению Фрейда, относительно недоступен сознанию; он считается вытесненным.
Когда Фрейд пересмотрел свою теорию личности, понятие вытеснения сохранилось для обозначения одного из защитных механизмов Я. Джилл (Gill М.М., 1963) указывает, что Фрейд отказался от топографии психического в терминах сознательного, предсознательного и бессознательного в пользу структурной точки зрения в терминах Оно, Я и Сверх-Я в связи с тем, что вытеснение и вытесненное не могли быть в единой схеме. Он приписал вытеснение Я, а вытесненное – Оно (см. также Arlow and Brenner, 1964). Считается, что вытеснение возникает тогда, когда объект-выбор, побуждающий несоразмерную тревогу, изгоняется из сознания посредством антикатексиса. Например, до сознания не допускается болезненное воспоминание, или же человек не может видеть чего-то ясно видимого, потому что вытесняется перцепция этого предмета. Вытеснение может вмешиваться и в нормальное функционирование тела. Импотенция возможна из-за боязни сексуальных импульсов, артрит может развиться из-за вытеснения чувства враждебности.
Вытеснение может прокладывать себе путь через антикатексисы или находить выражение в форме смещения. Если смещение успешно предотвращает возвращение тревоги, оно должно обрести соответствующую символическую форму. Сын, вытеснивший враждебные чувства по отношению к отцу, может выражать враждебные чувства по отношению к другим символам авторитарности.
Однажды сформированное вытеснение трудно упразднить. Человек должен успокоиться тем, что опасности больше не существует, но это невозможно, пока вытеснение не "рассеется" настолько, чтобы можно было увидеть реальность. Возникает порочный круг. Поэтому взрослые несут в себе множество детских страхов: у них нет возможности обнаружить, что для этих страхов нет реального основания.
Проекция. Обычно Я справляется с реальной тревогой легче, чем с невротической или моральной. Следовательно, если источник тревоги может быть приписан внешнему миру, а не собственным примитивным импульсам или угрозам со стороны совести, человек скорее достигнет облегчения тревожного состояния. Этот механизм, посредством которого невротическая или моральная тревога обращаются в объективный страх, называется проекцией. Это превращение происходит просто, ибо изначальным источником как невротической, так и моральной тревоги является страх наказания со стороны внешнего агента. При проекции человек просто говорит: "Она меня ненавидит" вместо "Я ее ненавижу" или "Он меня преследует" вместо "Меня мучит совесть". Проекция часто служит двойной задаче. Она снижает тревогу, заменяя большую опасность меньшей, и позволяет человеку выражать свои импульсы под видом защиты от врагов.
Формирование реакции. Этот защитный механизм представляет замещение в сознании продуцирующего тревогу импульса или чувства его противоположностью. Например, ненависть заменяется любовью. Изначальный импульс все еще существует, но маскируется таким, который не вызывает тревоги.
Часто возникает вопрос, как можно отличить формирование реакции от истинного выражения импульса или чувства. Например, как можно отличить реактивную любовь от истинной? Как правило, реактивное образование отмечено экстравагантностью, внешней броскостью – человек слишком протестует – и компульсивностью. Крайние формы поведения любого рода обычно свидетельствуют о формировании реакции. Иногда формирование реакции успешно удовлетворяет изначальный импульс, для защиты от которого предназначено, например, когда мать "душит" ребенка своей любовью и вниманием.
Фиксация и регрессия. В ходе нормального развития человек, как мы увидим в следующем разделе, проходит ряд относительно легко определяемых стадий – до достижения зрелости. Однако, каждый новый шаг несет определенную фрустрацию и тревогу, и если они слишком велики, нормальное развитие может временно или навсегда приостановиться. Иными словами, человек может оказаться зафиксированным на одной из ранних стадий развития, поскольку новый шаг исполнен тревоги. Пример – сверхзависимый ребенок и его фиксация: тревога препятствует его независимости.
С этим типом защиты тесно связана регрессия. В этом случае человек, сталкиваясь с травматическим переживанием, отступает на более раннюю стадию развития. Например, ребенок, испуганный первым днем пребывания в школе, может проявить инфантильное поведение – плакать, сосать палец, "вешаться" на учителя, прятаться в углу. Молодая жена, испытывающая трудности в отношениях с мужем, может вернуться в безопасную ситуацию родительского дома, или потерявший работу человек может искать радость в пьянстве. Иными словами, люди склонны регрессировать к той стадии, на которой до этого были фиксированы. Если в детстве они были сверхзависимы, то скорее всего снова станут такими в ситуации невыносимого повышения тревоги.
Фиксация и регрессия – состояния обычно относительные; человек редко фиксируется или регрессирует целиком. До определенной степени личность склонна к инфантильности, то есть незрелым формам поведения, и предрасположена вести себя по-детски при различных неполадках. Фиксации и регрессии ответственны за неравномерность развития личности.
Стадии развития
В течение первых пяти лет жизни ребенок проходит ряд динамически дифференцированных стадий, вслед за чем наступает пяти-шестилетний период – латентный период – когда динамика более или менее стабилизируется. С наступлением подросткового периода динамика вновь усиливается и затем постепенно, по мере перехода ко взрослости, спадает. По Фрейду, первые пять лет жизни ребенка играют решающую роль в формировании личности.
Каждая стадия развития в течение первых пяти лет жизни определяется особенностями реагирования определенных телесных зон. На первой стадии, длящейся около года, важнейшей областью динамической активности является рот.
За оральной стадией следует развитие катексиса и антикатексиса в связи с функциями выделения, что обозначается как анальная стадия. Она продолжается в течение второго года, за чем следует фаллическая стадия, когда ведущими эрогенными зонами становятся половые органы. Эти стадии – оральная, анальная и фаллическая – называются прегенитальными. Затем ребенок попадает в длительный латентный период – так называемые спокойные с динамической точки зрения годы. В это время импульсы в основном вытеснены и удерживаются в этом состоянии. Динамическое возрождение в подростковом возрасте реактивирует прегенитальные импульсы; если Я успешно смещает и сублимирует их, человек переходит на финальную стадию созревания – генитальную.
Оральная стадия. Еда – основной источник удовольствий, связанных с ротовой полостью. Еда предполагает тактильную стимуляцию губ и ротовой полости, глотание или, если пища неприятна, сплевывание. Благодаря наличию зубов рот используется для кусания и жевания. Эти два способа оральной активности, принятие пищи и кусание, являются прототипом многих появляющихся позже характерных черт. Удовольствие от орального принятия может быть смещено на другие способы принятия, например, человек может получать удовольствие от овладения знаниями или владения собственностью. К примеру, доверчивый человек это тот, кто фиксирован на оральном инкорпоративном уровне личности: такой человек проглотит почти все, что ему говорят. Кусание или оральная агрессия может, сместившись, обрести форму сарказма и любви к спорам. Посредством смещений и сублимаций различного рода, а также защит от примитивных оральных импульсов эти прототипические модели создают основу для широкой системы интересов, отношений, характерных черт.
Кроме того, так как оральная стадия соответствует времени почти полной зависимости ребенка от матери в плане выживания – она его укачивает, нянчит и защищает от дискомфорта – в этот период возникает чувство зависимости. Чувство зависимости сохраняется на всю жизнь, несмотря на развитие Я, и выходит на первый план, когда человек чувствует тревогу и опасность. Фрейд полагал, что самый яркий симптом зависимости – стремление вернуться в материнскую утробу.
Анальная стадия. Когда пища переварена, отходы собираются в нижней части кишечного тракта и рефлекторно выделяются, когда давление на анальные сфинктеры достигает определенного уровня. Извержение фекалий устраняет источник дискомфорта и вызывает чувство облегчения. Когда ребенка обучают правилам туалета, что обычно начинается на втором году жизни, он проходит первый и очень важный этап внешней регуляции инстинктивных импульсов. Ему приходится отдалять удовольствие от разрядки анального напряжения. В зависимости от того, какой конкретно метод использует мать при обучении правилам туалета, и ее отношения к процессу дефекации, это обучение может иметь далеко идущие последствия в плане формирования специфических черт и ценностей. Если методы матери жестки и репрессивны, ребенок может сдерживать фекалии и страдать запорами. Если такая реакция распространяется на другие виды поведения, у ребенка может развиться "сдержанный" характер. Он станет упрям и скуп. Или же вследствие репрессивных мер ребенок может проявлять свое негодование, извергая фекалии в самые неподходящие моменты. Это – прототип всех видов несдержанности: жестокости, беспричинной деструктивности, своенравия, беспорядочности; мы упомянули лишь некоторые. С другой стороны, если мать относится к тем людям, кто упрашивает ребенка испражниться и по-особому награждает его за это, у ребенка появляется представление о чрезвычайной важности деятельности по производству фекалий. Эта идея может стать основой творческого отношения к делу и продуктивности. О многих других чертах характера тоже можно сказать, что корни их – в анальной стадии.
Фаллическая стадия. На этой стадии личностного развития в центре оказываются сексуальные и агрессивные чувства, ассоциируемые с функционированием генитальных органов. Удовольствие от мастурбации и фантазий, сопровождающих детскую эротическую активность, направляют эту стадию в сторону Эдипова комплекса. Выявление Эдипова комплекса Фрейд полагал одним из важнейших своих открытий. Эдипов комплекс получил название по имени фиванского царя, убившего своего отца и женившегося на матери.
Строго говоря, Эдипов комплекс состоит в сексуальном катектировании родителя противоположного пола и враждебном катектировании родителя своего пола. Мальчик хочет владеть своей матерью и устранить отца, девочка – владеть отцом и отстранить мать. Эти чувства проявляются в детских фантазиях во время мастурбации, в чередовании исполненных любви и враждебных действий в отношении родителей. Поведение ребенка трех-пяти лет в значительной мере отмечено проявлениями Эдипова комплекса, и он, несмотря на то, что после пяти лет модифицируется и вытесняется, остается важной силой, действующей в личности на протяжении жизни. Отношение к противоположному полу и авторитарным фигурам, например, во многом обусловлены Эдиповым комплексом.
История и судьба Эдипова комплекса у мужчин и женщин различны. Во-первых, представители обоих полов любят мать, поскольку она удовлетворяет их потребности, и обижены на отца, поскольку он воспринимается как соперник, претендующий на привязанность матери. В мальчике эти чувства сохраняются, в девочке – изменяются. Обратимся сначала к событиям, характерным для мужского развития Эдипова комплекса.
Инцестуозное стремление мальчика к матери и враждебность к отцу приводят его к конфликту с родителями, с отцом – в особенности. В воображении мальчика доминирующей соперник собирается причинить ему вред, и его страхи могут подтверждаться угрозами со стороны возмущенного и наказующего отца. Страхи относительно возможных действий отца концентрируются вокруг гениталий, ибо они – источник похотливых чувств. Он боится, что ревнующий отец лишит его срамных органов. Страх кастрации, или, как называл его Фрейд, кастрационная тревога вызывает вытеснение сексуального желания в отношении матери и враждебности в отношении отца. В связи с этим возникает отождествление мальчика с отцом. Отождествляясь с отцом, мальчик получает некоторое замещающее удовлетворение своих половых импульсов в отношении матери. Одновременно его опасные эротические чувства в отношении матери превращаются в безопасную нежную привязанность. Наконец, появление Эдипова комплекса приводит к развитию Сверх-Я. По словам Фрейда, Сверх-Я – это наследник мужского Эдипова комплекса. Оно – защитный бастион против инцеста и агрессии.
Последовательность событий развития и распада женского Эдипова комплекса более запутана. Во-первых, происходит смена первоначального объекта любви, матери, на новый – отца. Это связано с разочарованием девочки, обнаружившей, что мальчик имеет выступающий половой орган, в то время как у нее есть только полость. Это травматическое событие приводит к ряду важных последствий. Во-первых, она считает мать ответственной за свою "кастрированность", что ослабляет катексис матери. Во-вторых, она переносит любовь на отца, так как он располагает ценным органом, который она хочет с ним разделить. В то же время ее любовь к отцу, а также к другим мужчинам, смешана с завистью, так как они располагают чем-то, у нее отсутствующим. Зависть к пенису у девочки – двойник кастрационной тревоги у мальчика, и вместе они называются комплексом кастрации. Девочка представляет, что утеряла нечто важное, мальчик боится, что это ему предстоит. До некоторой степени переживание отсутствия пениса компенсируется, когда у женщины рождается ребенок, особенно если это мальчик.
В девочке кастрационный комплекс инициирует Эдипов комплекс через ослабление катексиса матери и становление катексиса отца. В отличие от Эдипова комплекса мальчика, который вытесняется или замещается кастрационной тревогой, у девочек Эдипов комплекс сохраняется, хотя и проходит некоторые модификации в связи с реалистическими барьерами, не дающими возможности удовлетворения сексуального желания в отношении отца. Но он не подвергается сильному вытеснению, как у мальчиков. Эти различия в природе Эдипова и кастрационного комплексов – основа многих межполовых психологических различий.
Фрейд считал, что каждый человек по природе бисексуален: каждый пол привлекателен как для представителей своего, так и другого пола. Это составляет конституциональную базу для гомосексуальности, хотя во многих случаях гомосексуальные импульсы остаются скрытыми. Бисексуальность осложняет Эдипов комплекс побуждением сексуального катексиса родителя своего пола. Соответственно, о чувствах мальчика к отцу говорят, что они не унивалентны, а амбивалентны. Допущение о бисексуальности было подтверждено исследованиями эндокринных желез, показавшими, что у представителя каждого пола присутствуют и мужские, и женские гормоны.
Возникновение и развитие Эдипова и кастрационного комплексов главные события фаллической стадии, и они оставляют в личности глубокий след.
Генитальная стадия. Катексисы прегенитальных периодов по характеру являются нарциссическими. Это означает, что индивид получает удовлетворение, стимулируя собственное тело или манипулируя им, а другие люди катектируются лишь постольку, поскольку помогают обеспечить дополнительные формы телесного удовольствия. В подростковом периоде часть этой самовлюбленности или нарциссизма переходит в особый объект-выбор. Подросток начинает любить других по альтруистическим мотивам, а не просто по эгоистическим или нарциссическим причинам. Начинают проявляться сексуальная привлекательность, социализация, групповая активность, профессиональное определение, подготовка к женитьбе и семейной жизни. К концу подросткового периода эти социализированные, альтруистические катексисы хорошо стабилизируются в форме привычных смещений, сублимаций и отождествлений. Из ищущего удовольствий нарциссического ребенка человек превращается в ориентированного на реальность социализированного взрослого. Однако не следует думать, что прегенитальные импульсы замещаются генитальными. Скорее, катексисы оральной, анальной и фаллической стадий смешиваются и синтезируются с генитальными импульсами. Важнейшая биологическая функция генитальной стадии – воспроизводство; психологический аспект связан с определенной степенью стабильности и безопасности этого.
Несмотря на то, что Фрейд выделил четыре стадии личностного развития,* он не предполагал наличия резких переходов от одной к другой. Конечная организация личности связана с тем, что привнесено всеми четырьмя стадиями.
* Пять, считая латентную.
Типичные исследования. Методы исследования
Эмпирические данные, на которых Фрейд основывал свою теорию, в основном представляют вербализации и экспрессивное поведение пациентов, проходящих психологическое лечение. Хотя Фрейд прошел школу точных научных методов девятнадцатого столетия и составил себе серьезную репутацию медика-исследователя еще до обращения к психологии, он при исследовании психики не использовал эксперимента и контролируемого наблюдения. Фрейд не принадлежал к движению экспериментальной психологии, начало которому было положено Фехнером в 1860 г. и обретшему научный статус благодаря Вундту в течение двух последующих десятилетий. Разумеется, Фрейд был знаком с этим движением и испытал философское влияние Фехнера, но экспериментальным психологом не был. Он не ставил контролируемых экспериментов и не анализировал данные с количественной точки зрения, как это делали другие психологи девятнадцатого столетия. Тщетно искать в его многочисленных работах таблицы и графики. Не использовал Фрейд и диагностических тестов, равно как и других способов объективной оценки личности. Его теоретические взгляды развивались по мере того, как он выслушивал факты и фантазии, о которых рассказывали ему люди, страдавшие в связи с различными проблемами.
Однако, было бы серьезной ошибкой полагать, что теория Фрейда складывалась только из вербализаций пациентов. Не менее важно то, с какой ответственностью Фрейд относился к анализу свободных ассоциаций пациентов. Можно сказать, что этот сырой материал анализировался, говоря сегодняшним языком, методом определения внутренней согласованности. Выводы, сделанные на основе одной части материала, проверялись их соотнесением с данными, представленными в других частях, так что общие выводы по конкретному случаю базировались на замкнутой системе фактов и заключений. В работе своей Фрейд действовал, кал детектив, собирающий свидетельства очевидцев, или адвокат, представляющий дело суду присяжных. Все должно было быть согласовано прежде, чем Фрейд позволял себе указать на верную интерпретацию. Кроме того, следует помнить, что материал каждого случая – это материал еженедельной пятичасовой работы на протяжении двух-трех лет, он огромен, и у Фрейда были возможности множество раз проверить и перепроверить свои подозрения прежде, чем решиться на окончательную интерпретацию. В типичном же психологическом эксперименте, осуществляемом в контролируемых условиях, субъект наблюдается или обследуется в среднем в течение часа или двух. Два основных новшества, внесенных Фрейдом в стратегию исследования, заключаются в интенсивном изучении отдельных случаев и использовании метода внутренней согласованности при проверке гипотез.
Вновь и вновь Фрейд был вынужден пересматривать свою теорию, так как новые открытия не могли найти удовлетворительного объяснения с точки зрения уже существующих. Фрейд с трудом отказывался от однажды сформулированной точки зрения, но история психоаналитической теории личности, начиная с ее зарождения в 1890-е годы и до конца 1920-х, позволяет сделать вывод, что в конечном итоге взгляды Фрейда определялись данными – как он их видел. Хотя ближайшие коллеги и имели, быть может, некоторое влияние на становление его идей, представляется достаточно очевидным, что окончательная оценка валидности его теории в основном определялась самокритичностью Фрейда и готовностью следовать за новыми данными. Буря негодования, обрушившаяся на психоанализ с того момента, как Фрейд провозгласил свою теорию сексуальной этиологии истерии; и продолжавшаяся всю оставшуюся жизнь, не повлияла на его мышление. Лишь несколько раз он отвечал критикам. Неприятие нескольких ближайших сотрудников также не заставило Фрейда сменить теоретические позиции. Как представляется, Фрейд был в высшей степени интеллектуально самостоятелен что, несомненно, одна из предпосылок величия.
Научное кредо Фрейда
Взгляд Фрейда на то, каким образом ученый развивает науку, сформулирован в одном из редких его высказываний на эту тему. Он пишет:
"Мы часто слышали, что науки должны строиться на базе ясно и четко определенных основных понятий. В действительности ни одна наука, даже самая точная, не начинается с таких определений. Истинное начало всякой научной активности скорее состоит в описании феноменов и дальнейшей их группировке, классификации и соотнесении. Даже на стадии описания невозможно избежать приложения к конкретному материалу абстрактных идей, выведенных откуда-то, но не только из новых наблюдений. Эти идеи – которые позже станут базовыми представлениями науки еще более необходимы при дальнейшей проработке материала. Вначале они обладают некоторой степенью неопределенности; ни о каком четком определении их содержания не может быть и речи. Пока они остаются в этом состоянии, мы постепенно приходим к пониманию их значения, вновь и вновь обращаясь к материалу наблюдений, из которого, как кажется, они извлечены, но на которые, фактически, были наложены. Таким образом они, строго говоря, являются условностями – хотя все зависит от того, что они не выбраны произвольно, а имеют существенное отношение к эмпирическому материалу, отношение, которые мы, по-видимому, чувствуем раньше, чем можем его ясно распознать и продемонстрировать. Лишь после тщательного исследования наблюдаемой области мы можем с большей точностью сформулировать основные представления и в дальнейшем модифицировать их так, чтобы они могли стать полезными и содержательными относительно широкой области явлений. Тогда действительно может настать время облачить их в форму определений. Однако развитие знаний не терпит ригидности, даже в определениях. Физика представляет прекрасный пример того, что даже "базовые понятия", данные в форме определений, постоянно меняются по содержанию" (1915, с. 177).
Фрейд избрал более открытый, неформальный тип индуктивного построения теории, остающейся достаточно близко к эмпирике, на которой основывается, предпочтя его более формальному дедуктивному типу теории, базирующемуся на четко определенных понятиях и тщательно сформулированных постулатах и заключениях, из которых выводятся проверяемые гипотезы. Как показывает цитата, Фрейд полностью осознавал важность "подготовленного ума" ученого для извлечения максимума пользы из эмпирических данных. Эти "абстрактные идеи" могут приходить из различных источников; в случае Фрейда – из обширного круга чтения, включая классику и другую литературу, из увлечения археологией, из наблюдений за своими шестью детьми, из повседневного опыта и более всего, вероятно, из пожизненной привычки к самоанализу.
Обратимся теперь к некоторым использовавшимся Фрейдом специальным методикам сбора данных. Разумеется, они применялись в терапевтической ситуации, ибо именно там Фрейд черпал свои данные.
Свободные ассоциации и анализ сновидений
После краткого периода применения гипноза (1887-1889), который был чрезвычайно моден, особенно во Франции, Фрейд узнал о новом методе, успешно применявшемся его другом и коллегой, доктором Йозефом Брейером, при лечении истерий. Этот метод, названный Брейером катартическим или "разговорным лечением", состоял в том, что пациент рассказывал о первом проявлении каждого симптома, вслед за чем симптом исчезал. На основе этого метода Фрейд последовательно вывел собственный уникальный метод свободных ассоциаций, который Эрнст Джонс расценил как "одну из величайших заслуг Фрейда" (вторая – его самоанализ).
Сущность метода свободных ассоциаций заключалась в том, что пациента просили говорить все, что приходит на ум, независимо от того, насколько нелепо или неприемлемо это может звучать. В отличие от катартического метода, метод свободных ассоциаций не останавливается на начале появления симптома; он разрешает – а на самом деле требует – чтобы пациент говорил обо всем, что приходит в голову, без ограничений и без попыток организовать логичную, структурированную осмысленную беседу. Роль терапевта в основном пассивна. Он сидит и слушает, иногда вставляя вопросы – в те моменты, когда словесный поток пациента иссякает, – но не прерывает пациента, пока тот говорит. Чтобы свести к минимуму возможность отвлечения на что-то внешнее, пациента обычно кладут на кушетку в тихой комнате.
Фрейд отмечал, что при соблюдении этих условий пациент в конце концов начинает вспоминать свои ранние детские переживания. Эти воспоминания привели Фрейда к его первому настоящему озарению относительно формирования структуры личности и ее последовательного развития. Этот метод реконструирования прошлого на основе вербализаций в настоящем может быть противопоставлен методу наблюдения за развитием личности от младенчества до взрослости.
Может быть, наиболее оригинальная догадка Фрейда относительно хаотичных вербализаций пациента заключалась в том, что каждое состояние некоторым осмысленным динамическим образом связано с предшествующим, так что существует продолжительная цепь ассоциаций от первого к последнему. Все, что говорит пациент, без исключения связано со сказанным до того. Часто возникает многословие, вербальные блокады, но в конечном итоге история разума человека и его нынешняя организация может открыться слушателю, отследившему цепь ассоциаций в словесном лабиринте.
Анализ сновидений – не какой-то метод, отдельный от метода свободных ассоциаций; это – естественное следствие инструкции пациенту говорить о том, что приходит на ум. Первые пациенты Фрейда спонтанно вспоминали свои сновидения а затем свободно ассоциировали по их поводу. Фрейд быстро понял, что пересказываемые сновидения и сопровождающие их свободные ассоциации представляют исключительно богатый источник информации о динамике человеческой личности. В результате этого озарения он подверг анализу собственные сновидения. Фрейд создал замечательную теорию, согласно которой сон есть выражение самых примитивных действий и содержаний человеческого ума (1900). Примитивный процесс, создающий сновидение, Фрейд назвал первичным процессом. Как мы уже видели, первичный процесс стремится исполнить желание или снять напряжение посредством образа желаемого. Располагая свободными ассоциациями пациентов по поводу их сновидений, Фрейд мог проникнуть в самые недоступные области человеческого ума и раскрыть основу личности.
Анализ случаев
Мы никогда не узнаем обо всем огромном количестве сырого материала, из которого выросла фрейдова теория личности. Несколько случаев, которые Фрейд счел нужным опубликовать, представляют лишь бесконечно малую часть от общего числа. От того, чтобы предоставить случай всеобщему вниманию, Фрейда удерживала профессиональная этика ибо всегда сохранялась опасность, что любопытная публика сможет определить пациентов.
За исключением случаев, описанных в "Studies on hysteria" (1895) в соавторстве с Брейером еще до того, как теория психоанализа обрела в уме Фрейда определенные очертания, он опубликовал лишь шесть описаний случаев. Один из них, так называемый случай Шребера, не относился к пациенту Фрейда (1911). Фрейд основал свой анализ на автобиографическом описании паранойи, осуществленном судьей Дэниелом Шребером. Другой случай – случай фобии пятилетнего мальчика, маленького Ганса, вылеченного собственным отцом-врачом под руководством и при инструктировании со стороны Фрейда. В остальных четырех случаях Фрейд выступил как терапевт. К ним относятся: "Дора" (1905а), "Человек с крысами" (1909b), "Человек с волками" (1918)* и случай женской гомосексуальности (1920b). Каждый из этих случаев отражал важные моменты, характеризующие одно или более теоретических представлений Фрейда.
* В переводах встречаются варианты "Человек-крыса" и "Человек-волк", что не столь точно.
Случай Доры, говорит Фрейд, был опубликован для того, чтобы показать, как анализ сновидений помогает выявить скрытую и вытесненную часть человеческого ума, а также для того, чтобы продемонстрировать, как истерические симптомы мотивируются половыми импульсами. Вслед за замечательно подробным и долгим описанием фоновых факторов и текущей клинической картины, Фрейд детально анализирует два сновидения Доры. Значительная часть материала представляет дословный пересказ свободных ассоциаций Доры и интерпретаций Фрейда и являет замечательно ясную картину того, как должны интерпретироваться сновидения. В этом случае, как и в других, мы видим, как Фрейд сплетает узорную картину личности из перепутанных нитей слов страдающего человека, и обнаруживаем блеск удивительного таланта Фрейда в усмотрении отношений между весьма отдаленными высказываниями. Действуя на основе допущения о том, что все произносимое или делаемое человеком исполнено смысла и входит в общую картину личности, Фрейд проявлял необычайную наблюдательность, выявляя глубинный смысл самых банальных слов и действий.
Фрейд совсем не считал, что его талант наблюдателя хоть в какой-то мере необычен, что подтверждается следующей цитатой.
"Когда я поставил своей задачей пролить свет на то, что скрыто в человеке, не при помощи гипнотического насилия, а наблюдая за его словами и проявлениями, я думал, что эта задача труднее, чем оказалось на самом деле. Имеющий глаза, чтобы видеть, и уши, чтобы слышать, может убедиться в том, что ни один смертный не может сохранить тайны. Если губы молчат, он выдаст ее кончиками пальцев; предательство сочится из каждой его поры. Значит, задача сделать сознательным то, что сокрыто в тайниках ума, вполне посильна" (1905b, сс. 77-78).
Замечательную способность Фрейда делать важнейшие выводы из самых обычных поведенческих явлений лучше всего проиллюстрировать его наиболее, по-видимому, популярной работой "Psychopathology of everyday life" (1901). Книга наполнена примерами того, насколько с динамической точки зрения важны простые оговорки, ошибки памяти, различного типа ошибки и недоразумения.
Случай маленького Ганса предоставил Фрейду первую возможность проверить свою теорию детской сексуальности (созданную на основе воспоминаний взрослых) посредством наблюдений за ребенком. Ганс боялся, что, если он выйдет на улицу, его укусит лошадь. На основе тщательных записей, сделанных отцом мальчика, – большинство из них приведено дословно – Фрейд смог сделать вывод, что эта фобия была проявлением двух важнейших детских комплексов – Эдипова и кастрационного. Случай маленького Ганса иллюстрирует и подтверждает теорию инфантильной сексуальности, предложенную Фрейдом в 1905 году.
В случае "человека с крысами", страдавшего навязчивостью – ему виделось, что его подруга и отец наказаны тем, что к их ягодицам привязаны горшки, полные хищных грызунов, – Фрейд собрал воедино динамику и мыслительные связи обсессивного невротика. Хотя случай представлен лишь фрагментарно, он ярко иллюстрирует, как Фрейд справлялся с очевидной противоречивостью, искаженностью, абсурдностью бессвязных речей больного и приводил их в логическую систему. Представляя этот случай, Фрейд сообщает, что описание основано на записях, которые делались вечером в день лечений, а не на записях во время аналитической сессии. Фрейд был против того, чтобы терапевт делал записи во время лечения, так как полагал, что отвлечение внимания терапевта помешает прогрессу терапии. Он полагал, что терапевт в любом случае запомнит важное и забудет тривиальное.
Анализ случая Шребера основывался на собственном его описании своего душевного заболевания, диагносцированного как паранойя. Фрейд оправдывал то, что прибег к этой книге, тем, что паранойя – тип нарушения, при котором ознакомление с письменным описанием столь же удовлетворительно, как и личное знакомство со случаем. Характерная черта паранойи – искаженная, бредовая система, выстраиваемая пациентом. Бред Шребера состоял в том, что он – Искупитель и скоро превратится в женщину. Фрейд путем сложного анализа показал, что то и другое взаимосвязано, что мотивирующей силой для этих и других проявлений в данном случае является скрытая гомосексуальность. Исследуя этот случай, Фрейд высказал свою знаменитую гипотезу о причинной связи паранойи с гомосексуальностью. Случай Шребера прекрасно иллюстрирует склонность Фрейда к далеко идущим обобщениям на основе частных фактов.
Случай "человека с волками" включает описание инфантильного невроза, выявленного при аналитической работе с молодым человеком, при этом было показано, что невроз связан с нынешним состоянием пациента. Фрейд заметил, что анализ переживания, имевшего место пятнадцать лет назад, обладает как преимуществами, так и недостатками сравнительно с анализом, осуществленным непосредственно после переживания. Главный недостаток связан с ненадежностью памяти в отношении давних переживаний. С другой стороны, попытка проанализировать маленьких детей неизбежно предполагает сложность, связанную с невозможностью вербального самовыражения. Человек с волками – взрослый двойник маленького Ганса и, как показано, оба подхода, реконструктивный и генетический, являются важными источниками эмпирических данных для психоаналитической теории. Важнейшее в описании этого случая – подробный анализ раннего детского сновидения пациента, в котором ему привиделись волки и которое было проинтерпретировано как вызванное детской реакцией на первичную сцену – термин, которым Фрейд обозначил видение ребенком – или фантазию об этом – сексуального взаимодействия родителей.
Последний случай, описанный Фрейдом, был из числа тех, когда лечение пришлось оборвать, так как сопротивление пациентки в отношении признания своей гомосексуальности было столь сильным, что прогресс оказался невозможным. Тем не менее, как показывает опубликованный материал, Фрейд пришел к полному пониманию причин и особенностей развития гомосексуальности. Гомосексуальность у обоих полов связана с двумя первичными факторами – врожденной бисексуальностью и обращением Эдипова комплекса. Вместо любви к отцу и отождествления с матерью эта женщина отождествилась с отцом и катектировала мать. Мужская гомосексуальность означает отождествление с матерью и любовь к отцу. Описание случая содержит также некоторые представления Фрейда относительно суицида, так как причина появления этой женщины у Фрейда была в первую очередь связана с попыткой самоубийства.
Невозможно с уверенностью сказать, послужили ли описанные Фрейдом случаи действительными эмпирическими источниками для тех теоретических представлений, которые они иллюстрируют, или же просто это убедительные и ясные примеры тех положений, которые уже оформились в уме Фрейда. На самом деле не имеет большого значения, был ли, например, случай Шребера тем самым, который привел Фрейда к пониманию динамики паранойи, или же он сделал главное открытие на основе анализа предшествующих случаев и просто приложил его к данному. Как бы то ни было, в этих шести описаниях мы находим и типичный материал, и типичные приемы, и способ мышления Фрейда. Их должен прочитать каждый, кто хочет представить себе, с каким материалом работал Фрейд.
Не следует смешивать эти описания случаев с использованием психоаналитической теории для лучшего понимания литературы и искусства или для обсуждения социальных проблем. Фрейд узнал о сублимации не из исследования жизни Леонардо да Винчи и не открыл Эдипов комплекс, читая Софокла, Шекспира или Достоевского. Понимание иррациональности человеческого мышления возникло не из наблюдений за религиозным или политическим поведением. Интерпретация художественной деятельности или анализ социальных институтов с точки зрения психоаналитической теории помогли, возможно, Фрейду утвердиться в мысли о пользе своих открытий и даже валидизировать их аутентичность и универсальность, но сами по себе произведения литературы и искусства, социальные установления не составляли для него эмпирической базы.
Самоанализ Фрейда
Важным источником эмпирических данных для Фрейда был материал собственного бессознательного. Как указывает Эрнст Джонс (1953), Фрейд начал самоанализ летом 1897 г. с анализа одного из своих сновидений. На основе этого тщательного самоисследования Фрейд пришел к теории сновидений и теории детской сексуальности. В собственной личности он нашел те конфликты и противоречия, ту иррациональность, которую наблюдал в своих пациентах, и этот опыт – вероятно, более, чем любой другой, – убедил его в правильности взглядов по существу. Фактически Фрейд не принимал никаких гипотез, пока не проверял их на себе. Фрейд занимался самоанализом на протяжении всей оставшейся жизни, отводя для этого последние полчаса бодрствования ежедневно.
Критика
Ни одна психологическая теория не была объектом столь пристального изучения и столь жесткой критики, как психоанализ. С любой стороны и по любому мыслимому поводу Фрейд и его теория подвергались нападкам, оскорблениям, насмешкам и клевете. Единственный в науке аналогичный случай яростного поношения и теории, и теоретика – случай Чарльза Дарвина, чья эволюционная доктрина привела в шоковое состояние викторианскую Англию. Главные проступки Фрейда заключались в признании за ребенком похотливых и разрушительных желаний, приписывании людям инцестуозных и извращенных стремлений и объяснение человеческого поведения с точки зрения половой мотивации. "Приличные" люди, разгневанные Фрейдовым подходом к человеку, называли его распутником и извращенцем.
В последние годы теория Фрейда подвергалась критике за слишком тесную связь с механистическим и детерминистическим научным подходом девятнадцатого века и, следовательно, недостаточную гуманистичность. Сегодня многие считают, что теория эта рисует слишком мрачную картину человека. Феминисты яростно нападали и нападают на размышления Фрейда относительно психологии женщины, в частности, на представление о зависти к пенису.
Мы не намерены представлять обзор критики в адрес психоанализа. Значительная ее часть – не более, чем ярость возбужденной толпы. Многое из критики устарело в связи с тем, что развивалось мышление самого Фрейда. И, как это видно теперь, многие критики основывались на неверной интерпретации и искажении психоанализа. Философ Джерри Кэннинг (Jerry Canning, 1966) провел логический анализ критики, направленной против Фрейда, и заключил, что "из многих рассмотренных критических работ ни одна не является осмысленной и доказательной с точки зрения идеала науки и ни одна в достаточной мере не подкреплена данными". Кроме того, адекватный обзор критики в адрес психоанализа потребовал бы книги не меньшей по объему, чем та, которая перед вами. Вместо этого мы обсудим некоторые типичные критические замечания, которые неоднократно высказывались против психоанализа и обсуждаются по сей день.
Один тип критики связан с утверждением о том, что обнаруживаются серьезные недостатки в эмпирических процедурах, посредством которых Фрейд верифицировал свои гипотезы. Отмечается, что Фрейд проводил наблюдения в неконтролируемых условиях. Фрейд признавал, что не располагает дословными записями того, что говорил он и его пациент во время сеанса, а работал на основе записей, сделанных несколько часов спустя. Невозможно сказать, насколько достоверно эти записи отражают происходящее, но, исходя из результатов исследований по проверке надежности свидетельских показаний, не исключено, что в записях могли быть пропуски и искажения. Допущение Фрейда относительно того, что важное запомнится, а тривиальное забудется, никогда не было подтверждено и представляется малоправдоподобным.
Критики методов Фрейда возражали и против того, что он принимал сказанное пациентом, не пытаясь проверить его слова при помощи каких-либо внешних данных. Такие критики полагали, что следует получить надежные свидетельства родственников, знакомых, изучить документы, данные тестирования, медицинскую информацию. Однако Фрейд утверждал, что для понимания человеческого поведения необходимо глубокое знание бессознательного, что возможно только благодаря методу свободных ассоциаций и анализу сновидений.
Располагая неполной и скорее всего неточной записью, Фрейд делал выводы и заключения на основе рассуждений, которые редко бывали развернутыми. По большей части в работах Фрейда мы находим итог его мышления – сами заключения без того, на чем они основывались, без описания методов анализа; его эмпирические открытия не представлены систематически – количественно либо качественно. Читателя просят принять на веру валидность его индуктивных или дедуктивных операций. Следовательно, ни одно из исследований Фрейда невозможно повторить даже с малой долей уверенности в том, что мы действуем так, как он. Это помогает объяснить, почему другие исследователи пришли к совершенно иным заключениям и почему существует так много интерпретаций одного и того же, по-видимому, феномена.
Фрейд тщательно избегал количественного описания эмпирических данных, в связи с чем невозможно определить статистическую значимость и надежность его наблюдений. В скольких случаях, например, он обнаружил связь между паранойей и гомосексуальностью, между истерией и фиксацией на оральной стадии, между желанием и фобией, между первичной сценой и нестабильностью взрослого? Как много случаев того или иного типа он изучил и как они возникли? На основании каких измерений и критериев случай относится к той или иной клинической категории? Сверял ли Фрейд свои интерпретации с мнением другого компетентного аналитика, чтобы установить надежность своих суждений? Этими и другими сходными вопросами задается психолог, ориентированный на количественный анализ.
То, что Фрейд не соблюдал условностей составления научных отчетов, оставляет простор для сомнений относительно научного статуса психоанализа. (Hook, 1960). Не привносил ли Фрейд в анализируемые случаи то, что хотел в них найти? Не были ли его заключения основаны на собственных предубеждениях, а не на самом материале? Были ли свободные ассоциации пациентов действительно свободными или же те говорили то, что хотел услышать Фрейд? Не создал ли Фрейд сложную, претендующую на универсальность теорию личности на основе высказываний относительно малой группы нетипичных пациентов? Сколько надежных данных в реальности добыл Фрейд и могут ли они считаться подкрепляющими его высокопарные рассуждения? Какие стражи хранили его от влияния собственных предрассудков? Вопросы такого рода ставят под сомнение валидность психоаналитической теории.
Выдающийся психоаналитик Лоуренс Куби (Kubie, L.S.) следующим образом обозначил ограниченность психоанализа как фундаментальной науки.
"В целом они (ограничения) могут быть обозначены так: основной план аналитического процесса обладает необходимой научной валидностью, однако трудности в записи и воспроизведении первичных наблюдений, трудности в плане достаточно свободного изучения циркулярной связи между бессознательным и сознательным, трудности количественной оценки многочисленных переменных и, наконец, трудности в определении того, что увеличивает или уменьшает ясность гипотез и валидность предсказаний все это среди основных научных проблем, которые еще не решены" (1953, сс. 143-144).
Другого типа критика направлена на саму теорию, при этом утверждается, что теория "плоха", так как многие ее разделы не имеют и не могут иметь эмпирических следствий. Например, невозможно вывести никакого эмпирического положения из постулата о стремлении к смерти. Это так, "желание погружено в метафизическую тьму" и не имеет значения для науки. Хотя можно использовать "стремление к смерти" для объяснения эмпирических феноменов, таких, как суициды и несчастные случаи, такое объяснение "постфактум" стоит немногого. Это примерно то же самое, что делать ставку на лошадь по окончании забега. Хорошая же теория – это такая теория, которая позволяет предсказывать. Кто-то, может быть, и предпочтет собрать вместе и организовать массу разрозненных данных под заголовком "стремление к смерти", но предпочтения такого рода показывают лишь интересы систематизатора, а не его правоту. В этом случае "стремление к смерти" не более, чем девиз.
Примечательно, что теория Фрейда не располагает набором соотносимых правил, на основе которых возможно было бы точно предсказать, что произойдет, если будут иметь место те или иные явления. Какова в точности природа взаимоотношений между травматическими переживаниями, чувством вины, вытеснением, образованием символов и сновидениями? Что связывает формирование Сверх-Я с Эдиповым комплексом? Эти и тысяча других вопросов все еще нуждаются в ответах, поиск которых приходится вести в запутанном лабиринте понятий и допущений, вызванных к жизни Фрейдом.
Теория хранит молчание и о том, как можно количественно измерить взаимодействие катексиса и антикатексиса. Фактически непонятно, как возможно даже грубое определение количественных различий. Насколько интенсивным должно быть переживание, чтобы оказаться травматическим? Насколько слабым должно быть Я, чтобы его захватил инстинктивный импульс? Как должны взаимодействовать различные величины, чтобы получился данный результат? В конечном анализе все зависит от таких спецификаций. Без них невозможно вывести ни одного закона.
Если мы допускаем, что психоаналитическая теория виновна как минимум в двух бедах – во-первых, в том, что она "плохая" теория, во-вторых, в том, что она не подкреплена достойными научными процедурами (и при этом будем иметь в виду, что ее можно критиковать и за многое другое), то возникает вопрос, как вообще кто бы то ни было может всерьез относиться к психоаналитической теории и почему она давно не предана забвению. Как можно объяснить ее высокий статус в современном мире?
Суть в том, что все теории поведения достаточно бедны и оставляют желать много лучшего в плане научности. Психологии еще предстоит долгий путь до того, как она сможет считаться точной наукой. Следовательно, психолог вправе избирать теорию, которой будет следовать, по соображениям иным, нежели ее соответствие требованиям формальной адекватности или наличия фактических данных.
Что же может предложить психоаналитическая теория? Некоторым нравится красочный язык, в который Фрейд облекает свои идеи. Нравится искусное использование литературных и мифологических аллюзий, с помощью которых читателя проводят через удивительно сложные представления, нравится талант, с которым фраза поворачивается так и создается такая фигура речи, что возникает чувство рассеивающейся тьмы. Фрейд – что среди ученых встречается нечасто – пишет на высоком литературном уровне. Стиль соответствует полету мысли. Многие люди находят представления Фрейда завораживающими и сенсационными. Конечно, секс – предмет соблазнительный и даже в качестве предмета научного обсуждения сохраняет оттенок чувственности. Агрессия и деструктивность привлекают почти так же, как секс. Следовательно, то, что работы Фрейда привлекают людей, естественно.
Но прекрасный литературный стиль и будоражащий предмет обсуждения – не главные причины того уважения, которое вызывает к себе Фрейд. Скорее это связано со смелостью мысли, широтой и глубиной представлений о человеке, с тем, что его теория важна для нашего времени. Фрейд, возможно, не был строгим ученым или первоклассным теоретиком, но он был терпеливым, тонким, вдумчивым наблюдателем и упорным, дисциплинированным, отважным, оригинальным мыслителем. Выше всех достоинств его теории стоит одна – он стремится взглянуть в глаза полнокровным живым людям, обитающим отчасти в мире реальности, отчасти в мире воображения, охваченным внутренними конфликтами и противоречиями, но способным на разумные мысли и действия, движимым неведомыми силами и непосильными стремлениями, мыслящим то спутано, то ясно, то фрустрированным, то удовлетворенным, исполненным надежд и разочарованным, эгоистичным и альтруистичным – словом, сложным человеческим существам. Для многих людей эти картина имеет огромное значение.
3.
АНАЛИТИЧЕСКАЯ ТЕОРИЯ ЮНГА
Когда Карл Юнг прочел "Толкование сновидений" Фрейда вскоре после публикации в 1900 году, он был еще молодым цюрихским психиатром. Находясь под сильным впечатлением от фрейдовых идей, которые он использовал и верифицировал в своей практике, Юнг послал Фрейду копии своих сочинений, в которых в целом поддерживал его точку зрения. В 1906 году между ними началась регулярная переписка, а на следующий год Юнг нанес первый визит Фрейду в Вене – и они беспрерывно беседовали в течение тринадцати часов! Фрейд считал, что Юнгу предстоит стать его наследником, его, как он писал Юнгу, "кронпринцем". В 1910 году, когда была основана Международная психоаналитическая ассоциация. Юнг стал первым ее президентом и занимал этот пост до 1914 года. В 1909 году Фрейд и Юнг предприняли совместную поездку в Университет Кларка в Уорчестре (Массачусетс), оба по приглашению выступить с серией лекций на мероприятиях, посвященных двадцатой годовщине основания университета. Однако три года спустя в отношениях между Фрейдом и Юнгом наступило охлаждение, и в 1913 году они прервали личную переписку, а через несколько месяцев – и деловую. В апреле 1914 года Юнг оставил пост президента ассоциации, а в августе 1914 г. прервал свое членство в ней. Таким образом, разрыв был окончателен. Фрейд и Юнг более никогда не встречались.
Взаимоотношения между Фрейдом и Юнгом многократно описаны, в том числе ими самими (Freud, 1914, 1925; Jung,1961), а также биографом Фрейда Эрнстом Джонсом (1955) и другими (Weigert, 1942; Dry, 1961). Статьи, опубликованные Юнгом в период, когда он находился под влиянием Фрейда, и его последующая критика в адрес психоанализа Фрейда собраны в 4 томе Собрания сочинений. Другие статьи о Фрейде включены в 15 том.
Хотя причины разрыва некогда столь близких отношений сложны и "сверхдетерминированы", включая – о чем оба они писали – личную и интеллектуальную несовместимость, одной из важнейших было то, что Юнг отвергал пансексуализм Фрейда. "Непосредственной причиной явилось то, что Фрейд... отождествил свой метод со своей теорией пола, которую я считал неприемлемой" (из личных бесед с Юнгом, 1954). Юнг начал создавать собственную психоаналитическую теорию и собственный психотерапевтический метод – это получило известность как аналитическая психология, основные линии которой наметились еще до встречи с Фрейдом и работа над которой непрерывно продолжалась в период сотрудничества с Фрейдом (Jung, 1913).
Прежде чем мы обсудим отличительные черты точки зрения Юнга, рассмотрим кратко некоторые моменты его жизни. Карл Густав Юнг родился 26 июля 1875 года в Кессвиле, городе на озере Констанца в швейцарском кантоне Тюрго, вырос – в Базеле. Отец его был пастором Швейцарской реформированной церкви. Юнг поступил в Базельский университет с намерением специализироваться в классической филологии и, возможно, археологии, однако предположительно одно из его сновидений побудило интерес к естественным наукам и – так получилось – к медицине. По окончании Базельского университета, получив медицинскую степень, он стал ассистентом в цюрихской больнице Бургхёльцли и Цюрихской психиатрической клинике, окончательно таким образом избрав карьеру психиатра. Он ассистировал, а позже сотрудничал с выдающимся психиатром Эугеном Блейлером (Bleuler.E.), создателем понятия "шизофрения", и некоторое время учился у Пьера Жане, ученика и преемника Шарко в Париже. В 1909 году он отказался от работы в Бургхёльцли, а в 1913 году от преподавания психиатрии в Цюрихском университете, с тем, чтобы целиком отдаться частной практике, подготовке, исследованиям, путешествиям и писательству. В течение многих лет он вел семинар на английском языке для англо-говорящих студентов, а вслед за тем, как он ушел из активного преподавания, в Цюрихе начал работу институт, названный в его честь. В 1944 году специально для Юнга была организована кафедра медицинской психологии в Базельском университете, но нездоровье заставило его через год отказаться от этого поста. Он умер 6 июня 1961 года в Цюрихе, в возрасте 85 лет. До сих пор не опубликовано полноценной биографии Юнга наподобие биографии Фрейда, написанной Эрнстом Джонсом. В год смерти Юнга была опубликована автобиография "Memories, dreams, reflections" (1961), написанная частично самим Юнгом, частично записанная с его слов и изданная его доверенным секретарем Аниэллой Яффе, дополненная материалами бесед с Юнгом. "Memories, dreams, reflections" – в первую очередь внутренняя, духовная биография, хотя в ней содержится много информации о внешних событиях жизни Юнга. Тон книге задается первым предложением: "Моя жизнь – это история самоосуществления бессознательного". Материалы к биографии Юнга можно найти у Фриды Фордхэм (Fordham, 1953); Беннета (Bennet, 1961); Драя (Dry, 1961). Ни одна из этих книг, однако, не может считаться собственно биографией.
Карл Юнг известен как один из выдающихся мыслителей-психологов двадцатого столетия. В течение шестидесяти лет он с великой энергией и целеустремленностью отдавал себя анализу разнообразных глубинных процессов человеческой личности. Работы его многочисленны, оказанное влияние – грандиозно. Его знают не только психологи и психиатры, но и все образованные люди. Он был удостоен многих почестей, в том числе почетных званий Гарвардского и Оксфордского университетов. Он часто выступал с лекциями в Соединенных Штатах, где у него много почитателей и последователей, 20-томное англоязычное издание не вместило всех его работ.
Хотя теория Юнга обычно определяется как психоаналитическая – в связи с тем, что особое внимание в ней уделяется бессознательным процессам, – в некоторых существенных отношениях она отлична от теории личности Фрейда. Вероятно, самая яркая отличительная черта юнгианского подхода к человеку заключается в том, что в нем сочетаются телеология и каузальность. Поведение человека определяется не только индивидуальной и расовой историей (каузальность), но также целями и стремлениями (телеология). И прошлое, как актуальность, и будущее, как потенциальность, управляет поведением в настоящем. Взгляд Юнга проспективен в том смысле, что устремлен на будущее человеческого развития, и ретроспективен в том смысле, что принимает в расчет прошлое. Перефразируя Юнга, "человек живет и целями, и причинами". Это настойчивое внимание к роли судьбы или цели человека явно отличает Юнга от Фрейда. Для Фрейда есть лишь бесконечное повторение инстинктуальных тем – до самой смерти. Для Юнга есть беспрерывное и часто творческое развитие, поиск целостности и завершенности, жажда возрождения.
Кроме того, от всех остальных подходов к личности теория Юнга отличается тем, что в ней придается огромное значение расовым и филогенетическим основаниям личности. Индивидуальная личность для Юнга – продукт и вместилище родовой истории. Человеческие существа в настоящем своем виде сформированы кумулятивным опытом предшествующих поколений, уходящим к неведомым корням человечества. Основания личности архаичны, примитивны, природны, бессознательны и, возможно, универсальны. Фрейд выделяет инфантильные истоки личности. Юнг – расовые. Человеческие существа рождаются, обладая многими предрасположенностями, переданными предками; эти предрасположенности управляют их поведением и отчасти определяют то, что они сознают и на что будут реагировать в мире собственного опыта. Иными словами, существует расово предсформированная коллективная личность, избирательно проникающая в мир опыта, модифицируемая и развиваемая возникшими переживаниями. Индивидуальная личность – результирующая взаимодействия внутренних и внешних сил.
Внимание к расовому прошлому человека и его значению для людей сегодняшнего дня означает, что Юнг, как никто из психологов, исследовал историю человечества, дабы узнать все, что возможно, о расовых корнях и эволюции личности. В поисках истоков развития личности он изучал мифологию, религию, древнюю символику, обычаи и верования первобытных народов, а также сновидения, видения, невротические симптомы, психотические галлюцинации и иллюзии. Его образованность и эрудиция – и в плане широты познаний, и в плане глубины понимания – остаются, по всей видимости, непревзойденными в современной психологии.
Дэй (1961) выделил некоторые важные интеллектуальные течения девятнадцатого века, чье влияние Юнг, по-видимому, испытал. Во-первых, речь идет о таких философах, как Шопенгауэр, Гартман и Ницше с их идеями бессознательного, стремления противоположностей к единству, заменой рационального в понимании реальности волей или интуицией. Далее, это
"новая немецкая и французская психиатрия; научные открытия в других областях, особенно в биологии; широкое распространение эволюционной теории; применение эволюционных идей к человеку, включая изучение социальной организации и религии, и противоречия между сторонниками психического единства и культуральной диффузии при изучении сходства (между различными обществами); поражающие воображение археологические открытия; великие литературные, исторические и теологические традиции Германии с сильным оттенком романтизма" (сс. 19-20).
Он полагает также, что нейтральность и стабильность Швейцарии благоприятствовала жизни интеллектуальной и уединенной.
Теперь мы представим основные черты теории личности Юнга. Хотя теоретические положения можно обнаружить во всех его трудах, наиболее систематическое изложение его позиции содержат тома 7, 8 и 9 (часть 1) Собрания сочинений.
Структура личности
Личность в целом, или психика, как называет ее Юнг, состоит из нескольких дифференцированных, но взаимосвязанных систем. Наиболее важные: Я, личное бессознательное и его комплексы, коллективное бессознательное и его архетипы, маска, анима и анимус, тень. Кроме этих взаимосвязанных систем, существуют установки – интроверсия и экстраверсия, и функции – мышление, чувство, ощущение и интуиция. Наконец, существует самость – центр всей личности.
Я
Я – это сознающий ум. Оно строится из сознательных перцепций, воспоминаний, мыслей и чувств. Я отвечает за чувство самотождественности и непрерывности и с точки зрения индивидуального человека рассматривается как центр сознания.
Личное бессознательное
Личное бессознательное – это регион, примыкающий к Я. Оно состоит из переживаний, некогда бывших сознательными, но вытесненных, подавленных, забытых или игнорируемых, и из переживаний, которые при появлении своем были слишком слабы, чтобы произвести впечатление на уровне сознания. Содержание личного бессознательного, подобно материалу предсознательного у Фрейда, доступно сознанию; между личным бессознательным и Я идет сильное "двустороннее движение".
Комплексы. Комплекс – это организованная группа или констелляция чувств, мыслей, перцепций, воспоминаний, существующая в личном бессознательном. У него есть ядро, действующее как своего рода магнит, притягивающий или "констеллирующий" различные переживания (Jung, 1934).
Рассмотрим, например, комплекс матери (Jung, 1954а). Ядро возникает на основе расовых переживаний, связанных с матерями, частично – на основе детских переживаний такого рода. Мысли, чувства, воспоминания, имеющие отношение к матери, притягиваются к ядру и образуют комплекс. Чем больше исходящая из ядра сила, тем больше переживаний оно извлечет. Таким образом, о том, над чьей личностью доминирует мать, говорят, что у него сильный комплекс матери. Его мысли чувства, действия ведомы представлениями о матери, ее слова и чувства чрезвычайно значимы, ее образ главенствует. Комплекс может вести себя как самостоятельная личность, с собственной ментальной жизнью и движением. Он может захватить контроль над личностью и использовать психику в собственных целях – как над Толстым, по свидетельствам, доминировала идея прощения, а над Наполеоном – жажда власти.
Ядро и многие ассоциированные элементы в каждый момент времени бессознательны, но любая ассоциация может стать – и частично становится – сознательной.
Коллективное бессознательное
Понятие коллективного или надличного бессознательного – одна из наиболее оригинальных и спорных примет теории личности Юнга. Это – наиболее сильная и влиятельная психическая система, и в патологических случаях она перекрывает Я и личное бессознательное. (Jung, 1936,1943,1945).
Коллективное бессознательное – хранилище скрытых воспоминаний, унаследованных от предков; это наследуемое прошлое включает не только расовую историю людей как особого биологического вида, но и опыт дочеловеческих и животных предков. Коллективное бессознательное наследие эволюционного развития человека, наследие, возникающее на основе повторяющихся переживаний многих поколений. Оно почти полностью отделено от личного в жизни индивида и, по-видимому, универсально. Юнг объясняет универсальность коллективного бессознательного сходством структуры мозга у всех рас, что, в свою очередь, объясняется общностью эволюции.
Расовые воспоминания или репрезентации не наследуются как таковые: скорее мы наследуем возможность повторного проживания опыта предшествующих поколений. Они выступают как предрасположенности, заставляющие нас реагировать на мир определенным образом. Эти предрасположенности проецируются на мир. Например: поскольку человеческие существа всегда имели матерей, каждый младенец рождается с предрасположенностью к восприятию матери и реагированию на нее. Необходимое для индивида обретаемое им знание матери – осуществление врожденнй возможности, "встроенной" в человеческий мозг прошлым расовым опытом. Как люди рождаются со способностью трехмерного видения мира и развивают эту способность опытом и тренировкой, так люди рождаются со многими предрасположенностями к мышлению, чувствованию, восприятию соответственно определенным схемам и содержаниям, которые анализируются в индивидуальном опыте. Люди предрасположены бояться темноты и змей, потому что, как можно допустить, для первобытных людей темнота таила множество опасностей, и они оказывались жертвами змей. Эти латентные страхи в современном человеке могут и не развиться, если они не усиливаются особыми переживаниями, но тем не менее тенденция присутствует и делает человека более восприимчивым к такого рода явлениям. Некоторые идеи легко формируются – например, идея высшего Существа – ибо готовность твердо укоренилась в мозге и для того, чтобы она развилась и стала влиять на поведение, нужно очень незначительное подкрепление. Латентные или потенциальные воспоминания зависят от унаследованных структур, укоренившихся в мозге в результате кумулятивных переживаний человечества. Отвергать врожденный характер этих первобытных воспоминаний, утверждает Юнг, означает отрицать эволюцию мозга и связанную с ним наследственность.
Коллективное бессознательное – врожденное, расовое основание всей структуры личности. На нем вырастают Я, личное бессознательное и другие индивидуальные приобретения. То, что человек полагает результатом своего опыта, по сути определяется коллективным бессознательным, которое оказывает на поведение руководящее или селективное влияние с самого начала жизни человека. "Форма мира, в котором он рождается, уже является врожденной как виртуальный образ" (Jung, 1945, с. 188). Этот виртуальный образ становится конкретной перцепцией или идеей через отождествление с соответствующими ему объектами мира. Переживание мира во многом формируется коллективным бессознательным, но не полностью – иначе не были бы возможны ни вариации, ни развитие.
Эти два региона бессознательного, личного и коллективного, имеют для человека огромное значение. "Оно (бессознательное) содержит возможности, скрытые от сознательного ума, ибо располагает подсознательным содержанием, всем тем, что было забыто или незамечено, а также мудростью и опытом неисчислимых столетий, осевшим в его архетипических органах" (Jung, 1943, с. 114). С другой стороны, если Я игнорирует мудрость бессознательного, оно может разрушать сознательные рациональные процессы, захватывая и извращая их. Симптомы, фобии, иллюзии и другие иррациональные явления вырастают из отвержения бессознательных процессов.
Архетипы. Структурные компоненты коллективного бессознательного называются по-разному: архетипы, доминанты, изначальные образы, имаго, мифологические образы, поведенческие стереотипы (Jung, 1943). Архетип – это универсальная мыслительная форма (идея), содержащая значительный эмоциональный элемент. Эта мыслительная форма создает образы или видения, в обычной бодрствующей жизни соответствующие некоторым аспектам сознательной ситуации. Например, архетип матери продуцирует образ матери, который затем отождествляется с реальной матерью. Иными словами, ребенок наследует предсформированную концепцию генетической матери, и это частично определяет то, как он будет воспринимать собственную мать. На детское восприятие матери также влияет то, что она собой являет, и младенческие переживания ребенка. Таким образом, опыт ребенка – единый продукт внутренней предрасположенности воспринимать мир определенным образом и действительной природы самого мира, и его переживания во многом сходны с теми, что испытывает индивид любой эпохи и любой части света. Скажем, суть матерей осталась во многом той же на протяжении расовой истории, так что наследуемый ребенком архетип матери подобен реальной матери, с которой он взаимодействует.
Как рождается архетип? Это – постоянный "осадок" переживания, стабильно повторяющегося на протяжении многий поколений. Например, бесчисленные поколения наблюдали странствие солнца с одной стороны небосклона на другую. Повторение этого переживания в конце концов зафиксировалось в коллективном бессознательном как образ солнечного божества, могущества светозарного небесного тела, которое люди боготворили и которому поклонялись. Определенные представления о верховном божестве основаны на солнечном архетипе.
Аналогично, люди на протяжении своей жизни подвергались воздействию многочисленных сил природы – землетрясений, ливней, наводнений, ураганов, молний, лесных пожаров и т.д. Из этих переживаний возник архетип энергии, предрасположенность ощущать энергию, попадать под ее власть, желание создавать и контролировать энергию. Детское восхищение хлопушками, юношеское увлечение автогонками, навязчивый интерес взрослых к атомной энергии коренятся в архетипе энергии. Этот архетип управляет людьми, подвигая к открытию новых видов энергии. Наш атомный век выражает господство архетипа энергии. Таким образом, архетипы функционируют как напряженные атомные энергетические центры, стремящиеся в каждом поколении продуцировать повторение одних и тех же переживаний.
Архетипы не обязательно изолированы друг от друга в коллективном бессознательном. Они взаимопроникают и смешиваются. Так, могут сочетаться архетип героя и архетип мудрого старца, порождая образ "короля-философа", человека, вызывающего восхищение и уважение как героический вождь и мудрый пророк. Иногда – так, по-видимому, произошло в случае с Гитлером, – возникает смешение архетипов демона и героя, так что некто становится сатанинским лидером.
Как мы уже видели, архетип может стать ядром комплекса, притягивающим переживания. Тогда архетип может проникать в сознание через ассоциированные переживания. Мифы, сновидения, видения, ритуалы, невротические и психотические симптомы, произведения искусства содержат значительное количество архетипического материала и представляют лучший источник наших знаний относительно архетипов. Юнг и его сотрудники проделали гигантскую работу по выявлению архетипов в религиозных представлениях, мифах и сновидениях.
Предполагается, что в коллективном бессознательном содержится множество архетипов. Некоторые из тех, что были выявлены – архетипы рождения, возрождения, смерти, власти, волшебства, целостности, героя, ребенка. Бога, мудрого старца, матери-земли, животного.
Хотя все архетипы могут быть рассмотрены как автономные динамические системы, относительно независимые от остального в личности, некоторые развились настолько, что в полной мере оправдывают отношение к себе как к отдельным системам внутри личности. Это: маска, анима и анимус, тень.
Маска
Маска (persona) – это личина, которую человек надевает в ответ на требования социальных условностей и традиций и в ответ на внутренние архетипические потребности. (Jung, 1945). Это – роль, предписанная человеку обществом, та партия, которую он должен исполнять в жизни соответственно общественным ожиданиям. Цель маски – произвести определенное впечатление на других, и она часто – хотя и не всегда – скрывает истинную природу человека. Маска или личина – это публичная личность, те стороны, которые человек являет миру или которые навязаны ему общественным мнением, в противоположность собственной личности, скрытой за социальным фасадом.
Если, как это часто случается, Я отождествляется с маской, индивид сознает в большей мере не свои реальные чувства, а ту роль, которую играет. Он отчуждается от себя, и вся личность становится плоской, двухмерной. Он становится видимостью человека, отражением общества – вместо того, чтобы быть самостоятельным человеческим существом.
Ядро, из которого развивается маска, – архетип. Этот архетип, как и все, происходит из расового опыта; в этом случае опыт состоит в социальных взаимодействиях, в которых принятие социальной роли служило на пользу людям как социальным животным. (В некоторых аспектах маска напоминает Сверх-Я по Фрейду).
Анима и анимус
Широко признано, что человек в сущности – животное бисексуальное. На физиологическом уровне мы видим, что и у мужчин, и у женщин выделяются и мужские, и женские гормоны. На психологическом уровне у представителей обоих полов обнаруживаются как маскулинные, так и фемининные характеристики. Гомосексуальность – лишь одно из явлений, хотя и наиболее яркое, из тех, что положили начало представлениям о человеческой бисексуальности.
Фемининную сторону мужской личности и маскулинную сторону женской Юнг приписывает архетипам. Фемининный архетип в мужчине называется анима, маскулинный архетип в женщине – анимус. (Jung, 1945, 1954). Эти архетипы, хотя и могут быть обусловлены хромосомами и половыми железами, являются продуктами мужских расовых переживаний, связанных с женщинами, и женских, связанных с мужчинами. Иными словами, мужчина, живя с женщиной на протяжении веков, стал феминизированным; женщина, живя с мужчиной, стала маскулизированной.
Эти архетипы не только являются причиной наличия у представителя каждого пола черт противоположного; они также действуют как коллективные образы, мотивирующие представителей каждого пола на то, чтобы понять представителей другого и ответить. Мужчина чувствует природу женщины через реальность своей анимы, женщина чувствует мужскую природу через реальность своего анимуса. Но анима и анимус могут привести к непониманию и разладу, если архетипический образ продуцируется безотносительно к реальному характеру партнера. Так, если мужчина пытается отождествить свой образ идеальной женщины с реальной женщиной и недостаточно принимает в расчет расхождение между идеальным и реальным, он может жестоко страдать, когда поймет, что эти двое не тождественны. Между требованиями коллективного бессознательного и реальностью внешнего мира должен быть компромисс, иначе человек не сможет достаточно хорошо адаптироваться.
Тень
Архетип тени содержит животные инстинкты, унаследованные людьми от низших форм жизни в ходе эволюции. (Jung, 1948а). Следовательно, тень воплощает животную сторону человеческой природы. Как архетип, тень ответственна за наши представления о первородном грехе; проецируясь вовне, она становится дьяволом или врагом.
Архетип тени ответственен и за появление в сознании и поведении неприятных и социально-неодобряемых мыслей, чувств, действий. Они могут либо укрываться от публичного позора за маской, либо вытесняться в личное бессознательное. Таким образом, теневая сторона личности, обязанная своим рождением архетипу, пронизывает частные аспекты Я и значительную часть личного бессознательного.
Тень с ее энергией и страстностью животных влечений придает личности более объемное, трехмерное существование. (Читатель отметит сходство между тенью и представлениями Фрейда об ид).
Самость
В ранних своих работах Юнг считал самость эквивалентом психики или всей личности. Однако, приступив к исследованию расовых основ личности и открыв архетипы, он обнаружил один архетип, представляющий стремление человека к целостности. Этот архетип выражается в различных символах, главный из которых – мандала или магический круг (Jung, 1955а). В работе "Psychology and alchemy" (1944) Юнг разрабатывает психологию целостности, основанную на символе мандалы. Главным понятием этой психологии целостного единства выступает самость.
Самость – это центр личности, вокруг которого группируются все остальные системы. Она удерживает эти системы вместе и обеспечивает личности единство, равновесие и стабильность.
"Если мы вообразим сознательный ум, центром которого является Я, как противоположный бессознательному и дополним нашу мысленную картину процессом ассимиляции бессознательного, то мы эту ассимиляцию можем рассмотреть как своего рода сближение сознательного и бессознательного, и тогда центр личности совпадает не с Я, а со срединной точкой между сознательным и бессознательным. Это будет точка нового равновесия, новый центр всей личности, действительный центр, который, имея ввиду его положение между бессознательным и сознательным, обеспечивает новое и более прочное основание личности" (Jung, 1945, с. 219).
Самость – это цель жизни, цель, к которой люди постоянно стремятся, но которой редко достигают. Как и все архетипы, она мотивирует человеческое поведение и заставляет искать целостности, особенно на религиозном пути. Истинные религиозные переживания почти так же близки к переживанию самости, как то, к чему когда-либо смогут прийти люди, а фигуры Христа и Будды – настолько отчетливые выражения архетипа самости, насколько возможно в современном мире. Неудивительно, что самость была открыта Юнгом при исследовании религий Востока, где поиск целостности и единства с миром посредством ритуальных практик (например, йоги) развит гораздо сильнее, чем в западных религиях.
Прежде, чем самость воплотится, необходимо, чтобы различные компоненты личности прошли полное развитие и индивидуализацию. Поэтому архетип самости не очевиден до достижения человеком кризиса середины жизни. В этот период человек начинает предпринимать серьезные попытки сместить центр личности с сознательного Я на центр между сознательным и бессознательным. Этот срединный регион – область самости.
Представление о самости – быть может, самое важное психологическое открытие Юнга и представляет кульминационный момент в его исследовании архетипов.
Установки
Юнг различает две основные установки или ориентации личности – установку экстраверсии и установку интроверсии. Экстравертивная установка ориентирует человека на внешний, объективный мир; интровертивная установка ориентирует его на внутренний, субъективный мир. (1921).
В личности присутствуют обе противоположные установки, но обычно одна из них доминирует и является сознательной, тогда как другая занимает низшее положение и является бессознательной. Если Я в отношении мира будет преимущественно экстравертировано, то личное бессознательное будет интровертировано.
Функции
Существует четыре фундаментальные психологические функций: мышление, чувство, ощущение и интуиция. Мышление идеационно и интеллектуально. При помощи мышления люди пытаются понять сущность мира и свою собственную. Чувство – оценочная функция; оно определяет ценность вещей, позитивную или негативную, для субъекта. Чувство как функция дает людям субъективные переживания удовольствия и боли, гнева, страха, горя, радости и любви. Ощущение – перцептивная или реалистическая функция. Оно дает конкретные факты или репрезентации мира. Интуиция – это восприятие на основе бессознательных процессов и содержаний. Интуитивный человек проходит мимо фактов, чувств, идей, направленных на поиск сути реальности.
Природу четырех функций можно пояснить на следующем примере. Допустим, человек стоит на краю Большого Каньона реки Колорадо. Если доминирует чувство, он будет переживать благоговение, восхищение грандиозностью и захватывающей дух красотой. Если им управляет ощущение, он просто увидит каньон так, как тот может выглядеть на фотографии. Если Я под контролем функции мышления, он попытается понять, что представляет собой каньон с точки зрения геологических принципов и теории. Наконец, если превалирует функция интуиции, наблюдатель скорее всего увидит Большой Каньон как загадку природы, значение которой можно частично раскрыть или почувствовать как нечто мистическое.
Существует ровно четыре психические функции, не больше и не меньше, "к которым я пришел, – пишет Юнг, – исключительно эмпирически",
"но, как покажет дальнейшее обсуждение, эти четыре функции образуют своего рода единство. Ощущение устанавливает, что имеет место в действительности, мышление дает возможность понять смысл этого, чувство говорит о его ценности, а интуиция указывает на то, откуда это, вероятно, пришло и куда движется. Таким образом, мы можем сориентироваться в отношении ситуации в мире так же полно, как определяем географическое местоположение при помощи широты и долготы" (1931, сс. 540-541).
Мышление и чувство называются рациональными функциями, так как пользуются обоснованием, суждением, абстракцией и обобщением. Они дают людям возможность искать в мире закономерность. Ощущение и интуиция считаются иррациональными функциями, поскольку основаны на восприятии конкретного, единичного, случайного.
Хотя человек располагает всеми четырьмя функциями, они не обязательно развиты в равной степени. Обычно одна их четырех функций возвышается над тремя остальными и играет в сознании доминирующую роль. Она называется высшая функция. Одна из трех остальных по отношению к высшей обычно выступает как дополнительная. Если что-то мешает действию высшей функции, ее место автоматически занимает дополнительная.
Наименее дифференцированная их четырех функций называется низшей функцией. Она вытеснена и бессознательна. Низшая функция проявляется в сновидениях и фантазиях. Низшая функция также имеет ассоциированную с ней дополнительную.*
* Варианты: вспомогательная, подчиненная.
Если четыре функции разместить на равном друг от друга расстоянии по окружности, то центр круга будет представлять синтез четырех полностью дифференцированных функций. В таком синтезе нет ни высших, ни низших, ни дополнительных функций. Все они обладают в личности равной силой. Такой синтез возможен, когда самость полностью воплощена в действительность. Но так как это невозможно, синтез четырех функций представляет идеальную цель, к которой стремится личность.
Взаимодействие между системами личности
Различные системы и установки, из которых складывается целостная личность, взаимодействуют тремя различными способами. Одна система может компенсировать слабость другой, противостоять другой системе, или же две или более систем могут объединяться.
Компенсацию можно проиллюстрировать на примере экстраверсии и интроверсии – противоположно направленных установок. Если экстраверсия – доминирующая или высшая установка сознательного Я, то бессознательное будет компенсироваться через развитие вытесненной интровертивной установки. Это означает, что, если экстравертивная установка почему-либо фрустрируется, низшая интровертивная установка захватит власть над личностью и будет себя проявлять. Период интенсивного экстравертивного поведения обычно сменяется периодом интровертивного. Сны также носят компенсаторный характер, так что сны преимущественно экстравертированной личности будут интровертивны, и наоборот.
Отношения компенсации возможны и между функциями. Человек, в сознании которого основную роль играют мышление и чувство, бессознательно будет интуитивным и ощущающим. Аналогично, Я и анима мужчины, Я и анимус женщины выполняют по отношению друг к другу компенсаторную функцию. Нормальное мужское Я маскулинно, а анима фемининна; нормальное женское Я фемининно, а анимус маскулинен. В целом все содержание сознательного компенсируется содержанием бессознательного. Принцип компенсации обеспечивает своего рода равновесие или баланс между противоположными элементами, что предотвращает невротическую неуравновешенность психики.
В сущности, все теоретики личности, любой веры и убеждений, полагают, что в личности действуют противоположные тенденции, которые могут вступать в конфликт. Юнг – не исключение. Он полагает, что психологическая теория личности должна строиться на принципе противоречия и конфликта, ибо напряжение, создаваемое конфликтующими стихиями, есть суть самой жизни. Без напряжения нет энергии и, следовательно, личности.
Оппозиция возникает в личности повсеместно: между Я и тенью, между Я и личным бессознательным, между маской и анимой или анимусом, между маской и личным бессознательным, между коллективным бессознательным и маской. Интроверсия противоположна экстраверсии, мышление противоположно чувству, ощущение противоположно интуиции. Я, подобно теннисному мячику, мечется между требованиями общества и внутренними требованиями коллективного бессознательного. В результате этой борьбы развивается маска, или личина. Затем маска оказывается под огнем других архетипов коллективного бессознательного. Женщина в мужчине, то есть анима, вторгается в его маскулинную природу, а анимус пробивает скорлупу женской фемининности. Соперничество иррациональных и рациональных сил не утихает никогда. Конфликт – непременный факт жизни.
Обязательно ли личность оказывается в положении дома, который обитатели пытаются поделить между собой? Юнг полагает, что нет. Полярные элементы не только противостоят друг другу, но также притягивают и стремятся друг к другу. Это похоже на ситуацию мужа и жены: они ругаются, но объединяет их именно то, по поводу чего они ругаются. Единство противоположностей достигается за счет того, что Юнг назвал трансцендентной функцией (см. ниже). Действие этой функции завершается синтезом противоположных систем, что проявляется в стабилизации и интеграции личности. Центр этой интегрированной личности – самость.
Пример взаимодействия между системами личности. Чтобы проиллюстрировать варианты взаимодействий внутри психики, рассмотрим отношения между анимой и другими системами личности. Юнг пишет: "...вся природа мужчины предполагает женщину... его система с самого начала настроена на женщину" (Jung, 1945, с. 188). Младенца мужского пола, располагающего архетипом женщины, инстинктивно влечет к первой женщине, которую он узнает на опыте – обычно это мать. Однако с возрастом эти узы начинают его ограничивать и фрустрировать или даже составлять для ребенка опасность, так что сформированный в Я комплекс матери вытесняется в личное бессознательное.
В то же время фемининные черты и установки, привнесенные в Я анимой, также вытесняются, ибо противоречат мужской роли, предписываемой обществом. Иными словами, его врожденная фемининность вытесняется силами, исходящими от маски и других архетипов.
В результате этого двойного вытеснения чувства ребенка по отношению к матери и собственной фемининности уводятся из Я в личное бессознательное. Таким образом, восприятие мужчиной женщин, его чувства и поведение по отношению к ним направляются объединенными силами личного и коллективного бессознательного.
Задача интеграции, возлагаемая на Я в связи с этими сложностями между архетипом матери и фемининным архетипом (анимой) – найти женщину, напоминающую образ матери и удовлетворяющую потребностям анимы. Если выбирается женщина, отличная от одной или обеих бессознательных моделей, возникнут проблемы, так как сознательные положительные чувства к ней будут разрушаться негативными бессознательными чувствами. Это приведет к тому, что мужчина не будет ею удовлетворен и станет обвинять ее в различных воображаемых ошибках и поступках, не сознавая истинных причин своего недовольства. При нормальном действии трансцендентной функции она объединит противоречивые импульсы и приведет его к выбору супруги, с которой он будет счастлив.
Успех всех важных жизненных решений с необходимостью предполагает внимание как к бессознательным, так и к сознательным факторам. Юнг говорит, что плохая адаптация и несчастья в огромной мере возникают из-за одностороннего развития личности, при котором игнорируются важные грани человеческой натуры. Это отвержение порождает личностные нарушения и иррациональное поведение.
Личность, по Юнгу, – чрезвычайно сложная структура. Речь не только о том, что в нее входит много компонентов – число возможных архетипов и комплексов, к примеру, огромно, – но и о том, что отношения между ними очень запутаны. Ни у одного другого теоретика личности вы не встретите столь богатого и сложного описания структуры личности.
Динамика личности
Юнг утверждает, что личность или психика представляет частично закрытую энергетическую систему. Она считается не вполне закрытой, систему может пополнять энергия из внешних источников – например, посредством питания, – и энергия может уходить из системы – например, через мышечную работу. Кроме того, стимулы извне могут менять распределение энергии внутри системы. Например, это происходит тогда, когда внезапное изменение внешнего мира переориентирует наше внимание и восприятие. Тот факт, что движущие силы личности являются объектом влияния и изменения со стороны внешних источников, означает, что личность не может достичь полной стабильности, как могло бы быть в закрытой системе. Стабильность может быть лишь относительная.
Психическая энергия
Энергия, посредством которой осуществляется работа личности, называется психической энергией. (Jung, 1948b). Психическая энергия – это проявление жизненной энергии, то есть энергии организма как биологической системы. Психическая энергия возникает так же, как вся витальная энергия – из метаболических телесных процессов. Термин, используемый Юнгом для обозначения жизненной энергии, – либидо, но это понятие используется и как эквивалентное понятию психической энергии. Юнг не занимает определенной позиции в отношении психической и физической энергий, но полагает, что возможна гипотеза об их своеобразном реципрокном взаимодействии.
Психическая энергия – гипотетический конструкт; это не конкретная субстанция или феномен. Следовательно, ее нельзя измерить или увидеть. Психическая энергия находит проявление в форме актуальных или потенциальных сил. Желание, воля, чувство, внимание, стремление – примеры актуальных сил в личности; предрасположенность, склонность, тенденция, установка – примеры потенциальных сил.
Психические ценности. Количество психической энергии, вложенной в тот или иной элемент личности, называется ценностью этого элемента. Ценность – мера напряженности. Когда мы говорим, что какая-то идея или чувство очень ценны, мы имеем ввиду, что эта идея или чувство представляет существенную силу в плане побуждения и управления поведением. Человек, для которого очень ценна истина, отдаст много энергии ее поискам. Ценящий власть будет мотивирован на ее достижение. Напротив, если что-то имеет заурядную ценность, к этому будет привлечена незначительная энергия.
Абсолютную ценность идеи и чувства определить невозможно, но можно определить относительную. Простой, хотя и не всегда безупречный, способ определения относительной ценности – спросить человека, предпочитает ли он одну вещь другой. Порядок предпочтений можно принять как примерный показатель относительной силы ценностей. Или же можно организовать экспериментальную ситуацию и выяснить, будет ли индивид работать старательнее при одном мотиве сравнительно с другим. Наблюдение за чьей-либо деятельностью в течение определенного периода времени дает достаточно ясную картину относительных ценностей. Если человек больше времени уделяет чтению, чем карточной игре, можно допустить, что чтение для него более ценно, чем карты.
Констеллируюшая сила комплекса. Такие наблюдения и тесты хотя и могут быть полезны при определении сознательных ценностей, прольют мало света на ценности бессознательные. Последние определяются на основе оценки "констеллирующей силы ядерного элемента комплекса". Констеллирующая сила комплекса состоит в том, сколько групп объектов приводятся в ассоциативные отношения ядерным элементом комплекса. Так, если у кого-то сильный комплекс патриотизма, это означает, что ядро – любовь к своей стране – создаст вокруг себя констелляции переживаний. Одна такая констелляция может содержать важные события национальной истории, другая – позитивные чувства по отношению к национальным героям и лидерам. Высоко патриотичный человек предрасположен любой новый опыт соотносить с одной из констелляций, ассоциированных с патриотизмом.
Как можно измерить констеллирующую силу ядерного элемента? Юнг обсуждает три метода: 1) прямое наблюдение плюс аналитическая дедукция; 2) выявление индикаторов комплекса и 3) измерение интенсивности эмоционального выражения.
Посредством наблюдения можно оценить количество ассоциаций, привлеченных к ядерному элементу. Человек с сильным материнским комплексом будет склонен вводить тему матери или чего-то, с ней связанного, в любой разговор вне зависимости от уместности этого. Он будет предпочитать истории или фильмы, где мать играет главную роль, и будет превращать в события огромной важности праздники, посвященные Богородице и все остальные случаи, когда можно воздать почести своей матери. Он будет склонен имитировать мать, принимая ее предпочтения и интересы, его будут привлекать ее друзья и знакомые. И он будет предпочитать ровесницам женщин старшего возраста.
Комплекс не всегда проявляется внешне. Он может проявиться во сне или в какой-либо неясной форме, так что для того, чтобы выявить значимость главного переживания, необходимы косвенные доказательства. Именно это имеется в виду под аналитической дедукцией.
Индикатор комплекса – это любое нарушение поведения, указывающее на присутствие комплекса. Это может быть оговорка, например, если человек вместо "жена" говорит "мать". Это может быть необычная блокировка памяти, когда человек не может вспомнить имени друга, поскольку имя напоминает имя матери или нечто, с ней ассоциирующееся. Индикаторы комплекса проявляются и в тесте словесных ассоциаций.
Существование комплексов Юнг открыл в 1903 г. в экспериментах с использованием теста словесных ассоциаций. Этот тест, столь широко ныне используемый при обследовании личности, представляет набор слов, которые по одному зачитываются тестируемому. По инструкции, человек на каждое из них должен отвечать первым пришедшим на ум словом. Если реакция на какое-то слово потребовала необычно много времени, это указывает на то, что слово каким-то образом связано с комплексом. Если тестируемый просто повторяет стимульное слово или вообще не способен среагировать, это также выступает как индикатор комплекса.
Интенсивность эмоциональной реакции на ситуацию – другой показатель силы комплекса. Если сердце бьется чаще, глубже становится дыхание, отливает от лица кровь – все это хорошие показатели того, что затронут сильный комплекс. Сочетание физиологических измерений (частота пульса, дыхания, изменение сопротивления кожи и др.) с тестом словесных ассоциаций дает возможность достаточно точно определить силу комплекса.
Принцип эквивалентности
Свой взгляд на психодинамику Юнг основывает на двух фундаментальные принципах – принципе эквивалентности и принципе энтропии. (Jung, 1948). Согласно принципу эквивалентности, если энергия расходуется на создание некоторой ситуации, то же количество энергии появится в другом участке системы. Обучающиеся физике знают этот принцип как первый закон термодинамики или предложенный Гельмгольцем закон сохранения энергии. Применительно к психическому функционированию в понимании Юнга, принцип гласит, что если какая-то ценность ослабевает или исчезает, количество энергии для психики не будет потеряно, но возродится в новой ценности. Снижение одной ценности неизбежно означает возвышение другой. Например, если ребенок начинает меньше любить семью, возрастает его интерес к другим людям и вещам. Человек, потерявший интерес к своему хобби, обычно скоро обнаруживает, что на месте старого хобби возникло новое. Если ценность вытесняется, связанная с ней энергия может уходить на построение сновидений и фантазий. Разумеется, возможно и распределение энергии утерянной ценности между несколькими другими.
В плане функционирования целостной личности принцип эквивалентности гласит, что если энергия уходит из одной системы, например, Я, она возникает в другой системе, например, в маске. Или, если все больше ценностей вытесняются в теневую часть личности, она усилится за счет других структур. Аналогично, дезэнергетизация сознательного Я сопровождается энергетизацией бессознательного. Энергия беспрерывно перетекает из одной системы личности в другую. Это перераспределение энергии составляет динамику личности.
Разумеется, принцип сохранения энергии не может жестко применяться к частично закрытым системам, каковой является личность. Энергия добавляется к психике или уходит из нее, и соотношение того и другого может сильно варьировать, что вероятно, и происходит. Следовательно, подъем или падение ценностей могут быть связаны не только с перемещениями энергии из одной части системы в другую, но зависеть от прироста энергии за счет внешних источников и ее уменьшения за счет мускульной работы. Еда или отдых укрепляют умственно и физически, а работа или тренировка в течение определенного времени – утомляет. Эти энергетические обмены между психикой и организмом или внешним миром представляют, как и перераспределение энергии внутри самой психики, большой интерес для Юнга и для всех психологов динамического направления.
Принцип энтропии
Принцип энтропии, или второй закон термодинамики, в сущности утверждает, что если два тела с различной температурой привести в соприкосновение, то тепло будет переходить из более горячего в более холодное. Другой пример – течение воды: при наличии свободного канала оно всегда направлено от высокого уровня к низкому. Действие принципа энтропии находит выражение в равновесии сил. Более теплый объект отдает термальную энергию более холодному, пока температура обоих не сравняется. В этот момент обмен энергией прекращается, что называется термальным балансом между объектами.
Принцип энтропии в том изложении, в котором его использует Юнг для описания личностной динамики, гласит, что распределение энергии в психике стремится к равновесию, балансу. Простейший случай: если две ценности (энергетические напряженности) неодинаковой силы, то возникнет тенденция перехода энергии от более сильной к более слабой, пока не возникнет баланс. Однако, коль скоро психика – не закрытая система, энергия может добавляться или отниматься у любой из противоположных ценностей, что нарушит равновесие. Хотя постоянный баланс сил внутри личности недостижим, это – идеальное состояние, на достижение которого направлено перераспределение энергии. Идеальное состояние, в котором вся энергия равномерно распределена между различными полностью развитыми системами, – самость. Следовательно, когда Юнг утверждает, что целью психического развития является само-осуществление, он имеет в виду, что динамика личности движется в направлении совершенного равновесия сил.
Направленность потока энергии от центра с более высоким потенциалом – фундаментальный принцип управляющий распределением энергии между системами личности. Это значит, что слабая система стремится поднять свой статус за счет сильной, и это создает в личности напряжение. Например, если сознательному Я придается большая ценность сравнительно с бессознательной сферой, в личности возникает значительное напряжение за счет стремления части энергии перейти из сознательной системы в бессознательную. Аналогично, энергия высшей установки, будь то экстраверсия или интроверсия, имеет тенденцию движения к низшей. Сверхэкстраверт находится под давлением, вынуждающим развитие интровертированной части его натуры. Это общее правило созданной Юнгом психологии – любое одностороннее развитие личности порождает конфликт и напряжение, а равномерное развитие всех составляющих личности создает гармонию, покой и состояние удовлетворенности.
Однако, как указывает Юнг, состояние совершенного равновесия таково, что энергия вообще не возникает – ибо продуцирование энергии требует разности потенциалов между различными компонентами системы. Когда все части находятся в равновесии, что называется идеальной энтропией, система останавливается в развитии и замирает. Таким образом, живой организм не может достичь полной энтропии.
Применение энергии
Вся доступная личности энергия используется в двух общих целях. Часть ее расходуется на работу, необходимую для поддержания жизни и продолжения рода. Это врожденные, инстинктивные функции, например, пищевая или половая. Они протекают в соответствии с природными биологическими законами. Энергия, избыточная в отношении этих инстинктивных потребностей, может быть использована в культурной или духовной деятельности. По Юнгу, эти виды деятельности составляют более высоко развитые жизненные цели. Когда человек начинает более эффективно удовлетворять биологические потребности, в распоряжении культурных интересов оказывается больше энергии. По мере того, как с возрастом тело требует все меньше энергии, больше энергии оказывается в распоряжении психической деятельности.
Развитие личности
Самая заметная черта теории личности Юнга, помимо концепции коллективного бессознательного и его архетипов, – то внимание, которое он уделяет поступательному характеру развития личности. Юнг полагает, что люди постоянно прогрессируют или стараются прогрессировать от менее совершенного к более совершенному. Он считает также, что человечество в целом постоянно эволюционирует к более дифференцированным формам существования.
Что является целью развития? К какому итогу движется человек и человечество? Конечная цель обозначается как само-осуществление. Само-осуществление означает максимально полную, завершенную дифференциацию и гармоничное сочетание всех аспектов целостной человеческой личности. Это означает, что психика выработала новый центр, самость, который занимает место старого центра, Я. Вся эволюция психики, от первых примитивных организмов до людей – это парад прогресса. Прогресс не останавливается с появлением человека; как человек представляет высшую ступень в отношении животных, так цивилизованный человек выступает как более совершенный по сравнению с первобытным. Но и цивилизованному человеку предстоит еще долгий путь до окончания его эволюционного странствия. Именно будущее человека интересует Юнга и именно о нем он так много пишет в своих обширных трудах.
Каузальность против телеологии
Идея цели, направляющей человеческую судьбу и определяющей его удел, представляет, по существу, телеологическое или финалистическое объяснение. Телеологическая точка зрения объясняет настоящее с точки зрения будущего. В соответствии с ней, человеческая личность понимается исходя из того, к чему она движется, а не из того, что было прежде. С другой стороны, настоящее можно объяснить прошлым. Это – точка зрения каузальности, согласно которой события настоящего – следствия или результаты предшествовавших обстоятельств или причин. Поведение в настоящем оценивается исходя из взгляда в прошлое.
Юнг утверждает, что психология, если она пытается понять личность в целом, нуждается в обеих точках зрения. Настоящее определяется не только прошлым (каузальность), но и будущим (телеология). Психологи в своем стремлении понять истину должны уподобиться двуликому Янусу. Одно лицо обращено в прошлое личности, другое – в будущее. Оба взгляда, сочетаясь, дадут полную картину личности.
Юнг полагает, что каузальность и телеология – лишь произвольно избираемые способы мышления, используемые учеными для упорядочивания и понимания естественных феноменов. Каузальность и телеология сами по себе в природе не обнаруживаются. Юнг указывает, что чисто каузальная установка скорее всего вызовет в людях чувство покорности и безысходности, ибо с каузальной точки зрения люди – пленники своего прошлого. Уже сделанное изменить нельзя. Финалистическая же установка дает людям надежду, нечто, ради чего стоит жить.
Синхрония
Ближе к концу жизни Юнг (1952а) выдвинул принцип, не связанный ни с каузальностью, ни с телеологией. Он назвал его принципом синхронии. Этот принцип применим к событиям, происходящим одновременно и не выступающим в отношении друг друга как причины: например, к соответствующим друг другу мысли и объективному событию. Такие совпадения переживал каждый. Кто-то думает о человеке – и тот появляется; или же нам может сниться сон о смерти друга или родственника, а затем мы узнаем, что это случилось именно в то время, когда мы видели сон. Как на свидетельство в пользу принципа синхронии Юнг ссылается на обширную литературу по телепатии, ясновидению и другим паранормальным феноменам. Он полагает, что многие из этих переживаний не могут объясняться случайными совпадениями; Юнг считает, что во Вселенной существует закон и иного типа, чем закон причинности. Феномены синхронии приписываются природе архетипов. Об архетипе говорят, что он по характеру психоидный, то есть и психологический, и физический. Следовательно, архетип может привнести в сознание образ физического события даже тогда, когда оно непосредственно не воспринимается. Архетип – не причина того и другого явления, скорее он обладает свойством, обеспечивающим возможность синхронии. Принцип синхронии – шаг вперед по сравнению с представлением о том, что мысль вызывает материализацию вещи, о которой думают.
Наследственность
В психологии Юнга наследственность занимает важное место. Во-первых, она ответственна за биологические инстинкты, служащие самосохранению и воспроизводству. Инстинкты составляют животную сторону человеческой натуры. Это – узы, связывающие с животным прошлым. Инстинкт – это внутреннее побуждение действовать определенным образом при возникновении определенного состояния тканей организма. Например, голод побуждает поисковое пищевое поведение и поглощение пищи. Взгляды Юнга на инстинкт соответствуют принятым в современной биологии (Jung, 1929, 1948 с).
В то же время взгляды Юнга резко расходятся с современными биологическими представлениями, когда он утверждает наследование не только биологических инстинктов, но и родовых "переживаний". Эти переживания или, говоря корректнее, возможность повторения переживаний собственных предков, врождены в форме архетипов. Как мы видели, архетип – это расовое воспоминание, ставшее наследственным, благодаря тому, что часто и универсальным образом повторялось на протяжении многих поколений. Приняв положение о культурном наследовании, Юнг встает в один ряд с приверженцами идеи наследования приобретенных черт – доктрины, валидность которой подвергается сомнению большинством современных генетиков.
Стадии развития
Юнг, в отличие от Фрейда, специально не обсуждает стадии, которые проходит личность от младенчества до взрослости. В самые ранние годы либидо инвестируется в необходимую для выживания активность. До пятилетнего возраста появляются сексуальные ценности, достигая вершины в подростковом. В годы юности и ранней взрослости доминируют основные жизненные инстинкты и витальные процессы. Молодой человек энергичен, импульсивен, страстен, и все еще в значительной степени зависим от других. Это – период жизни, когда человек овладевает профессией, женится, заводит детей, обретает общественное положение.
К концу тридцатых – началу сороковых годов жизни происходит радикальная смена ценностей. Юношеские интересы и стремления заменяются новыми, более культурными и менее биологическими. Человек среднего возраста становится более интровертированным и менее импульсивным. Мудрость и прозорливость приходят на смену физической и умственной энергичности. Ценности личности сублимируются в социальные, религиозные, гражданские и философские символы. Человек становится более духовным.
Этот период – решающее событие человеческой жизни. Он и наиболее опасен, так как, если в переносе энергии возникают нарушения, личность может навсегда остаться искалеченной. Например, это случается, когда культурные и духовные ценности среднего возраста не используют всей энергии, до того вложенной в инстинктуальные цели. В этом случае высвобождающийся избыток энергии нарушает равновесие психики. Юнг достиг больших успехов в лечении людей среднего возраста, чья энергия не нашла соответствующего выхода. (Jung, 1931а).
Прогрессия и регрессия
Развитие может быть прогрессивным, направленным вперед, либо регрессивным, направленным назад. Говоря о регрессии. Юнг имеет в виду, что сознательное Я удовлетворительным образом согласуется с требованиями внешней среды и потребностями бессознательного. При нормальной прогрессии противостоящие силы объединяются в координированном и гармоничном течении психических процессов.
Когда движение вперед прерывается фрустрирующими обстоятельствами, либидо не может инвестироваться в экстравертивные, ориентированные на среду ценности. Иначе говоря, объективные ценности Я трансформируются в субъективные. Регрессия – антитеза прогрессии.
Тем не менее. Юнг считает, что регрессивное перемещение энергии не обязательно оказывает на приспособленность именно плохое воздействие. В реальности это может помочь найти путь в обход препятствия и возобновить движение вперед. Это возможно, так как бессознательное и личное и коллективное – содержит знание и мудрость индивидуального и расового прошлого, которые были вытеснены или отвергались. Осуществляя регрессию, Я может обнаружить в бессознательном полезные знания, которые позволят преодолеть фрустрацию. Люди должны обращать особое внимание на сны, так как сны – откровения бессознательного. В юнгианской психологии сновидение рассматривается как дорожный указатель в направлении развития потенциальных ресурсов.
Взаимодействие в развитии человека прогрессии и регрессии можно проиллюстрировать следующим условным примером. Молодой человек, преодолевший зависимость от родителей, встречает непреодолимое препятствие. Он обращается к родителям за советом и поддержкой. В физическом смысле он может к ним и не обратиться, но, тем не менее, его либидо совершит регрессию в бессознательное и реактивирует находящиеся там имаго родителей. Эти родительские образы могут дать ему те знания и ту поддержку, в которой он нуждается для преодоления фрустрации.
Процесс индивидуации
Главное в юнгианской психологии – положение о том, что человек имеет тенденцию к развитию в направлении стабильного единства. Развитие – это раскрытие изначальной врожденной недифференцированной целостности. Главная цель раскрытия – само-осуществление.
Для достижения этой цели необходимо, чтобы различные системы личности дифференцировались и полностью развились. Иначе, если какая-либо часть личности отвергается, отвергаемые и менее развитые системы будут действовать как центры сопротивления, пытающиеся захватить энергию более развитых систем. Если сопротивлений слишком много, человек становится невротичен. Это может произойти, если архетипам не позволено проявляться через сознательное Я или когда покров маски становится столь плотен, что остальная личность задыхается. Мужчина, ограничивающий выход своих фемининных импульсов, или женщина, подавляющая маскулинные наклонности, создают себе проблемы, так как в этих условиях анима и анимус найдут косвенные и иррациональные способы выражения. Чтобы личность была здоровой и интегрированной, каждая система должна иметь возможность достичь полной дифференциации, развития и выражения. Процесс достижения этого называется процессом индивидуации (Jung, 1939, 1950).
Трансцендентная функция
Когда благодаря процессу индивидуации достигается внутреннее многообразие, дифференцированные системы затем интегрируются посредством трансцендентной функции. (Jung, 1916b).
Эта функция наделена способностью объединять противостоящие тенденции нескольких систем и действовать в направлении идеальной цели совершенной целостности (самости). Цель трансцендентной функции – раскрытие сущности человека, и "осуществление – во всех ее аспектах – личности, изначально сокрытой в эмбриональной зародышевой плазме; продуцирование и раскрытие изначальной потенциальной целостности" (Jung, 1943, с. 103). Другие силы личности, в особенности вытеснение, могут противодействовать трансцендентной функции, но, несмотря на любое противодействие, будет иметь место объединяющее движение вперед если не на сознательном уровне, то на бессознательном. Бессознательное выражение движения к целостности мы находим в сновидениях, мифах и других символических репрезентациях. Один такой символ, постоянно возникающий в мифах, сновидениях, архитектуре, религии, искусстве – символ мандалы. Мандала – слово из санскрита, означающее "круг". Юнг предпринял тщательное исследование мандалы, представляющей эмблему единства как в восточных, так и в западных религиях.
Сублимация и вытеснение
Психическая энергия может перемещаться. Это означает, что она может быть перенесена из одного процесса в отдельной системе на другой процесс в той же или другой системе. Перенос осуществляется в соответствии с базовыми динамическими принципами эквивалентности и энтропии. Если это перемещение управляется процессом индивидуации и трансцендентной функцией, оно называется сублимацией. Сублимация означает перемещение энергии с более примитивных, недифференцированных, инстинктивных процессов к высшим культурным, духовным, более дифференцированным. Например, когда энергия, отнятая у сексуального побуждения, инвестируется в религиозные ценности, говорят, что эта энергия сублимирована. Ее форма изменилась в том смысле, что осуществляется иной тип работы; в данном случае религиозная работа заместила сексуальную.
Когда блокируется разряд энергии через инстинктивные или сублимационные каналы, говорят, что она вытесняется. Вытесненная энергия не может исчезнуть; в соответствии с принципом сохранения энергии она направляется куда-то еще. Соответственно, она находит место в бессознательном. Получая дополнительную энергию, бессознательное обретает больший заряд, чем сознательное Я. Когда это происходит, энергия из бессознательного стремится перетечь в Я – в соответствии с принципом энтропии – и разрушить рациональные процессы. Иначе говоря, высоко энергизированные бессознательные процессы будут стремиться прорваться через вытеснение, и если это удается, человек будет вести себя иррационально и импульсивно.
Сублимация и вытеснение в точности противоположны по характеру. Сублимация прогрессивна, вытеснение регрессивно. Сублимация движет психику вперед, вытеснение – назад. Сублимация служит рациональности, вытеснение – иррациональности. Сублимация интегративна, вытеснение дезинтегративно.
В то же время Юнг просит не забывать, что, поскольку вытеснение регрессивно, оно может помочь индивиду найти в бессознательном ответ на свои проблемы и, таким образом, вернуться к движению вперед.
Символизация
Символу в юнгианской психологии приписываются две основные функции. С одной стороны, он представляет попытку удовлетворения фрустрированного инстинктивного импульса; с другой – воплощает архетипический материал. Развитие танца как формы искусства – пример попытки символического удовлетворения фрустрированного импульса – полового влечения. Тем не менее символическая репрезентация инстинктуальной активности никогда не приносит полного удовлетворения, поскольку не достигает реального объекта и не приводит к полному расходованию либидо. Танец не полностью замещает более прямые формы сексуального выражения; следовательно, постоянно идет поиск более адекватной символизации сдерживаемых инстинктов. Юнг полагает, что продвижение цивилизации на все более высокие уровни обусловлено открытием "лучших" символов, то есть тех, которые позволяют разряжать больше энергии и снимать больше напряжения.
В то же время одна из ролей символа – сопротивление импульсу. Коль скоро энергия отвлекается символом, она не может импульсивно разряжаться. Например, танцор во время танца не занят непосредственно половой деятельностью. С этой точки зрения символ – то же, что сублимация. То и другое предполагает перемещение либидо.
Способность символа репрезентировать линии развития личности, особенно – поиск целостности, играет в юнгианской психологии чрезвычайно важную роль. Это – очевидный оригинальный вклад Юнга в теорию символизма. Вновь и вновь в своих работах Юнг обращается к обсуждению символизма; символизм выступил предметом нескольких важных его книг. Сущность юнгианской теории символа мы находим в цитате: "Символ – это не знак, скрывающий нечто, всем известное. Не таково его значение; напротив, он представляет попытку пролить свет посредством аналогии на нечто, до сей поры принадлежащее миру неизвестного или на нечто еще несостоявшееся" (Jung, 1916а, с. 287).
Символы – репрезентации психики. Они не только выражают накопленную человечеством мудрость – расовую и обретенную индивидуально, но могут также репрезентировать уровни развития, далеко опережающие нынешнее состояние человечества. Символами обозначена судьба человека, высшая эволюция его психики. Содержащееся в символе знание людям напрямую неизвестно; чтобы обнаружить содержащееся в нем послание, нужно расшифровать символ.
Два аспекта символа – один ретроспективный, руководствующийся инстинктами, другой проспективный, связанный с конечными целями человечества, – два звена одной цепи. Символ можно проанализировать с каждой стороны. Ретроспективный тип анализа раскрывает инстинктуальную базу символа, проспективный – тоску человека по завершенности, возрождению, гармонии, очищению и т.п. Первый тип анализа – каузальный, редуктивный; второй – телеологический, финалистический. Полное объяснение символа возможно на основе того и другого. Юнг считает, что до него проспективный характер символа игнорировался в пользу представлений о том, что символ – лишь продукт фрустрированных импульсов.
Психическая интенсивность символа всегда больше, чем ценность вызвавшей его причины. Это означает, что за появлением символа стоят и движущая сила, и сила притяжения. Толчок дает энергия инстинктов, притяжение обусловлено трансцендентальными целями. Изолированного действия любой из этих сил для возникновения символа недостаточно. Следовательно, психическая интенсивность стимула – продукт совместного действия каузальной и финалистической детерминант и, следовательно, она превышает силу одного каузального фактора.
Типичные исследования. Методы исследования
Юнг был мыслителем и ученым. Факты он отыскивал везде – в древних мифах и современных сказках; в жизни первобытных людей и в современной цивилизации; в религиях Запада и Востока; в алхимии, астрологии, телепатии, ясновидении; в сновидениях и видениях здоровых людей; в антропологии, истории, литературе, искусстве; в клинических и экспериментальных исследованиях. Во множестве статей и книг он представляет эмпирические данные, служащие основой для его теории. Юнг настаивал на том, что его больше интересует не теория, а факты. "У меня нет системы, я говорю о фактах" (из личной беседы с авторами, 1954).
Поскольку совершенно невозможно сделать обзор огромного эмпирического материала, собранного в бесчисленных работах Юнга, мы будем вынуждены ограничиться лишь малой частью типичных исследований.
Экспериментальное исследование комплексов
Первые привлекшие внимание психологов работы Юнга были построены на сочетании метода словесных ассоциаций и физиологического измерения эмоций. Тест словесных ассоциаций предполагает, что субъекту зачитываются по одному слова с инструкцией отвечать на каждое первым пришедшим на ум словом. При помощи секундомера фиксируется время, потребовавшееся для ответа на каждое слово. При этом в экспериментах Юнга измерялись изменения дыхания – при помощи прикрепленного к груди пневмографа – и изменения электропроводности кожи – при помощи гальванометра, прикрепленного к кисти руки. Эти два способа измерения давали дополнительные данные об эмоциональных реакциях на отдельные слова – хорошо известно, что эмоции влияют на дыхание и сопротивление кожи.
Эти методы Юнг использовал для выявления комплексов пациентов. Длительная задержка ответа на стимульное слово в сочетании с изменениями дыхания и кожного сопротивления указывают на то, что слово затронуло комплекс. Например, если ответ на слово "мать" следует после длительной паузы, при этом дыхание становится нерегулярным и кожное сопротивление меняется из-за того, что вспотели руки, – эти факты дают основание предположить наличие материнского комплекса. Если и на другие слова, связанные со словом "мать", следует схожая реакция, наличие названного комплекса считается доказанным.
Случаи
Как мы указывали в предыдущей главе, Фрейд опубликовал шесть больших описаний случаев. В каждом из этих описаний Фрейд пытался охарактеризовать динамику специфического патологического состояния, например истерии в случае Доры, паранойи в случае Шребера. За исключением нескольких кратких описаний, опубликованных Юнгом до разрыва с Фрейдом, он не оставил описаний случаев, сравнимых с теми, что опубликовал Фрейд. В работе "Symbols of transformation" Юнг проанализировал фантазии молодой американки, известной ему только по статье швейцарского психолога Теодора Флурно (Flournoy Т.). Это ни в каком смысле нельзя рассматривать как описание случая, как и анализ продолжительной серии сновидений в работе "Psychology and alchemy" (1944) или анализ серии выполненных пациентом картин, описанный в работе "A study in the process of individuation" (1950). В этих случаях Юнг использует сравнительный метод, привлекая историю, мифологию, религию и этимологию для того, чтобы показать архетипическую основу фантазий и сновидений. После разрыва с Фрейдом именно сравнительный метод обеспечивал Юнга данными, подтверждающими его идеи. Читателю, возможно, будет нелегко воспринять такие загадочные труды, как "Psychology and alchemy" (1944), "Alchemical studies" (1942-1957) и некоторые другие. Однако читатель найдет простой и понятный пример сравнительной методологии Юнга в написанной им в конце жизни работе "Flying saucers: a modern myth of things seen in the skies" (1958).
Сравнительное изучение мифологии, религии и оккультных наук Так как данные относительно архетипов трудно получить только на основе современных источников. Юнг большое внимание уделял мифологии, религии, алхимии и астрологии. Исследования привели его в области, куда психологи проникали редко, и он обрел обширные познания в столь глубоких сферах, как индуизм, даосизм, йога, конфуцианство, христианская месса, астрология, первобытная ментальность, алхимия.
Один из самых впечатляющих примеров попыток Юнга документально подтвердить существование расовых архетипов мы находим в работе "Psychology and alchemy" (1944). Юнг полагает, что богатая символика алхимии выражает многие, если не все, человеческие архетипы. В работе "Psychology and alchemy" он сравнивает большую серию сновидений пациента (не своего пациента) с алхимической символикой и приходит к заключению, что для того и другого характерны одни и те же черты. Это – tour de force* символического анализа, который, дабы быть оцененным, должен рассматриваться в его целостности. Несколько примеров дадут некоторое представление о методе Юнга.
* Главный трюк (франц.).
Клинический материал состоит из более чем тысячи сновидений и видений молодого человека. Интерпретация части этих сновидений и видений составляет первую часть книги. Остальное посвящено научному рассмотрению алхимии и ее отношения к религиозному символизму. В одном из сновидений ряд людей движется вокруг квадрата в левую сторону. Сновидец находится не в центре, а стоит на одной из сторон. Люди говорят, что нужно переделать гиббона (с. 119). Квадрат – символ работы алхимика, состоящей из разложения изначального хаотического единства первичного вещества на четыре элемента, что является подготовкой к новому их сочетанию в высшем и более совершенном единстве. Совершенное единство представлено кругом или мандалой, что во сне проявляется как движение по кругу. Гиббон или обезьяна означает загадочную алхимическую субстанцию, трансформирующую исходный материал в золото. Таким образом, сон означает, что пациент должен увести сознательное это из центра личности, чтобы позволить трансформироваться вытесненным примитивным побуждениям. Пациент может достичь внутренней гармонии, лишь интегрировав все элементы своей личности, так же, как алхимик мог достичь своей цели (чего так и не случалось) правильным смешением основных элементов. В другом сновидении перед сновидцем на столе стоял стакан, полный студенистой массы (с. 168). Стакан соответствует алхимическому прибору для дистилляции, содержимое – аморфной субстанции, которую алхимик надеется превратить в ляпис или философский камень. Алхимические символы этого сновидения показывают, что сновидец пытается или надеется трансформироваться во что-то лучшее.
Когда во сне движется вода, она репрезентирует возрождающую силу алхимической живой воды; когда сновидец находит голубой цветок, цветок означает месторождение filius philosophorum (гермафродитической фигуры алхимии), когда ему снится, что он бросает на землю золотые монеты, то тем самым выражается презрение к алхимическому идеалу. Когда пациент рисует колесо. Юнг усматривает связь между ним и алхимическим колесом, означающим процессы циркуляции в алхимической реторте, посредством которых предположительно осуществлялась трансформация материала. В том же духе Юнг интерпретирует бриллиант, который в сновидении пациента выступает как вожделенный ляпис, и яйцо – как первовещество, с которым начинается работа алхимика.
На протяжении всей серии сновидений, как показывает Юнг, обнаруживаются параллели между символами, используемыми сновидцем для репрезентации своих проблем и целей, и символами, изобретенными средневековыми алхимиками для репрезентации своих стремлений. Удивительной чертой сновидений явилось относительно точное изображение материальных аспектов алхимии. Юнг считает возможным указать на точное соответствие объектов сновидения иллюстрациям, обнаруженным в старых алхимических текстах. Из этого он заключает, что движущие силы личности средневекового алхимика, спроецированные на его изыскания, и движущие силы личности пациента в точности одинаковы. Это точное соответствие образов доказывает существование универсальных архетипов. Далее, Юнг, проводивший антропологические исследования в Африке и других частях света, находит воплощение тех же архетипов в мифах первобытных народов. Они находят выражение также и в религии и искусстве, как современном, так и примитивном. "Формы переживаний каждого индивида бесконечно многообразны, но, как и алхимические символы, все они – варианты определенных центральных типов, а они универсальны" (Jung, 1944, с. 463).
Сновидения
Как и Фрейд, Юнг уделял сновидениям большое внимание. Он видел их как проспективными, так и ретроспективными по содержанию, и осуществляющими компенсаторную функцию в отношении тех аспектов личности, которые отвергаются в состоянии бодрствования, например, в сновидениях мужчины, отвергающего свою аниму, появляются фигуры анимы. Кроме того, Юнг различал "большие" сновидения, в которых присутствует много архетипических образов, и "малые", содержание которых теснее связано с сознаваемыми проблемами сновидца.
Метод амплификации. Этот метод был разработан Юнгом для объяснения определенных аспектов сновидения, предположительно обладающих большой символической значимостью. Этот метод резко отличается от метода свободных ассоциаций. При свободном ассоциировании человек обычно дает линейную серию вербальных реакций по поводу определенного элемента сновидения. Элемент сновидения – лишь начальная точка для последующих ассоциаций, и те могут отдаляться от элемента, что обычно и происходит. При использовании метода амплификации сновидца просят не уходить от элемента и давать на него множество ассоциаций. Ответы образуют констелляцию вокруг определенного элемента сновидения и отражают его многогранное значение для сновидца. Юнг считает, что истинный символ многолик и никогда не может быть полностью понят. Аналитик может помочь процессу амплификации, дополняя его своими знаниями для объяснения значения символического элемента. Он может обращаться к древним источникам, мифам, сказкам, религиозным текстам, данным этнологии, этимологическим словарям. В работах Юнга приведено много примеров амплификации, например, в отношении образа рыбы (1951) и дерева (1954).
Метод анализа серии сновидений. Вспомним, что Фрейд анализировал сновидения по одному на основе свободных ассоциаций пациента по поводу каждого последующего элемента сновидения. Затем, используя материал сновидения и свободных ассоциаций, Фрейд интерпретировал значение сновидения. Не дезавуируя этого подхода. Юнг создал иной метод интерпретации сновидений. Рассматривается не одно, а серия сновидений одного человека.
"...они (сновидения) образуют последовательную серию, в ходе которой постепенно в большей или меньшей степени выявляется значение. Серия это контекст, задаваемый самим пациентом. Это похоже на ситуацию, когда перед нами лежит не один текст, а много, и все они освещают нечто неизвестное с разных сторон; значит, чтобы понять трудные места в каждом тексте, нужно прочесть все... Разумеется, интерпретация каждого отрывка неизбежно приблизительна, но серия как целое дает нам все ключи для исправления возможных ошибок в предшествующих отрывках" (1944, с. 12).
В психологии это называется методом внутренней согласованности, и он широко используется в работе с качественным материалом типа сновидений, рассказов, фантазий. Его преимущества были продемонстрированы Юнгом в работе "Psychology and alchemy" (1944), в которой анализируется исключительно продолжительная серия сновидений.
Метод активного воображения. В соответствии с этим методом человека просят сосредоточить внимание на производящем впечатление непонятном образе сновидения или спонтанном зрительном образе и пронаблюдать, что с этим образом произойдет. Критические способности должны быть забыты, а происходящее должно фиксироваться с абсолютной объективностью. При соблюдении этих условий с образом произойдет череда изменений, проливающих свет на многое из бессознательного. Следующий пример взят из книги Юнга и Кереньи (Kerenyi, С.) "Essays on а science of mythology" (1949).
"Я видел белую птицу с простертыми крыльями. Она опустилась на одетую в голубое женскую фигуру, сидевшую наподобие античной статуи. Птица села ей на руку, в руке было зернышко пшеницы. Птица взяла его в клюв и взлетела обратно в небо" (с. 220).
Юнг указывает, что для репрезентации потока обозов можно использовать рисунок, живопись, лепку. В данном примере человек нарисовал картину, иллюстрирующую вербальное описание. На картине женщина была изображена с большими грудями, что дало Юнгу основание полагать, что она репрезентирует фигуру матери. (Захватывающая серия из 24 картин, нарисованных женщиной в процессе анализа, воспроизведена в работе Юнга (1950)).
Фантазии, продуцируемые воображением, обычно лучше структурированы, чем сновидения, поскольку возникают в бодрствующем, а не спящем сознании.
Статус в настоящее время. Общая оценка
Юнгианская психология имеет множество преданных почитателей и приверженцев во всем мире. Многие из них – практикующие психоаналитики, использующие его психотерапевтический метод и принявшие его фундаментальные постулаты относительно личности. Некоторые выступают как теоретики, разрабатывающие идеи Юнга. Среди них – Герхард Адлер (Adler, G., 1948), Майкл Фордхэм (Fordham, М., 1947), Эстер Хардинг (Harding, Е., 1947), Эрик Неуман (Neumann, Е., 1954, 1955), Герберт Рид (Read, Н., 1945), Иоланда Якоби (Jacobi, J., 1959), Фрэнсис Уайкс (Wickes, F., 1950). Юнг имел и сильных сторонников-непрофессионалов, например, таковым был Пол Меллон (Меllon, Р.) из Питтсбургских Меллонов, президент Боллингенского фонда (назвайного так в честь загородной резиденции Юнга на Цюрихском озере). Боллингенский фонд спонсирует публикации работ Юнга. Самый амбициозный на сегодняшний день проект Боллингенского фонда – перевод и публикация собрания сочинений Юнга на английском языке под редакцией Рида, Фордхэма и Адлера. Наконец, влиятельными центрами распространения идей Юнга являются институты Юнга, созданные в ряде городов.
Значительно влияние Юнга и за пределами психологии и психиатрии. Историк Арнольд Тойнби (Toynbee, А.) признает, что обязан Юнгу открытием "нового измерения царства жизни". Большой почитатель Юнга – писатель Филип Уайли (Wylie, P.), равно как и критик Льюис Мамфорд (Mumford, L.), антрополог Пол Раден (Radin, P.). Юнгом восхищался Герман Гессе. Быть может, наибольший импульс Юнг придал современному религиозному мышлению (Progoff, 1953). Юнг был приглашен в Йельский университет для чтения лекций на тему "Психология и религия" (1938). Жесткой критике Юнг подвергался за поддержу нацизма (Feidman, 1945), хотя он и его последователи энергично отвергают упреки и утверждают, что Юнг был неверно понят. (Harms, 1946; Saturday Review, 1949).
Юнг подвергался нападкам со стороны психоаналитиков фрейдовской школы, начиная с самого Фрейда. Эрнст Джонс высказал мнение, что после юнговых "великих исследований ассоциаций и dementia praeсох* он впал в псевдофилософию, из которой так и не выбрался" (с. 165). Наиболее яростная атака на аналитическую психологию была предпринята, вероятно, английским психоаналитиком Гловером (Glover, Е., 1950). Он высмеивает понятие архетипа как метафизическое и необоснованное. Он полагает, что архетипы могут быть целиком описаны в терминах опыта, а постулировать родовую наследственность абсурдно. Гловер утверждает, что у Юнга не разработаны представления о развитии, на основе которых можно было бы объяснить развитие сознания. Главный же момент критики со стороны Гловера – и это звучит неоднократно – заключается в том, что юнгианская психология являет возврат к старой психологии сознания. Он обвиняет Юнга в том, что тот низверг фрейдово понятие бессознательного и на его место возвел сознательное Я. Гловер не претендует на беспристрастность в оценке Юнга. (Другие сопоставления взглядов Юнга и Фрейда вы найдете у Грэя (Gray, 1949) и Драя (Dry, 1961)). Селесник (Selesnick, S.Т., 1963) утверждает, что Юнг во время сотрудничества с Фрейдом оказал влияние на мышление последнего в нескольких важных направлениях.
* Одно из ранних названий шизофрении.
Каково влияние Юнговой теории личности на развитие научной психологии? Непосредственно видится очень немногое, за исключением теста словесных ассоциаций и понятий экстраверсии и интроверсии. Тест словесных ассоциаций не был изобретением Юнга. Создание теста обычно приписывается Гальтону (Galton, F.), а в экспериментальную психологию его ввел Вундт. Следовательно, когда Юнг в 1909 году в Университете Кларка читал лекции о методе словесных ассоциаций, это не выглядело чем-то странным или чужеродным. Более того, исследования Юнга в области словесных ассоциаций строились на основе количественной, экспериментальной методологии, обреченной на одобрение со стороны психологов, гордящихся тем, что они – ученые. Метод словесных ассоциаций обсуждается в нескольких обзорах, посвященных клинической психологии и проективным методикам (Bell, 1948; Levy, 1952; Rotter, 1951; Anastasi, 1968).
Труднее объяснить интерес психологии к предложенной Юнгом типологии. Создан ряд тестов интроверсии-экстраверсии, издано много посвященной этому литературы. Айзенк (Eysenck H., 1947) при помощи факторного анализа определил экстраверсию-интроверсию как одно из трех первичных измерений личности (два другие – невротизм и психотизм). Он считает, что это подтверждает идеи Юнга. Другие исследования этой типологии на основе факторного анализа осуществили Горлов, Симонсон, Краусс (Gorlow, Simonson & Krauss, 1966) и Белл (Ball, 1967). Тест, направленный на диагностику четырех функций – мышления, чувства, ощущения и интуиции – в соединении с определением экстраверсии-интроверсии разработали Грэй и Уилрайт (Gray & Wheelwright, 1964) и Майерс и Бриггс (Myers & Briggs, 1962). (Критическое и сочувственное обсуждение проблемы экстраверсии-интроверсии см. в 25 главе работы Мерфи (Murphy, 1947) а также Кэрриган (Carrigan, I960)).
Со стороны психологов аналитическая психология не подвергалась столь пристрастной критике, как психоанализ Фрейда. Не нашла она прочного места и в стандартных "историях психологии". Боринг в "History of experimental psychology" уделяет шесть страниц Фрейду и четыре строки Юнгу. Потере (Peters, R.S.), пересматривая и сокращая "History of psychology" Бретта (Brett, С.S.), после достаточно полного обсуждения идей Фрейда уделяет по странице Адлеру и Юнгу. Он находит, что последние работы Юнга столь загадочны, что могут и не обсуждаться. В работе Флуджела (Flugel, J.С.) "A hundred years of psychology" Юнгу уделено больше места, но большая часть посвящена тесту словесных ассоциаций и типологии. "Historical introduction to modern psychology" Мерфи уделяет Юнгу шесть страниц (Фрейду – 24), и эти шесть страниц входят в главу "Ответ Фрейду". Когда 45 преподавателей психологии ответили на вопрос, кто, по их мнению, внес существенный вклад в психологическую теорию (им было предложено проранжировать психологов). Юнг, рядом с Гатри (Guthrie, Е.R.) и Роджерсом (Rogers, С.R.), оказался тринадцатым в списке, возглавляемом Фрейдом (Coan and Zagona, 1962).
Почему психология игнорировала аналитическую теорию и в то время, как мир в целом воздавал ей столь явные почести и уважение? Одна из главных причин состоит в том, что юнгианская психология основывается на клиническом, историческом, мифологическом материале, а не на экспериментальных исследованиях. Сторонников эксперимента она привлекала не более, чем фрейдизм. Фактически, даже меньше, поскольку в работах Юнга так много обсуждаются оккультизм, мистика, религия, что это явно отталкивает многих психологов. Критика такого рода приводила Юнга в ярость. Он настаивал на том, что интерес к оккультным наукам типа алхимии и астрологии, интерес к религии совершенно не означает принятия этих верований. Они изучаются и появляются в его работах постольку, поскольку в них черпаются данные, адекватные его теории. Юнг не берется обсуждать существование Бога; истина в том, что большинство людей верит в Бога, и это такой же факт, как то, что вода бежит по склону вниз. "Бог – очевидный психический, нефизический факт, то есть факт, устанавливаемый психически, а не физически" (1952, с. 464). Более того. Юнг принимает такие устаревшие идеи, как идея наследования приобретенных свойств и телеологическая идея. Стиль презентации идей Юнгом многим кажется запутывающим, непонятным, неорганизованным. Как следствие, теоретические представления Юнга пробудили интерес у немногих психологов и породили еще меньше исследований.
Отвержение психологией его системы определил и тот факт, что в Юнге видят психоаналитика. При мысли же о психоанализе в первую очередь на ум приходит Фрейд, и лишь во вторую – Юнг и Адлер. Олимпийская фигура Фрейда отвлекает внимание от других светил психоанализа. Публикация собрания сочинений Юнга на английском языке могла бы изменить ситуацию, если только эффект не будет подпорчен одновременной публикацией собрания сочинений Фрейда.
Хотя Юнг и не имел значительного прямого влияния на психологию, некоторые недавние изменения в ней обязаны ему, быть может, больше, чем это сознается. Непрямые влияния трудно поддаются оценке, так как идеи могут приходить в обращение как благодаря одному человеку, так и возникая более или менее спонтанно в умах нескольких людей примерно в одно и то же время, в связи с особенностями общей интеллектуальной атмосферы. Нельзя отрицать, что многие идеи Юнга ныне нашли широкое распространение, вне зависимости от того, он ли за это ответственен. К примеру, представление о само-осуществлении. Это понятие или сходные с ним можно найти в сочинениях Гольдштейна (Goldstein, К.), Роджерса, Ангьяла (Angyal, Е.), Олпорта и Маслоу (Maslow, А.) – мы называем лишь тех, чьи идеи представлены в этой книге, хотя мы нигде не находим признания авторства за Юнгом. Само по себе это не означает, что Юнг прямо или косвенно не повлиял на названных авторов. Они могли, сами того не сознавая, заимствовать эту идею у Юнга или у тех, на кого он повлиял. Или же рассмотрим идею развития от глобального к дифференцированному и далее к интегрированному состоянию, которую мы находим и у Юнга, и у Мерфи. Повлиял ли Юнг на Мерфи (обратное сомнительно, так как Юнг провозгласил свою точку зрения раньше Мерфи) или же Юнг повлиял на кого-то, повлиявшего на Мерфи, или же между ними нет никакой связи за исключением того, что оба они жили в одно время и принадлежали к западной культуре? Данных в пользу того или другого нет. Отражает ли оптимизм многих новых учений (скажем, Роджерса или Олпорта) оптимизм Юнга или он отражает дух времени? Было ли внимание Юнга к целенаправленному поведению основанием для других "целевых" теорий или же цель как теоретическое понятие вошло в моду именно сейчас, поскольку девятнадцатый век был столь механистичен? Это трудные вопросы, которые мы оставляем без ответа.
Если юнгианская теория и нуждается в чем-то, чтобы быть принятой научно мыслящими психологами, так это в том, чтобы выводимые из нее гипотезы были экспериментально проверены. Мы не имеем в виду исследования клинического типа (Adier, 1949; Fordham, 1949; Hawkey, 1947; Kirsch, 1949) или изучение типов (например, Eysenk, Gray и Wheelwright; Myers-Briggs); подразумевается более ориентированный на эксперимент подход (Bash, 1952; Melhado, 1964; Meier, 1965). Когда будет больше исследований такого плана, статус теоретических воззрений Юнга среди психологов повысится, поскольку те приветствуют теории, порождающие проверяемые гипотезы и стимулирующие исследования. Формулировка эмпирических положений на основе сложной теории Юнга требует большого искусства.
После всего сказанного – теория личности Юнга, развитая в его обширных сочинениях и соотносимая с широким кругом феноменов, оказывается одним из самых замечательных достижений современной мысли. Оригинальность и смелость мысли Юнга имеет немного аналогов в науке последнего времени, и никто, за исключением Фрейда, не открыл больше путей в то, что Юнг называл "душа человека". Вероятно, с возрастанием в западной культуре, среди молодежи особенно, склонности к интроверсии, феноменологии, медитации, мистицизму, оккультизму, экспансии сознания, индивидуации, трансцендированию, единству и "самоосуществлению". Юнг окажется лидером этого "революционного" движения. Очевидно, что сегодня больше студентов положительно относятся к Юнгу, чем несколько лет назад. Его популярность начинает превышать популярность Фрейда. Без сомнения, его идеи требуют самого пристального внимания со стороны любого студента, серьезно изучающего психологию.
4.
СОЦИАЛЬНО-ПСИХОЛОГИЧЕСКИЕ ТЕОРИИ: АДЛЕР, ФРОММ, ХОРНИ, САЛЛИВАН
Психоаналитические теории Фрейда и Юнга взросли в том же климате позитивизма, который определил направления развития физики и биологии девятнадцатого века. Индивид рассматривался в первую очередь как сложная энергетическая система, поддерживающая себя посредством взаимодействия с внешним миром. Основные "цели" этого взаимодействия – индивидуальное выживание, размножение и эволюционное развитие. Этим целям служат различные составляющие личность психические процессы. Согласно эволюционной доктрине, некоторые личности соответствуют этим задачам лучше, чем другие. Следовательно, представления ранних психоаналитиков были обусловлены представлениями об изменчивости и приспособлении – хорошем или плохом. Даже академическая психология была втянута в орбиту дарвинизма и обратилась к проблеме измерений индивидуальных различий в способностях и определения адаптивной или функциональной ценности психических процессов.
В то же время формировались иные интеллектуальные тенденции, отличные от чисто биофизического подхода к человеку. В конце девятнадцатого века начали развиваться в качестве самостоятельных дисциплин социология и антропология, а их бурный рост в нашем столетии просто феноменален. Социологи изучали людей, живущих в условиях развитой цивилизации, и обнаружили, что человек – продукт своего класса и касты, сообщества и народности; антропологи вторглись в отдаленные уголки мира, где обнаружили свидетельства почти безграничной пластичности человека. Согласно этим новым общественным наукам, человек – преимущественно продукт общества.
Постепенно эти развивающиеся социальные и культурные доктрины начали просачиваться в психологию и психоанализ и размывать нативистское и физикалистское основание наук. Ряд последователей Фрейда, неудовлетворенные тем, что они считали его близорукостью в отношении социальных условий развития личности, порвали с классическим психоанализом и начали переориентацию психоаналитической теории в соответствии с направлением нового движения общественных наук. Среди тех, кто привнес в психоанализ социально-психологические идеи четыре человека, чьи взгляды составляют содержание этой главы: Альфред Адлер, Карен Хорни (Horney, К.), Эрих Фромм (Fromm, Е.) и Гарри Стек Салливан (Sullivan, Н.). Из этой четверки отцом "нового социально-психологического взгляда" может считаться Альфред Адлер, поскольку он еще в 1911 году порвал с Фрейдом из-за различия во взглядах на проблему сексуальности и начал разрабатывать теорию, двумя концептуальными столпами которой стали социальный интерес и стремление к превосходству. Такой авторитетный ученый как Фромм, признавал, что Адлер был первым психоаналитиком, специально обозначившим фундаментальную социальную сущность человека. Позже против инстинктивистической ориентации психоанализа восстали Хорни и Фромм, настаивавшие на том, что теории личности релевантны социально-психологические переменные. Наконец, Гарри Стек Салливан в своей теории межличностных отношений укрепил позиции теории личности, ориентированной на рассмотрение социальных процессов. Хотя каждая из этих теорий располагает собственной системой допущений и понятий, между ними можно провести ряд параллелей, как это сделали различные авторы (James, 1947; Ruth Munroe, 1955; Н.L. & R.R.Anbacher, 1956).
To, что Гарри Стек Салливан выбран в качестве главной фигуры единой главы, определяется в первую очередь тем, что, по нашему убеждению, он поднял свои идеи на более высокий уровень концептуализации и, следовательно, как теоретик был более влиятелен. Салливан был относительно менее зависим от психоаналитических доктрин; хотя вначале он использовал систему Фрейда, в дальнейшем развил теоретическую систему, явно от нее отличную. Он испытал существенное влияние антропологии и социальной психологии. Представления же Хорни и Фромма в целом оставались психоаналитическими; Адлер, хотя и отошел от школы Фрейда, на протяжении всей жизни воплощал импульс раннего сотрудничества с Фрейдом. Хорни и Фромм обычно рассматриваются как ревизионисты и неофрейдисты, хотя эти ярлыки вызывают протест Фромма. Ни один из них не претендовал на создание новой теории личности; скорее они полагали, что обновляют и разрабатывают старую. Салливан был новатором в гораздо большей степени. Он был очень оригинальным мыслителем, имел много преданных сторонников и создал то, что иногда называют новой школой в психиатрии.
АЛЬФРЕД АДЛЕР
Альфред Адлер родился в 1870 году в Вене, в семье среднего класса, скончался в Абердине (Шотландия) в 1937 году во время выступления с циклом лекций. Медицинскую степень получил в 1895 году в Венском университете. Вначале он специализировался в области офтальмологии, а затем, после периода занятий общей медициной, стал психиатром. Он был одним из основателей Венского психоаналитического общества, позже его президентом. Однако вскоре Адлер начал разрабатывать идеи, отличные от идей Фрейда и других членов Венского общества, и, когда различия эти стали слишком очевидны, его попросили представить обществу свою точку зрения. Это произошло в 1911 году, и вследствие яростной критики и осуждения позиции Адлера со стороны других членов Общества он ушел с поста президента, а через несколько месяцев порвал с фрейдовским психоанализом. (Colby, 1951; Jones, 1955; H.L. and R.R.Ansbacher, 1956, 1964).
Он сформировал собственную группу и направление, известное как "Индивидуальная психология", которое привлекло сторонников по всему миру. Во время Первой Мировой войны Адлер служил врачом в австрийской армии, а после войны заинтересовался проблемами воспитания детей и в сотрудничестве с Венским школьным управлением организовал первую воспитательную клинику. Он был инициатором создания в Вене экспериментальной школы, где применялась его теория воспитания (Furtmuller, 1964).
В 1935 году Адлер поселился в Соединенных Штатах, где продолжил практиковать как психиатр, а также преподавал психологию в медицинском колледже Лонг-Айленда. Адлер был плодовитым автором и неутомимым лектором. За свою жизнь он опубликовал сто книг и статей. "Practice and theory of individual psychology" (1927) – вероятно, лучшее введение в теорию личности, созданную Адлером. Более кратко взгляды Адлера изложены в "Psychologies of 1930" (1930) и "International Journal of Individual Psychology" (1935). Хейнци Ровена Ансбахер 1956, 1964) издали и аннотировали два тома сочинений Адлера. Эти два тома – лучший источник информации об адлеровой "индивидуальной психологии". Были опубликованы две биографии Адлера (Bottome, 1939; Orgler, 1963). Идеи Адлера распространяются Американским обществом адлерианской психологии с отделениями в Нью-Йорке, Чикаго и Лос-Анджелесе и через журнал этого общества – "The American Journal of Individual Psychology".
В явном противоречии с основным допущением Фрейда о том, что поведение человека управляется врожденными инстинктами, и главной аксиомой Юнга, что поведение человека управляется врожденными архетипами, Адлер принял допущение о том, что человеческая мотивация в основном представлена социальными побуждениями. По Адлеру, люди – изначально социальные существа. Они соотносят себя с другими людьми, участвуют в совместной социальной деятельности, ставят общее благо выше эгоистических интересов, и стиль их жизни преимущественно социален по своей ориентации. Адлер не считал, что люди социализируются просто потому, что вовлекаются в социальные процессы; социальный интерес врожден, хотя развивающиеся специфические отношения с людьми и социальными институтами определяются характером общества, в котором рожден человек. Следовательно, в одном аспекте точка зрения Адлера биологична – так же, как взгляды Фрейда и Юнга. Все трое допускают врожденную сущность человека, сущность, определяющую его личность. Фрейд выделил секс. Юнг – изначальные мыслительные схемы, Адлер выделяет социальный интерес. Это внимание к социальным детерминантам поведения, игнорировавшимся или сведенным к минимуму Фрейдом и Юнгом, – вероятно, величайшая теоретическая заслуга Адлера. Он обратил мысль психологов к социальным переменным и помог становлению социальной психологии как отрасли тогда, когда она нуждалась в поощрении и поддержке, особенно – со стороны психоаналитиков.
Второй важный вклад Адлера в теорию личности – понятие творческого Я. В отличие от фрейдовского Я, представляющего группу обслуживающих инстинкты процессов, у Адлера Я – высоко персонализированная субъективная система, интерпретирующая и осмысливающая опыт организма. Более того, оно ищет тот опыт, который поможет в осуществлении уникального жизненного стиля личности; если его найти невозможно, Я старается его создать. Это представление о творческом Я для психоаналитической теории было новым и помогло компенсировать исключительный "объективизм" классического психоанализа, который при рассмотрении движущих сил личности почти полностью опирался на представление о биологических потребностях и внешних стимулах. Как мы увидим в дальнейшем, представление о Я сыграло главную роль в последних разработках относительно личности. Вклад Адлера в эту новую тенденцию – рассмотрение Я как существенной причины поведения – считается очень весомым.
Третья черта психологии, разработанной Адлером, отличающая ее от классического психоанализа, – акцент на уникальности личности. Адлер представлял каждого человека как уникальную систему мотивов, черт, интересов, ценностей; каждое действие человека несет печать свойственного именно ему жизненного стиля. В этом отношении Адлер принадлежит к традициям Уильяма Джеймса (James, W.) и Вильяма Штерна, которые считаются основателями психологии персонализма.
В теории Адлера роль полового инстинкта сведена к минимуму, тогда как у раннего Фрейда ему придается почти исключительная роль в динамике поведения. К монологу Фрейда о сексе Адлер добавляет новые голоса. Люди – в первую очередь социальные, а не сексуальные существа. Их мотивирует социальный, а не сексуальный интерес. Их неполноценность не ограничивается областью сексуального, но распространяется на все стороны бытия, как физические, так и психологические. Они стремятся к развитию уникального жизненного стиля, в котором сексуальные побуждения играют незначительную роль. В сущности, то, как человек удовлетворяет половую потребность, определяется стилем жизни, а не наоборот. Развенчание Адлером сексуальности дало многим отрадное освобождение от монотонии пансексуализма Фрейда.
Наконец, Адлер считал центром личности сознание, что делает его пионером эго-психологии или психологии, ориентированной на Я. Люди – сознательные существа, обычно понимающие причины своего поведения. Они сознают свою неполноценность и сознают цели, к которым стремятся. Более того, люди обладают самосознанием, способны планировать действия и управлять ими, полностью сознавая их значение для собственного самоосуществления. Это абсолютно противоположно теории Фрейда, в которой сознание низведено до положения ничтожества, пены на поверхности моря бессознательного.
Альфред Адлер, подобно многим теоретикам, получившим медицинскую подготовку и практиковавшим как психиатры, свои первые теоретические разработки посвятил проблемам аномального поведения. Он сформулировал основные положения теории неврозов, и лишь в 20-е годы развил свою теорию настолько, что она охватила и проблемы здоровой личности. Разработанная Адлером теория личности крайне экономна – в том смысле, что вся теоретическая конструкция строится на немногих базовых понятиях. По этой причине, позицию Адлера можно изложить соответственно нескольким общим заголовкам. Вот они: 1) фиктивный финализм; 2) стремление к превосходству; 3) чувство неполноценности и компенсация; 4) социальный интерес; 5) стиль жизни; 6) творческое Я.
Фиктивный финализм
Вскоре после разрыва с кружком Фрейда, Адлер попал под философское влияние Ганса Вейгингера (Vaihinger, Н.), чья книга "The philosophy of "as if"" вышла в 1911 году (перевод на английский – 1925 г.). Вейгингер развивал любопытную и многообещающую идею о том, что люди живут фиктивными представлениями, не имеющими соответствий в действительности. Эти фикции – например, "все люди созданы равными", "честность – лучшая политика", "цель оправдывает средства" – не дают возможности эффективно взаимодействовать с реальностью. Они представляют собой вспомогательные конструкты или допущения, но не гипотезы, которые можно было бы проверить. Когда они становятся бесполезны, без них можно обойтись.
Адлер воспринял эту философскую доктрину идеалистического позитивизма и использовал в собственных целях. Напомним, Фрейд подчеркивал роль конституциональных факторов и раннего детского опыта как того, что детерминирует личность. Адлер нашел у Вейгингера опровержение этого жесткого детерминизма: он обнаружил идею о том, что в мотивации большую роль играют ожидания, а не прошлые переживания.
Цели не существуют в будущем как часть телеологического плана – ни Вейгингер, ни Адлер не верили в предначертание или рок; нет, они существуют субъективно, ментально, здесь и сейчас – как влияющие на поведение стремления и идеалы. Например, если человек верит, что праведников примут небеса, а грешников – ад, можно предположить, что это окажет определенное влияние на его поведение. Эти фиктивные цели, по Адлеру, – субъективные причины психологических явлений.
Подобно Юнгу, Адлер связывал теорию Фрейда с принципом причинности, а собственную – с принципом финализма.
"Индивидуальная психологии решительно настаивает на том, что психологические феномены невозможно понять, не основываясь на"принципе финализма. Причины, силы, инстинкты, побуждения не могут быть основой для объяснения. Только финальные цели могут объяснить человеческое поведение. Переживания, травмы, половое развитие не дадут объяснения, но перспектива, в которой они видятся, индивидуальный способ видения, подчиняющий жизнь финальной цели, могут это сделать" (1930, с. 400).
Эта финальная цель может быть фикцией, то есть недостижимым идеалом, но тем не менее является реальным стимулом и дает окончательное объяснение поведения. Адлер полагал, однако, что здоровый человек может освободиться от этих фикций и при необходимости открыто встретить реальность – невротик на это не способен.
Стремление к превосходству
Что же является той конечной целью, к которой стремятся все люди и которая придает личности связность и единство? Примерно в 1908 году Адлер пришел к заключению, что агрессивность важнее сексуальности. Несколько позже место агрессивных побуждений заняла "воля к власти". Адлер отождествил власть с маскулинностью, а слабость – с фемининностью. Примерно в 1910 году он выдвигает идею "маскулинного протеста" – формы сверхкомпенсации, как мужской, так и женской, в ситуации, когда человек чувствует себя неадекватным и униженным. Позже Адлер отказался от "воли к власти" в пользу "стремления к превосходству" (к этому понятию он прибегал в дальнейшем). Следовательно, его представление о конечной цели человека прошло три стадии развития: 1) быть агрессивным; 2) обладать властью; 3) превосходить.
Адлер очень ясно показывает, что под превосходством он не имеет в виду социальное различие, лидерство или высокое положение в обществе. Под стремлением к превосходству Адлер подразумевает нечто очень сходное с юнгианскими представлениями о самости или принципом само-актуализации Гольдштейна. Это – стремление к совершенной исполненности. Это – "великое движение ввысь".
"В каждом психологическом феномене я начал ясно видеть стремление к превосходству. Оно параллельно физическому развитию и с необходимостью внутренне присуще самой жизни. Оно лежит в основе решения жизненных проблем и проявляется в том, как мы с ними справляемся. Оно определяет направление всех наших функций. Они устремлены к победам, безопасности, росту – в направлении верном или неверном. Импетус от минуса к плюсу бесконечен. Стремление снизу вверх неистощимо. О каких бы основаниях ни размышляли философы и психологи – о самосохранении, принципе удовольствия, уравнивании – все это не более, чем отдаленные репрезентации великого движения ввысь" (1930, с. 398).
Откуда исходит стремление к превосходству? Адлер считает его врожденным; это часть жизни; фактически, это – сама жизнь. С рождения до смерти стремление к превосходству ведет человека на все боле высокие стадии развития. Это – могущественный динамический принцип. Нет отдельных независимых побуждений, ибо каждое из них черпает энергию из стремления к завершенности. Адлер признает, что стремление к превосходству может выражаться тысячью различных способов и что каждый человек по-своему достигает или пытается достичь совершенства. Невротик, к примеру, стремится к самоуважению, силе, самовозвышению – иными словами, преследует эгоистические цели, – в то время как цели здорового человека в первую очередь социальны.
Как же именно индивид обретает конкретные формы стремления к превосходству? Чтобы ответить на этот вопрос, необходимо обсудить его представление о чувстве неполноценности.
Чувство неполноценности и компенсация
На ранних стадиях своей карьеры, еще занимаясь общей медициной, Адлер выдвинул идею неполноценности органа и сверхкомпенсации. В то время он пытался найти ответ на вечный вопрос: почему, когда люди заболевают или страдают от болей, больным или болезненным оказывается какой-то определенный участок тела? У одного проблемы с сердцем, у другого – с легкими, у третьего развивается артрит. Адлер предположил, что причина, определяющая местоположение конкретного расстройства – исходная неполноценность данного региона, либо врожденная, либо связанная с аномалиями развития. Далее, он заметил, что человек с дефектным органом часто старается компенсировать его слабость за счет интенсивной тренировки. Самый знаменитый пример компенсации неполноценности органа – пример Демосфена, в детстве страдавшего заиканием и ставшего одним из величайших ораторов мира. Более поздний пример: Теодор Рузвельт, в юности физически слабый, систематическими упражнениями превратил себя в физически развитого человека.
Вскоре после публикации монографии о неполноценности органа, Адлер расширил свои представления о неполноценности, включив в него всякое чувство, возникающею в связи с переживанием социальной или психологической несостоятельности, помимо переживаний, связанных с физической слабостью и нездоровьем. В это время Адлер отождествил неполноценность с немужественностью или фемининностью, а компенсацию назвал "маскулинный протест". Однако позже он подчинял эту точку зрения более общей, состоящей в том, что чувство неполноценности возникает из ощущения дефектности или несовершенства в любой жизненной сфере. Например, чувство неполноценности мотивирует ребенка на стремление к более высокому уровню развития. По достижении этого уровня ребенок вновь переживает чувство неполноценности, и движение ввысь получает новый импульс. Адлер утверждал, что чувство неполноценности не является признаком патологии; оно – причина совершенствования человека. Разумеется, чувство неполноценности может быть ненормально преувеличено особыми условиями, балованием или отвержением ребенка, и в этих случаях могут возникать определенные аномальные явления типа комплекса неполноценности или компенсаторного комплекса превосходства. Но в нормальных обстоятельствах чувство неполноценности или недостаточности – великая движущая сила. Иными словами, людей толкает вперед желание преодолеть свою неполноценность и ведет за собой стремление к превосходству.
Адлер не был сторонником принципа гедонизма. Хотя он и полагал что чувство неполноценности болезненно, но не считал, что облегчение его непременно доставляет удовольствие. Цель жизни, по Адлеру, – не удовольствие, а совершенство.
Социальный интерес
На ранних этапах теоретической деятельности, когда Адлер провозглашал агрессивную, власти жаждущую сущность человека и идею маскулинного протеста как компенсации фемининной слабости, его жестко критиковали за то, что он подчеркивал эгоистические стремления и игнорировал социальные мотивы. Стремление к превосходству звучало как боевой клич ницшеанского сверхчеловека и походило на дарвиновский принцип выживания более приспособленного.
Адлер, защитник социальной справедливости, сторонник социал-демократии, расширил свои представления о человеке, включив в них социальный интерес (1939). Хотя социальный интерес включает такие явления, как кооперация, межличностные и социальные отношения, отождествление с группой, эмпатию и т.п., он существенно шире названного. В конечном итоге социальный интерес состоит в помощи обществу в достижении цели – совершенства общества. "Социальный интерес – истинная и неизбежная компенсация всех естественных слабостей человеческих индивидов" (1929b, с. 31).
С первого дня жизни человек укоренен в обществе. Кооперация проявляется во взаимоотношениях младенца с матерью, и с этого времени человек непрерывно включен в систему межличностных отношений, которые формируют личность и дают конкретные пути поиска превосходства. Стремление к превосходству становится социализированным; на место сугубо личных амбиций и эгоистических достижений приходит идеал совершенного общества. Работая во имя общего блага, люди компенсируют индивидуальную слабость.
Адлер полагал социальный интерес врожденным; люди – социальные существа по природе, а не по привычке. В то же время, как любой задаток, эта природная предрасположенность не проявляется спонтанно: для этого необходимо руководство и обучение. Веря в достоинства воспитания, Адлер уделял много времени организации детских воспитательных клиник, совершенствованию школ и просвещению населения в области методов воспитания детей.
По сочинениям Адлера интересно проследить решительное – хотя и постепенное – изменение его представлений о человеке начиная с ранних лет профессиональной деятельности, когда он взаимодействовал с Фрейдом, до последних лет, когда он получил международное признание. Ранний Адлер полагал, что людьми движет ненасытная жажда власти и господства, призванная компенсировать глубоко сокрытое чувство неполноценности. С точки зрения более позднего Адлера людьми движет врожденный социальный интерес, заставляющий подчинять частные выгоды общему благу. Образ совершенного человека пришел на место образа человека сильного, агрессивного, доминирующего в обществе и эксплуатирующего его. Социальный интерес пришел на смену эгоистическому.
Жизненный стиль
Это – слоган адлеровской теории личности. Это – постоянная тема всех последних произведений Адлера (например: 1929а, 1931) и наиболее яркая особенность его психологии. Жизненный стиль – это системное основание функционирования личности; это – целое, которому подчинены части. Жизненный стиль – ведущий идеографический принцип, объясняющий уникальность человека. Жизненный стиль есть у каждого, но нет двух человек с одинаковым стилем жизни.
Что же именно имеется в виду? Точно ответить трудно, так как Адлер по этому поводу в различных работах говорил разное, иногда – противоположное. Кроме того, трудно разграничить это понятие и понятие "творческое Я".
Перед всеми людьми стоит одна цель – достижение превосходства, но пути ее достижения различны. Один старается обрести превосходство развивая интеллект, другой отдает все силы физическому совершенствованию. Интеллектуал читает, изучает размышляет; он ведет более "сидячий" и уединенный образ жизни, нежели человек активный. Элементы своего существования, домашние привычки, развлечения, ежедневную рутину, отношения с родными, друзьями, знакомыми, социальную активность интеллектуал организует соответственно цели интеллектуального превосходства. Все, что делается, делается ввиду этой конечной цели. Все поведение человека определяется его жизненным стилем. Человек воспринимает, заучивает, сохраняет в памяти то, что удовлетворяет жизненному стилю, и игнорирует остальное.
Жизненный стиль формируется в детстве, к пятилетнему возрасту, и с этого времени переживания ассимилируются и утилизируются соответственно уникальному жизненному стилю. Отношения, чувства, апперцепции фиксируются и автоматизируются в детстве, после чего жизненный стиль практически неизменен. Человек может обрести новые способы выражения своего уникального стиля жизни, но это не более, чем конкретизация основного стиля, сформировавшегося в детстве.
Что определяет стиль жизни индивида? В ранних произведениях Адлер говорил, что в основном он определяется специфической неполноценностью, воображаемой или реальной. Жизненный стиль – компенсация конкретной неполноценности. Если ребенок физически ослаблен, жизненный стиль может принять форму совершения того, что сделает физически сильным. Неумный ребенок будет стремиться к интеллектуальному превосходству. Завоевательный жизненный стиль Наполеона был детерминирован его хрупким физическим сложением, а ненасытная жажда мирового господства Гитлера – импотенцией. Такое простое объяснение человеческого поведения, вызвавшее широкий отклик и получившее широкое распространение в практике анализа характера в 20-е – 30-е гг., самого Адлера не удовлетворяло. Оно было слишком простым и механистичным. Он искал динамический принцип – и нашел творческое Я. Творческое Я
Это понятие – вершинное достижение Адлера как теоретика личности. Когда он открыл созидательную силу Я, остальные понятия встали в зависимость от этого представления, в нем он наконец обнаружил искомое – перводвигатель, философский камень, эликсир жизни, первопричину всего человеческого. Единое творческое Я играет роль правителя.
Как и любая первопричина, созидательная сила Я трудно поддается описанию. Мы можем видеть ее проявления, но не ее самое. Это – нечто между стимульным воздействием на человека и реакцией человека на этот стимул. В сущности, согласно идее творческого Я, человек сам творит свою личность. Он создает ее из сырого материала наследственности и опыта.
"Наследственность лишь наделяет его (человека) определенными способностями. Среда лишь дает ему определенные впечатления. Эти способности и опыт, а также способ их "переживания" – точнее, интерпретация этих переживаний – выступают как кирпичи, из которых слагается отношение к жизни, определяющее взаимоотношения с внешним миром" (Adler, 1935, с. 5).
В отношении фактов творческое Я выступает чем-то наподобие дрожжей, трансформируя их в личность – субъективную, динамичную, единую, обладающую уникальным стилем. Творческое Я придает жизни смысл: оно создает цель и средства ее достижения. Творческое Я – активное начало человеческой жизни, и понятие это отлично от старого понятия "душа".
Подводя итог, можно сказать, что созданная Адлером теория личности выступает как антитеза Фрейдовских представлений об индивидуальности. Наделив человека альтруизмом, человечностью, стремлением к сотрудничеству, Адлер вернул людям чувство собственного достоинства, столь замечательно разрушенное психоанализом. Вместо унылой материалистической картины, вызывавшей испуг и отвращение многих читателей Фрейда, Адлер предложил такой портрет человека, который приносил чувство удовлетворения, вселял надежду, давал почувствовать свою целостность. Представление Адлера о природе человека соответствовало популярной идее о том, что человек может быть не жертвой своей судьбы, а ее хозяином. Типичные исследования. Методы исследования
В основном эмпирические данные Адлер добывал в терапевтической ситуации, и по большей части они представляют реконструкции прошлого по воспоминаниям пациента и оценку поведения в настоящем на основе вербальных отчетов. Здесь достанет места упомянуть лишь несколько примеров исследований Адлера.
Порядок рождения и личность
Следуя своему интересу к социальным детерминантам личности, Адлер обнаружил высокую вероятность того, что личности старшего, среднего и младшего ребенка в семье существенно различаются (1931, сс. 144-154). Эти различия он объяснял особенностями переживаний каждого ребенка как члена социальной группы.
Перворожденному – старшему – ребенку уделяется большое внимание до тех пор, пока не родился второй, после этого он оказывается внезапно низвергнут со своего положения любимца и должен делиться с новорожденным родительской привязанностью. Это переживание может влиять на старшего ребенка по-разному – например, вызвать ненависть к людям, стремление защититься от поворотов судьбы, чувство опасности. По наблюдениям Адлера, невротики, преступники, пьяницы и извращенцы часто бывают первенцами. Если родители ведут себя мудро, подготавливая старшего ребенка к появлению соперника, у него больше шансов вырасти ответственным человеком, готовым к роли защитника, опекуна.
Второй – средний – ребенок характеризуется амбициозностью. Он постоянно старается обогнать старшего сиблинга. Он также склонен к бунту и зависти, но в целом лучше адаптирован, чем старший и младший сиблинги.
Самый младший ребенок – ребенок "испорченный". Он, вслед за старшим, имеет наибольшие шансы стать ребенком с проблемами, а позже – невротичным и неадаптированным взрослым.
Хотя ранние попытки проверить "теорию порядка рождения" не принесли ей серьезной поддержки (Jones, 1931), более тонкая работа Шахтера (Schachter, S., 1959) впечатляюще подтвердила тезисы Адлера и открыла этот предмет для многочисленных исследований.
Ранние воспоминания
Адлер полагал, что ключом к пониманию базового жизненного стиля могут быть самые ранние воспоминания, о которых человек сможет сообщить (1931). Например: девушка начинает описание ранних воспоминаний со слов: "Когда мне было три года, мой отец..." Это указывает на то, что она заинтересована в отце больше, чем в матери. Затем она продолжает говорить о том, что отец привел двух пони – для старшей сестры и для нее – и что старшая сестра вела пони за повод вдоль по улице, тогда как ее собственный пони тащил ее за собой по грязи. Такова судьба младшего ребенка – оказываться на вторых ролях в отношениях со страшим сиблингом – и это мотивирует на попытку обогнать лидера. Ее жизненный стиль руководствуется амбициями, желанием быть первой, глубоким чувством разочарования, опасности, предчувствием поражения.
Молодой человек, обратившийся по поводу острых приступов тревоги, воспроизвел следующую сцену. "Когда мне было четыре года, я сидел у окна и смотрел на рабочих, которые строили дом на другой стороне улицы, а мама в это время вязала чулок". Это воспоминание указывает на то, что молодого человека в детстве баловали, так как память сохранила образ заботливой матери. То, что он смотрит на работающих других, позволяет предположить, что его жизненный стиль – стиль скорее наблюдателя, а не участника. Это подтверждалось тем, что он испытывал тревогу всегда, когда пытался избрать сферу профессиональной деятельности. Адлер предложил ему подумать о занятии, где могла бы быть использована его склонность к наблюдению и созерцанию. Пациент воспринял совет Адлера и стал удачливым торговцем произведениями искусства.
Адлер использовал свой метод как в индивидуальной, так и в групповой работе и обнаружил, что это – простой и экономный путь изучения личности. Ранние воспоминания теперь используются в качестве проективной методики (Mosak, 1958).
Детские переживания
Адлера особенно интересовали ранние события, предрасполагающие ребенка к ошибочному жизненному стилю. Он выявил три важных фактора: 1) неполноценность ребенка; 2) "испорченность" ребенка; 3) отверженное положение ребенка. Дети с физической или умственной недостаточностью несут тяжкое бремя и скорее всего при встрече с жизнью будут чувствовать неадекватность. Они считают себя неудачниками и часто таковыми являются. Тем не менее, в случае понимания и поддержки родителей они могут компенсировать неполноценность и обратить слабость в силу. Многие выдающиеся люди в детстве страдали органической слабостью, которая затем была компенсирована. Снова и снова Адлер говорил о зле избалованности, которое считал величайшим проклятием, довлеющим над ребенком. У избалованных детей не развивается социальное чувство; они становятся деспотами, ждущими от общества того, чтобы то приспосабливалось к их эгоцентрическим желаниям. Таких людей Адлер считал потенциально самыми опасными для общества. Отвержение ребенка также приводит к несчастливым последствиям. Испытывая плохое отношение к себе в детстве, эти люди во взрослом возрасте становятся врагами общества. Их стиль жизни определяется потребностью отомстить. Эти три условия – органическая слабость, избалованность и отвержение – продуцируют ошибочное представление о мире и находят воплощение в патологическом жизненном стиле. ЭРИХ ФРОММ
Эрих Фромм родился в Германии, во Франкфурте, в 1900 г.; психологию и социологию изучал в университетах Гейдлеберга, Франкфурта и Мюнхена. Получив в 1922 году степень доктора в Гейдлеберге, он прошел психоаналитическую подготовку в Мюнхене и знаменитом Берлинском психоаналитическом институте. В Соединенных Штатах он появился в 1933 г. в качестве лектора Чикагского психоаналитического института, затем занимался частной практикой в Нью-Йорке. Преподавал в ряде университетов США и Мексики. Теперь Фромм живет в Швейцарии. Его книги привлекли внимание не только специалистов в области психологии, социологии, философии, религии, но и широкой публики.
Фромм испытал серьезное влияние работ Карла Маркса, в особенности его ранней работы "Экономическо-философские рукописи 1844 г." Этот труд в английском переводе включен Фроммом в работу "Marx's concept of man" (1961). В работе "Beyond the chains of illusion" (1962) Фромм сопоставляет идеи Фрейда и Маркса, отмечая их противоречия и пытаясь создать синтез. Фромм считает Маркса мыслителем более глубоким, чем Фрейд; и использует психоанализ в основном для заполнения пробелов у Маркса. Фромм (1959) опубликовал критический, даже полемический анализ личности и влияния Фрейда и, по контрасту, панегирик Марксу (1961). Хотя Фромма вполне можно назвать марксистски ориентированным теоретиком личности, сам он предпочитал называться диалектическим, гуманистом. Труды Фромма вдохновлены его обширными познаниями в области истории, социологии, литературы и философии.
Важнейшая тема произведений Фромма – тема человеческого одиночества и изоляции в силу отчуждения от природы и других людей. Это состояние изоляции не обнаруживается ни у одного другого вида животных; это – исключительно человеческая ситуация. Например, ребенок, освободившись от первоначальных связей с родителями, чувствует себя изолированным и беспомощным. Раб, быть может, обретает свободу лишь для того, чтобы почувствовать себя брошенным в чужой, по большей части, мир. Будучи рабом, он принадлежал кому-то и чувствовал связь с миром и другими людьми, даже не будучи свободным. В книге ".Escape from freedom" (1941) Фромм развивает тезис о том, что на протяжении веков люди, обретая все большую свободу, чувствовали себя все более одиноко. Свобода, следовательно, оказывается негативным состоянием, от которого люди стараются спастись.
Каков же выход? Человек может либо объединиться с другими в духе любви и сотрудничества, или же искать безопасности в подчинении авторитету либо в конформной позиции по отношению к обществу, В одном случае люди используют свободу для создания лучшего общества; в другом – обретают новые оковы. "Escape from freedom" написано во времена нацизма, и в ней показано, что эта форма тоталитаризма была привлекательна для людей в силу того, что предлагала безопасность. Но, как показывает Фромм в последующих произведениях (1947, 1955, 1964), любая созданная человечеством форма общества, будь то феодализм, капитализм, фашизм, социализм или коммунизм, представляет попытку разрешения базового человеческого противоречия. Это противоречие состоит в том, что человек одновременно является и частью природы, и отдельным от нее, в том, что он одновременно и животное, и человеческое существо. Как животное, человек обладает определенными биологическими потребностями, которые должны быть удовлетворены. Как человеческое существо, он обладает самосознанием, разумом, воображением. Исключительно человеческими переживаниями являются чувства нежности, любви и сопереживания, отношения, интереса, ответственности, самобытности, честности, ранимости, трансцендирования и свободы, ценности и нормы (1968). Эта двуаспектность – бытие животным и человеком – составляет базовое противоречие человеческого существования. "Понимание человеческой души должно основываться на анализе человеческих потребностей, вырастающих из условий его существования" (1955, с. 25).
Что же это за потребности, вырастающие из условий человеческого существования? Их пять: потребность в связи с другими; потребность в трансцендировании; потребность в укорененности; потребность быть собой; потребность в системе ориентации. Потребность в связи (в работе "The revolution of hope" (1968) называемая также потребностью в привязанности) проистекает из того факта, что люди, становясь людьми, оказываются вырванными из исходного животного единства с природой. "Животное от природы обладает тем, что позволяет совладать с возникающими ситуациями" (1955, с. 23), человек же с его возможностями размышления и воображения утерял эту интимную связь с природой. Вместо этих инстинктивных связей, которыми располагают животные, люди вынуждены создавать собственные отношения, из которых наиболее удовлетворительными оказываются те, что основаны на продуктивной любви. Продуктивная любовь всегда подразумевает взаимную заботу, ответственность, уважение и понимание.
Стремление к трансцендированию соответствует человеческой потребности подняться над своей животной природой, не оставаться тварью, а стать творцом. Если на пути творческих стремлений возникают неодолимые препятствия, человек становится разрушителем. Фромм подчеркивает, что любовь и ненависть – не взаимоисключающие чувства; то и другое – ответ на потребность человека преодолеть свою животную природу. Животные не могут ни любить, ни ненавидеть – это доступно лишь человеку.
Люди хотят чувствовать свои природные корни; они хотят быть частью мира, чувствовать, что они "принадлежат" ему. Дети имеют коренную связь с матерью, но если это отношение сохраняется за пределами детства, оно расценивается как нездоровая фиксация. Наиболее удовлетворяющие его здоровые корни человек обнаруживает в чувстве родства с другими мужчинами и женщинами. Но у человека есть и стремление к самобытности, неповторимости своей индивидуальности. Если эта цель не достигается индивидуальными творческими усилиями, он может обрести некоторый отличительный признак, отождествляясь с другим человеком или группой. Раб отождествляется с хозяином, гражданин – с государством, рабочий – с компанией. В этом случае чувство самобытности вырастает не из бытия кем-то, а из принадлежности кому-то.
Наконец, людям нужна определенная система ориентиров, стабильный и последовательный способ восприятия и понимания мира. Возникающая система ориентиров изначально может быть рациональной или иррациональной либо содержать элементы того и другого.
Для Фромма это объективно существующие чисто человеческие потребности. Их нельзя обнаружить у животных; их нельзя вывести и из того, что люди говорят относительно своих желаний. Не порождаются эти стремления и обществом; скорее они укореняются в людях эволюционно. Каково же тогда отношение общества к человеческому существованию? Фромм считает, что специфические проявления этих потребностей, способы осуществления внутренних возможностей человека детерминируются "социальным порядком, в соответствии с которым живет человек" (1955, с. 14). Личность человека развивается соответственно возможностям, предоставляемым конкретным обществом. К примеру, в капиталистическом обществе человек может обретать чувство своей самобытности, став богатым, или развить чувство укорененности, став зависимым и облеченным доверием служащим богатой компании. Иными словами, приспособление человека к обществу обычно представляет компромисс между внутренними потребностями и внешними требованиями. Социальный характер человека развивается в соответствии с требованиями общества.
Фромм выделил и описал пять типов социального характера, которые обнаруживаются в современном обществе: рецептивный, эксплуативный, накопительский, рыночный и продуктивный. Эти типы являют способ отношения индивидов к миру и друг к другу. Лишь последний из них расценивается Фроммом как здоровый и отражает то, что Маркс называл "свободной сознательной активностью". Любой индивид предоставляет смешение этих пяти типов или направленностей, хотя одна или две из них могут выделяться из остальных. Так, тип человека может быть продуктивно-накопительским или непродуктивно-накопительским. Продуктивно-накопительский тип может воплощаться в человеке, приобретающем землю или накапливающем деньги для того, чтобы обрести возможность большей продуктивности; к непродуктивно-накопительскому относится человек, занимающийся накопительством ради накопительства, без какой-либо пользы для общества.
Позже (1964) Фромм описал еще два типа характера – некрофильный, воплощающий направленность на мертвое, и противоположный ему биофильный, воплощающий любовь к жизни. Фромм отмечает, что кажущееся сходство между его идеей и представлениями Фрейда об инстинктах жизни и смерти не соответствует действительности. Для Фрейда и инстинкт жизни, и инстинкт смерти коренятся в человеческой биологии, тогда как по Фромму жизнь – единственная исходная сила. Смерть вторична и вступает в действие лишь тогда, когда жизненные силы фрустрированы.
С точки зрения функционирования конкретного общества безусловно важно, чтобы характер ребенка формировался соответственно требованиям общества. Задача родителей и тех, кто обучает и воспитывает ребенка помимо них, – сделать так, чтобы ребенок хотел действовать, как это необходимо для сохранения данной экономической, политической и социальной системы. Так, в капиталистической системе должно воспитываться стремление к экономии, так как капитал выгоден для развития экономики. Общество, развивающее кредитную систему, предполагает внутреннее стремление людей платить по счетам. Фромм приводит многочисленные примеры типов характера, формирующихся в демократическом капиталистическом обществе.
Выдвигая по отношению к людям требования, противоречащие их природе, общество деформирует и фрустрирует людей. Оно отчуждает их от "человеческой ситуации" и отказывает в соблюдении базовых условий существования. К примеру, и капитализм, и коммунизм стремятся превратить человека в робота, наемного раба, ничтожество, и часто ведут человека к помешательству, антисоциальному поведению, саморазрушению. Фромм без колебаний объявляет больным общество, которое не может удовлетворить базовые потребности людей (1955).
Фромм подчеркивает также, что, если общество изменяется в каком-то важном отношении – например, капитализм сменяет социализм или фабричная система приходит нм смену ремесленничеству, – такое изменение вызывает нарушение в социальном характере. Прежняя структура характера не соответствует новому обществу, что усиливает чувства отчужденности и отчаяния. Прежние связи рвутся, и человек, пока не обретет новые корни, чувствует себя потерянным. В такие периоды переходные периоды – человек оказывается жертвой всех видов панацеи, предлагающих спасение от одиночества.
Проблема отношений человека и общества имеет для Фромма великую важность, и он постоянно к ней возвращается. Фромм глубоко убежден в истинности следующих положений: 1) человек обладает врожденной сущностной природой; 2) общество создано людьми для того, чтобы эта сущностная природа могла воплотиться; 3) до настоящего времени ни одно общество не обращено в полной мере к базовым потребностям человека; 4) такое общество может быть создано. Какой же тип общества отстаивает Фромм? Это общество, в котором
"...человек относится к человеку с любовью, где люди связаны узами братства и солидарности..; общество, дающее человеку возможность подниматься над природой через созидание, а не разрушение, где каждый обретает ощущение себя, сознает себя самостоятельным субъектом, а не впадает в конформизм, где система ориентаций и привязанностей не предполагает необходимости искажать реальность к поклоняться идолам" (1955, с. 362).
Фромм даже предлагает название такого общества: гуманистический коммунитарный социализм. В таком обществе каждый имеет равные с другими возможности стать в полной мере человеком. Там нет ни одиночества, ни чувства изоляции, ни отчаяния. Люди обретут новый дом, соответствующий "человеческой ситуации". Такое общество воплощает марксову модель превращения человеческого отчуждения, возникающего в условиях системы частной собственности, в возможность само-осуществления как социального, продуктивного человеческого существа в условиях социализма. Фромм дополнил набросок идеального общества размышлениями о том, как можно гуманизировать современное технологическое общество (1968). Взгляды Фромма резко критиковал Schaar (1961).
Хотя в целом взгляды Фромма развивались на основе наблюдений за людьми в процессе лечения и обширных познаний в области истории, экономии, социологии, философии и литературы, он предпринял и одно масштабное эмпирическое исследование. В 195 7 году Фромм выступил инициатором социально-психологического изучения мексиканской деревни с целью проверки обоснованности своей теории социального характера. Он разработал опросник и подготовил мексиканцев-интервьюеров для работы с ним; полученные данные интерпретировались и оценивались с точки зрения важных мотивационных и характерологических переменных. Опросник дополнялся методом "чернильных пятен" Роршаха (Rorschach, Н.), позволяющим глубже раскрыть вытесненные установки, чувства, мотивы. Данные были собраны к 1963 г.
Были выявлены три основных типа социального характера: продуктивно-накопительский, продуктивно-эксплуативный и непродуктивно-рецептивный. К продуктивно-накопительскому типу принадлежат земледельцы, к продуктивно-эксплуативному – деловые люди, а к непродуктивно-рецептивному – бедные работники. Так как люди с одинаковым по структуре характером имеют тенденцию к образованию семей, эти три типа составляют очень ригидную классовую структуру деревни.
До того, как в деревню пришла технология и индустриализация, основных классов было два: землевладельцы и крестьяне. Продуктивно-эксплуативный тип существовал лишь как девиантный. Тем не менее, представители именно этого типа взяли на себя инициативу открытия для деревни плодов развития технологии, став таким образом символом прогресса и лидерами общества. Они сделали доступным дешевые развлечения – кино, радио, телевидение, а также товары фабричного производства. Как следствие, бедные крестьяне были оторваны от традиционных культурных ценностей, не обретя при этом преимуществ, предоставляемых технологическим обществом. По сравнению с утерянным обретенное оказалось хламом: кино сменило карнавалы, радио – местные группы, готовое платье – продукты ручного вышивания, стандартная мебель и утварь – рукотворные произведения. Главное же в этом исследовании то, что оно иллюстрирует тезис Фромма: характер (личность) влияет на социальную структуру и социальные изменения и сам испытывает их влияние. КАРЕН ХОРНИ
Карен Хорни родилась в Германии, в Гамбурге, 16 сентября 1885 г., и скончалась 4 декабря 1952 г. в Нью-Йорке. Медицинскую подготовку она получила в Берлинском университете, с 1918 по 1932 г. Сотрудничала с Берлинским психоаналитическим институтом. Она проходила анализ у Карла Абрахама и Ганса Сакса (Sachs, Н.), двух выдающихся психоаналитиков того времени. По приглашению Франца Александера (Alexander, F.) она переехала в Соединенные Штаты и в течение двух лет была заместителем директора Чикагского психоаналитического института. В 1934 г. она переехала в Нью-Йорк, где практиковала как психоаналитик и преподавала в Нью-Йоркском психоаналитическом институте. Разочаровавшись в ортодоксальном психоанализе, она вместе с группой единомышленников основала "Ассоциацию за прогресс психоанализа" и Американский институт психоанализа, который возглавляла до самой смерти.
В своих идеях Хорни видит не абсолютно новый подход к пониманию личности, а развитие фрейдистской психологической системы. Она стремится устранить заблуждения Фрейда – корень которых, как она считает, в его биологической, механистической ориентации – с тем, чтобы мог полностью осуществиться потенциал психоанализа как науки о человеке. "Мое убеждение, говоря коротко, заключается в том, что психоанализ должен перерасти собственные границы инстинктивной и генетической психологии" (1939, с. 8).
Хорни решительно возражает против представлений Фрейда о том, что решающим фактором женской психологии является зависть к пенису. Напомним, Фрейд отмечал, что характерные отношения и переживания женщины и глубочайший их конфликт возникают в связи с чувством генитальной неполноценности и зависти к мужчине. Хорни полагает, что женская психология основана на недостатке доверия и сверхзначимости отношений любви, что мало связано с анатомией половых органов. (Взгляды Хорни на женскую психологию были собраны и посмертно изданы в 1967 г.).
Эдипов комплекс Хорни связывает не с сексуально-агрессивным конфликтом между ребенком и родителями, а с тревогой, возникающей в связи с базовыми нарушениями в отношениях ребенка с матерью и отцом, например, отвержением, гиперпротекцией, наказаниями. Агрессия, вопреки мнению Фрейда, не врождена, а представляет средство защиты своей безопасности. Нарциссизм в реальности – не самовлюбленность, а самовозвеличивание и завышенная самооценка, возникающая в связи с чувством небезопасности. Хорни также подвергает сомнению представления Фрейда о вынуждении повторения, Оно, Я и Сверх-Я, тревоге и мазохизме (1939). Положительно Хорни относится к фундаментальным, по ее мнению, разработкам Фрейда в области психического детерминизма, бессознательной мотивации и эмоциональных, нерациональных мотивах.
Главное понятие Хорни – "базальная тревога",* определяемая как
"...чувство изоляции и беспомощности ребенка в потенциально враждебном мире. Это чувство небезопасности может быть порождением многих вредных факторов среды: прямого и непрямого доминирования, безразличия, нестабильного поведения, недостатка уважения к индивидуальным потребностям ребенка, недостатка реального руководства, слишком большого восхищения или его полного отсутствия, недостатка теплоты, понуждения принимать чью-то сторону в родительских ссорах, слишком большая или слишком малая ответственность, сверхпротекция, изоляция от других детей, несправедливость, дискриминация, невыполнение обещаний, враждебная атмосфера и т.д." (1945, с. 41).
Вообще, все, что нарушает безопасность ребенка в отношениях с родителями, порождает тревогу.
* Встречающийся вариант: "базальное беспокойство".
У тревожного, не чувствующего безопасности ребенка развиваются разнообразные стратегии – для того, чтобы совладать с чувствами изоляции и беспомощности (1937). Он может становиться враждебным, желать расплатиться с теми, кто его отвергал или дурно к нему относился. Или же он может стать сверхпослушным – чтобы вернуть любовь, потерю которой он чувствует. У него может развиться нереалистический идеализированный образ самого себя – с тем, чтобы компенсировать чувство неполноценности (1950). Добиваясь любви, он может стараться подкупить других или пользоваться угрозами. Он может погрязнуть в жалости к себе – чтобы завоевать сочувствие.
Если ребенок не может обрести любовь – он может искать власти над другими. Таким образом он компенсирует чувство беспомощности, находит выход для враждебности и оказывается способен эксплуатировать людей. Или же ребенок проявляет сильные соревновательные тенденции, причем сам факт победы оказывается важнее, чем достижение как таковое. Возможно и обращение агрессии внутрь и самоуничижение.
Возможна более или менее постоянная фиксация личности на любой из этих стратегий; иными словами, в личностной динамике конкретная стратегия может обретать характер влечения или потребности. Хорни предлагает перечень из десяти потребностей, рассматриваемых как следствие попыток найти решения проблемы нарушенных отношений (1942). Она называет эти потребности "невротическими", поскольку они представляют иррациональные разрешения проблемы.
Невротическая потребность в любви и одобрении. Эта потребность характеризуется огульным желанием доставлять другим удовольствие и соответствовать их ожиданиям. Человек живет ради хорошего мнения о нем окружающих и чрезвычайно чувствителен к любому знаку отвержения и недружелюбия.
Невротическая потребность в "партнере – опекуне". Человек с такой потребностью – паразит. Он переоценивает любовь и чрезвычайно боится быть брошенным и остаться в одиночестве.
Невротическая потребность в узком ограничении жизни. Такой человек нетребователен, удовлетворяется малым, предпочитает оставаться незаметным и превыше всего ценит скромность.
Невротическая потребность в силе. Эта потребность проявляется в стремлении к силе ради нее самой, неуважении к другим, огульном восхвалении силы и презрении к слабости. Люди, боящиеся проявлять силу открыто, могут пытаться управлять другими посредством интеллектуальной эксплуатации и превосходства. Другой вариант этого стремления – потребность веры во всемогущество воли. Такие люди полагают, что волевыми усилиями всего можно добиться.
Невротическое стремление эксплуатировать других.
Невротическая потребность в значимости. Самооценка определяется уровнем публичного признания.
Потребность в том, чтобы, быть объектом восхищения. У людей, обладающих этой потребностью, "дутый" образ самого себя; они хотят, чтобы ими восхищались в соответствии с ним, а не с тем, чем они являются на самом деле.
Невротическое стремление к личным достижениям. Такие люди хотят быть лучше всех и направляют себя ко все большим и большим достижениям, что является следствием базового отсутствия чувства безопасности.
Невротическая потребность в самодостаточности и независимости. Разуверившись в возможности теплых, приносящих удовлетворение отношений с другими людьми, человек отделяет себя от других и отказывается от привязанностей к кому-либо или к чему-либо. Он становится "одиночкой".
Невротическая потребность в совершенстве и безупречности. Боясь совершить ошибку и подвергнуться критике, люди с этой потребностью стараются стать неуязвимыми и непогрешимыми. Они постоянно ищут в себе пороки с тем, чтобы их можно было скрыть прежде, чем они станут очевидны для остальных.
Эти десять потребностей – источники развития внутренних конфликтов. Например, невротическая потребность в любви ненасытима: чем большего добивается невротик, тем большего хочет. Следовательно, удовлетворения не наступает никогда. Аналогично, не удовлетворяется полностью потребность в независимости, так как другая часть нашей личности хочет быть любимой и служить объектом восхищения. Поиск совершенства обречен на провал с самого начала. Все вышеназванные потребности нереалистичны.
В более поздней работе (1945) Хорни делит эти потребности на три группы: 1) движение к людям – например, потребность в любви; 2) движение от людей – например, потребность в независимости; 3) движение против людей – например, потребность в силе. Каждая из этих групп представляет базовую ориентацию по отношению к другим и к себе. В различии этих ориентаций Хорни находит основу внутреннего конфликта. Нормальный и невротический конфликт различаются по степени: "...несоответствие между сторонами конфликта для здоровой личности значительно меньше, чем для невротика" (1945, с. 31). Иными словами, конфликты есть у всех, но у некоторых людей – в отягощенной форме, в первую очередь в связи с ранними переживаниями отвержения, неприятия, гиперпротекции и других вариантов неудачных отношений с родителями.
В то время как здоровый человек может разрешить эти конфликты путем интеграции трех ориентаций, поскольку те не являются взаимоисключающими, невротик, в силу большей базальной тревоги, вынужден прибегать к способам иррациональным и неестественным. Он сознает лишь одну из тенденций, отрицая или вытесняя другие. Или же человек создает идеализированный образ себя, в котором противоречивые тенденции по видимости исчезают, хотя в реальности этого не происходит. В еще более поздней книге (1950) Хорни многое говорит о несчастливых последствиях развития нереалистической концепции Я и попыток жить соответственно этому идеализированному образу. Жажда славы, чувство презрения к себе, болезненная зависимость от других, самоуничижение – вот некоторые нездоровые последствия идеализированного Я. Третий невротический способ разрешения конфликта – экстернализация внутренних конфликтов. В результате человек говорит: "Это не я хочу эксплуатировать других – это они хотят эксплуатировать меня". Такой способ порождает конфликт между человеком и внешним миром.
Все эти конфликты не неизбежны и разрешимы, если в своем доме ребенок находит безопасность, доверие, любовь, уважение, терпимость и тепло. Следовательно, Хорни, в отличие от Фрейда и Юнга, не считает конфликты присущими человеческой природе и, соответственно, неизбежными. Конфликт – порождение социальных условий. "Потенциальный невротик – это тот, кто в обостренной форме пережил, в основном в детском опыте, трудности, определяемые культурой" (1937, с. 290). ГАРРИ СТЕК САЛЛИВАН
Гарри Стек Салливан – создатель новой концепции, известной как "межличностная теория психиатрии". Ее главный принцип – в том, что касается личности, – заключается в следующем: личность – это "относительно устойчивый рисунок периодически возникающих межличностных ситуаций, характеризующих жизнь человека" (1953, с. 111). Личность – это некая гипотетическая сущность, которая не может быть оторвана от межличностных ситуаций, и межличностное поведение являет все, что может быть рассмотрено как личность. Следовательно, полагает Салливан, не имеет смысла в качестве объекта исследования рассматривать индивида, поскольку тот не может существовать – и не существует – отдельно от взаимоотношений с другими людьми. Ребенок с первого дня жизни является частью межличностной ситуации и на протяжении остальной жизни остается в составе социального поля. Даже отшельник уносит с собой в дикую природу воспоминания о прошлых межличностных отношениях, и они продолжают влиять на его мышление и поведение.
Хотя Салливан не отрицает роли наследственности и созревания в становлении организма, он полагает, что то, что выступает как собственно человеческое – продукт социальных взаимодействий. Более того, межличностный опыт может изменять – и изменяет – физиологическое функционирование человека, так что можно даже сказать, что организм теряет статус биологического существа и становится социальным организмом, обладающим собственными особенными способами дыхания, пищеварения, выделения, кровообращения и т.д. Для Салливана психиатрия близка социальной психологии, и его теорию личности отличает явная ориентация на социально-психологические понятия и переменные. Он пишет:
"Мне кажется, что общая психиатрия как наука охватывает во многом ту же область, что изучается и социальной психологией, поскольку научная психиатрия изучает межличностные отношения, а это в конечном итоге требует использования той же системы понятий, которую мы теперь соотносим с теорией поля. С этой точки зрения личность рассматривается как нечто гипотетическое. Изучать возможно лишь рисунок процессов, типичных для взаимодействия личностей в повторяющихся ситуациях или "полях", включающих наблюдателя" (1950, с. 92).
Гарри Стек Салливан родился на ферме близ Норвича (Нью-Йорк) 21 февраля 1892 г. и скончался 14 января 1949 г. во Франции, в Париже, возвращаясь с собрания исполнительного совета Всемирной федерации психического здоровья в Амстердаме. Он получил медицинскую степень в Чикагском медицинском колледже в 1917 г., а во время 1 Мировой войны служил в вооруженных силах. По окончании войны он работал как медик в Федеральном совете профессионального образования, затем в Службе народного здоровья. В 1922 г. Салливан начал работать в Больнице Святой Елизаветы в Вашингтоне, Федеральный округ Колумбия, где попал под влияние Уильяма Алансона Уайта (White, W.А.), лидера американской нейропсихиатрии. С 1923 года и до начала 30-х он сотрудничал с медицинской школой Мэрилендского университета, а также с Больницей Шеппарда и Эноха Пратт в Таусоне (Мэриленд). В этот период жизни Салливан осуществил исследования в области шизофрении, которые составили ему репутацию как клиницисту. Он оставил Мэриленд и открыл собственный кабинет на Парк Авеню в Нью-Йорке со специальной целью изучения обсессивных процессов у пациентов. В это время он начал проходить официальное обучение психоанализу у Клары Томпсон (Thompson, С.), ученицы Шандора Ференчи. Салливан и ранее подвергался психоанализу. Будучи студентом медиком, он прошел около 75 часов анализа. В 1933 году он стал президентом Фонда Уильяма Алансона Уайта и работал там до 1943 г. В 1936 г. он способствовал основанию и стал директором Вашингтонской школы психиатрии – учебного института Фонда. В 1938 г. начал выходить журнал "Psychiatry", материалы которого отражали теорию межличностных отношений, разрабатывавшуюся Салливаном. Он был сначала соиздателем, а затем – до своей кончины – издателем этого журнала. В 1940-41 гг. Салливан был консультантом в системе призывной службы; в 1948 г. участвовал в проекте ЮНЕСКО "Напряженность", организованном ООН для изучения влияния напряженности на международные отношения и взаимопонимание. В том же году он стал членом международной комиссии по подготовке Международного конгресса по психическому здоровью. Салливан был научным и государственным деятелем, выдающимся психиатром, лидером сыгравшей важную роль школы обучения психиатрии, замечательным терапевтом, смелым теоретиком. Его личность и оригинальность мышления привлекали множество людей, ставших его приверженцами, учениками, коллегами, друзьями.
Помимо Уильяма Алансона Уайта, главное влияние на интеллектуальный путь Салливана оказали Фрейд, Адольф Мейер (Meyer, А.), а также Чикагская социологическая школа в составе Джорджа Герберта Мида (Mead, G.Н.), У.И.Томаса (Thomas, W.I.), Эдварда Сепира (Sapir, Е.), Роберта Э. Парка (Park, R.Е.), Э.У.Берджесса (Burgess, Е.W.), Чарльза Э. Мерриэма (Merriam, С.Е.), Уильяма Хили (Healy, W.), Харольда Лассуэлла (Lasswell, Н.). Особенную близость Салливан чувствовал с Эдвардом Сепиром, одним из первых начавшим отстаивать необходимость сближения антропологии, социологии и психоанализа. Салливан начал формулировать основные положения своей теории межличностных отношений в 1929 г. и утвердился в своих идеях в середине 30-х.
При жизни Салливан опубликовал лишь одну книгу, отражающую его теорию (1947). Однако после его ухода остались обширные рукописи; кроме того, остались записи многих лекций, прочитанных студентам Вашингтонской школы психиатрии. Эти рукописи и записи, как и другие неопубликованные материалы, были доверены Психиатрическому Фонду Уильяма Алансона Уайта. Было издано пять книг, основанных на материалах Салливана, первые три – с введением и комментариями Элен Суик Перри (Perry, Н.S.) и Мэри Гейвелл (Gavell, М.), последние две – только с введением и комментариями миссис Перри. "The interpersonal theory of psychiatry" (1953) в основном представляет цикл лекций, прочитанных Салливаном зимой 1946-47 гг. и является наиболее полным описанием его теории межличностных отношений. "The psychiatric interview" (1954) основывается на цикле лекций, прочитанных Салливаном в 1944 и 1945 гг., a "Clinical studies in psychiatry" (1956) – на лекциях 1943 г. Рукописи Салливана о шизофрении, большинство которых относится к периоду его сотрудничества с Больницей Шеппарда и Эноха Пратт, были собраны воедино и опубликованы под названием "Schizophrenia as a human process" (1962). Последняя вышедшая книга "The fusion of psychiatry and social science" (1964). Понять социально-психологическую теорию Салливана лучше всего позволяют первая и последняя книги.
Патрик Маллэи (Mullahy, P.), философ и последователь Салливана, издал несколько работ, посвященных теории межличностных отношений. В одной из книг – "A study of interpersonal relations" (1949) содержится ряд работ сотрудников Вашингтонской школы и Института Уильяма Алансона Уайта в Нью-Йорке. Первоначально все они были опубликованы в журнале "Psychiatry", включая три, принадлежащие перу Салливана. Другая книга, под названием "The contributions of Harry Stack Sullivan" (1952), содержит ряд материалов, представленных на мемориальный симпозиум представителями различных дисциплин, включая психиатрию, психологию и социологию. В книгу включен краткий анализ межличностной теории, осуществленный Маллэи, и полная библиография работ Салливана по 1951 г. Взгляды Салливана изложены в других книгах Маллэи (1948, 1970). Теория Салливана подробно рассмотрена в работе Дороти Блитстен (Blitsten, D., 1953). Структура личности
Салливан настойчиво повторяет, что личность – сущность гипотетическая, "иллюзия", которую нельзя наблюдать и изучать вне межличностных ситуаций. Единица анализа – не личность, а межличностная ситуация. Личность образуется не внутрипсихическими событиями, а межличностными. Личность обнаруживается только тогда, когда человек так или иначе ведет себя по отношению к одному или нескольким другим. Этим "другим" не обязательно присутствовать: это могут быть иллюзорные, несуществующие фигуры. У человека могут быть взаимоотношения с фольклорным героем типа Пола Баньяна или с воображаемым персонажем типа Анны Карениной, или с далекими предками, или с нерожденными еще потомками. "Психиатрия предполагает изучение феноменов, возникающих в межличностных ситуациях, в конфигурациях, образованных двумя или более людьми, из которых все – кроме одного – могут быть в большей или меньшей степени иллюзорны" (1964, с. 33). Восприятие, память, мышление, воображение, все другие психические процессы по характеру своему являются межличностными. Даже сновидения межличностны, так как обычно отражают отношения сновидца с другими людьми.
Хотя Салливан отводит личности статус всего лишь чего-то гипотетического, он, тем не менее, признает, что она – динамический центр различных процессов, происходящих в ряде межличностных полей. Более того, некоторым из этих процессов он придает субстантивный статус, определяя их, давая названия и концептуализируя некоторые их свойства. Наиболее важными являются динамизмы, персонификации и когнитивные процессы.
Динамизмы
Динамизм – мельчайшая единица, которой можно пользоваться при изучении индивида. Он определяется как "относительно устойчивый рисунок энергетических трансформаций, периодическое возникновение которого характерно для организма на протяжении его существования как живого" (1953, с. 103). Энергетической трансформацией является любая форма поведения. Она может быть открытой, общественной, как например, высказывание, или внутренней, как например, мышление или фантазирование. Поскольку динамизм представляет собой стабильный и регулярно повторяющийся рисунок поведения, он – примерно то же, что привычка. Салливан необычно формулирует определение динамизма: он говорит, что это "оболочка для несущественных частных различий" (1953, с. 104). Это означает, что к рисунку может добавляться новая черта без изменения самого рисунка – в той мере, в какой она не представляет существенного отличия от остального содержания "оболочки". Если же она отличается существенно, то возникает новый рисунок. Например, два яблока могут отличаться по виду, и все же определяться как яблоки в силу того, что их различия несущественны. Однако яблоко и банан отличаются существенно, и, следовательно, это два разных рисунка.
Собственно человеческими являются те динамизмы, которые типичны для межличностных отношений. Например, кто-то может вести себя, как правило, враждебно по отношению к какому-то человеку или группе людей, что является проявлением динамизма недоброжелательности. Мужчина, домогающийся плотских отношений с женщинами, проявляет динамизм вожделения. У ребенка, который боится незнакомых людей, – динамизм страха. Любая привычная реакция по отношению к одному или нескольким людям, существуй она в форме чувства, отношения, открытой реакции, составляет динамизм. Базовые динамизмы одинаковы для всех, но способ выражения различен – в зависимости от ситуации и жизненного опыта индивида.
Динамизм обычно задействует определенную область тела – рот, руки, анус, гениталии, – посредством которой взаимодействует со средой. Зона содержит рецепторный аппарат для получения стимуляции, эффекторный аппарат для совершения действия и связующий аппарат, называемый эдуктором, в центральной нервной системе; он связывает рецепторный и эффекторный механизмы. Так, сосок, подносимый ко рту младенца, воздействует на чувствительную поверхность губ, вследствие чего по нервным путям импульс направляется к моторным органам рта, вызывая сосательные движения.
Большинство динамизмов служит удовлетворению базовых потребностей организма. Однако существует важный динамизм, возникающий как следствие тревоги. Он называется динамизмом Я или Я-системой.
Я-система
Тревога – продукт межличностных отношений; первоначально она передается от матери к ребенку и впоследствии связана с угрозой безопасности. Для того, чтобы избежать тревоги (актуальной или потенциальной) или свести ее к минимуму, люди используют различные способы защиты и контроля за своим поведением. Например, оказывается, что можно избежать наказания, конформно идя навстречу желаниям родителей. Эти меры безопасности формируют Я-систему, санкционирующую одни формы поведения ("Я – хороший") и запрещающую другие ("Я – плохой").
Я-система, являясь стражем безопасности, имеет тенденцию к изоляции от остальной личности; она исключает информацию, неконгруэнтную нынешней организации личности, и, таким образом, из опыта не извлекается пользы. Поскольку Я защищает человека от тревоги, оно поддерживается на высоком уровне самоуважения и защищено от критики. По мере возрастания сложности и независимости Я-системы, она препятствует объективной оценке человеком собственного поведения, сглаживает объективные противоречия между тем, что представляет человек на самом деле, и тем, что о нем "говорит" Я-система. Вообще, чем больше у человека переживаний, связанных с тревогой, тем более "раздутой" становится Я-система и тем более она диссоциирована с остальной личностью. Хотя Я-система служит полезной цели – уменьшению тревоги, она препятствует возможности конструктивных отношений с другими.
Салливан считает, что Я-система – продукт иррациональных аспектов общества. Он имеет в виду, что в более рациональном обществе не возникли бы причины, по которым ребенок чувствует тревогу; и для того, чтобы с тревогой справиться, он вынужден овладевать неестественными и нереалистическими методами. Хотя Салливан признает, что в современном обществе для избегания тревоги развитие Я-системы абсолютно необходимо, – быть может, это относится к любому возможному обществу, – он признает и то, что Я-система, насколько мы сейчас о ней знаем, – "главный камень преткновения на пути благоприятных изменений личности" (1953, с. 169). Он писал – возможно, не без задней мысли: "Я выступает содержанием сознания во всех случаях, когда человек вполне комфортно себя чувствует в плане самоуважения, престижа среди товарищей и того уважения и почитания, которые ему выказываются" (1964, с. 217).
Персонификация
Персонификация – это индивидуальный образ самого себя или другого. Он представляет комплекс чувств, отношений, представлений, возникающий на базе опыта, связанного с удовлетворением потребностей или тревогой. Например, персонификация доброй матери возникает у ребенка в связи с тем, что мать нянчит и заботится о нем. Любое межличностное отношение, связанное с удовлетворением, имеет тенденцию формировать благоприятный образ приносящего удовлетворения агента. Персонификация же плохой матери возникает вследствие переживаний, связанных с тем, что она побуждает тревогу. Тревожная мать персонифицируется как плохая. В конце концов эти две персонификации матери совместно с другими персонификациями – такими, как соблазнительная мать или сверхопекающая мать, – смешиваются и образуют комплексную персонификацию.
Эти возникшие в нас образы редко соответствуют в точности тем людям, которых представляют. Первоначально они формируются для построения отношений в совершенно изолированной межличностной ситуации, но, однажды сформированные, обычно закрепляются и влияют на отношение к другим людям. Так, человек персонифицировавший отца как неприятного человека с диктаторскими наклонностями, может проецировать эту персонификацию на других мужчин старшего возраста, например, учителей, полицейских, работодателей. Следовательно, нечто, на ранних возрастных стадиях служившее редукции тревоги, может вмешиваться в возникающие позже межличностные отношения. Эти исполненные тревоги образы являют искаженные представления о значимых в данных момент людях. Самоперсонификации – такие, как Я – хороший и Я – плохой – следуют тем же принципам, что и песонификации других. Персонификация "Я – хороший" возникает из "вознаграждающих" по характеру межличностных отношений, "Я – плохой" – из ситуаций, повышающих тревогу. Подобно персонификациям других, самоперсонификации препятствуют объективной оценке.
Персонификации, разделяемые многими людьми, называются стереотипами. Это – представления, по поводу которых существует единодушие, то есть идеи, получившие широкое распространение в обществе и передаваемые из поколения в поколение. Примеры распространенных в нашей культуре стереотипов – рассеянный профессор, бескомпромиссный художник, тупой чиновник.
Когнитивные процессы
Уникальный вклад Салливана в разрешение проблемы роли познания в функционировании личности – выделение трех типов переживаний. Переживания, говорит он, могут быть прототаксическими, паратаксическими либо синтаксическими. Прототаксический опыт "может рассматриваться как дискретный ряд кратковременных состояний сензитивного организма" (1953, с. 29). Этот тип опыта соответствует тому, что Джеймс назвал потоком сознания, "сырых" ощущений, образов, чувств, протекающих через разум чувствующего существа. Между ними нет никакой необходимой связи и они не имеют смысла для субъекта опыта. Прототаксический способ переживаний наиболее явно обнаруживается в первые месяцы жизни и является необходимой предпосылкой двух других.
Паратаксический способ мышления представляет усмотрение причинных отношений между событиями, которые возникают примерно одновременно, но логически между собой не связаны. Выдающийся чешский писатель Франц Кафка в одной из новелл описывает интересный случай паратаксического мышления. Однажды пес, живший в сточной канаве у высокого забора, мочился и в это время через забор перелетела кость. "Кость появилась потому, что я мочусь", – подумала собака. Впоследствии, когда хотелось есть, пес поднимал ногу. Салливан полагал, что наше мышление во многом не выше паратаксического: мы видим причинные связи между переживаниями, не имеющими друг к другу никакого отношения. Примеры паратаксического мышления – суеверия.
Третий и высший способ мышления – синтаксический, предполагающий признанные формы символической деятельности, особенно вербальной. Признанный символ – тот, в отношении которого в плане стандартного его смысла существует согласие группы людей. Слова и числа – лучшие примеры символов такого рода. Синтаксический способ устанавливает логический порядок между переживаниями и дает людям возможность общаться друг с другом.
В дополнение к этим представлениям о способах переживаний, Салливан обращает внимание на то значение, которое для когнитивного функционирования имеет предвидение. "Человек живет прошлым, настоящим и ближайшим будущим, и понятно, что все это существенно для объяснения его мыслей и действий" (1950, с. 84). Предвидение зависит от воспоминаний и интерпретации настоящего.
Хотя динамизмы, персонификации и когнитивные процессы не исчерпывают состава личности, они представляют главную спецификацию системы, предложенной Салливаном. Динамика личности
Салливан, как и многие другие теоретики, представлял личность как когнитивную систему, главная работа которой состоит в редукции напряжения. По словам Салливана, к терминам "энергия" и "напряжение" не нужно добавлять "психическая" или "психическое" – он использует их в том же смысле, что и физики.
Напряжение
Салливан начинает со знакомого нам представления об организме как напряженной системе, которая теоретически может варьировать между абсолютным покоем, или, как предпочитал говорить Салливан, эйфорией, и абсолютным напряжением, примером чего является крайний ужас. Есть два основных источника напряжения: 1) напряжение может проистекать из потребностей организма и 2) оно может быть следствием тревоги. Потребности связаны с физиохимическими аспектами жизни – в частности, с недостатком воды, еды, кислорода, что нарушает равновесие в организме. Потребности могут быть общего плана, например, пищевая, либо соотноситься с определенной частью тела – например, потребность ребенка в сосании. Потребности иерархически организованы; нижестоящие должны быть удовлетворены прежде, чем могут быть улажены проблемы, связанные с вышестоящими. Одним из результатов редукции потребности является чувство удовлетворения. "Напряжения могут рассматриваться как потребности в конкретных энергетических трансформациях, которые рассеют напряжение, что часто сопровождается изменением "ментального" состояния, изменениями сознания, по отношению к которым применим термин "удовлетворение" (1950, с. 85). Типичное следствие постоянных неудач в удовлетворении потребностей чувство апатии, порождающее общее снижение напряжения.
Тревога – переживание напряжения в связи с реальной или воображаемой угрозой безопасности. Высокий уровень тревоги снижает эффективность удовлетворения потребностей индивида, нарушает межличностные отношения, вызывает нарушения мышления. Интенсивность тревоги зависит от того, насколько серьезна угроза и настолько эффективны способы защиты, которыми располагает индивид. Крайняя тревога подобна удару в голову: она не несет никакой информации, приводя вместо этого к полной неразберихе и даже амнезии. Менее жесткие формы тревоги могут быть информативны. По существу, Салливан считает, что тревога оказывает первое в жизни обучающее влияние. Тревога передается ребенку матерью, которая сама выражает тревогу взглядом, голосом, общей манерой поведения. Салливан признает, что не знает, как именно происходит эта передача, но возможно, что это происходит посредством некоего эмпатического процесса, природа которого неясна. Вследствие этой полученной от матери тревоги ребенок наполняет ей ближайшие объекты среды посредством парасинтаксического способа ассоциирования смежных переживаний. Например, плохим становится сосок материнской груди, что вызывает у ребенка реакцию избегания. Ребенок научается избегать активности и объектов, вызывающих тревогу. Если ребенок не может избежать тревоги, он обычно засыпает. Этот, как назвал его Салливан, динамизм сомнолентного отделения, – двойник апатии, динамизма, вызванного неудовлетворением потребностей. Фактически эти два динамизма трудно объективно отличить. Салливан говорит, что одна из величайших задач психологии – выявить основу тревожности, а не пытаться справиться с симптомами, выступающими как следствие тревоги.
Трансформация энергии
Энергия трансформируется посредством работы. Работа может представлять внешнюю активность с использованием полосатой мускулатуры или же быть ментальной (восприятие, запоминание, мышление и др.). Эта открытая или скрытая активность направлена на снижение напряжения. Во многом она определяется обществом, в котором воспитан человек. "Исследуя свое прошлое, каждый может обнаружить, что составляющие его жизнь стереотипы трансформации напряжения и энергии удивительным образом во многом выступали как то, чему обучало данное общество" (1950, с. 83).
Инстинкты Салливан не считает важными источниками человеческой мотивации, не принимает он и фрейдовой теории либидо. Индивид научается вести себя тем или иным образом в результате взаимодействий с людьми, а не потому, что обладает внутренним императивом. Развитие личности
Салливан очень тщательно описал последовательность межличностных ситуаций, в которые вовлекается личность на пути от младенчества ко взрослости, и то, как эти ситуации влияют на формование личности. Большее внимание, чем другие теоретики личности, за исключением, может быть, Фрейда, Салливан уделил рассмотрению стадий развития личности. В то время как Фрейд рассматривал развитие в основном как развертывание полового инстинкта, Салливан отстаивал социально-психологический подход к развитию личности, подход, в котором воздается должное уникальному вкладу в этот процесс человеческих взаимоотношений. Хотя Салливан не отвергал биологических факторов развития личности, он ставил их ниже социальных детерминант психического развития. Более того, он считал, что иногда эти социальные влияния противоречат биологическим потребностям человека и наносят ущерб его личности. Салливан не принадлежал к тем, кто слеп к вредным влияниям общества. В сущности он, как и другие теоретики социально-психологической ориентации, был решительным и проницательным критиком современного общества.
Стадии развития
Салливан выделяет шесть стадий развития личности, предшествующих зрелости. Эти шесть стадий соотносятся с культурой западноевропейского типа и в обществах иного типа могут быть иными. Это: 1) младенчество; 2) детство; 3) ювенильная эра; 4) пред-юность; 5) ранняя юность; 6) поздняя юность.
Период младенчества продолжается от рождения до появления артикулированной речи. Этот период, когда основной зоной взаимодействия между ребенком и средой является оральная. Кормление дает ребенку его первый межличностный опыт. В период младенчества из среды выделяется объект, обеспечивающий голодного ребенка пищей – либо сосок материнской груди, либо сосок бутылочки. У ребенка возникают различные представления о соске, в зависимости от характера связанных с ним переживаний. Они могут быть следующими: 1) "хороший сосок" – как сигнал о кормлении и приближающемся удовлетворении; 2) хороший, но не приносящий удовлетворения сосок, поскольку ребенок не голоден; 3) "неправильный" сосок, поскольку не дает молока и выступает как сигнал для отказа и последующего поиска другого соска и 4) "плохой" сосок тревожной матери, выступающий как сигнал для избегания.
Другие характеристики младенческой стадии: 1) появление динамизмов апатии и сомнолентного отделения; 2) переход от прототаксического к паратаксическому способу познания; 3) образование персонификаций таких, как плохая, тревожная, отвергающая, фрустрирующая мать и хорошая, спокойная, принимающая, приносящая удовлетворение мать; 4) организация опыта посредством научения и возникновение зачатков Я-системы; 5) дифференциация тела ребенка, что позволяет ему научиться удовлетворять свое напряжение независимо от тела матери – например, сося палец; 6) освоение координированных движений, включая движение глаза и руки, руки и рта.
Переход от младенчества к детству возможен благодаря овладению языком и синтаксической организации переживаний. Детство продолжается от появления артикулированной речи до возникновения потребности в товарищах по играм. Помимо всего прочего, языковое развитие делает возможным смешение различных персонификаций, например, хорошей и плохой матери, и интеграции Я-системы в более согласованную структуру. В Я-системе начинает развиваться представление о грамматическом роде: маленький мальчик отождествляет себя с приписанной обществом мужской ролью, девочка – с женской. Развитие символических возможностей позволяет ребенку играть во взрослого – Салливан называет это драматизацией – и проявлять интерес к различного рода видам активности, открытым и скрытым, которые служат цели избегания наказания и тревоги – Салливан называет их озабоченностями.
Самым драматичным событием детства является трансформация к недоброжелательности, представляющей чувство враждебности мира. Если это чувство становится достаточно сильным, оно делает невозможной позитивную реакцию ребенка на доброе отношение других. Трансформация к недоброжелательности разрушает межличностные отношения ребенка и служит причиной его самоизоляции. Ребенок как бы говорит: "Когда-то все было замечательно, но это было до того, как мне пришлось иметь дело с людьми". Трансформация к недоброжелательности обусловлена болезненными тревожными переживаниями, связанными с людьми, и может быть причиной регрессии к содержащей меньшую угрозу стадии младенчества.
В период детства появляется сублимация, которую Салливан определяет как "непроизвольную замену поведенческого стереотипа, столкнувшегося с тревогой или вступившего в противоречие с Я-системой, на социально более приемлемую активность, стереотип, удовлетворяющий той части мотивационной системы, которая явилась причиной проблемы" (1953, с. 193). Избыток напряжения, не снятый сублимацией, находит разрядку в символических представлениях, например, в сновидениях.
Ювенильная стадия охватывает большую часть школьной жизни. Это период социализации, обретения опыта социальной субординации в отношении авторитетов за пределами семьи, обретения соревновательных и кооперативных свойств, понимания значения остракизма, отвержения, группового чувства. Ребенок учится игнорировать не интересующие его внешние обстоятельства, внутренне контролировать поведение; формируются стереотипы и установки, возникают новые более эффективные способы сублимации, четче различаются реальность и фантазия.
Величайшим событием этого периода является возникновение представления о жизненной ориентации.
"Человек ориентируется в жизни в той мере, в какой может сформулировать (или понять интуитивно) следующее: интеграционные тенденции (потребности), характеризующие межличностные отношения человека; обстоятельства достижения удовлетворения и относительного освобождения от тревоги; более или менее отдаленные цели, ради которых можно отказаться от нынешних возможностей удовлетворения потребностей или повышения престижа" (1953, с. 243).
Относительно краткий период пред-юности отмечен потребностью в близких отношениях с "равным" своего пола, дружеским чувствам которого можно доверять и во взаимодействии с которым можно встречать трудности и решать жизненные проблемы. Этот период чрезвычайно важен, поскольку происходит становление истинно человеческих отношений с людьми. В более ранние периоды межличностные ситуации отличает зависимость ребенка от старших. В период пред-юности формируются отношения равенства, взаимности, взаимодействия. Без близкого товарища ребенок становится жертвой страшного одиночества.
Основная проблема периода ранней юности – развитие стереотипа гетеросексуальной активности. Пубертатные физиологические изменения переживаются юношей как чувство желания; из этого чувства возникает и начинает укореняться в личности динамизм вожделения. Динамизм охватывает в первую очередь область гениталий, но в сексуальном поведении участвуют и другие зоны взаимодействия – рот, руки. Эротическая потребность отделяется от потребности в близости; эротическая потребность избирает объект в лице человека противоположного пола, в то время как потребность в близости сохраняет фиксацию на человеке своего пола. Если эти две функции не разведены, молодой человек проявит скорее гомосексуальную ориентацию, чем гетеросексуальную. Салливан подчеркивает, что многие подростковые конфликты возникают из противостояния потребностей в половом удовлетворении, безопасности и близости. Ранняя юность продолжается до тех пор, пока человек не найдет некий стабильный стереотип поведения, удовлетворяющий его генитальным стремлениям.
"Поздняя юность продолжается от стереотипизации предпочитаемой генитальной активности через бесчисленные ступени обучения и эдукции до становления полностью человеческого, зрелого репертуара межличностных отношений, насколько это допускают наличные возможности – личные и культурные" (1958, с. 237).
Иными словами, период поздней юности представляет достаточно продолжительную инициацию, перехода к привилегиям, обязанностям, удовольствиям и ответственности социальной и гражданской жизни. Постепенно оформляется полный "комплект" межличностных отношений, синтаксически развивается опыт, что позволяет раздвинуть символические горизонты. Стабилизируется Я-система, происходит овладение более эффективными формами стабилизации напряжения, устанавливаются более сильные защитные меры против тревоги.
Когда индивид всходит по этим ступеням и достигает финальной стадии – взрослости – он трансформируется, в основном благодаря межличностным отношениям, из животного организма в человека. Человек – не животное, приодетое в цивилизованность и гуманизм, а животное, изменившееся столь решительно, что больше им не является.
Детерминанты развития
Хотя Салливан решительно отвергает любую жесткую доктрину инстинктов, он признает важность наследственности в отношении ряда способностей, главные из которых связаны с обретением и развитием опыта. Он согласен с принципом, гласящим, что обучение не может быть эффективным, пока фундамент для этого не заложен созреванием. Так, ребенок не научиться ходить, пока мышцы и костная система не развиты настолько, что могут поддерживать вертикальное положение тела. Наследственность и созревание составляют биологический субстрат развития личности, то есть способностей, склонностей, но культура через систему межличностных отношений проявляет эти способности, акты (энергетические трансформации), посредством которых человек снижает напряжение и удовлетворяет потребности.
Первое "воспитывающее" влияние оказывает тревожность, заставляя молодой организм различать возрастание и снижение напряжения и направлять активность соответственно последнему. Вторая воспитывающая сила – пробы и успех. Успех можно отождествить с заслуженной наградой – материнской улыбкой, отцовской похвалой; неуспех – с наказанием – суровым взглядом матери, неодобрением отца. Учиться можно также посредством подражания и умозаключений; для последнего типа научения Салливан использует название, предложенное Чарльзом Спирменом (Spearman, С.) – обучение связям.
Салливан не считает, что личность окончательно складывается на ранних этапах. Она может изменяться в новой межличностной ситуации, ибо человеческий организм в высшей степени гибок и пластичен. Хотя в целом движение вперед превалирует (обучение, развитие), тем не менее могут возникать – и возникают – регрессии, когда боль, тревога, неудачи становятся невыносимыми. Типичные исследования. Методы исследования
Гарри Стек Салливан, как и другие психиатры, обретал эмпирические знания о личности в работе с пациентами, страдающими различными личностными нарушениями, но преимущественно работая с шизофренией и обсессиями. (Салливан кратко представил свой способ использования клинических материалов для обоснования положений относительно личности в статье "The data of psychiatry" (1964, cc. 32-55). Еще будучи молодым психиатром, Салливан обнаружил, что метод свободных ассоциаций не пригоден в работе с шизофрениками, поскольку существенно повышает тревогу пациентов. Были испробованы и другие методики, однако выяснилось, что они также провоцируют тревогу, что мешает общению между пациентом и терапевтом. Как следствие, Салливан начал изучать те силы, которые затрудняют и облегчают коммуникацию между двумя людьми. При этом он выяснил, что психиатр – много больше, чем просто наблюдатель: он – живой участник межличностной ситуации. Психиатру приходится принимать во внимание собственные личностные проблемы и профессиональную компетентность. В результате Салливан разработал представление о роли терапевта как соучаствующего наблюдателя.
"Теория межличностных отношений на первый план выдвигает метод соучаствующего наблюдения, "разжалуя" данные, полученные на основе других методов, в разряд второстепенных. В свою очередь, это означает фундаментальное значение способности к психиатрическому интервью, которое осуществляется лицом к лицу, один на один" (1950, с. 122).
В другом месте он писал:
"Есть крайняя нужда в таких наблюдателях, которые становятся все лучшими наблюдателями в процессе наблюдений" (1964, с. 27).
Интервью
"Психиатрическое интервью" – термин, введенный Салливаном для обозначения межличностной ("лицом к лицу") ситуации, возникающей между терапевтом и пациентом. Интервью может быть однократным, или же возможна серия интервью на протяжения длительного времени. Салливан определяет интервью как "систему или ряд систем межличностных процессов, возникающих в соучаствующем наблюдении, в ходе которого интервьюер делает определенные заключения об интервьюируемом" (1954, с. 128). То, как осуществляется интервью, и то, как интервьюер делает заключения относительно пациента, составляет предмет книги Салливана "The psychiatric interview" (1954).
Салливан делит интервью на четыре стадии: 1) формальное начало, 2) рекогносцировка, 3) детальное расследование и 4) завершение.
В первую очередь интервью – это общение между двумя людьми при помощи голоса. Главными источниками информации для интервьюера являются не столько слова, но и то, как они произносятся – интонация, темп речи, иные виды экспрессивного поведения. Интервьюер должен чувствовать тончайшие изменения вокализации пациента (например, по громкости), поскольку часто это оказывается живым свидетельством главных проблем пациента и показателем изменения отношения к терапевту. На начальной стадии интервьюеру не следует задавать пациенту слишком много вопросов, он должен быть спокойным наблюдателем. Интервьюеру следует постараться определить причины, приведшие к нему пациента, и установить нечто относительно сущности его проблемы.
Салливан очень подробно описывает роль терапевта в ситуации интервью. Терапевтам не следует забывать, что они зарабатывают на жизнь как специалисты в области межличностных отношений, и что пациент вправе ожидать, что узнает для себя нечто полезное. Пациент должен почувствовать это с самого первого интервью, и на протяжении всего курса лечения это чувство должно усиливаться. Только при таком отношении пациент доверит информацию, на основании которой терапевт сможет вынести правильное заключение относительно вызывающих нарушение жизненных стереотипов. Очевидно, что психиатры не должны использовать специальные знания для достижения личного удовлетворения или для того, чтобы поднять свой престиж за счет пациентов. Интервьюер – не друг и не враг, не родитель и не любовник, не хозяин и не слуга, хотя пациент в силу искажений паратаксического мышления может видеть его в одной или более из этих ролей; интервьюер – это специалист по межличностным отношениям.
Рекогносцировка строится вокруг выявления того, что представляет собой пациент. Интервьюер осуществляет это посредством вопросов о прошлом, настоящем и будущем пациента. Факты относительно жизни пациента подпадают под рубрику личных данных или биографической информации. Салливан не настаивает на жестком структурировании опроса, привязанности к стандартному опросному листу. С другой стороны, Салливан настаивает на том, что интервьюер не должен позволять пациенту говорить о несущественном или тривиальном. Пациент должен понять, что интервью – серьезное дело, где пустякам не место. Как правило, интервьюер не должен во время лечения вести записей, так как это вызывает раздражение пациента и нарушает процесс коммуникации.
Салливан не считает, что следует начинать с каких-либо предписаний для достижения эффекта типа "говорите все, что приходит в голову". Вместо этого терапевт должен воспользоваться затруднениями памяти пациента в процессе опроса для того, чтобы научить свободному ассоциированию. На этом пути пациент не только узнает о том, как свободно ассоциировать, не тревожась по поводу странностей этого способа ведения беседы, но и чувствует пользу метода свободных ассоциаций еще до того, как узнает о формальном объяснении его предназначения.
К концу второй стадии процесса интервью психиатр должен сформулировать несколько рабочих гипотез относительно проблем пациента и их источников. На этапе "тщательного расследования" психиатр старается удостовериться в том, какая из гипотез правомерна. Психиатр осуществляет это, слушая и задавая вопросы. Салливан предлагает вести расследование в нескольких сферах – к ним относятся гигиенические навыки, отношение к телу, привычки, связанные с едой, амбиции, половая активность – но и здесь он не настаивает на каком-либо формальном правиле, которому необходимо ригидно следовать.
Пока все идет гладко, интервьюер навряд ли узнает что-либо о превратностях интервьюирования, главной из которых является воздействие установок интервьюера на коммуникативные возможности пациента. Однако ухудшение процесса коммуникации заставляет интервьюера задаться вопросом: "Что я сказал или сделал такого, что вызвало повышение тревоги пациента?" Между двумя участниками существует общность – Салливан обозначает это термином "реципрокная (общая) эмоция" – и каждый постоянно отражает чувства другого. Терапевт обязан распознавать и контролировать собственное отношение – в интересах максимально эффективной коммуникации. Иными словами, он не должен забывать о своей роли искусного соучаствующего наблюдателя. Серия интервью завершается тем, что интервьюер выводит заключение относительно того, что узнал, предписывает курс, которому должен следовать пациент, и оценивает – для пациента – те возможные последствия, которые будут иметь предписания для его жизни.
При анализе размышлений Салливана по поводу интервью становится ясно, что оно предъявляет высочайшие требования к точности наблюдений соучаствующего наблюдателя. Читатель, которого заинтересует отличие типа интервью, который отстаивает Салливан, от других многочисленных типов интервьюирования, может обратиться к обсуждению последних в работах Маккоби (Maccoby, Е. & Maccoby, N., 1954), Кэннела и Кана (Cannell & Kahn, 1968); методики клинического интервьюирования представлены в книге "The clinical interview" (1955), изданной Феликсом Дойчем (Deutsch, F.) и Уильямом Мерфи (Murphy, W.).
Исследования в области шизофрении
Основной вклад Салливана в психопатологические исследования отражен в серии статей, посвященных этиологии, динамике и лечению шизофрении. По большей части эти исследования были осуществлены в период сотрудничества с больницей Шеппарда и Эноха Пратт в Мэриленде и материалы их были опубликованы в психиатрических журналах с 1924 по 1931 г. В этих исследованиях проявился великий талант Салливана в плане установления контакта и понимания мышления психотика. Салливан как личность обладал высоко развитой эмпатийностью, и замечательно использовал это в лечении шизофреников. Салливан не рассматривал этих больных как безнадежных, место которым – в дальних палатах психиатрических учреждений; больные могут быть излечены, если психиатр готов быть терпеливым, понимающим, наблюдательным.
Работая в больнице Шеппарда и Эноха Пратт, он организовал для пациентов специальную палату. Она была рассчитана на шестерых мужчин, страдающих шизофренией, и состояла из двух спален и гостиной. Палата была изолирована от остальной части больницы и обслуживалась шестью мужчинами, специально подобранными Салливаном и подготовленными им. Он ввел в обычай присутствие в комнате служителя во время интервьюирования пациента – оказалось, что это производит на последнего успокаивающее действие. В палату не допускались сиделки и вообще женщины. Салливан верил в эффективность гомогенной палаты, где живут пациенты одного пола, одной возрастной группы и с одной психиатрической проблемой.
Кроме того, Салливан вдохновлял психиатров и специалистов в области социальных наук на осуществления исследований, соотносимых с межличностной теорией. Многие из них отражены в журнале "Psychiatry" , который создавался в основном для распространения идей Салливана. Можно назвать три книги, во многом обязанные Салливану. В книге "Communication, the social matrix of psychiatry" (1951) Рюч (Ruesch, J.) и Бейтсон (Bateson, G.) применяют представления Салливана к проблемам человеческих отношений и взаимодействия между культурой и личностью. Фрида Фромм-Райхман (Fromm-Reichmann, F.) в известной книге "Principles of intensive psychotherapy" (1950) развила многие идеи Салливана относительно терапевтического процесса. Исследование Стентона и Шварца (Stanton, А. Н. & Schwartz, М. S., 1954), посвященное психиатрической клинике, четко описывает типы межличностных ситуаций в учреждении и влияние этих ситуаций на пациентов и персонал.
Некоторые исследования Салливана – свидетельство его активности как "политического психиатра". Он полагал, что нужно "служить, чтобы учиться". Им было осуществлено исследование чернокожего населения Юга совместно с Чарльзом С. Джонсоном (Johnson, С.S.) и чернокожего населения Вашингтона совместно с Э. Френклином Фрэзером (Frazier, Е.F.) (Sullivan, 1964). Во время войны он разрабатывал процедуры отбора, укрепления морали и эффективного лидерства. И мы уже отмечали его огромную работу по освобождению мира от напряжения и конфликтов.
Из четырех теорий личности, представленных в этой главе, наибольший стимул для исследований явила, по-видимому, теория Салливана. Одна из причин этого – в том, что Салливан при построении своей теории использовал язык, позволяющий преодолеть разрыв между теорией и наблюдением. Понятийные конструкции Салливана тесно связаны с эмпирическими наблюдениями, вследствие чего кажется, что он описывает поведение реальных людей, живущих по соседству. Абстрактность мысли не настолько затруднила понимание, чтобы была утеряна связь с конкретикой, можно сказать – с повседневным поведением людей. Межличностная теория обращена к земному, она приглашает к эмпирической проверке и вдохновляет на нее. Статус в настоящее время. Общая оценка
Четыре представленные в этой главе теории сведены вместе, поскольку все они подчеркивают влияние социальных переменных на формирование личности. Все они так или иначе представляют реакцию на инстинктивистский позитивизм психоанализа Фрейда, хотя каждый из этих теоретиков признает, что многим обязан плодотворной мысли Фрейда. Все они стояли на плечах Фрейда и добавили сантиметры к его неимоверной высоте. Они придали личности социальное измерение, равное – если не более важное – измерению биологическому, предложенному Фрейдом и Юнгом. Кроме того, эти теории помогли психологии войти в сферу социальных наук.
Несмотря на общее "пространство обитания", каждая теория по-своему подходит к сочетанию социальных переменных. Эрих Фромм наибольшее внимание уделяет тому, как структура и динамика конкретного общества формируют социальный характер человека в соответствии с общими потребностями и ценностями этого общества. Карен Хорни, признавая влияние социального контекста, в котором обитает человек, больше обращается к формирующим личность семейным факторам. В этом отношении межличностная теория Салливана больше походит на взгляды Хорни, а не Фромма. Для Салливана первостепенное значение имеют взаимоотношения в младенчестве, детстве, отрочестве, и более всего он красноречив и убедителен, когда описывает связь между матерью и ребенком. Адлер же в поисках релевантных факторов странствует по всему общественному пространству – и везде их находит.
Хотя все четыре теории энергично протестуют против фрейдовой доктрины инстинктов и идеи неизменности человеческой натуры, ни одна из четырех не занимает радикальной позиции обусловленности средой, заключающейся в том, что личность порождается исключительно условиями общества, в котором рожден человек. Каждая теория по-своему согласна с тем, что есть такая вещь, как человеческая природа, приходящая в мир вместе с ребенком в основном в форме общих задатков и возможностей, а не в форме специфических потребностей и черт. Эти общие возможности, примером которых является социальный интерес по Адлеру или потребность в трансцендировании по Фромму, актуализируются и конкретизируются под воздействием формальных и неформальных воспитательных сил общества. В идеальных условиях – и в этом согласны данные теории – индивид и общество взаимозависимы: человек работает, служа обществу; общество, в свою очередь, помогает человеку достичь своих целей. Короче говоря, эти четыре теории не являются ни чисто социальными или социоцентристскими, ни исключительно психологическими или психоцентристскими: они действительно социально-психологические.
Далее, каждая теория не только допускает пластичность и гибкость человеческой природы, но допускает и такую же пластичность и гибкость общества. Если конкретное общество не соответствует человеческой природе, люди могут изменить его. Иначе говоря, люди создают тот тип общества, который, по их мнению, является наилучшим. Очевидно, что на пути развития общества возникают ошибки и, закрепившись в форме социальных институтов и обычаев, они с трудом поддаются исправлениям. Тем не менее, каждый теоретик оптимистически смотрит на возможности изменений, и каждый по-своему пытается осуществить изменения в структуре общества. Адлер поддерживал социал-демократическое движение, настаивал на необходимости совершенствования школ, основал детские воспитательные центры, требовал реформ в обращении с преступниками, выступал с лекциями по социальным проблемам. Фромм и Хорни в своих трудах и устных выступлениях указывали дорогу к лучшему обществу. Фромм, в частности, высказывался по поводу главных реформ, которые необходимо осуществить для оздоровления общества. Салливан до своей кончины пытался улучшить общество через международное сотрудничество. Все четверо как профессиональные терапевты часто сталкивались с тяжелыми последствиями несовершенства общественного устройства; как критики и реформаторы они выступали с позиций профессиональных знаний и практического опыта.
Другое общее для четырех теорий допущение заключается в том, что тревога – социально порождаемое явление. Люди от природы не являются "тревожными животными". Тревожными их делают условия жизни – призрак безработицы, нетерпимость и несправедливость, угроза войны, враждебность родителей. Измените эти условия, говорят наши теоретики и иссякнут источники тревоги. Люди по породе и не деструктивны – вопреки мнению Фрейда. Они могут стать деструктивными при фрустрации базовых потребностей, но и в этой ситуации фрустрации можно пойти другим путем – путем смирения или ухода.
Во всех теориях – за исключением теории Салливана – развиваются представления об уникальной индивидуальности и творческом Я. Несмотря на попытки общества вести людей строем, каждый человек до некоторой степени ухитряется сохранить творческую индивидуальность. Именно благодаря врожденным творческим силам человек может вносить изменения в общество. Отчасти в силу того, что люди различны, они создали общества различного типа – на разных этапах истории и в разных частях земного шара. Люди обладают не только творчеством, но и самосознанием. Они знают, чего хотят, и сознательно движутся к своим целям. Идея бессознательной мотивации не пользуется значительным вниманием теоретиков социально-психологической ориентации.
В целом, теории, разработанные Адлером, Фроммом, Хорни и Салливаном, существенно раздвинули горизонт фрейдистской психологии, открыв пространство социальных детерминант личности. Тем не менее, ряд критиков принижают оригинальность этих социально-психологических теорий. Они утверждают, что в теориях этих попросту разрабатывается один из аспектов клинического психоанализа, а именно, проблема Я и его защит. Фрейд ясно видел, что личностные черты часто представляют привычные защиты человека или стратегии противостояния внутренним и внешним угрозам в отношении Я. Потребности, склонности, стили, ориентации, персонификации, динамизмы и пр., обсуждаемые в представленных в этой главе теориях, включены в теорию Фрейда под названием "защит Я". Таким образом, заключают критики, ничего нового к Фрейду не добавлено – зато многое утеряно. Ограничив личность только системой Я, теоретики социально-психологической ориентации отрывают личность от витальных родников человеческого поведения, эволюции человека как вида. Преувеличив социальность человеческой личности, они лишили человека его великого биологического наследства.
Критика, иногда звучащая в адрес концепций человека, созданных Адлером, Фроммом и Карен Хорни (это не относится к Салливану), обвиняют их в "розовости" и идеалистичности. В мире, потрясенном двумя мировыми войнами и над которым нависла угроза третьей, не считая других многочисленных форм насилия и иррациональности людей, – образ разумного, сознательного, социализированного индивида удивляет странным несоответствием и недостоверностью. В этом плачевном положении вещей можно, конечно, обвинить не людей, а общество – именно так и поступают эти теоретики. Но ведь они утверждают или хотя бы подразумевают, что именно разумные человеческие существа создали тот тип социальной организации, который ответственен за то, что человек неразумен и несчастен. Таков великий парадокс этих теорий. Если люди столь сознательны, столь разумны, столь социальны, то почему они создали столько несовершенных социальных систем?
Философ Исаак Франк (Franck, I., 1966) отметил, что концепция человека, представленная Фроммом и другими гуманистическими и социальными психологами, в меньшей степени проистекают из исследований, а в большей выступают следствием их нормативных представлений. Они – не ученые, а моралисты. Франк утверждает, что человеческие склонности и черты этически нейтральны, и потому этические предписания нельзя выводить из того, что касается человеческой реальности. Однако трудно найти теоретика личности – от Фрейда до Фромма – кто не высказывал бы – явно или скрыто – моральных суждений относительно вредного влияния на человека со стороны социального окружения. Многие из них выписывают рецепты. Соучаствующие наблюдатели, сколь бы учены они ни были, вряд ли останутся нейтральными.
Иная, не столь резкая критика, имеющая, однако, больший вес среди психоаналитиков, связана с тем, что эти теории не могут точно определить средства, при помощи которых общество влияет на человека. Как человек обретает социальный характер? Как человек учится быть членом общества? Очевидное пренебрежение процессом научения в теориях, столь серьезно зависящих от представлений о научении в плане описания путей формирования личности, считается главным упущением. Достаточно ли просто быть причастным состоянию общества, чтобы это состояние влияло на личность? Механически ли штампуются социально одобряемые формы поведения и подавляются социально отвергаемые? Или же человек реагирует на социальные взаимодействия посредством инсайта и предвидения, "отбирая" те черты, которые, как он полагает, создадут лучшую организацию личности, и отвергая те, что представляются бессмысленными в плане самоорганизации? По большей части эти теории хранят молчание по поводу процессов научения, несмотря на то, что научение долгие годы было центральной проблемой американской психологии.
Хотя по сравнению с другими теориями эти социально-психологические теории не стимулировали многочисленных исследований, они благоприятно повлияли на интеллектуальный климат, в котором могли расцвести социально-психологические исследования – что и произошло. Социальная психология более не падчерица психологии. Она большая и чрезвычайно активная часть психологической науки. Адлер, Фромм, Карен Хорни и Салливан не единственные в ответе за взлет социальной психологии, но влияние их было значительно. Каждый из них внес немалый вклад в развитие представлений о человеке как социальном существе. Этим определяется их огромное значение для современности.
5.
ПЕРСОНОЛОГИЯ МЮРРЕЯ
Генри Мюррей, искушенный в биологии, клинической практике и академической психологии, – уникальное явление среди теоретиков личности. Могучей силой, интегрирующей эти разнообразные таланты, явился блестящий стиль Мюррея как писателя, связанный с его постоянным глубоким интересом к литературе и гуманитарным дисциплинам. Возникшая на базе этих трех источников теория демонстрирует глубокое уважение к биологическим факторам, полное понимание индивидуальной сложности человека и озабоченность тем, чтобы поведение было представлено таким образом, чтобы из теоретических положений естественно вытекала бы возможность контролируемого исследования.
В фокусе его теории – индивиды во всей их сложности, и это нашло отражение в термине "персонология", введенном Мюрреем (1938) применительно к собственным и чужим попыткам понять во всей глубине каждый индивидуальный случай. Он постоянно подчеркивал целостность поведения, указывая, что отдельные его фрагменты не могут быть поняты в отрыве от всей функционирующей личности. В отличие от многих разделявших это убеждение теоретиков, Мюррей старается создать абстракции, необходимые для построения различных специализированных исследований, всегда настаивая на том, что реконструкция возможна лишь после завершения анализа. Еще одним отличием от многих холистических теорий является его "полевая" ориентация: он придерживался идеи о том, что для адекватной оценки поведения необходим предварительный анализ и точное представление о том контексте среды, в котором осуществляется поведение. Мюррей не только подчеркивал важность детерминант среды, но и создал систему отражающих их понятий.
Прошлое индивида – или его история – важны для Мюррея так же, как настоящее индивида и его окружение. Его теория согласна с допущениями психоанализа относительно решающего значения младенчества и детства для взрослой жизни. Еще одно сходство с психоаналитическими представлениями заключается в том значении, которое придается бессознательной мотивации, и глубоком интересе к субъективным свободным вербальным отчетам индивида, включая продукты воображения.
Самой яркой отличительной чертой его теории является высоко дифференцированное и скрупулезное описание мотивации. Предложенная Мюрреем система понятий для описания мотивации нашла широкое применение и очень влиятельна. Еще одна необычная характеристика его теории – постоянный акцент на сосуществующих и функционально связанных физиологических процессах, сопровождающих процессы психические. Введенное им понятие "регнантность", которое мы обсудим позже, служит для того, чтобы теоретик постоянно имел в виду, что мозг – это локус личности и ее составляющих. Часто Мюррей подчеркивал важность подробного описания как необходимой прелюдии к сложным теоретическим построениям и исследованиям. С этим связан его глубокий интерес к таксономии и исчерпывающей классификации, что проявилось в подходе ко многим аспектам поведения.
Мюррей предпринял серьезные шаги к компромиссу между часто конфликтующими требованиями сложности клинического подхода и экономичности исследовательского. Он создал средства описания – по крайней мере, частичного – огромного разнообразия человеческого поведения; в то же время он решал задачу создания способов оценки переменных, играющих главную роль в его теоретических построениях. Эта двойная направленность естественно вела к уменьшению разрыва между клинической практикой и лабораторным исследованием.
Мы обозначим некоторые основные линии персонологии Мюррея; каков же сам создатель теории? Генри Мюррей родился 13 мая 1893 года В Нью-Йорке, получил образование в Гротонской школе в Гарвардском колледже, в 1915 году став бакалавром истории. Закончив Гарвард, он поступил в Колумбийский медико-хирургический колледж, который закончил в 1919 году первым в классе учеником. В 1920 году в Колумбии он получил степень магистра биологии и некоторое время преподавал в Гарвардском университете физиологию, вслед за чем прошел двухгодичную интернатуру по хирургии в Пресвитерианском госпитале в Нью-Йорке. Затем он вошел в штат Рокфеллеровского института медицинских исследований в Нью-Йорке, где в течение двух лет участвовал в качестве ассистента в эмбриологических исследованиях. Вслед за тем настал период учебы в Кембриджском университете, где в 1927 году он получил степень доктора биохимии за исследования в этой области. Именно во время обучения в Европе он заинтересовался психологией, и интерес этот укрепился во время визита в Цюрих к Карлу Юнгу, о котором он писал: "Первый совершенный, планетарный ум из всех, кого я встречал".
"Мы часами беседовали, странствуя по озеру или покуривая у камина в его фаустовском убежище. Отомкнулись великие врата мира чудес, я узрел то, что моей философии не снилось. За месяц было разрешено множество двусмысленных проблем, и я убыл, плененный глубинной психологией. Я смог прожить бессознательное, а это нечто, что невозможно почерпнуть из книг" (1940, с. 153).
Итак, глубоко заинтересовавшись психологией, Мюррей вернулся в свою страну, в Рокфеллеровский институт, где работал еще год, пока в 1927 году не принял приглашение на пост преподавателя психологии Гарвардского университета. Этот неконвенциональный выбор в качестве преподавателя необычного человека, не имеющего психологического образования, со стороны именитого академического департамента был организован Мортоном Принсом (Prince, М.), только что основавшим Гарвардскую психологическую клинику. Права этой клиники были предоставлены с условием, что работа ее будет связана с исследованиями и обучением в области патопсихологии и динамической психологии, и Принс, в поисках молодого перспективного ученого, которому можно было бы доверить будущее клиники, обратился к Мюррею. В 1928 году Мюррей стал ассистент-профессором и директором Психологической клиники, в 1937 году – адъюнкт-профессором. Он был одним из членов-учредителей Бостонского психоаналитического общества, и к 1935 году завершил психоаналитическую подготовку под руководством Франца Александера и Ганса Сакса. Прекрасное описание обучения психоанализу содержится в сборнике, посвященном психологам и психоанализу (Murrey, 1940).
В течение примерно пятнадцати лет, пока это не было прервано войной, Гарвардская психологическая клиника, интеллектуальным и духовным лидером которой был Мюррей, представляла арену в высшей степени творческой теоретической и эмпирической деятельности. Мюррей собрал вокруг себя группу талантливых молодых учеников, чьи объединенные усилия описать и исследовать человеческую личность были замечательно плодотворны. Книга "Explorations in personality" (1938) отчасти отражает продуктивность той эпохи, наиболее же важные результаты – в форме ценностей, концепций, намерений – связаны с такими именами, как Дональд У. Мак-Киннон (MacKinnon, D.W.), Саул Розенцвейг (Rosenzweig, S.), P. Невитт Сэнфорд (Sanford, R.N.), Сильван С. Томкинс (Tornkins, S.S.) и Роберт У. Уайт (White, R.W.). Именно здесь, в этой клинике, впервые серьезную академическую аудиторию получил психоанализ, были предприняты серьезные попытки перевести блестящие клинические инсайты Фрейда в экспериментальные процедуры, которые могли бы до некоторой степени их подтвердить или опровергнуть. И не только в собственных учениках пробуждал Мюррей чувство научного волнения, предощущения близкого открытия; двери клиники были открыты и для зрелых ученых – специалистов в различных областях (Эрик X. Эриксон (Erikson, Е.Н.), Кора Дюбуа (DuBois, С.), Уолтер Дик (Dyk, W.), X. Скаддер Мак-Кил (McKeel, Н.S.)), так что работа протекала в замечательной междисциплинарной атмосфере.
Эта эра подошла к концу в 1943 г., когда Мюррей оставил Гарвард, с тем, чтобы вступить в армейский медицинский корпус, где в звании майора, а затем подполковника организовал и руководил службой экспертизы для Управления стратегических служб. Его служба получила трудное задание подбора кандидатов для выполнения сложных, секретных и опасных миссий. Итоги деятельности этой группы нашли отражение в книге "Assessment of Men" (1948). В 1946 году за свою работу в вооруженных силах он был награжден орденом "За заслуги". В 1947 году он вернулся в Гарвард на временную работу в качестве преподавателя клинической психологии в только что сформированном департаменте социальных отношений и в 1950 году стал профессором клинической психологии. В 1949 году он организовал отделение клинической психологии при Гарвардском университете и там вместе с несколькими коллегами и студентами – выпускниками осуществлял исследования личности, включая анализ 88 подробных историй болезни. В 1962 году Мюррей стал почетным профессором. Он был отмечен наградой Американской психологической ассоциации "За выдающиеся научные достижения", Золотой медалью Американского психологического фонда за вклад в психологию.
Помимо пересмотра и развития собственных теоретических воззрений, Мюррей обращался к более широким проблемам современности, включая отмену войн и создание единого всемирного государства (1960а, 1961, 1962b). Мюррей считал – и был убежденным сторонником этой идеи – что творчество и разум способны разрешить любые проблемы, стоящие на пути человека. Он резко критиковал психологию за создание негативного образа человека и за ее "злокачественный нарциссизм".
Медицинское и биологическое образование Мюррея, его исследования в этих областях глубоко повлияли – как он постоянно показывает – на его представления о важности физических и биологических факторов поведения. Опыт медика – диагноста очевидным образом воплотился в убеждении относительно того, что личность должна в идеале оцениваться командой специалистов и что при этой оценке должны серьезно выслушиваться высказывания субъекта о самом себе. Интерес к таксономии или классификации поведения, равно как и убежденность в важности тщательного изучения индивидуальных случаев для будущего прогресса психологии, также в значительной мере связаны с его медицинским "базисом". Замечательное знание мифологии (1960b), произведений великой литературы прошлого и настоящего, особенно творчества Мелвилла (Melvill, Н.), обеспечили ему неисчерпаемый источник идей относительно людей, их способности на доброе и злое. Утонченное мышление Альфреда Норта Уайтхеда (Whithead, A.N.) явилось моделью логического и синтетического мышления, в то время как резкий, но блестящий Лоуренс Дж. Хендерсон (Henderson, L. J.) послужил моделью жесткости и критичности. Его признательность этим людям и многим другим, включая несколько поколений студентов, высказано в четырех очень личных документах (1940, 1959, 1967, 1968а). Принимая во внимание столь сложную родословную, не приходится удивляться, что результат столь сложен и многогранен.
Для каждого, кто знал Генри Мюррея, очевидно, что талант его и преданность делу изучения человеческой личности лишь отчасти воплощены в опубликованных работах. Его случайные замечания и свободные размышления по бесконечно разнообразным вопросам – а это было обязательной частью ленчей в Психологической клинике – одарили плодотворными исследовательскими идеями десятки учеников и коллег. К сожалению, не все эти "послания" пали на плодотворную почву, и можно лишь сожалеть, что изустное слово не может храниться и обогащать письменное. Эту тенденцию Мюррея – являть лишь некоторые плоды своего интеллекта – можно продемонстрировать на примере публикаций, связанных с двадцатипятилетним изучением творчества Германа Мелвилла. Годы увлеченной научной работы создали ему беспрецедентную репутацию среди исследователей Мелвилла – и тем не менее он опубликовал лишь две работы об этом писателе – властителе дум. Одна представляет блестящий анализ психологического смысла романа "Моби Дик" (1951с), другая – введение к одному из самых загадочных и необычных романов Мелвилла "Пьер" и проницательный его анализ (1949а).
Имея в виду относительную неадекватность письменных работ, мы обнаруживаем, что теория и результаты исследований Мюррея лучше всего отражены в книге "Explorations in personality" (1938), подводящей итог размышлениям и исследованиям персонала психологической клиники в конце первого десятилетия ее существования. Некоторые последующие исследования частично отражены в книге "A clinical study of sentiments" (1945), написанной в соавторстве с многолетней его сотрудницей Кристианой Морган (Morgan, С.D.) и в книге "Studies of stressful interpersonal disputations" (1963). Основные изменения в теоретических представлениях за последующие годы лучше всего отражены в совместной с Клайдом Клакхоном (Kluckhohn, С.) главе книги "Toward a general theory of action" (1951a), статье, опубликованной в "Dialectica" (1951b), в беседе, проведенной в Сиракузском университете (1958), главе, написанной для книги "Psychology: a study of a science" (1959) и в статье, написанной для Международной энциклопедии социальных наук (1968b). "Manual of Thematic Apperception Test" (1943) служит лучшим введением к работе с этим инструментом исследования личности, разработанным совместно с Кристианой Морган (1935), который стал одним из важнейших и широко применяющихся эмпирических средств при клиническом исследовании и исследовании личности. Искусство оценки и анализа способностей и главных тенденций человека воплощены в книге "Assessment of Men" (1948).
Структура личности
Значительное внимание Мюррея привлекает сущность личности, ее приобретения и достижения. На его взгляды относительно структуры личности серьезно повлияла психоаналитическая теория, хотя во многих отношениях они решительно отличаются от ортодоксального психоанализа. По отношению к слову "структура" Мюррей проявляет осторожность, так как оно предполагает постоянство, регулярность, закономерность. Он же считает, что личность постоянно изменяется. Здесь мы обсудим предложенное Мюрреем определение личности и понятия, разработанные им для репрезентации структуры личности.
Определение личности
Хотя Мюррей предложил много определений личности, в основе своей они могут быть сведены к следующему.
Личность индивида – абстракция, сформулированная теоретиком, а не просто описание поведения индивида.
Личность индивида соотносится с серией событий, охватывающих всю его жизнь. "История личности есть личность".
В определении личности должны отражаться стабильные и повторяющиеся элементы поведения, равно как новые и уникальные.
Личность – организующая и управляющая сила индивида. Ее функции – интегрировать конфликты и понуждения, которым подвержена личность, удовлетворять потребности индивида и строить планы на будущее.
Личность локализована в мозге. "Нет мозга – нет личности".
Таким образом, ясно, что в его подходе одинаковое значение придается истории организма, организующей функции личности, стабильным и новым чертам индивидуального поведения, абстрактной или концептуальной природе личности и физиологическим процессам, составляющим основу психических.
События и сериалы
Основные данные для психолога представляют события, – субъект-объектные или субъект-субъектные интеракции, достаточно продолжительные для включения важных элементов любой данной поведенческой последовательности. По словам Мюррея,
"события – это то, что мы наблюдаем, пытаемся представить при помощи моделей, объяснить то, что мы пытаемся предсказать; факты, на основании которых мы проверяем наши формулировки" (1951b, сс. 269-270).
Хотя иногда событие можно определить достаточно точно – например, вербальный ответ, – как правило, возможно лишь очень общее определение. Учитывая это, Мюррей предлагает считать, что "в целом продолжительность события определяется 1) началом и 2) завершением динамически существенного стереотипа поведения..." (1951b, сс. 269).
Представление о том, что основная психологическая единица состоит из событий, отражает убеждение Мерея в том, что поведение во временном отношении очень трудно уловимо. Событие – это компромисс между практическими ограничениями, заданными интеллектом и приемами исследователя, и эмпирической данностью поведения в том же измерении. Мюррей считает, что события можно классифицировать в зависимости от того, являются они внутренними (мечты, решение задач, планирование наедине с собой) или внешними (взаимодействие с людьми или объектами среды). Внешние события двуаспектны: есть субъективный аспект переживаний и объективный поведенческий аспект.
Для большинства целей репрезентация поведения с точки зрения событий является вполне адекватной. Однако во многих случаях оказывается необходимым введение единицы, соответствующей большему периоду времени. Эта функциональная единица поведения называется сериалом.
"...направленная последовательность событий может быть названа сериалом. Таким образом, сериал (например, дружба, любовь, брак, деловая карьера) представляет относительно продолжительную функциональную единицу, которую можно описать лишь приблизительно. Возможно записывать важнейшие события по ходу сериала, отмечать важнейшие показатели развития – изменение диспозиций, прирост знаний, повышение способностей, улучшение качества работы и т.д. Ни одно событие сериала не может быть понято без соотнесения с тем, что к нему привело, без соотнесения с целями и задачами субъекта, его видением будущего" (1951b, с. 272).
Таким образом, представление поведения в терминах сериалов вынуждено, так как некоторые события настолько тесно между собой связаны, что их нельзя изучать изолировано без разрушения смысла.
Сериальные программы и планы
Очень важную для индивида роль играют сериальные программы, представляющие. организованные по порядку субцели, простирающиеся в будущее на месяцы и годы и ведущие – если все хорошо – к желаемому. Так, индивид стремится стать врачом, но между настоящим и целью стоят годы учебы и специальной подготовки. Если человек вырабатывает ряд субцелей, каждая из которых участвует в продвижении к медицинской степени, это может рассматриваться как сериальная программа.
Столь же важны планы – проекты снижения напряжения между конкурирующими потребностями и целями посредством организации разновременного проявления тенденций. Посредством плана индивид может добиться максимального проявления своих целей. Искусное планирование может существенно уменьшить интенсивность конфликта.
Недавно Мюррей объединил сериальные программы и планы под общим названием "упорядочивание", включающее и процесс планирования, и его результат – программу или план. Согласно нынешним представлениям Мюррея, упорядочивание – высший психический процесс того же уровня, что и познание. Цель познания – полное концептуальное понимание окружения, но, когда внешняя ситуация в достаточной мере понята, утверждается процесс упорядочивания – для определения линии поведения, стратегии и тактики.
Способности и постижения
В отличие от многих психологов, занимающихся проблемами личности, Мюррей постоянно проявлял интерес к способностям и достижениям, считая их важными составляющими личности. Эти составляющие играют главную роль в посредовании между диспозициями, действиями и конечными результатами, на которые ориентированы диспозиции. По сути, каждый субъект, исследовавшийся как личность, оценивался с точки зрения способностей и достижений в различных областях (физическая сфера, лидерство, социальная сфера, экономическая сфера, эротическая, интеллектуальная).
Основания личности
Даже если мы рассматриваем личность как постоянно меняющийся феномен, существуют определенные стабильные образования или структуры, принципиальные для понимание поведения. Репрезентируя эти психические структуры, Мюррей заимствует из психоанализа понятия Оно, Я и Сверх-Я, но содержательно рассматривает их несколько иначе.
Мюррей согласен с Фрейдом в том, что Оно – вместилище примитивных и неприемлемых импульсов. Здесь – источник энергии, внутренней мотивации, слепого и несоциализированного в человеке. Однако, полагает Мюррей, Оно включает и импульсы, приемлемые и с собственной, и с общественной точки зрения. Оно не просто включает тенденции к добру и злу; их сила у различных индивидов неодинакова. Следовательно, различны и сложности, с которыми сталкиваются люди в плане управления тенденциями Оно.
Далее, Я – не только препятствующая и подавляющая сила. Я должно не только сдерживать и подавлять определенные импульсы и мотивы, но, что важнее, организовывать, контролировать и планировать то, как они проявляются. Однако часть этой системы предназначена для поддержки и содействия определенным импульсам Оно. Сила и эффективность Я – важная детерминанта индивидуальной регуляции.
Сверх-Я в теории Мюррея, как и у Фрейда, рассматривается как порождение культуры. Сверх-Я представляет интернализированную подсистему, которая регулирует поведение индивида так же, как некогда это делали внешние по отношению к индивиду силы. Эти силы – в основном родители, но, помимо них, ровесники, учителя, общественные деятели, воображаемые персонажи, – действуют как представители культуры, так что интернализация их предписаний представляет интернализацию (по тенденции) предписаний культуры.
Со Сверх-Я тесно связано идеальное Я – идеализированный образ самого себя, себя желаемого, или ряд амбиций индивида. Идеальное Я может быть абсолютно отделено от Сверх-Я – например, если индивид хочет быть преступником, – или же может быть тесно с ним связан, и тогда индивид движется к своим целям соответственно общественным предписаниям. Если Сверх-Я доминирует, а идеальное Я подавляется, человек может пытаться служить "Божьей воле" или "общественному благу", отказываясь от личных амбиций.
Важно отметить, что представления Мюррея о Сверх-Я и идеальном Я предполагают более широкие возможности изменения в годы, следующие за детством, чем воззрения ортодоксального психоанализа. В нормальном развитии отношения между тремя инстанциями меняются; там, где в свое время на первых ролях было Оно, главное значение обретает Сверх-Я и – в конечном итоге – Я. Возможен счастливый случай, когда доброе Сверх-Я и сильное и искусное Я объединяются для того, чтобы обеспечить возможность адекватного проявления импульсов Оно в культурно одобряемой ситуации.
Позже, пересматривая свою теорию, Мюррей (1959) выделил более позитивные основания личности. Существуют, полагает он, созидательные и конструктивные процессы, которые не просто полезны для выживания или защиты от тревоги, но обладают собственной энергией, целями и способами осуществления. Человек испытывает потребность в творчестве и воображении, сочинении и конструировании – тогда он остается психологически здоровым. Творческое воображение, в сущности, может быть важнейшей характеристикой личности – и вместе с тем той, которой предоставляются наименьшие возможности для выражения.
Динамика личности
Основной вклад Мюррея в психологическую теорию наиболее очевиден тогда, когда он рассматривает человеческие стремления, влечения, страсти, желания, волеизъявления. Можно сказать, что созданная им психология – это прежде всего психология мотивации. Это внимание к мотивационным процессам абсолютно соответствует убеждению Мюррея относительно того, что ключ к пониманию человеческого поведения изучение основных тенденций человека. "...Самое главное, что следует открыть в человеке – ...это преобладающая направленность (или направленности) его активности, ментальной, вербальной или физической" (1951b, с. 276). Интерес Мюррея к направленности привел к созданию самой сложной и тщательно выстроенной системы мотивационных конструктов в современной психологии. Здесь явно проявилась его любовь к таксономии – в осуществлении тщательной объемлющей классификации человеческого поведения с точки зрения основополагающих мотивационных детерминант.
Разумеется, Мюррей не первый заговорил о важности анализа мотивационной сферы. Однако предложенное им описание содержит ряд существенных особенностей. Аналогичные попытки описания в психологии в основном строились исходя из принципа простоты и включали небольшое количество понятий. Мюррей же настаивал на том, что адекватное понимание мотивации должно опираться на использование достаточно большого числа переменных, хотя бы частично отражающих всю сложность человеческой мотивации. Он предпринял также серьезные попытки дать эмпирические дефиниции этих переменных, которые, даже не будучи исчерпывающими, по меньшей мере далеко продвинули операциональную состоятельность предшествующих схем человеческой мотивации. Результатом явился набор представлений, отражающих смелую попытку связать клиническое описание и требования, предъявляемые к эмпирическому исследованию.
Рассмотрение теории мотивации Мюррея мы начнем с обсуждения понятия "потребность", которое с самого начала было для него центральным, вслед за чем обсудим взаимосвязанные понятия "давление", "редукция напряжения", "тема", "интеграт потребностей", "единая тема" и "регнантность". Наконец, мы обратимся к взаимосвязанным понятиям "ценность" и "вектор", отражающим последний поворот в его теории.
Потребность
Хотя понятие "потребность" в психологии использовалось и используется очень широко, ни один теоретик не подверг его столь тщательному анализу и не дал столь полной классификации потребностей, как Мюррей. Особенности проведенного Мюрреем анализа отражены в определении:
"Потребность – это конструкт (конвенциональная фикция или гипотетическое представление), который обозначает силу, действующую в мозге, силу, которая организует перцепцию, апперцепцию, интеллектуальную деятельность, произвольные действия таким образом, чтобы наличная неудовлетворительная ситуация трансформировалась в определенном направлении. Иногда потребность побуждается напрямую определенными внутренними процессами.., но чаще (в состоянии готовности) – появлением одного или нескольких обычно эффективных давлений (сил среды)... Таким образом, она проявляется в том, что направляет организм в плане поиска или избегания встречи или, в случае встречи, в плане обращения внимания и реагирования на определенное давление... Каждая потребность характерным образом сопровождается определенным чувством или эмоцией и склонна к определенным формам изменения. Она может быть слабой или интенсивной, кратковременной или продолжительной. Но обычно она сохраняется и придает определенное направление внешнему поведению (или фантазиям), что изменяет исходные обстоятельства так, чтобы приблизить конечную ситуацию, которая должна успокоить (умиротворить или удовлетворить) организм" (1938, с. 123-124).
Из этого определения видно, что понятию "потребность", как и понятию "личность", придается гипотетический статус, но тем не менее оно связывается с основополагающими физиологическими процессами мозга. Понятно и то, что потребности могут побуждаться "изнутри" или актуализироваться под влиянием внешней стимуляции. В любом случае потребность вызывает активность организма и поддерживает ее до тех пор, пока ситуация взаимодействия "организм-среда" не изменяется так, что потребность редуцируется. Некоторые потребности сопровождаются эмоциями и. чувствами и часто ассоциируются с конкретными инструментальными актами, эффективными в плане создания желательного конечного состояния.
Мюррей утверждает, что о существовании потребности можно заключить на основе: 1) эффекта или результата поведения; 2) конкретного стереотипа или способа осуществления поведения; 3) избирательного внимания или реагирования на определенный вид стимульных объектов; 4) выражения конкретной эмоции или аффекта; 5) выражения удовлетворения при достижении определенного эффекта или неудовлетворения, если эффект не достигнут (1938, с. 124). Дополнительные показатели представляют субъективные отчеты о переживаниях, целях, намерениях. Дав общее определение, выявив перечисленные показатели, Мюррей на основе интенсивного изучения небольшого числа субъектов составил ориентировочный список из двадцати потребностей. Хотя этот перечень подвергался в дальнейшей работе серьезной модификации, изначальные двадцать потребностей остаются высоко репрезентативными. Эти переменные были представлены в работе "Explorations in personality" (1938) с обозначением фактов, связанных с каждой из потребностей, и вопросов, с помощью которых можно осуществить оценку потребности; были указаны сопутствующие потребности эмоции и даны иллюстративные примеры. Двадцать потребностей приведены в таблице 5-1.
Таблица 5-1
ИЛЛЮСТРАТИВНЫЙ ПЕРЕЧЕНЬ ПОТРЕБНОСТЕЙ ПО МЮРРЕЮ
Потребность Краткое определение
В самоунижении Пассивно подчиняться внешним силам. Готовность принять обиду, обвинения, критику, наказание. Готовность сдаться. Подчиниться судьбе. Допустить собственную "второсортность", признать свои заблуждения, ошибки, поражения. Исповедоваться и искупать вину. Обвинять себя, принижать, выставлять в худшем виде. Искать боли, наказания, болезни, несчастья и радоваться им.
В достижении Выполнять нечто трудное. Управлять, манипулировать, организовывать – в отношении физических объектов, людей или идей. Делать это по возможности быстро и самостоятельно. Преодолевать препятствия и добиваться высоких показателей. Самосовершенствоваться. Соперничать и опережать других. Осуществлять таланты и тем повышать самоуважение.
В аффилиации Тесно контактировать и взаимодействовать с близкими (или теми, кто похож на самого субъекта или любит его). Доставлять удовольствие катектируемому объекту и завоевывать его привязанность. Оставаться верным в дружбе.
В агрессии Силой преодолевать противостояние. Сражаться. Мстить за обиды. Нападать, оскорблять, убивать. Противостоять насилием или наказывать.
В автономии Освобождаться от уз и ограничений. Сопротивляться принуждению. Избегать или прекращать деятельность, предписанную деспотичными авторитарными фигурами. Быть независимым и действовать соответственно своим побуждениям. Не быть чем-либо связанным, ни за что не отвечать. Пренебрегать условностями.
В противодействии В борьбе овладевать ситуацией или компенсировать неудачи. Повторными действиями избавляться от унижения. Преодолевать слабость, подавлять страх. Смывать позор действием. Искать препятствия и трудности. Уважать себя и гордиться собой.
В защите Защищаться от нападений, критики, обвинений. Замалчивать или оправдывать ошибки, неудачи, унижения. Отстаивать Я.
В уважении Восхищаться вышестоящим и поддерживать его. Восхвалять, воздавать почести, превозносить. С готовностью поддаваться влиянию ближних. Иметь пример для подражания. Подчиняться обычаю.
В доминировании Контролировать окружение. Влиять или направлять поведение других – внушением, соблазном, убеждением. указанием. Разубеждать, ограничивать, запрещать.
В эксгибиции Производить впечатление. Быть увиденным и услышанным. Возбуждать, удивлять, очаровывать, развлекать, шокировать, заинтриговывать, забавлять, соблазнять.
В избегании ущерба Избегать боли, ран, болезней, смерти. Избегать опасных ситуаций. Принимать предупредительные меры.
В избегании позора Избегать унижений. Уходить от затруднений или избегать ситуаций, в которых возможно унижение, презрение, насмешка, безразличие других. Воздерживаться от действий с целью избежать неудачи.
В опеке Проявлять сочувствие и помогать беззащитным в удовлетворении их потребностей – ребенку или кому-то, кто слаб, обессилен, устал, неопытен, немощен, потерпел поражение, унижен, одинок, удручен, болен, в затруднении. Помогать при опасности. Кормить, поддерживать, утешать, защищать, опекать, лечить.
В порядке Приводить все в порядок. Добиваться чистоты, организованности, равновесия, опрятности, аккуратности, точности.
В игре Действовать "забавы ради" – без иных целей. Смеяться, шутить. Искать расслабления после стресса в удовольствиях. Участвовать в играх, спортивных мероприятиях, танцах, вечеринках, азартных играх.
В отвержении Избавиться от негативно катектируемого объекта. Избавляться, отказываться, изгонять или игнорировать нижестоящего. Пренебрегать объектом или обманывать его
В чувственных впечатлениях Искать чувственные впечатления и радоваться им.
В сексе Создавать и развивать эротические взаимоотношения. Иметь половые отношения.
В поддержке Удовлетворять потребности благодаря сочувственной помощи близкого. Быть тем, кого опекают, поддерживают, окружают заботой, защищают, любят, кому дают советы, кем руководят, кого прощают, утешают. Держаться ближе к преданному опекуну. Всегда иметь рядом того, кто окажет поддержку.
В понимании Ставить вопросы или отвечать на них. Интересоваться теорией. Размышлять, формулировать, анализировать, обобщать.
Murray (1938), сс. 152-226.
Типы потребностей. Таким образом, мы видели, как Мюррей определяет потребность, рассмотрели предложенные им показатели или критерии для определения потребности и типичный перечень потребностей. Помимо этого, важно рассмотреть основания для различения типов потребностей. Прежде всего, различаются первичные и вторичные потребности. Первичные или висцерогенные потребности связаны с характерными органическими явлениями и физическим удовлетворением. Примеры – потребность в воздухе, воде, пище, сексе, лактации, уринировании и дефекации. Вторичные или психогенные потребности предположительно выводятся из первичных и характеризуются отсутствием очевидной связи с каким бы то ни было специфическим органическим процессом или физическим удовлетворением. Примерами служат потребность в приобретении, конструировании, достижении, признании, эксгибиции, доминировании, самостоятельности, уважении.
Во-вторых, различаются открытые и скрытые потребности, то есть проявляющиеся и латентные. Речь здесь идет о тех потребностях, которым позволительно проявляться более или менее непосредственно, и о тех, что в общем случае сдерживаются или вытесняются. Можно сказать, что открытые потребности обычно проявляются в моторном поведении, тогда как скрытые – в мире фантазий и сновидений. Существование скрытых потребностей – в значительной мере следствие образования интернализованных структур (Сверх-Я), определяющих правильное или приемлемое поведение. Некоторые потребности не могут быть непосредственно выражены без нарушения условностей и стандартов, привнесенных обществом через родителей, и эти потребности часто действуют на скрытом уровне.
В-третьих, существуют фокальные потребности и диффузные потребности. Некоторые потребности тесно связаны с определенными объектами среды, тогда как другие являются настолько общими, что подходят почти к любой ситуации. Мюррей отмечает, что, за исключением некоторых особых случаев фиксации, объект потребности может изменяться, как и способ удовлетворения. То есть сфера, с которой связана потребность, может расширяться или сужаться, а количество инструментальных актов, связанных с удовлетворением потребности, может увеличиваться или уменьшаться. Если потребность прочно связана с неадекватным объектом, это называется фиксацией и обычно расценивается как патология. В то же время Мюррей отмечает, что неспособность потребности к относительно стабильному "предпочтению" объекта и "перескакивание" с объекта на объект может быть столь же патологичным, как и фиксация.
В-четвертых, существуют потребности проактивные и реактивные. Проактивные потребности преимущественно детерминированы изнутри, когда человек становится "спонтанно действующим" в результате чего-то, происходящего в личности, а не вереде. Реактивные же потребности активируются вследствие некоторых событий в среде, как реакция на них. Различие здесь во многом то же, что между реакцией, вызванной соответствующим стимулом, и реакцией, вызванной отсутствием важной стимульной переменной. Эти понятия Мюррей использует также для описания взаимодействия между двумя или более людьми, когда один индивид выступает как проактор (инициирует взаимодействие, задает вопросы, вообще продуцирует стимулы, требующие чужой реакции), а другой – как реактор (реагирует на стимулы, продуцируемые проактором).
В-пятых, различаются процессуальная активность, модальные потребности и эффектные потребности. Американские психологи, традиционно обращающие внимание на то, что функционально и полезно, постоянно выделяли эффектные потребности – потребности, направленные на определенное желательное состояние или результат. Мюррей же настаивал на равной значимости процессуальной активности и модальных потребностей – тенденций к осуществлению определенных актов ради самого осуществления. Беспорядочное, некоординированное, нефункциональное действие различных процессов (зрение, слух, мышление, речь и т.д.), возникающее с рождения, называется процессуальной активностью. Это – "чистое функциональное удовольствие", делание ради делания. Модальные же потребности предполагают, что нечто осуществляется на определенном уровне качества и совершенства. Это все еще активность, к которой стремятся и которая приносит радость, но доставляет истинное удовлетворение лишь тогда, когда выполняется на определенном – высоком уровне.
Взаимоотношение потребностей. Очевидно, что потребности не полностью изолированы друг от друга, и природа их взаимодействий или взаимовлияний имеет огромное теоретическое значение. Мюррей принимает положение о том, что существует иерархия потребностей, при которой определенные тенденции занимают более высокое положение, чем другие. По отношению к потребностям, которые, "не будучи удовлетворенными, начинают главенствовать с наибольшей силой" (1951а, с. 452), используется понятие доминирования. Так, в ситуации, когда две или более потребностей требуют несовместимых реакций, именно доминирующая потребность (связанная с болью, голодом, жаждой, например) станет действующей, так как ее удовлетворение не может быть отсрочено. Минимальное удовлетворение таких потребностей необходимо прежде, чем смогут вступить в силу другие. При исследовании личности Мюррей обычно рассматривал конфликт, в который включены потребности. В его работах каждый субъект обычно оценивается в плане интенсивности конфликта в определенных ключевых сферах, например – самостоятельность против уступчивости, достижение против удовольствия.
В определенных обстоятельствах посредством единой линии поведения может быть удовлетворено множество потребностей. В тех случаях, когда различные потребности осуществляются в одном и том же поведении, Мюррей говорит о смешении потребностей. Другая важная разновидность взаимоотношений потребностей описывается понятием субсидиации. Субсидирующая потребность – та, что служит удовлетворению другой: например, индивид может проявлять потребность в агрессии, но это служит лишь удовлетворению потребности в приобретении. Во всех случаях, когда действие одной потребности служит лишь инструментом удовлетворения другой, мы называем ее субсидирующей другую. Отслеживание звеньев субсидиации может иметь большую ценность для выявления доминирующих основных мотивов индивида.
Мы исследовали то, как Мюррей представляет мотивацию индивида. Однако эти личные мотивы тесно связаны с событиями, происходящими вне индивида, и нам предстоит рассмотреть то, как эти важнейшие события среды представляет Мюррей.
Прессы
Так же, как понятие "потребность" отражает важные внутренние детерминанты человеческого поведения, понятие "пресс" отражает важные детерминанты поведения, исходящие из среды. Проще говоря, пресс – это характеристика или свойство объекта среды или человека, которое облегчает или затрудняет достижение индивидом его цели. Прессы связаны с людьми или объектами, имеющими прямое влияние на усилия, предпринимаемые индивидом для удовлетворения своих потребностей. "Пресс объекта – это то, что он может сделать с субъектом или для субъекта, – сила, которая так или иначе влияет на благосостояние субъекта" (1938, с. 121). Представляя среду в терминах прессов, исследователь надеется выделить и классифицировать важные части того мира, в котором живут индивиды. Разумеется, мы лучше представляем, что – скорее всего – сделает индивид, если располагаем картиной не только его мотивов или направляющих тенденций, но и картиной его интерпретации среды. Понятие пресса предназначено именно для этого.
Для различных целей Мюррей разработал различные перечни прессов. Это отражено в классификации, представленной в таблице 5-2, отражающей важные события или воздействия, имеющие место в детстве. На практике эти прессы не только определяются как действующие в данном индивидуальном опыте, но им приписывается и количественный рейтинг для обозначения силы или значимости в жизни индивида.
Важно различать значимость объектов среды в восприятии или интерпретации индивида (бета-прессы) и свойства этих объектов в реальности или в том, как они открываются в объективном исследовании (альфа-прессы). Поведение индивида теснее связано с бета-прессами, однако важно выявить ситуации значительных расхождений между бета-прессом, на который реагирует индивид, и альфа-прессом, действующим в реальности.
Таблица 5-2
СОКРАЩЕННЫЙ ПЕРЕЧЕНЬ ПРЕССОВ
Отсутствие семейной поддержки Культурные противоречия Семейные противоречия Нетвердая дисциплина Родительская сепарация Отсутствие родителя – отца, матери Болезнь родителя – отца, матери Смерть родителя – отца, матери Неполноценный родитель – отец, мать Бедность Бытовая неустроенность
Опасность беды Отсутствие физической поддержки, высота Вода Одиночество, темнота Бурная погода, молния Огонь
Недостаток или потеря – кормления – собственных вещей – общения – разнообразия
Сдерживания, отказы
Отвержение, равнодушие, презрение
Соперник, конкурирующий завистник
Рождение сиблинга
Агрессия Дурное обращение старшего мужского пола – женского пола Дурное обращение со стороны сверстников Заносчивые сверстники
Доминирование, принуждение, препятствование Дисциплина Религиозное воспитание
Опека, балование
Поддержка, требование нежности
Уважение, признание
Аффилиация, дружба
Секс Обнажение Обольщение: гомосексуальное, гетеросексуальное Родительская половая связь
Ложь или предательство
Неполноценность – физическая – социальная – интеллектуальная
Murray, 1938, сс. 291-292
Редукция напряжения
Как мы уже видели, с точки зрения Мюррея индивид действует на основе сложной системы мотивов. Далее, он признает, что при актуализации потребности индивид оказывается в состоянии напряжения, а удовлетворение потребности ведет к его редукции. Наконец, организм научится обращаться к тем объектам и осуществлять те акты, которые в прошлом ассоциировались со снижением напряжения.
Хотя Мюррей одобряет такую формулировку, он утверждает, что она не полностью соответствует положению вещей. Индивид не только научается действовать так, чтобы редуцировалось напряжение и он таким образом был бы удовлетворен; помимо этого, он научается действовать так, чтобы увеличить напряжение, которое будет редуцировано в будущем – в связи с чем и удовольствие будет сильнее. Пример повышения напряжения с целью получения удовлетворения – игра, предваряющая завершение полового акта.
Следует заметить, что это положение применимо только к эффектным потребностям. Когда речь идет о процессуальной активности и модальных потребностях, удовлетворение приносит сам процесс активности, и интенсивность удовлетворенности в начале и в середине может быть той же, что в конце.
Мюррей принимает положение, согласно которому человек действует как бы имея в виду возрастание удовлетворения и снижение напряжения. Однако это лишь намерение или вера со стороны действующего, и не всегда оказывается так, что действие, которое, как он полагает, приведет к снижению напряжения и удовлетворению, действительно к этому приведет. Более того, люди не мотивированы на удовлетворение вообще; в каждом случае речь идет о специфическом напряжении, релевантном конкретной потребности: именно это напряжение человек старается редуцировать. Таким образом, удовлетворение – во многом следствие потребностных состояний и их поведенческих следствий.
Тема
Тема – молярная и интерактивная единица поведения. Она включает побуждающую ситуацию (пресс) и потребность. Таким образом, она соотносится с взаимодействием между потребностями и прессами и обеспечивает возможность более глобального, менее "частичного" взгляда на поведение. Благодаря этому понятию теоретик может представить ситуации, активирующие определенные потребности, а также исход или результирующие действия этих потребностей.
Темы варьируют от простых формулировок касательно субьект-объектных взаимодействий до более общих и приблизительных касательно длительных взаимодействий; возможны и формулировки, отражающие сочетания простых тем (сериальные темы). Тема как единица анализа – естественное следствие убежденности Мюррея в том, что межличностные отношения следует описывать как диадические. Это означает, что теоретик должен представлять не только интересующего его субъекта, но и того, с кем он взаимодействует. Чтобы предсказать конкретные социальные взаимодействия между двумя людьми, теоретик должен равное внимание уделить и субъекту, и объекту.
Потребностный интеграт
Хотя потребности не обязательно "привязаны" к особому объекту среды, часто случается, что индивид – вследствие опыта – начинает ассоциировать конкретные объекты с определенными потребностями. Равным образом с потребностью могут ассоциироваться усвоенные реакции, способы приближения к объекту или избегания объекта. Когда имеет место такая интеграция потребности, образа объекта или мысли о нем, и инструментальных актов, Мюррей говорит о потребностном интеграте. Потребностный интеграт – это устойчивая "тематическая диспозиция" – потребность в определенном способе взаимодействия с определенного рода человеком или объектом. При наличии потребностного инеграта возбуждение потребности обычно побуждает человека к осуществляемому соответствующим образом поиску того объекта среды, который соотносится с образом, выступающим как часть потребностного интеграта.
Единая тема
Единая тема – это по существу единичный стереотип связанных потребностей и прессов, извлеченный из инфантильного опыта, придающий смысл и связность большей части поведения индивида. В основном он действует как бессознательная сила. Единую тему не всегда возможно раскрыть, хотя возможно прийти к формулировкам относительно развития, которые проливают свет на поведение индивида (в целом или в большей части) и без которых поведение невозможно упорядочить. Мюррей рассматривает единую тему человека как "ключ к его уникальной природе" и говорит:
"Единая тема – это соединение взаимосвязанных (сотрудничающих или конфликтующих) доминирующих потребностей, с прессом, воздействию которого индивид подвергался в одном или более случаях, испытывая удовлетворение или травматические переживания, в раннем детстве. Тема может означать первичное детское переживание или последующее реактивное образование. Но, независимо от природы и особенностей генеза, она в многообразных формах повторяется в течение последующей жизни" (1938, сс. 604-605).
Регнантные (главенствуюшие) процессы
Регнантный процесс – это физиологическое сопровождение доминирующего психического процесса. В предлагаемом Мюрреем определении личности, как и при обсуждении понятия потребности, мы видели, что он явно подчеркивает важность физиологических или неврологических процессов, стоящих за феноменами, представляющими интерес для психолога. Намерение локализовать или соотнести все психические процессы с функционированием мозга привело к возникновению особого понятия – регнантности – предназначенного удержать это тождество мозга и личности на переднем плане внимания теоретика. Определяя это понятие, Мюррей говорит:
"Может оказаться удобным отнестись к взаимосвязанным процессам, образующим доминирующие конфигурации в мозге, как к регнантным, и далее, обозначить тотальность процессов, возникающую в определенный момент (унитарный темпоральный фрагмент мозговых процессов) как регнантность... До определенной степени регнантная потребность господствует в организме" (1938, с. 45).
Мюррей также поясняет, что все сознательные процессы являются регнантными, но не все регнантные сознательны. Таким образом, сознательность – лишь одно из свойств доминирующего психического процесса и, следовательно, в каждом конкретном случае может как присутствовать, так и отсутствовать.
Векторно-ценностная схема
Одним из недостатков понятий "потребность" и "пресс" – в той мере, в какой мы успели их обсудить, – является то, что они недостаточно соотнесены с глубинными основами поведения, с тем, насколько потребности связаны с другими потребностями и прессами. Мюррей пытался представить взаимодействие между детерминантами поведения более адекватно. Он рассуждает о том, что потребности всегда действуют в связи с некоторой ценностью или же предполагают возникновение некоторого итогового состояния, и, таким образом, ценность должна учитываться при анализе мотивации.
"Поскольку наблюдения и опыт свидетельствуют о том, что агрессия, как и другие виды поведения, имеет цель (функцию), которую лучше всего определить с точки зрения некоторой ценностной сущности (ее строения, консервации, выражения или репродукции), то указание на эту ценность в связи с названной активностью может сослужить хорошую службу для понимания динамики поведения" (1951b, с. 288).
В своей схеме Мюррей предлагает представить поведение в виде векторов, отражающих широкий спектр "физических или психологических направлений активности". Ценности, которым служат вектора, представлены рядом понятий. Хотя схема не до конца разработана Мюрреем, он предложил пробный перечень ценностей и векторов. К векторам относятся отвержение, принятие, обретение, конструирование, сохранение, выражение, трансмиссия, исключение, деструкция, защита, избегание. К ценностям относятся тело (физическое благополучие), собственность (полезные объекты, благосостояние), власть (сила принимать решения), аффилиация (межличностная привязанность), знание (факты и теории, наука, история), эстетические формы (красота, искусство) и идеология (система ценностей, философия, религия). На практике предполагается, что эти вектора и ценности образуют таблицу взаимопересекающихся рядов и столбцов, каждая ячейка которой обозначает поведение, соответствующее конкретному вектору, обслуживающему конкретную ценность.
Развитие личности
Мы рассмотрели систему рабочих понятий, разработанных Мюрреем для репрезентации диспозиций или стремлений индивида; кроме того, мы рассмотрели понятия, отображающие значимые события среды. Таким образом, теперь индивида можно в любой момент времени представить как сложный интеграт потребностей и прессов или векторов и ценностей, а также личностных структур, способностей, достижений, чувств. Но мы узнали и то, что "история организма есть организм", и это ясно указывает на то, что представлять индивида в отдельный момент времени явно недостаточно. Лонгитюдинальное исследование индивида – предмет первостепенной важности, и Мюррей много сообщает о путях психического развития.
Переменные, которые мы обсуждали, могут, разумеется, рассматриваться применительно к любому моменту развития. Однако в дополнение к этому Мюррей разработал более совершенное по сравнению с психоаналитическим представление о комплексах, дающее возможность отобразить особенно важные детские переживания. Хотя взгляды Мюррея по поводу развития испытали сильное влияние психоаналитической теории, он вводит новые параметры, а также проявляет исключительную изобретательность в разработке средств измерения некоторых важных переменных.
Обсуждение развития мы начнем с рассмотрения детских комплексов, за чем последует краткое изложение позиции Мюррея в отношении ряда теоретических проблем, включая проблемы наследственности и созревания, научения, социокультурных детерминант развития, уникальности индивида, роли бессознательных факторов, процесса социализации.
Детские комплексы
Если мы согласны с тем, что ранние события жизни являются чрезвычайно важными детерминантами взрослого поведения, то перед нами встает проблема эмпирического плана, связанная с тем, что эти события во многом предшествуют языковому развитию. Следовательно, обычные методы измерения и оценки неприменимы, и исследователь вынужден ориентироваться на внешнее наблюдение за ребенком и неопределенные реконструкции, которые может осуществить индивид после овладения языком. На основании этих двух источников были выделены несколько сфер переживаний, особенно важных для развития ребенка и, следовательно, взрослого. Мюррей считает, что это:
"...пять в высшей степени приятных состояний или форм активности, каждая из которых прерывается, фрустрируется или ограничивается (на определенном этапе развития) внешними силами: 1) безопасное, пассивное и зависимое существование в утробе матери (грубо прерываемое болезненным переживанием рождения); 2) чувственное удовольствие от сосания хорошей пищи из материнской груди (или бутылочки), покоясь на руках у матери в ситуации безопасности и зависимости (что прерывается отнятием от груди); 3) радость от приятных чувств, сопровождающих дефекацию (что ограничивается обучением правилам туалета); 4) приятные чувственные переживания, сопровождающие уринирование... и 5) захватывающее возбуждение вследствие генитальных фрикций (на что налагается запрет с угрозой наказания)" (1938, сс. 361-362).
Все это, как указывают психоаналитики, ставит перед растущим ребенком особые проблемы. Вклад Мюррея – разработка и уточнение ортодоксальных фрейдистских взглядов.
В случаях, когда влияние этих инфантильных переживаний на последующее поведение ясно и экстенсивно, мы говорит о комплексе. Предполагается, что актуально все индивиды обладают "комплексами" различной степени жесткости, и лишь в исключительных случаях это означает аномалию. С точки зрения Мюррея, комплекс – это "постоянный интеграт (выведенный из одного из вышеуказанных приятных состояний), который определяет (бессознательно) дальнейшей путь развития..." (1938, с. 363).
Мюррей дает определения и примерную спецификацию для рассмотрения пяти комплексов: клаустрального, орального, анального, уретрального и кастрационного. Каждый представляет результат событий, связанных с одной из обозначенных областей приятных переживаний.
Клаустральный комплекс представляет остатки внутриутробного, или пренатального, опыта индивида. Эту сферу опыта исследовали психоаналитики, включая Фрейда и Ранка. Мюррей свел эти идеи вместе, систематизировал их и предложил соответствующее обозначение. Он полагает, что под этим общим названием существует три особых типа комплекса:
"...1) комплекс, образующийся вокруг желания восстановить состояние, преобладавшее до рождения; 2) комплекс, центром которого выступает беспомощность и тревога относительно отсутствия поддержки; 3) комплекс, направленный с тревогой против удушения и ограничения" (1938, с. 363).
Дав общую спецификацию комплексов, Мюррей приступает к детальному рассмотрению симптомов или критериев, на основе которых можно определить каждый из трех типов клаустрального комплекса. Простой клаустральный комплекс (восстановление внутриутробных условий) характеризуется: катексисом клаустры (отгороженным наподобие матки местам), опекающих наподобие матери объектов, смерти, прошлого, сопротивлением изменениям, потребностями в пассивности, избегании ущерба, уединении и поддержке. Таким образом, возникает картина пассивного, зависимого человека, ориентированного на прошлое и в целом сопротивляющегося нововведениям и изменениям. Комплекс страха отсутствия поддержки проявляется в страхе перед открытыми пространствами, падениями, опасностью утонуть, землетрясениями, огнем, возможностью отсутствия семейной поддержки. Комплекс выхода соотносится с бегством или отделением и проявляется в катексисе открытых пространств и свежего воздуха, в потребности двигаться и путешествовать, стремлении к изменениям, в клаустрофобии и в сильной потребности в самостоятельности. Таким образом индивид, у которого проявляется этот комплекс, во многих отношениях противоположен обладателю простого клаустрального комплекса.
Оральные комплексы представляют дериваты ранних переживаний, связанных с кормлением, и вновь Мюррей предлагает рассматривать три особых субкомплекса, каждый из которых связан с ротовой полостью, но предполагает особый вид активности. Оральный комплекс поддержки включает оральную активность в комбинации с пассивными и зависимыми тенденциями. Наличие этого комплекса может быть установлено на основе оральных автоматизмов – например, сосания; катексиса оральных объектов – таких, как сосок, грудь, большой палец; компульсивным еде и питью; потребности в пассивности и поддержке; катексису опекающих объектов; подавлению агрессивных потребностей. Оральный комплекс агрессии предполагает сочетание оральной активности с агрессией и проявляется в оральных автоматизмах – например, кусании; катектировании твердых оральных объектов (мясо, кости); сильных агрессивных потребностях; амбивалентности в отношении властных фигур; проекции оральной агрессии (мир видится наполненным кусающими агрессивными объектами); в потребности избегать повреждений; боязни кусающих объектов; в заикании. Оральный комплекс отвержения включает сплевывание и отвращение к оральной активности и оральным объектам. Более специфически он обнаруживается в негативном катексисе определенной пищи, в низкой пищевой потребности, боязни оральных заражений и повреждений, рвотных позывах, потребности в уединении и самостоятельности, нелюбви к опекающим объектам.
Анальный комплекс – дериват событий, ассоциируемых с актом дефекации и обучением контролю над кишечником. Мюррей, вслед за Фрейдом и Абрахамом, полагает, что здесь можно выделить два особых комплекса, один из которых изначально связан со склонностью к испражнению, а другой – со склонностью к сдерживанию. Анальный комплекс сдерживания включает основополагающий катексис в отношении фекалий, но это скрыто за видимым отвращением, стыдливостью и негативной реакцией на дефекацию. Этот комплекс ассоциируется с анальной теорией рождения и анальной сексуальностью, а также с потребностью в самостоятельности, хотя в этом случае самостоятельность проявляется скорее в сопротивлении внушению, чем в поиске независимости и свободы. Разумеется, при этом комплексе воспроизводится знаменитая фрейдовская триада "бережливость, чистота, упрямство", предложенная как характеристика "анального характера". Анальный комплекс отвержения предполагает понос и катексис фекалий и в дальнейшем – потребность в агрессии, в частных случаях включает склонность к беспорядку и грязи; анальную теорию рождения, потребность в самостоятельности, анальную сексуальность.
Поначалу Мюррей (1938) считал уретральный комплекс сравнительно менее важным. Первоначально он указывал, что к этому комплексу относится мочеиспускание в постель, уретральное загрязнение и уретральный эротизм. Последующие исследования убедили его в том, что для многих людей эта сфера обладает чрезвычайной значимостью, и он дал подробное описание этого комплекса и предложил ряд средств для его измерения, хотя эти материалы по настоящее время не опубликованы. Он также предложил называть этот синдром комплексом Икара – по имени мифологического персонажа, вопреки совету отца подлетевшего слишком близко к солнцу, в результате чего расплавились его искусственные крылья, и он погиб. Подробная история американского Икара опубликована (Murray, 1955). Недавно он указал, что икарический индивид обычно проявляет такие свойства, как катексис огня, энурез в прошлом или настоящем, стремление к бессмертию, сильный нарциссизм и высокие амбиции, исчезающие при неудачах.
Кастрационному комплексу в первых работах Мюррея также уделялось меньше внимания, чем трем рассмотренным вначале. Он полагает, что этому комплексу следует придавать смысл и значение, более ограниченные, чем те, что придает психоанализ:
"Нам кажется, что лучше свести термин "кастрационный комплекс" к его буквальному значению: тревога, побуждаемая фантазиями относительно пениса. Этот комплекс встречается достаточно часто, но не представляется возможным считать именно его источником невротической тревоги. Обычно он возникает как результат фантазий, связанных с инфантильной мастурбацией" (1938, с. 385).
Любой из этих комплексов может существовать на протяжении жизни человека в форме характерных черт, то есть характерных способов поведения.
Генетические детерминанты и факторы созревания
В последних изложениях своих взглядов Мюррей (1968b) отводит в развитии личности важную роль генетическим факторам и факторам созревания. Он полагает, что генетически обусловленные процессы созревания отвечают за программирование последовательности эпох индивидуальной жизни. Во время первой эпохи, включая детство, отрочество и юность, возникают и множатся новые структурные композиции. Средние годы отмечены консервативными рекомпозициями уже возникших структур и функций. Заключительная эпоха, старость, связана с уменьшением способности формирования новых композиций и способности рекомпозиции, постепенной атрофией существующих форм и функций. В рамках каждого периода существуют бесчисленные "меньшие" программы событий, связанных с поведением и переживаниями, и эти события протекают соответственно генетически обусловленным процессам созревания.
Мюррей приписывает эти особенности развития метаболическим процессам. В первую эпоху анаболизм превышает катаболизм; во вторую они примерно равны; в третью катаболизм превышает анаболизм. Мюррей принимает метаболическую модель, поскольку "она согласуется с концепцией реальности, которая может быть выражена не в терминах пространственных структур материи как таковых, а в терминах взаимозависимых действующих свойств материи – то есть в терминах процесса, времени, энергии" (1968b, с. 9). Более того, эта модель позволяет рассматривать прогресс, творчество, само-актуализацию, которые ускользают от чисто психоаналитического подхода.
Научение
При обсуждении научения генетические факторы не могут быть проигнорированы – Мюррей считает их ответственными за наличие в мозге центров удовольствия (гедонического) и неудовольствия (ангедонического). Научение же состоит в обнаружении того, что порождает в индивиде удовольствие, а что – неудовольствие. Есть несколько способов классификации этих гедонических и ангедонических генераторов. Они могут быть ретроспективными (воспоминания о прошлых переживаниях – радостные или болезненные), спективными (текущий опыт) или проспективными (антиципация будущих удовольствий или страданий). Генераторы, действующие в настоящее время, могут быть классифицированы в зависимости от того, локализованы они преимущественно в личности, в среде или в межличностных взаимодействиях. Далее, эти генераторы можно разделять на подгруппы. Например, в личности генераторы могут быть локализованы в теле, в некотором эмоциональном центре мозга, в психическом процессе определенного типа или в "голосе совести". Мюррей не слишком приемлет положение о том, что в развитии личности главную роль играет навык. Индивид – не порождение навыков; он постоянно ищет новых путей самовыражения, жаждет новых форм стимуляции, идет на риск, стремится к новым достижениям, способен к изменениям на основе духовных озарений (1968b, с. 12).
Социокультурные детерминанты
Мюррей, в отличие от большинства теоретиков, с трудом уходящих от психоаналитической теории, очень взвешенно приписал ведущую роль факторам среды. Мы уже видели, что он, в отличие от большинства исследователей мотивации, создал развернутую систему понятий (прессы) для репрезентации окружения индивида. Частично он сделал это исходя из теории Дарвина, согласно которой эволюционной единицей является не индивид, а группа. Выживание наиболее приспособленного соотносится с соперничеством групп. Соответственно, пишет Мюррей, "эта теория групповой эволюции помогает нам понять, почему человек является социальным... существом, и почему он, будучи социальным существом, одновременно гуманен и жесток" (1959, с. 46). Далее, он часто обращается к положению о том, что путь развития невозможно адекватно понять, не рассмотрев полностью социальные условия, в которых протекает процесс развития. Соответственно, его понятия "событие" и "тема" подразумевают интеракционистские убеждения – веру в то, что полное понимание поведения возможно лишь тогда, когда адекватно представлены и субъект, и объект. Из этих рассуждений следует, что Мюррей принимает и подчеркивает важность "полевого" подхода к поведению.
Уникальность
Несмотря на свой интерес к общим категориям анализа, Мюррей всегда принимал как очевидное уникальность каждого человека и даже каждое поведенческое явление. Его уважение к принципам натуралистического наблюдения, а также талант литератора позволяют ему понять и тонко выразить неповторимость и неуловимую сложность каждого человека или события. Вот его слова:
"Каждое событие оставляет за собой некий след – новый факт, зародыш идеи, переоценку чего-либо, большую привязанность к кому-то, небольшое совершенствование умения, возрождение надежды, новый повод для уныния. Так – иногда медленно, трудно улавливаемыми шагами, а иногда внезапно, броском вперед или падением, – человек изменяется день ото дня. Изменяются и его знакомые; так что можно сказать, что, когда он кого-то из них встречает, оба они уже не те, что прежде. Короче говоря, каждое событие в каком-то отношении уникально" (1953, с. 10).
Бессознательные процессы
Среди академических психологов Мюррей был одним из первых, кто понял роль коварных и вездесущих бессознательных детерминант поведения (1936). Как мы видели, в первом своем главном теоретическом труде (1938) он пояснил, что не все регнантные процессы имеют сознательные корреляты, и – естественно – те, что таковых не имеют, детерминируют человеческое поведение так, что сам человек об этом не знает. Дело не только в том, что индивид не знает об определенных тенденциях, но, что важнее, некоторые из них активно защищены и отделены от сознания. Таким образом, Мюррей не только признает роль бессознательных детерминант поведения, но также признает действие выделенных Фрейдом механизмов вытеснения и сопротивления.
Процесс социализации
Мюррей полагал, что человеческая личность – своего рода компромисс между собственными импульсами индивида и требованиями и интересами других людей. Требования других коллективно представлены институтами и культурными стереотипм, которым подвержен индивид, и процесс, посредством которого собственные импульсы согласуются с этими силами, обозначается как процесс социализации. Конфликты между индивидуумом и принятыми социальными стереотипами разрешаются благодаря тому, что индивид так или иначе подчиняется групповым стереотипам. Лишь иногда – и это относится к особым индивидуумам – человек может вносить изменения в культурные стереотипы так, чтобы конфликт был ослаблен. По большей части более податлива именно личность, и конфликт обычно разрешается через изменения в человеке.
Важный элемент социализации – развитие адекватного Сверх-Я. Как мы уже видели, интернализируя определенные аспекты авторитарных фигур, с которыми взаимодействует человек, он вырабатывает внутреннюю структуру, служащую для поощрений и наказаний в случаях поведения, соответствующего или не соответствующего культурным стереотипам с точки зрения этих авторитарных фигур. Предполагается, что родители – как наиболее значимые авторитарные фигуры – являются главными агентами процесса социализации. Эффективность родительского поощрения за одобряемое поведение и наказания за неодобряемое во много определяет успешность социализации. Важная составляющая социализирующей роли родителей – формирование отношений взаимной привязанности с ребенком, когда контроль за детским поведением осуществляется простым одобрением или неодобрением.
Социализация имеет и негативные черты. Индивид может быть сверхсоциализированным, но ведь все общество может быть подвергнуто таким социальным процессам, которые препятствуют продуктивной жизни, расслабляя человека. Как считает Мюррей, человек в основе своей – животное, и в той мере, в какой общество низвергает эту фундаментальную биологическую природу, оно может разрушить ту спонтанность и энергию, которая существенна для наиболее важного в человеческом продвижении.
Типичные исследования. Методы исследования
Мы уже отмечали оригинальность исследований Мюррея, и поэтому очень трудно достаточно полно представить проведенные и вдохновленные им исследования. Прежде чем обратиться к обзору отобранных нами репрезентативных исследований, очень кратко охарактеризуем специфические черты подхода Мюррея к исследованию личности. Более подробно представления Мюррея о том, как следует изучать личность, заинтересованный читатель найдет в его работах (1947, 1949b, 1963).
Интенсивное изучение небольшого количества здоровых субъектов
Крупношкальные исследования человеческого поведения, в которых выявляются групповые тенденции или общие отношения, крайне бедно характеризующие каждого члена группы, представляют очень ограниченные возможности для понимания человеческого поведения. Мюррей, обладающий мудростью натуралиста и клинициста, убежден, что адекватное понимание поведения требует полного и детального изучения индивидуумов. Так же как изучение историй болезни оказало несравненную помощь медицине, так и будущее психологии связано с готовностью исследователей отдавать время и силы изучению индивидуальных случаев. Групповые отношения важны тогда, когда их изучение сопровождается изучением внутригрупповых девиаций и условий, из сопровождающих или вызывающих. Данные о том, что характеризует 80% группы, немногого стоят без объяснения того, почему остальные 20% этому не соответствуют. Постоянное внимание Мюррея к этому аспекту исследования – часть его вклада в методику исследовательской работы.
Если нас интересует индивидуальный субъект и волнуют причины того, что он – исключение из общего правила, то очевидно, что мы должны располагать максимумом информации о каждом субъекте. Таким образом, позиция Мюррея неизбежно привела его к интенсивному изучению субъектов, а это естественно приводит к тому, что уменьшается количество субъектов, которых можно подвергнуть обследованию в тот или иной момент времени, и в целом к уменьшению числа исследований, которые может провести один человек за определенное количество лет.
Другой отличительной чертой его исследований было то, что но настаивал на изучении здоровых индивидов в естественной обстановке. В целом интенсивное изучение индивидуальных случаев было прерогативой клиники, где патология пациентов делала их предметом особого интереса: необходимость информации об индивидуумах обусловливалось требованиями диагностической и терапевтической целесообразности. Таким образом, выбор Мюрреем здоровых субъектов, оказавшихся в центре его исследований, явился дополнением к клиническому методу изучения историй болезни.
Мюррей (1958) считает, что задача персонолога – объяснение и предсказание поведения индивида в повседневной жизни. По этой причине он (персонолог) не может удовлетвориться предсказаниями, сделанными на основе лабораторных экспериментов, а также попытками понять индивида на основе использования тестов, валидизируемых относительно друг друга.
Он явился и одним из пионеров в области междисциплинарного сотрудничества в исследовании личности. В персонал Гарвардской психологической клиники входил психиатры, психологи, антропологи и представители других дисциплин, что в то время не было общепринято.
Диагностический консилиум
Мюррей большое внимание уделял роли наблюдателя или психолога как инструмента психологического исследования. Хотя для оценки личности можно использовать рейтинговые шкалы, системы категорий, психологические тесты, тем не менее основой для всего этого является наблюдение, осуществляемое исследователем или клиницистом. В связи с этим "корневым" статусом наблюдателя Мюррей убежден, что больше внимания следует уделять его надежности, предпринимать более серьезные усилия, направленные на повышение способностей наблюдателя. Эти рассуждения привели его к представлению о психологе как "точном инструменте" психологического исследования.
Одно из очевидных средств контроля за наблюдением, повышения его качества – располагать множеством наблюдателей, исследующих одно и то же под одним углом зрения. Так, использование нескольких исследователей для изучения одного и того же индивида или одних и тех же индивидов дает замечательные преимущества в плане снятия ограничений, обусловленных предубеждениями отдельных наблюдателей или специфичностью данных. Такое групповое наблюдение не только совершеннее индивидуального, но повышает способности каждого участника наблюдения, обостряя их за счет корректирующей функции наблюдений, осуществленных другими.
Эти размышления привели Мюррея к созданию диагностического консилиума, в состав которого входит много наблюдателей, изучающих объект с различных точек зрения, что предполагает возможность итогового обсуждения и синтеза информации, полученной с различных позиций, каждая из которых имеет свои преимущества. После периода индивидуальных наблюдений, во время которого каждый наблюдатель изучает субъекта с помощью собственных методик, по поводу каждого субъекта организуется конференция. В это время каждый наблюдатель предоставляет вниманию других свои данные и интерпретации, а те могут своими данными и интерпретациями внести в отчет модификации или поддержать его. В каждом случае ответственность за согласование и синтез несет один исследователь, но каждый член консилиума имеет неограниченные возможности собственного вклада в общий продукт.
Инструментарий
Ни один современный психолог не внес столь значительного вклада в дело личностных измерений, как Мюррей. Он изобрел множество оригинальных средств диагностики, из которых лишь небольшое число систематически используется. Книги "Explorations in personality" и "Assessment of men" иллюстрируют оригинальность и разнообразие инструментария, непосредственно созданного Мюрреем или того, на создание которого он повлиял. Одно из этих средств, "Тест тематической апперцепции", стал, вслед за тестом Роршаха, наиболее широко используемой в настоящее время проективной методикой (Lindzey, 1961; Murstein, 1963; Zubin, Eron & Schumer, 1965).
Почти весь инструментарий Мюррея соответствует его фундаментальному убеждению в том, что наиболее глубокое понимание человеческого поведения возможно не на основе изучения животных или изучения человека в жестоко ограниченных условиях, но на основе комплексного изучения индивидуального поведения. Иными словами, Мюррей отстаивал необходимость сбора разнообразных данных, отражающих, как предполагается, широкий спектр поведенческих тенденций и способностей. Он был убежден, что имеет дело с организмом, умеющим говорить, и этим следует пользоваться в полной мере. В отличие от биолога, зоолога или физика, психолог имеет дело с субъектом, который может многое поведать о внутренних процессах, привлекающих внимание внешних событиях, основных детерминантах поведения. Правда, к этим сообщениям следует относиться очень осторожно, и о них не всегда можно судить по первому впечатлению, однако они составляют решающий начальный момент в попытке проникновения в секреты человеческого поведения.
Естественно, что Мюррей, столь большое внимание уделявший субъективному, должен был стать пионером в создании инструментария, предназначенного для исследования содержания сознания субъекта во всей его полноте. Разработанные им средства, как правило, не ограничивают возможные ответы субъекта заданными категориями, но предоставляют возможность – и поощряют это – разнообразных субъективных проявлений. Воображение, фантазия имеют полное право на существование, и создателем данных методик это предусмотрено. Исследователь получает многообразные данные, что одновременно вдохновляет и пугает своей сложностью.
Статус в настоящее время. Общая оценка
Мы уже видели, что теоретические представления Мюррея постоянно пересматривались и модифицировались. Тем не менее, даже на фоне этих изменений некоторые элементы оставались стабильными. Он никогда не терял глубокого интереса к мотивации, никогда не был склонен отказываться от описательного похода и таксономий. Равным образом в его теории постоянно подчеркивалась важность бессознательных источников мотивации, на протяжении всего развития теории четко обозначалась связь психических процессов с процессами мозга.
Воззрения Мюррея оказались полезны не только для его учеников, но и для многих других исследователей и клиницистов, интересующихся проблемами психологии личности. Широкое применение нашли предложенные им представления о потребности и прессе, особенно среди клиницистов и исследователей, пользующихся тестом тематической апперцепции. Очень немногие из тех, кто пробовал классифицировать человеческое поведение, не воспользовался в той или иной степени классификациями Мюррея. Мы уже отмечали его глубокое влияние на современные методы и процедуры оценивания личности. Для современных разработок в данной области его труды имеют большое значение в методическом и содержательном плане. Помимо личного вклада Мюррея, не менее важной была его способность заинтересовать, взволновать, вдохновить учеников и коллег. Его энтузиазм и убежденность, переданные ученикам, без сомнения в значительной степени определили их роль в развитии психологии личности.
Какие же стороны его теории оказывались наиболее влиятельны? Возможно, самой яркой отличительной чертой воззрений Мюррея является, как отмечалось ранее, внимательное и тонкое отношение к проблемам мотивации. В последнее время у части исследователей можно наблюдать тенденцию подходить к мотивации с двух крайних позиций. В одном случае поведение соотносится с замечательно малым числом основных мотивов, и все видится как следствие их действия. В другом случае принимается положение, что число этих мотивов – легион и что мотивы индивида столь сложны и уникальны, что невозможно выделить те, что относятся более, чем к одному человеку. В таком случае отвергается целесообразность любой классификации мотивов. Очевидно, что позиция Мюррея – промежуточная. Он признает сложность человеческой мотивации и твердо отстаивает точку зрения, согласно которой недостаточно обозначение двух, трех, четырех или пяти генеральных мотивов. Однако он настаивает на том, что можно выделить мотивы сущностные, общие, и на их основе продуктивно представить поведение всех или большей части индивидов в рамках определенных групп. Таким образом, он как на реальность смотрит на возможность создания системы конструктов, которая соответствовала бы сложности человеческого поведения, но при этом столь определенной, что могла бы использоваться в исследовательских целях. Результатом, как мы видели, явилась классификация мотивов, которая, вероятно, подтвердила свою пользу более, чем любая с ней сопоставимая. Достаточно бросить взгляд на огромное количество работ, посвященных проблемам, связанным с потребностью в аффилиации и потребностью в достижении (например, Atkinson, 1958), чтобы составить представление о том импульсе, который придал Мюррей исследованиям в области человеческой мотивации.
Теория и исследования Мюррея сыграли решающую роль в том, что академические психологи всерьез заинтересовались психоаналитической теорией. В то время, когда Мюррей появился в Гарвардской психологической клинике, психоанализ для психологии был чем-то вроде чужака или браконьера. В последующие годы Фрейд был признан как один из интеллектуальных титанов нашей области, и в значительной мере это можно рассматривать как результат следования психологов примеру Мюррея.
Как мы уже видели, уникальность этой теории в том, что в ней одновременно подчеркивается важность и каждого организма, и того контекста, в котором в данное время разворачивается поведение. В современной психологии, где большинство теоретиков сознательно выдвигают на первый план поле, существующее в данный момент, или же обращаются к прошлому как единственному ключу в понимании поведения, поистине здраво стоять на позиции, воздающей должное тому и другому классам детерминант. Интерес Мюррея к полю или среде, в которой разворачивается поведение, привел к появлению системы понятий, описывающих прессы, что позволяет исследователю рассматривать и воспринимаемую среду, и среду объективную. Одно дело – говорить о значении среды вообще, и совсем другое – взять на себя трудную задачу определения категорий, при помощи которых можно представить важные аспекты среды. Мюррей – из тех немногочисленных теоретиков, кто на это отважился.
Негативные стороны теории Мюррея – во многих отношениях зеркальное отражение позитивных. Критика в ее адрес в значительной степени связана с ее оригинальностью, сложностью, попыткой охватить все, что возможно. Мы уже говорили, что самое серьезное обвинение в адрес любой теории заключается в том, что она не стимулирует исследований. Критик может установить, что в системе Мюррея наличествует четкая система понятий, связная система эмпирических определений, но нет ясно обозначенной системы психологических допущений, связанных с этими понятиями таким образом, чтобы возможно было вывести эмпирические следствия.
В защиту теории Мюррея следует сказать, что ее допущения и представления обогатили общую точку зрения относительно поведения, что, несомненно, во многом связано с той специфической манерой, в которой осуществлялся подход к конкретным исследовательским проблемам. С большинством таких проблем соотносимы и нашедшие определение переменные. Было бы вполне оправданным сказать, что в настоящее время это – практически все, на что способны теории личности.
По мнению некоторых критиков, теория эта столь объемлюща, что не дает возможности применить ее к более ограниченной или специализированной точке зрения. Таким образом, те самые качества, которые делают эту теорию комплексной и одновременно защищают ее от обычного рода упреков, выдвигаемых против теорий личности, могут, соединяясь, снижать эффективность теории; такую точку зрения трудно опровергнуть. Это выглядит так, как если бы теория говорила столь о многом, что невозможно четко и уверенно сказать ни о чем конкретном, и это приводит к тому, что "единичное" выпадает из теории – или же к тому, что теория несовместима с остальными.
Несмотря на широту и многообразие теоретических построений Мюррея, ясно, что мотивации он уделял больше внимания, чем научению.
Это позволило некоторым критикам высказаться в том смысле, что в рамках теории Мюррея невозможно рассмотреть трансформацию и развитие мотивов. Хотя его классификация мотивов чрезвычайно полезна, как и методы измерения мотивации, он относительно мало говорит о процессе развития мотивов.
Тщательность и тонкость предложенной Мюрреем таксономии привели к столь замечательным различениям и подробным классификациям, что некоторые исследователи полагают такой подход к поведению неоправданно сложным. Действительно, количество им предложенных разнообразных категорий, вкупе с тенденцией к частым их модификациям и последующему введению новых терминов, создает для неподготовленного читателя существенные трудности. Хотя можно сказать, что задача таксономиста – точно отразить реальность, а вовсе не осчастливить читателя, следует признать, что многие предложенные Мюрреем переменные не нашли четкого и длительного приложения в эмпирической деятельности.
В целом в современном психологическом мире работы Мюррея не модны. В нем слишком много поэзии и слишком мало позитивизма. Ему комфортно в мире собственного воображения, он любит свободно размышлять о том, что невозможно непосредственно перевести на язык эмпирики, и стремится поделиться своими спекуляциями с читателем. Все это мешает немедленному принятию теории профессионалами, все еще переживающими свое "подвешенное" положение между естественными науками и гуманитарными. Среди сторонников экспериментального подхода наблюдается склонность игнорировать – как чисто субъективные – проблемы, поднятые теми их современниками, кто предпочел не быть связанным строгими методами и методиками. Таким образом, понятно, что многие исследователи сочли труды Мюррея недостаточно почтительными по отношению к эксперименту и погрязшими в сложных рассуждениях, предлагаемых как необходимые для адекватного понимания человеческого поведения.
Общая оценка вклада Мюррея требует отношения и к теории, и к человеку, и к его исследованиям. Несомненно, что все это внесло в исследовательскую сферу (очень в том нуждавшуюся) живую, оригинальную ноту. На долгом пути теоретического и эмпирического прогресса злейшим его врагом была фиксация на стабильном, но тривиальном, – и не было более безжалостного критика тривиальности в исследованиях личности и представлениях о ней, чем Генри Мюррей.
6.
ОРГАНИЗМИЧЕСКАЯ ТЕОРИЯ
С тех пор, как Декарт в семнадцатом веке разделил индивида на две отдельные, но тем не менее взаимодействующие сущности, тело и сознание, а Вундт в девятнадцатом веке, в согласии с традицией британского ассоцианизма, разделил сознание на атомы, сведя его к элементарным частицам – ощущениям, чувствованиям, образам, – постоянно предпринимались попытки воссоединить сознание и тело и рассмотреть организм как единое целое. Одна из замечательных попыток, известная под названием организмического или холистического подхода, имела значительные последствия в последнее время. Этот взгляд нашел отражение в психобиологии Адольфа Мейера (Meyer, 1948; Rennie, 1954), психосоматическом направлении в медицине (Dunbar, 1954) и в фундаментальной работе Когхилла, посвященной развитию нервной системы и поведения (Coghill, 1929). Наиболее значительные предшественники организмической концепции в области медицины – выдающийся английский невролог Хьюлингс Джексон (Jackson, Н., 1931)и знаменитый французский физиолог Клод Бернар (Bernard, С., 1966). Ян Смуте (Smuts, J.), южно-африканский государственный деятель и военачальник, известен как ведущий философ – сторонник организмической теории, и его книга "Holism and evolution" (1926) пользовалась большим авторитетом. Генерал Смуте вывел слово "холизм" из греческого корня "холос", означающего "полный", "целостный", "завершенный". В психологии организмическая теория разрабатывалась Дж.Р.Кантором (Kantor, J.R., 1924, 1933, 1947), P.X.Уилером (Wheeler, R.H., 1940), Хейнцем Уэрнером (Werner, Н., 1948), Гарднером Мерфи (1947) и Карлом Роджерсом (см. гл. 7). Организмическая теория опиралась и на эпохальную статью Джона Дьюи (Dewey, J.) "The reflex are concept in psychology" (1896). В числе тех, кто стоял у истоков организмической теории, упоминаются Аристотель, Гете, Спиноза и Уильям Джеймс. Хотя не все упомянутые создали зрелые организмические теории, их представления развивались в этом направлении.
С организмической точкой зрения близко соотносится гештальтдвижение, созданное Вертгеймером (Wertheimer, М.), Келером (Kohler, W.) и Коффкой (Koffka, К.), которые накануне Первой Мировой войны протестовали против тех традиций анализа сознания, которые представляли Вундт и его последователи. Это движение отстаивало новый тип анализа сознательных переживаний. Начав с поля восприятия как целого, представители этого движения в дальнейшем выделили в нем фигуру и фон, изучили особенности каждого из этих компонентов и их взаимосвязь. В сфере научения они на место представлений об ассоциации ввели понятие "инсайт". Человек видит задачу как осмысленное целое, а не как нечто состоящее из кусочков.
Хотя гештальтпсихология оказала грандиозное влияние на современную мысль и действительно конгениальна организмической теории, она, строго говоря, не может рассматриваться как организмическая психология. Причина в том, что гештальтпсихология – в том виде, в каком ее разрабатывали Вертгеймер, Коффка и Келер, – ограничивалась феноменами сознания и крайнее мало обращалась к организму и личности в целом. Организмическая теория много заимствовала из гештальтпсихологии, они стоят на родственных позициях. Можно сказать, что организмическая психология распространила принципы гештальта на организм в целом.
Ведущим представителем организмической теории явился Курт Гольдштейн, выдающийся нейропсихиатр. Во многом на основе наблюдения и исследований солдат, получивших повреждения мозга во время Первой Мировой войны, а также предшествовавших исследований речевых нарушений, Гольдштейн пришел к заключению, что ни один симптом пациента не может рассматриваться просто как продукт частного органического поражения или заболевания, а должен анализироваться как проявление всего организма. Организм всегда ведет себя как единое, а не как собрание разрозненных частей. Сознание и тело – не отдельные сущности, а сознание не состоит из независимых способностей или элементов, как тело не состоит из независимых органов и процессов. Организм – единое целое. Происходящее в частности влияет на целое. Психолог изучает организм с одной стороны, физиолог – с другой. Однако обе дисциплины должны действовать в рамках организмической теории, поскольку всякое событие, психологическое или физиологическое, происходит в контексте всего организма, если только не было от него искусственно изолировано. Законы целого управляют функционированием частей. Следовательно, для того, чтобы понять функционирование любой составляющей организма, нужно открыть общие законы функционирования всего организма. Это – основная нить организмической теории.
Главные особенности организмической теории – в той мере, в какой они относятся к психологии человека – можно обозначить следующим образом.
В организмической теории подчеркивается единство, интегрированность, согласованность и когерентность здоровой личности. Организованность – естественное состояние организма; дезорганизованность патологична и обычно связана с воздействием подавляющей либо угрожающей среды или с интраорганизменной аномалией.
Организмическая теория предполагает изначальное видение организма как организованной системы и анализирует его, дифференцируя целое на составляющие. Составляющая никогда не абстрагируется от целого, к которому принадлежит, и не изучается как изолированная сущность; всегда рассматривается характер ее участия в функционировании целого организма. Теоретики, стоящие на организмической позиции, полагают, что невозможно понять целое, непосредственно изучая отдельные части, поскольку целое функционирует по законам, которые невозможно обнаружить, исследуя части. Атомистическая точка зрения представляется излишне громоздкой, поскольку, сводя организм к элементам, приходится постулировать наличие некоего "организатора", интегрирующего элементы в единое целое. Организмическая теория не требует введения "организатора", поскольку организованность введена в систему изначально, и не допускается, чтобы в результате анализа организм как таковой был утерян.
В организмической теории принимается положение, согласно которому индивид мотивируется не многими, а одним главным мотивом. Название этого главного мотива у Гольдштейна – само-актуализация или само-осуществление, имеется в виду, что люди постоянно стремятся осуществить свои врожденные взможности всеми доступными способами. Единственность цели придает единство и направленность жизни человека.
Хотя в организмической системе индивид не рассматривается как закрытая система, есть тенденция к минимизации значения директивного влияния внешней среды и подчеркивается значение для развития врожденных возможностей. Организм отбирает те свойства среды, на которые будет реагировать, и – за исключением редких и аномальных обстоятельств – среда не может принудить человека вести себя так, как чуждо его природе. Если организм не может контролировать среду, он будет к ней адаптироваться. В целом предполагается, что организм, если позволить ему развиваться назначенным образом и в соответствующей обстановке, придет к развитию здоровой целостной личности, тогда как злокачественные воздействия среды могут искалечить личность. В организме нет ничего врожденно "плохого"; он становится "плохим" из-за неадекватного окружения. В этом пункте у организмической теории много общего со взглядами французского философа Жана-Жака Руссо, полагавшего, что люди по природе хорошие, однако могут извращаться – и часто так происходит – средой, которая не дает им возможности действовать и развиваться сообразно своей природе.
Организмическая теория часто использует принципы гештальтпсихологии, однако в силу того, что гештальтисты занимались отдельными функциями – восприятием и научением – она считается слишком узкой базой для понимания целостного организма. Организмическая теория эту базу расширила, включив в круг рассмотрения все, что касается организма и его деятельности. Тем не менее, многое в организмической теории напоминает теорию Левина (Lewin, К.), хотя Левиновская топология – исключительно психологическая и не рассматривает целостный биологический организм.
Организмическая теория полагает, что на основе исчерпывающего изучения одного человека можно узнать больше, чем в результате экстенсивного изучения отдельных психических функций многих индивидов. По этой причине организмическая теория пользовалась большей популярностью среди клинических психологов, занимающихся целостной личностью, чем среди сторонников экспериментального подхода, интересующихся в первую очередь отдельными процессами или функциями – например, восприятием и научением.
В данной главе мы сначала представим огранизмическую теорию так, как ее развивал Курт Гольдштейн, и приведем примеры типичных исследований, основанных на его теории. Затем мы обсудим два других варианта организмической теории, разработанные Андрашом Ангьялом и Абрахамом Маслоу.
КУРТ ГОЛЬДШТЕЙН
Курт Гольдштейн получил подготовку в области неврологии и психиатрии в Германии и завоевал признание как ученый-медик и преподаватель до своей эмиграции в США в 1935 году после прихода к власти нацистов. Он родился в Верхней Силезии (в то время – часть Германии, теперь – часть Польши) 6 ноября 1878 г., медицинскую степень получил в Университете Бреслау (ныне Вроцлав) в 1930 г. В течение нескольких лет, прежде, чем занять пост педагога и исследователя в психиатрической больнице Кенигсберга (ныне Калининград), он прошел обучение у нескольких выдающихся ученых-медиков. В течение восьми лет работы в Кенигсберге он осуществил множество исследований и написал множество работ, что создало ему репутацию и в тридцатишестилетнем возрасте привело на пост профессора неврологии и психиатрии и директора Неврологического института франкфуртского университета. Во время Первой Мировой войны он – директор военного госпиталя для солдат с черепномозговыми травмами и содействовал созданию института по изучению последствий этих травм. Именно в этом институте Гольдштейн осуществил фундаментальные исследования, составившие основу его организмического подхода (1920). В 1930 г. он стал профессором неврологии и психиатрии Берлинского университета, а затем возглавлял отделение неврологии и психиатрии Моабитской больницы. После прихода Гитлера к власти в Германии Гольдштейн был заключен в тюрьму, а затем освобожден при условии, что покинет страну. Он направился в Амстердам, где завершил важнейшую свою книгу, Der aufbau des organismus, переведенную на английский под названием "The organism" (1939). После переезда в 1935 г. в США он в течение года работал в Нью-Йоркском психиатрическом институте, вслед за чем возглавил лабораторию в больнице Монтефиоре (город Нью-Йорк) и работал в качестве профессора-клинициста в медико-хирургическом колледже Колумбийского университета. В этот период он читал лекции по психопатологии в Департаменте психологии в Колумбии и был приглашен выступить с лекциями на чтениях имени Уильяма Джеймса в Гарвардском университете; лекции были опубликованы под названием "Human nature in the light of psychopathology" (1940). Во время войны он был профессором-клиницистом в Медицинской школе Тафтса в Бостоне и опубликовал книгу о последствиях мозговых травм, полученных на войне (1942). В 1945 г. он вернулся в город Нью-Йорк, где занялся частной практикой как нейропсихиатр и психотерапевт. Он сотрудничал с Колумбийским университетом в Новой школе социальных исследований и был "приглашенным профессором" в университете Брандейса, совершая еженедельные поездки в Уолтхэм. Там он сотрудничал с двумя другими теоретиками-холистами, Андрашом Ангьялом и Абрахамом Маслоу. Его последняя книга была посвящена речи и речевым нарушениям (1948) – область, которую он изучал все жизнь. В последние годы позиции Гольдштейна сблизились с позициями феноменологии и экзистенциальной психологии. Он скончался в городе Нью-Йорк 19 сентября 1965 г. в возрасте 86 лет. Посмертно вышла его автобиография (1967). Мемориальный том (1968) содержит полную библиографию работ Гольдштейна.
Структура организма
Организм состоит из дифференцированных членов, действующих совместно. Эти члены друг от друга не изолированы и не обособлены, за исключением ненормальных или искусственных ситуаций, например, высокой тревоги. Первичная организация организмического функционирования – фигура и фон. Фигура – это любой процесс, который возникает и выделяется на фоне. С точки зрения восприятия, это то, что оказывается в центре сознания. Например, когда человек смотрит на находящийся в комнате объект, перцепция объекта становится фигурой на фоне остальной комнаты. С точки зрения деятельности, фигура – это основная активность организма в данный момент. Когда человек читает книгу, чтение – фигура, выделяющаяся из других форм активности, таких, как покручивание собственных волос, покусывание карандаша, слышание рокота голосов в соседней комнате, дыхание. Фигура обладает определенной градацией или контуром, который ее замыкает и отделяет от окружения. Фон непрерывен; он не только окружает фигуру, но и простирается за ней. Он подобен ковру, на который поместили объект, или небу, на котором виден самолет. Часть организма может выделяться как фигура на фоне всего организма и все же сохранять свое членство в структуре целостного организма.
Что заставляет фигуру возникать на фоне целого организма? Это определяется тем, решения какой задачи требует в данный момент природа организма. Так, когда голодный организм сталкивается с задачей добывания пищи, любой процесс, соответствующий выполнению задачи, поднимается на уровень фигуры. Это может быть воспоминание о том, где была обнаружена в прошлом пища, перцепция съедобного объекта в среде, или же активность по производству пищи. Однако, если в организме произойдут изменения – например, если голодный человек испугается, – в качестве фигур возникнут новые процессы, соответствующие необходимости справиться со страхом. Новые фигуры возникают по мере того, как меняются задачи организма.
Гольдштейн различает естественные фигуры, функционально укорененные в фоне, составляющем .целостность организма, и неестественные фигуры, ставшие изолированными от всего организма и чей фон также представляет изолированную часть организма. Эти неестественные фигуры – продукт травматических событий и многократных упражнений в условиях, лишенных для человека смысла. Гольдштейн полагает, что многочисленные психологические эксперименты, предназначенные для исследования изолированных стимул-реактивных связей, имеют мало отношения – или вовсе никакого – к естественному поведению организма и, таким образом, приносят мало полезного знания в плане законов функционирования организма.
По какому критерию можно отличить естественную, укорененную фигуру от неестественной, изолированной? Гольдштейн говорит, что фигура естественна, если она отражает личностное предпочтение и если вызванное ею поведение упорядочено, флексибильно и соответствует ситуации. Она неестественна, если отражает задачу, навязанную человеку и если результирующее поведение ригидно и механично. Человек в глубоком гипнотическом трансе, осуществляющий различные действия, внушаемые гипнотизером, часто ведет себя неестественно, поскольку в силу диссоциативного характера гипноза эти действия "отсечены" от нормальной личности. Они отражают предпочтения не самого человека, а гипнотизера, и часто абсолютно не соответствуют ситуации. Субъект здесь – скорее автомат, чем человек. Маленький ребенок, обученный словам песни и поющий ее, не понимая, что поет, являет пример того автоматического поведения, которое Гольдштейн характеризует как неестественную фигуру.
Хотя Гольдштейн подчеркивает гибкий и пластичный характер естественных процессов, противопоставляя его ригидному характеру неестественных процессов, он признает, что предпочитаемые активности могут оставаться замечательно постоянными на протяжении жизни, не теряя близких взаимоотношений со всем организмом. Черты и привычки не обязательно "выпадают в осадок" и теряют связь с той матрицей, в которой укоренены. Фактически Гольдштейн наделяет организм многими их константами – такими, например, как пороги чувствительности, моторные проявления, интеллектуальные характеристики, эмоциональные факторы и тому подобное. Эти константы врождены и в отношении поведения действуют как селективные агенты. Тем не менее, константы до определенной степени оформляются под влиянием опыта и обучения, так что конкретные их проявления всегда несут отпечаток культуры, в которой вырос индивид.
Хотя Гольдштейн немногое говорит относительно структуры организма помимо различения фигуры и фона, он указывает на существование трех разновидностей поведения. Это действия, представляющие произвольную сознательную активность, отношения, представляющие чувства, настроения и другие внутренние переживания, и процессы, представляющие телесные функции, которые можно переживать лишь косвенно. (1939, сс. 307 и далее).
Другое важное для Гольдштейна структурное различение – между конкретным и абстрактным поведением. Конкретное поведение состоит в непосредственном и чисто автоматическом реагировании на стимул, тогда как абстрактное поведение состоит в действии организма относительно стимула. Например, при конкретном поведении человек воспринимает стимульную конфигурацию и реагирует на нее в том виде, в каком она является в данный момент; при абстрактном же поведении человек размышляет о стимульном рисунке, о его значении, соотношении с другими конфигурациями, о том, как он может быть использован, каковы его концептуальные свойства. Различие между конкретным и абстрактным поведением – это различие между прямым реагированием на стимул и реагированием на него после размышления о нем. Эти два типа поведения зависят от различных отношений к миру, которые мы обсудим в разделе "Типичные исследования и методы исследования".
Основные динамические понятия, представленные Гольдштейном: 1) процесс выравнивания или центрирования организма; 2) само-актуализация или само-осуществление; 3) "приход к согласию" со средой.
Динамика организма
Выравнивание
Гольдштейн постулирует наличие постоянного запаса энергии, который имеет тенденцию к равномерному распределению в организме. Эта постоянная, равномерно распределяемая энергия представляет "среднее" состояние напряжения в организме, и именно к этому среднему состоянию организм всегда возвращается или стремится вернуться вслед за изменением напряжения, вызванным стимульным воздействием. Это возвращение к "среднему" состоянию и есть процесс выравнивания. Например, некто слышит звук справа и поворачивает голову в этом направлении. Поворот головы выравнивает распределение энергии в системе, выведенной из равновесного состояния звуком. Еда в состоянии голода, отдых при усталости, потягивание при мышечной скованности – другие знакомые примеры процесса выравнивания.
Цель нормального, здорового человека – не просто снять напряжение, но выровнять его. Уровень, на котором напряжение становится уравновешенным, представляет центрирование организма. Этот центр позволяет организму действовать наиболее эффективно, справляясь с окружением и само-актуализируясь в будущих видах активности, соответствующих его природе. Полная центрация или совершенное равновесие – идеальное холистическое состояние, которое, вероятно, редко достижимо.
Принцип выравнивания объясняет согласованность, когерентность, упорядоченность поведения, существующие несмотря на стимулы, нарушающие равновесие. Гольдштейн не считает, что источники нарушения изначально интраорганичны, за исключением аномальных и катастрофических ситуаций, вызывающих изоляцию и внутренний конфликт. В адекватной среде организм всегда будет оставаться более или менее сбалансированным. Перераспределение энергии и нарушение равновесия системы проистекают из вмешательства среды и иногда – из внутреннего конфликта. Вследствие созревания и опыта у человека развиваются предпочитаемые способы поведения, удерживающие вмешательства и конфликты на минимальном уровне и сохраняющие равновесие организма. Индивидуальная жизнь становится по мере взросления более центрированной и в меньшей степени оказывается предметом влияния случайных изменений внутреннего и внешнего мира.
Само-актуализация
По Гольдштейну, это – основной мотив; в сущности – это единственный мотив организма. То, что выглядит как различные влечения – голод, секс, власть, достижения, любопытство – лишь проявление главной силы жизни, – само-актуализации. Когда люди голодны, они актуализируются посредством еды; если они жаждут власти, они актуализируются, обретая ее. Удовлетворение любой отдельной потребности выходит на авансцену тогда, когда это является предпосылкой для само-осуществления всего организма. Само-актуализация – творческая тенденция человеческой природы. Она – основа развития и совершенствования организма. Невежда, стремящийся к знанию чувствует внутреннюю пустоту, переживает ощущение собственной неполноты. Чтение и учеба удовлетворяют потребность в знании, и пустота исчезает. Таким образом, возникает новый человек, в котором учение заняло место невежества. Желание стало реальностью. Любая потребность – это состояние дефицита, мотивирующее человека на его восполнение. Это – как яма, которую необходимо заполнить. Это восполнение, или удовлетворение потребности, и имеется в виду под само-актуализацией или само-осуществлением.
Хотя по природе своей само-актуализация – универсальный феномен, те специфические цели, к которым стремятся различные люди, различны. Это так, поскольку люди обладают различными внутренними возможностями, придающими форму их целям и определяющими линии индивидуального развития и роста, равно как различается их окружение и культуры, к которым они должны приспособиться и из которых они должны извлечь то, что необходимо для роста.
Как можно определить возможности индивида? Гольдштейн говорит, что это можно сделать, выявив, что предпочитает индивид и что он делает лучше всего. Предпочтения людей соответствуют их потенциальным возможностям. Это означает, что, если мы хотим знать, что люди пытаются актуализировать, мы должны ознакомиться с тем, что они любят делать и к чему у них есть способности. Бейсболист воплощает в жизнь те возможности, которые развиваются на основе игры в бейсбол, адвокат – те, что осуществляются на основе деятельности в области юриспруденции.
В целом Гольдштейн ставит сознательную мотивацию выше бессознательной. С его точки зрения, бессознательное – тот фон, в который сознательный материал отступает тогда, когда становится бесполезен для само-осуществления в определенной ситуации, и из которого возникает тогда, когда вновь оказывается удобным и адекватным для само-осуществления. "Все те особенности, которые Фрейд перечисляет как характеристики бессознательного, полностью соответствует тем изменениям, которые происходят в нормальном поведении в связи с болезнью" (1939, с. 323).
"Приход к согласию" со средой
Хотя Гольдштейн, будучи теоретиком организмического плана, главное внимание уделяет внутренним детерминантам поведения и придерживается принципа, в соответствии с которым организм находит ту среду, которая наиболее соответствует само-актуализации, он не сторонник той крайней позиции, согласно которой организм независим от внешнего мира. Он признает важность объективного мира и как источника нарушений, с которыми должен совладать индивид, и как источника того, благодаря чему организм выполняет свое предназначение. Это означает, что среда вторгается в организм, стимулируя или сверхстимулируя его так, что органическое равновесие нарушается, в то время как с другой стороны выведенный из равновесия организм ищет в среде то, в чем он нуждается для выравнивания внутреннего напряжения. Иначе говоря, между организмом и средой существует взаимодействие.
Человек должен прийти к согласию со средой как потому, что она дает средства для само-актуализации, так и потому, что она содержит препятствия в форме угроз и давлений, препятствующих само-актуализации. Иногда угроза, исходящая из среды, столь велика, что может "замораживать" поведение, и человек оказывается неспособен к прогрессу в отношении своей цели. В иных случаях препятствия само-актуализации могут возникать потому, что в среде не находится тех объектов и условий, которые необходимы для само-актуализации.
Гольдштейн говорит, что нормальный, здоровый организм – это тот, "в котором тенденция к само-актуализации действует изнутри и который преодолевает сложности, возникающие из-за столкновений с внешним миром, не на основе тревоги, но благодаря радости победы" (1939, с. 305). Это подвижное состояние предполагает, что приход к согласию со средой в первую очередь состоит в овладении ею. Если это невозможно, человек вынужден принять трудности и приспособиться по возможности хорошо к реалиям внешнего мира. Если разрыв между целями организма и реалиями среды слишком велик, организм либо разрушается, либо вынужден отказаться от некоторых из своих целей и пытаться актуализироваться на более низком уровне.
Свои взгляды относительно организации и динамики организма Гольдштейн кратко изложил в следующем фрагменте.
"Существует постоянное изменение в том, какая "часть" организма оказывается на переднем плане,.. какая – на заднем. Передний план определяется задачей, которую организм должен выполнить в данный момент, то есть ситуацией, в которой оказывается организм, и требованиями, с которыми он должен считаться. Задачи определяются "преградой" организма, его "сущностью", которые актуализируются действующими на него изменениями среды. Выражение этой актуализации есть действия организма. Благодаря им организм может бороться с соответствующими требованиями среды и актуализироваться.
Возможность отстаивания себя в мире – при сохранении своей специфики – связана с особого рода "приходом, к согласию" организма и среды. Это должно происходить таким образом, чтобы каждое изменение организма, вызванное стимулами среды, через определенное время выравнивалось, так что организм вновь обретает то "среднее" состояние, которое соответствует его природе, "адекватно" ей. Только в таком случае возможно, чтобы одинаковые события среды продуцировали одинаковые изменения, приводили к одинаковым эффектам и переживаниям. Только при этих условиях организм может сохранить свое постоянство и самобытность. Если это выравнивание по направлению к среднему или адекватному состоянию не происходит, тогда одни те же события среды произведут в организме различные изменения. В связи с этим среда потеряет свое постоянство для организма и будет постоянно меняться. Упорядоченная деятельность окажется невозможной. Организм будет в постоянном состоянии сопротивления, его .существование будет в опасности, и он актуально постоянно будет становится "другим" организмом. В реальности, однако, этого не происходит. Напротив, как можно увидеть, проявления организма демонстрируют относительно высокое постоянство с флуктуациями вокруг постоянного среднего. Если бы не это относительное постоянство, не было бы возможно даже распознать организм как таковой; мы не могли бы даже говорить об отдельном организме" (1939, сс. 111-112).
Развитие организма
Хотя понятие само-актуализации предполагает, что существуют схемы или стадии развития, которые проходит прогрессирующая личность, Гольдштейн немногое говорит относительно роста, за исключением некоторых общих положений по поводу того, что по мере взросления поведение становится все более уравновешенным и упорядоченным и все более соответствующим окружению. Гольдштейн дает понять, что существуют особые задачи, стоящие перед людьми того или иного возраста, но не высказывается определенно о том, что это за задачи и одинаковы ли они для всех. Важность наследственности также подразумевается, но не раскрывается ее относительный вклад в развитие. Не представлена у Гольдштейна и теория научения. Он говорит о "реорганизации" старых схем в новые, более эффективные, о "вытеснении отношений и убеждений, противоречащих развитию всей личности", обретении предпочтительных способов поведения, выделении фигуры из фона, фиксации поведенческих стереотипов травматическими стимулами или повторяющейся практикой, связанной с отдельным стимулом, изменениях в регуляции, замещающих образования, но все эти замечания не собраны в систематическую теорию научения. Более всего они конгениальны гештальтистской теории научения.
Гольдштейн утверждает, что ребенок, если он будет оказываться в условиях, с которыми сможет совладать, будет нормально развиваться на основе созревания и обучения. По мере возникновения новых проблем будут формироваться направленные на их разрешение новые стереотипы. Те реакции, которые становятся бесполезными для само-актуализации, будут отпадать. В то же время, если условия среды для ребенка слишком трудны, у него будут развиваться реакции, не связанные с само-актуализацией. В таком случае процесс будет иметь тенденцию к изоляции от жизненного рисунка личности. Изоляция процесса – первичное условие развития патологических состояний. К примеру, по природе своей люди не агрессивны и не стремятся к подчинению, но для воплощения своей природы они иногда вынуждены быть агрессивными, иногда – покорными, в зависимости от обстоятельств. Однако формирование сильной фиксированной привычки агрессии или покорности окажет на личность разрушающее влияние, заявляя о себе в неподходящие моменты и в противоречии с интересами всей личности.
Типичные исследования. Методы исследования
Как подготовленный в области медицины исследователь и практик-нейропсихиатр, Курт Гольд штейн всю свою долгую творческую жизнь изучал симптомы и поведенческие стереотипы не как изолированные явления, но как реакции, укорененные в целостном организме и являющиеся его проявлением. Для Гольдштейна симптом – не просто манифестация изменений отдельной функции или структуры организма; его следует считать формой регуляции больной или дефектной личности. Например, исследуя афазии, или речевые нарушения, он отвергает теорию, соответственно которой афазия является результатом поражения конкретной области мозга, но, напротив, утверждает, что ""язык" – средство, благодаря которому индивид приходит к согласию с внешним миром и само-осуществляется" (1948, с. 23), "из этого следует, что каждое индивидуальное речевое проявление может быть понятно только под углом зрения его отношения к функционированию целостного организма в его стремлении максимально осуществлять себя в данной ситуации" (1948, с. 21).
Изучение случаев поражения мозга
Начиная с наблюдений за солдатами, получившими ранения в голову во время Первой Мировой войны, Гольдштейн осуществил многочисленные исследования последствий мозговых поражений. Эти работы, большинство из которых были опубликованы в Германии, были собраны вместе в его книге "After-effects of brain injuries in war" (1942). Основа этой книги – данные наблюдений за примерно двумя тысячами пациентов, некоторые из которых наблюдались более или менее непрерывно на протяжении десяти лет, и в книге дан обзор неврологических и психологических симптомов пациентов, страдающих от поражения мозга, методов диагностики состояния психологических функций и лечения этого типа пациентов. В этой книге, как и в других публикациях, Гольдштейн отстаивает последовательную организмическую позицию, освещающую и объясняющую поведение пациентов с мозговыми травмами. Например, примечательная черта поведения этих пациентов – стремление к порядку и опрятности. Они уделяют много времени поддерживанию порядка в своих владениях, следят за тем, чтобы все было идеально. Они – прекрасные больничные пациенты, поскольку быстро адаптируются к рутинной деятельности и с готовностью включаются в работу по поддержанию порядка в помещении. Гольдштейн обнаружил, что такое поведение выступало как симптом, вытекающий из их дефекта. Отдавая все внимание рутинным задачам, пациенты таким образом находили возможность избегать необычных, неожиданных ситуаций. Подобные ситуации могут иметь катастрофическое влияние на поведение пациентов. Иными словами, рутинный порядок есть выражение борьбы изменившейся личности за то, чтобы справиться со своим дефектом путем избегания ситуаций, с которыми более невозможно совладать или приспособиться. В самом деле, во многом поведение людей с мозговыми травмами по характеру является компенсаторным и позволяет им прийти к согласию с миром наилучшим в данных обстоятельствах образом.
Гольдштейн отмечает, что организм очень пластичен и быстро адаптируется к любому локальному повреждению – настолько, насколько человек чувствует, что может прийти к согласию со средой и не выводится из равновесия чрезмерным давлением со стороны внешнего мира. Один пациент был неспособен визуально распознавать даже простейшие формы, однако научился читать. Он мог различать светлое и темное, так что, отслеживая или очерчивая границы между темными пятнами букв и светлым пространством фона, он мог составлять слова и читать их. Моторные образы, созданные кинестетическим отслеживанием темных пятен, заместили визуальные образы. Замена произошла неосознанно, и пациент не знал, как он это сделал. В таком случае, как и во многих других, важную роль играет мотивация. Пациент предпримет попытку максимально возможного само-осуществления в среде, если к тому есть побуждение.
Организмическая точка зрения на симптомы имеет как теоретическое, так и практическое значение. Например, при тестировании пациента с мозговой травмой важно осуществлять его таким образом, чтобы выявить модификации способностей, являющиеся прямым следствием повреждения, и отличать их от тех, что возникают как вторичные реакции на дефект. Важной причиной необходимости такого различения является то, что тип обучения и терапии зависит от знания того, какие симптомы могут быть извлечены более или менее непосредственно, а какие следует изменять, работая с личностью как с целым. В одном случае дефект зрения может быть выправлен тренировкой зрения; в другом случае видимый дефект зрения может быть выправлен методами, повышающими самоуважение пациента.
Тщательный анализ смысла симптома требует также интенсивного изучения всех аспектов человеческого функционирования. Недостаточно просто дать пациенту батарею тестов и получить набор числовых оценок или плюсов и минусов. Исследователь должен быть внимателен и к качественным характеристикам проявлений пациента, отслеживая даже тончайшие нити, ведущие к пониманию поведения. Не следует целиком зависеть от диагностических тестов, хотя они и полезны для понимания пациента. Исследователь должен также наблюдать пациентов в повседневной жизни и в более или менее обычных условиях, так как успехи или неудачи пациента в решении повседневных проблем и есть настоящая проверка их способностей. Гольдштейн отдает предпочтение долговременному интенсивному изучению отдельных случаев.
Изучение отдельных случаев
Интенсивное изучение одного человека может быть проиллюстрировано случаем мужчины среднего возраста с мозговой травмой, наблюдавшегося Гольдштейном и сотрудниками в течение ряда лет. (Hanfmann, Rickers-Ovsiankina, & Goldstein, 1944). Этот мужчина жил в учреждении, и его каждодневное поведение в этих условиях, как и показатели по стандартизированным тестам и интервью, наблюдалось и фиксировалось. Он мог успешно ориентироваться в пространстве госпиталя, но эта способность зависела от распознавания конкретных объектов, а не от общей системы ориентации. Например, он распознавал комнату, где производилось тестирование, поскольку она, в отличие от других, имела три окна. Однако, прежде чем найти нужную комнату, ему приходилось открывать множество дверей, поскольку он не обладал пространственной ориентацией, которая могла бы ему подсказать, где расположена комната с тремя окнами. Он научился следовать за другими пациентами к магазину, где он работал, и в обеденный зал, но без них терялся. Он мог узнать собственную спальню, поскольку к стойке кровати привязал тесемку. Сторонний наблюдатель мог счесть его прекрасно ориентирующимся в пространстве и времени, но более близкое знакомство показало бы противоположное.
Обычно с другими людьми он был общителен и дружелюбен, но у него не возникало ничего вроде постоянной привязанности к другому человеку. Причина заключается в том, что он не мог запомнить и опознать того же самого человека на другой день. Только на основе тщательного анализа поведения в целом оказалось возможным обнаружить, что его неспособность формировать стабильные отношения с другими и быть постоянным членом группы была связана с отсутствием распознавания характеристик, которые можно было бы запомнить, а не с отвращением к социальным отношениям или нежеланием близости с другим человеком.
У него возникали проблемы, когда он слушал кого-то, читающего или рассказывающего истории, но не потому, что он был рассеян или несообразителен, а потому, что он не различал реальность и фантазию. Если история начиналась словами "Жил-был маленький мальчик", он начинал озираться в поисках мальчика, и, не найдя его, приходил в волнение. Ко всему, что переживалось, он относился как к существующему здесь и сейчас. Ему не только не удавалось отличить вымысел от факта; он не мог понять, что подразумевается под прошлым, настоящим и будущим.
Однажды ему показали картинку с изображением животного и попросили его опознать. Не в состоянии решить, собака перед ним или лошадь, он непосредственно обратился к картинке с вопросом: "Ты собака?" Не услышав ответа, он очень рассердился. Когда ему дали зеркало, он начал за ним искать того, кого видел в зеркале, и очень взволновался, не найдя там человека. Случайный наблюдатель мог подумать, что пациент очень возбудим и эмоционально нестабилен, как могло показаться на основе наблюдения за его поведением в различных ситуациях, тогда как в действительности это был очень мягкий человек, чье возбуждение определялось угрожающими условиями среды, которые здоровому человеку вообще не показались бы угрожающими. Когда у человека нет стабильной, связной системы пространственно-временной ориентации, различения факта и вымысла, субъекта и объекта, мир оказывается непредсказуемым и в высшей степени фрустирующим местом.
Хотя он не мог понять принципа действия зеркала, когда ему показывали только его, – он вел себя вполне приемлемо, когда вместе с зеркалом ему дали расческу. Он взял расческу, посмотрелся в зеркало и вполне естественно стал причесываться. Такое поведение показало, что у него не было абстрактного представления о зеркале, но он знал, как им пользоваться при выполнении конкретной задачи. Другой пример аналогичного поведения – его неспособность различить яйцо и мяч до тех пор, пока он на основании проб не выяснил, что мяч можно бросать, а яйцо можно разбить и съесть. Фактически его способность к абстрактному поведению почти полностью отсутствовала, и именно нарушение абстрактного отношения так сильно определяло необычность поведения.
Другой случай, интенсивно изученный на основе организмической теории, был случай одиннадцатилетнего мальчика, так называемого "ученого идиота" (Scheerer, Rothman & Goldshtein, 1945). Несмотря на серьезную интеллектуальную недостаточность, этот мальчик мог проявлять поразительное искусство в счете. Когда ему назывался чей-либо день рождения, он мог быстро сказать, на какой день недели он приходится в любом году. Его также считали музыкальным гением, поскольку он мог воспроизвести на фортепиано любую услышанную пьесу. Однако в действительности, как показывал более тщательный анализ, его блестящий счет и музыкальность были просто механическим воспроизведением. В них не было ничего творческого. Обладая врожденными предпосылками для игры на слух, он сосредоточил всю энергию на воплощении этих двух возможностей в действительность. Еще очень маленьким ребенком он узнал, что это – вполне удовлетворительные пути прихода к согласию с миром, и им стало отдаваться предпочтение. У него практически не было способностей к деятельности, связанной с символами, понятиями, словами, формами и иными абстракциями. Его социальные отношения в действительности были неживыми, хотя он научился механически произносить вежливые слова. Его недостаточность проистекала от дефекта абстрактного отношения. Авторы отмечают, что "понятие абстрактного отношения должно служить методологическим ориентиром... для понимания этих символов с унитарной точки зрения" (с. 29).
Абстрактное и конкретное поведение
Наиболее важные исследования Гольдштейна касаются абстрактного и конкретного поведения. Он и его последователи создали ряд тестов для диагностики степени нарушения абстрактного отношения (Goldstein & Scheerer, 1941, 1953). Эти тесты широко используются в клинической практике, особенно при оценке наличия и степени поражения мозга. Гольдштейн настаивает на том, чтобы исследователь, использующий эти тесты, не ограничивался механической суммацией критических моментов и неудач, но также обращал внимание на качественные аспекты поведения пациента во время тестирования. Гольдштейн полагает эти качественные характеристики даже более важными, чем заработанные пациентом числовые оценки.
Детальный анализ нарушений абстрактного отношения, вызванных поражением передних долей, выявил следующую дефицитарность: (1) Пациенты неспособны отделить внешний мир от внутреннего опыта. Например, нельзя склонить пациента повторить фразу "Светит солнце", если в реальности идет дождь. (2) Они не могут выполнить инструкцию, предполагающую произвольное сознательное действие. Они не могут выполнить просьбу перевести стрелки часов на определенное время, хотя, когда им показывают часы, распознают, который час. (3) У них нет чувства пространственных отношений. Они могут правильно указать источник звука, но не могут сказать, с какого направления он появился. (4) Они не могут переходить с одной задачи на другую. Когда их просят назвать числа от одного и дальше, они с этим справляются, но если попросить начать с числа отличного от единицы, они теряются. (5) Они не способны относительно длительное время удерживать в уме различия. Например, при инструкции вычеркивать нужную букву в отпечатанном тексте они начинают правильно, однако скоро начинают вычеркивать каждую букву. (6) Они не способны реагировать на организованное целое, разделять целое на части и вновь их синтезировать. Этот дефект не дает им возможности рассказывать какую-нибудь связную историю по картинке. Они могут лишь перечислить отдельные предметы, на ней изображенные. (7) Они не могут абстрагировать общие свойства ряда объектов или устанавливать отношения типа "часть-целое". Это означает, что они не способны понять аналогию типа "ботинок относится к ноге, как что относится к руке? ". (8) Человек с поражением мозга не способен к планированию, оценке вероятности того, что что-то случится в будущем, символическому мышлению. Они могут быть способны найти дорогу в фиксированной среде, но не могут нарисовать карту или дать словесное описание того, как они прошли от одного места к другому.
Дефект абстрактного отношения производит изменения личности в целом и оставляет след на всех формах поведения. Абстрактное отношение – не синтез низших ментальных функций, оно представляет абсолютно новую ментальную установку, одной из важнейших характеристик которой является фактор сознательной воли. В отсутствие этого отношения человек качественно отличен от здорового.
Осуществленные Гольдштейном эмпирические исследования в области абстрактного и конкретного поведения иллюстрируют организмическое изречение: что происходит с частью организма, влияет на весь организм. В случае тяжелых поражений передних долей последствия исключительно велики. Поражения других тканей и органов могут быть менее драматичны и менее очевидны в плане влияния на человека в целом, но что бы ни произошло, происходит с целостным человеком. (Внимательный критический анализ понятий конкретного и абстрактного поведения по Гольдштейну см. Pikas, 1966).
В этом кратком обзоре исследовательской деятельности Гольдштейна мы не смогли воздать должное богатству его эмпирических данных; не оказалось возможным также в полной мере передать читателю глубину его проникновения в причины человеческого поведения. Мы лишь пытались дать некую идею типа исследовательской стратегии, который используется теоретиком, исповедующим организмический принцип. Эту стратегию можно обобщить в следующем наборе рекомендаций для того исследователя, который хочет работать в этом организмическом русле. (1) Изучайте человека в целом. (2) Осуществляйте интенсивное исследование индивидуальных случаев с использованием тестов, интервью и наблюдений в естественных условиях. Не зависьте лишь от одного типа показаний. (3) Старайтесь понять поведение человека с точки зрения таких системных принципов, как само-актуализация, приход к согласию со средой, абстрактные и конкретные отношения, – а не с точки зрения отдельных реакций на отдельные стимулы. (4) Используйте при сборе и анализе данных как качественный, так и количественный метод. (5) Не прибегайте к экспериментальным испытаниям и стандартизированным условиям, которые разрушают интегративность организма и делают поведение неестественным и искусственным. (6) Всегда имейте ввиду, что организм – сложная структура, а его поведение – результирующая обширной системы детерминант.
АНДРАШ АНГЬЯЛ
Ангьял, подобно Гольдштейну, полагает, что существует потребность в новой науке, которая не была бы изначально психологической, социологической или физиологической по характеру, но которая охватывала бы человека в целом. Тем не менее, в отличие от Гольдштейна, Ангьял настаивает на том, что дифференцировать организм от среды невозможно, поскольку они взаимопроникают столь сложным образом, что любая попытка распутать их разрушает естественное единство целого и создает искусственное различение между организмом и средой.
Психологам Андраш Ангьял известен в первую очередь по своей важной книге "Foundations for a science of personality" (1941 г.). Он родился в Венгрии в 1902 г. Получив образование в Венском университете, где ему была присуждена степень доктора философии в 1927 г., и в Туринском университете, где он в 1932 г. получил степень доктора медицины, Ангьял в 1932 году переехал в Соединенные штаты как Рокфеллеровский степендиант в отделение антропологии Иельского университета. В течение ряда лет он занимался исследовательской работой в Уорчестерской государственной больнице (Массачусетс), с 1937 по 1945 г. являлся руководителем научно-исследовательских работ. Этот пост он оставил и посвятил себя частной психиатрической практике в Бостоне. Ангьял принял предложение занять пост советника по психиатрии в Совете университета Брандейса. Он скончался в 1960 г. Взгляды Ангьяла на психопатологию и психиатрию были посмертно опубликованы в книге "Neurosis and treatment: a holistic theory" 1965), изданной двумя его сотрудниками по университету Брандейса, Евгенией Ханфманн (Eugenia Hanfmann) и Ричардом Джонсом (Richard Jones). (По поводу биографических материалов см. Hanfmann, 1968).
Структура биосферы
Для того, чтобы передать свое представление о холистической целостности, включающей индивида и среду "не как взаимодействующие части, не как составляющие, обладающие независимым существованием, но как аспекты единой реальности, которые можно разделить лишь абстрактно", (1941, с. 100). Ангьял ввел новое понятие – биосфера. Биосфера относится не только к соматическим процессам, как можно предположить на основании названия, но включает также психологическое и социальное. Психологическая область состоит из символических функций организма – а именно, восприятия, мышления, запоминания, воображения и т.п.; социальная область состоит из интеракций между индивидом и обществом.
Хотя биосфера представляет неделимое целое, она обладает организацией, включающей системы, структурно между собой связанные. Задача организмически ориентированного ученого – выявить те демаркационные линии в пределах биосферы, которые определены естественной структурой самого целого. Эти разделительные линии образуют действительные холистические единицы биосферы.
Самое крупномасштабное и основательное разделение, которое можно провести в биосфере – различение организма, именуемого "субъект" и среды, называемой "объект". Организм составляет один полюс биосферы, среда – другой, и вся динамика жизни состоит из интеракций между двумя этими полюсами. Ангьял утверждает, что ни организмические процессы, ни явления среды сами по себе не отражают реальности, скорее реальностью являются биосферические события, биполярные по характеру; с этой реальностью должны иметь дело специалисты в биологических и социальных науках. "Вместо изучения "организма" и "среды" и их взаимодействия, мы предлагаем изучать жизнь как унитарное целое и стараться описать организацию и динамику биосферы" (1941, сс. 100-101).
Ангьял признает, что можно провести различие между процессами, преимущественно управляемыми со стороны организма, и процессами, в основном управляемыми со стороны среды, хотя процессы никогда не могут быть исключительно теми или другими. Они всегда являются биосферическими.
Биосферические системы
Холистические единицы биосферы называются системы. Ангьял предпочитает системный анализ более обычному анализу отношений, который используется в психологии, по следующим причинам.
Система может включать столько членов, сколько необходимо для объяснения данного феномена, тогда как отношение включает лишь два члена. Ангьял полагает, что редукция сложной структуры, подобной той, которой обладает биосфера, к парам соотнесенных членов разрушит ее естественную когерентность и единство и сверхупрощает типы связей, существующих в биосфере.
Компоненты системы связаны друг с другом через свое положение в системе, тогда как члены отношения связаны через обладание неким общим свойством – например, цветом или формой. Два красных объекта соотносятся друг с другом через свою красноту, но части машины организованы в плане своего положения в целой машине. Ангьял полагает, что для организмического анализа позиция важнее, чем атрибут. В системе власти – правительстве или другом институте – позиция каждого человека соотнесена с другими членами системы.
Членам системы не обязательно иметь друг с другом непосредственную связь, но два члена отношения должны быть связаны напрямую. Эта необходимость непосредственной связи ограничивает возможности "анализа через отношения". Например, два гражданина одной страны могут абсолютно не иметь прямого отношения друг к другу, тогда как они, холистические единицы, живущие в едином политическом регионе, – управляются теми же законами и обычаями.
По этим причинам Ангьял полагает, что именно системы, а не отношения, являются истинными холистическими единицами биосферы. В работе, посвященной холистическому подходу в психиатрии (1948), Ангьял утверждает, что системный анализ состоит из двух шагов: 1) определение контекста, к которому принадлежит данный феномен, и 2) определение его позиции в этом контексте. Когда эти два шага совершены, можно сказать, что феномен точно определен и полностью объяснен. (Для дальнейшего обсуждения теории систем в биологии и психологии см. Bertalanffy, 1950а, 1950b, 1962; Krech, 1950.)
Важным свойством в системе является ее ригидность или пластичность. В ригидной системе части имеют фиксированные позиции и относительно неподвижны, тогда как в пластичной системе части более флексибильны и могут перемещаться, образуя новые констелляции внутри системы. Как можно ожидать, события, возникающие как продукт ригидной системы, в высшей степени стандартны и униформны, в то время как производимые пластичной системой обладают широким кругом функциональных вариаций. Процессы, происходящие в ригидной системе, скорее всего, являются локальными событиями и имеют малое воздействие на окружающие системы; происходящее же в пластичных системах имеет тенденцию распространяться на соседние. Ригидные системы обычно ассоциируются с высоким уровнем стабильности среды, пластичные – с низким уровнем. Действия ригидной системы протекают более автоматически и под меньшим сознательным контролем, чем действие пластичных систем. Оба типа систем обнаруживаются в биосфере на различных уровнях. Сенсорно – нейромускулярные функции, например, очевидно пластичны, а висцеральные функции явно ригидны.
Система состоит из частей, которые либо полностью дифференцированы, либо еще укоренены в целом в недифференцированном состоянии. Дифференциация частей в целом происходит тогда, когда комплексное действие требует разделения труда между частями системы. В высоко дифференцированном целом части более индивидуализированы и обладают большей относительной самостоятельностью. Поскольку это состояние ведет к разъединению и дезинтеграции в системе и в конечном счете – если ему позволено быть бесконтрольным – к разрушению системы, должен быть уравновешивающий принцип. Этот принцип, по природе интегративный, координирует функционирование дифференцированных частей в соответствии с общим системным принципом саморазвития. Система развивается последовательными стадиями дифференциации и интеграции, хотя тенденция любой системы – консервативность в отношении дифференциации, которой позволительно возникать лишь в случае абсолютной необходимости.
Часть целого должна обладать двумя характеристиками: она должна быть относительно завершенной в себе самой и должна занимать в системе позицию, не требующую для ее существования посредничества промежуточных систем. Иными словами, она должна быть относительно самостоятельной и независимой, не будучи при этом изолированной от системы.
Измерения структуры личности
В рамках биосферы существуют три основные измерения: вертикальное, прогрессивное и горизонтальное. Вертикальное измерение простирается от внешнего поведения на поверхности биосферы вниз, к ядру биосферы. Происходящее возле поверхности – конкретные или поведенческие проявления более глубоких процессов. Акт агрессии, например, выражение нижележащего отношения враждебности, а это отношение, в свою очередь, можно проследить в направлении более глубоких и генерализованных отношений. Поверхностное поведение изменяется легче, чем более глубокие процессы. Цель поверхностного поведения – создать такое состояние биосферы, которое представляет удовлетворение потребности в сердцевине личности. Как правило, удовлетворение не может быть достигнуто на основании одного поведенческого акта: требуется последовательность актов. Серия актов, приводящих человека ближе и ближе к финальной цели, составляет прогрессивное измерение. Точки вдоль этой линии определяются в терминах расстояния до цели. Горизонтальное измерение представляет координацию дискретных актов в большую, лучше интегрированную, более эффективную поведенческую единицу. Соответственно, любой поведенческий акт может быть описан как проявление нижележащих процессов. Фаза продвижения к цели и координация дискретных актов. Например, сдача экзамена, представляющая внешнюю активность на поверхности биосферы, выражает более глубокую потребность в доказательстве собственной интеллектуальной адекватности. В то же время, это шаг вдоль прогрессивного измерения в направлении итоговой цели – получить законченное образование. Она также представляет координацию многих дискретных фактов, о которых человек узнал в процессе обучения.
Символическое "Я"
Ангьял отмечает, что люди способны вырабатывать идеи о самих себе как организмах, поскольку многие органические процессы становятся сознательными. Общая сумма этих представлений о себе составляет символическое Я. Однако Ангьял предупреждает, что символическое Я – не всегда надежный представитель организма: то, что думает о себе человек, редко дает истинную картину реальности. Следовательно, если поведение управляется символическим Я, то есть люди ведут себя соответственно своему образу самого себя, поведение может не соответствовать реальным потребностям организма. "Относительная сегрегация символического Я внутри организма – быть может, наиболее уязвимый момент организации человеческой личности" (1941, с. 121), поскольку символическое Я может фальсифицировать и искажать реальность биосферы.
Динамика биосферы
Энергия биосферы обеспечивается напряжениями, возникающими между полюсом среды и полюсом организма. Эти напряжения возникают постольку, поскольку среда "тянет" в одном направлении, а организм в другом. Эти противоположно направленные тенденции организма и среды внутри биосферы называются соответственно автономией и гомономией. Тенденция автономии состоит в развитии организма за счет ассимиляции и овладения средой. Она аналогична эгоистическому стремлению, когда человек старается удовлетворить свои страстные побуждения и интересы, подчиняя среду своими потребностями. Тенденция к автономии проявляется несколькими путями, например, стремление к превосходству, приобретениям, исследованиям, достижениям. Тенденция гомономии мотивирует человека на то, чтобы соответствовать среде и участвовать в чем-либо большем, чем индивидуальное Я. Человек "топит" собственную индивидуальность, формируя гармоничный союз с социальной группой, природой или сверхъестественным, всемогущим существом. Гомономия выражается через такие специфические мотивы, как потребность в любви, межличностных отношениях, эстетических переживаниях, любовь к природе, религиозные чувства, патриотизм. Ангьял говорил, что в общем смысле "все понятие гомономии может быть приравнено к любви" (1965, с. 16).
Представляя свои взгляды по-другому, Ангьял (1951, 1952) обозначил эти направляющие тенденции биосферы как "самодетерминация против отказа от себя".
Хотя автономия, или самодетерминация, и гомономия, или отказ от себя, могут казаться противоположными, на самом деле это две фазы более объемлющей тенденции биосферы – тенденции саморазвития. Человек – открытая система, где есть фаза входа и фаза выхода. Фаза входа состоит в ассимиляции среды, что составляет базу для автономии, фаза выхода состоит в продуктивности, что составляет базу для гомономии. Обе фазы необходимы для полного развития индивида. Человек развивается, инкорпорируя предметы среды, и развивает среду, осуществляя личный вклад. Человек как берет, так и отдает, и таким образом развивает свою биосферу, которая, напомним, включает и организм, и среду. Тенденции к возрастанию автономии и гомономии составляют ведущий системный принцип биосферы.
Развитие личности
Ангьял рассматривает личность как "темпоральный гештальт" или рисунок, в котором твердо укоренены прошлое, настоящее и будущее. Личность – организованный процесс, простирающийся сквозь время. Прошлое не неизменно; оно меняется, когда прошлые события обретают новую позиционную ценность в биосфере. Переживание, ужасавшее нас в детстве, позже может вспоминаться как забавный эпизод. Следовательно, влияние прошлого на настоящее постоянно меняется. Будущее всегда активно в настоящем – как потенциальность или диспозиция. Оно также может меняться с реорганизацией биосферы. Человек становится старше, и старые надежды вытесняются новыми.
Течение жизни – не просто последовательность эпизодов, в которых возникает и разряжается напряжение; у него есть внутреннее предназначение или цель. С точки зрения Ангьяла, это центральное назначение жизни – стремление оформить существование человека в осмысленное, полностью развитое целое, что придаст жизни индивида совершенную связность и единство. Развитие состоит в формировании сильной, протяженной, интегрированной структуры.
Ангьял (1965) отмечает, однако, что на самом деле развивается не одна структура личности, а две. Одна структура здоровая, а другая – невротическая. Первая основана на чувстве уверенности в том, что возможно осуществлять стремления к автономии и гомономии; вторая вырастает из изоляции, чувствования себя несчастным, нелюбимым, из сомнений относительно собственных способностей совладать со средой. Оба эти структуры существуют в каждом их нас, но одна обычно доминирует. Более того, возможно весьма неожиданное замещение одной структуры другой, поскольку это не изменяющиеся элементы, а ведущий системный принцип здоровья или невроза.
"О здоровье и неврозе следует думать как о двух организованных процессах, двух динамических гештальтах, организующих один и тот же материал, так что каждый предмет имеет позицию внутри двух различных структур. Возможно передвижение между ними двумя, продолжительные или короткие, в любом направлении, но в любой данный момент человек либо здоров, либо невротичен, в зависимости от того, какая система доминирует" (1965, с. 103).
Ангьял уподобляет эту двойную реорганизацию личности двойственным изображениям, которые можно увидеть в одном из двух вариантов. Элементы фигуры остаются теми же; меняется их видение. Эта теория универсальной двойственности, как называет ее Ангьял, имеет далеко идущие приложения для лечения невротиков. "Она не дает представить невротика как гнилую половинку здорового яблока или отдельную опухоль внутри человека, как растение, которое можно вытащить с корнем, не нарушая и не изменяя остальной личности. Невротический человек невротичен во всем, в любой сфере жизни, во всех трещинах и трещинках своего существования" (1965, сс. 103-104).
Развитие протекает вдоль трех измерений личности. В плане вертикального измерения человек растет из медианной позиции на шкале как наружу так и внутрь. Он развивает более глубокие, глубинные потребности, как и более совершенные поведенческие схемы для удовлетворения своих потребностей. В плане прогрессивного измерения развитие означает возрастающую эффективность и продуктивность. Человек движется к своим целям более прямо и с меньшими затратами. В горизонтальном измерении рост выражается в лучшей координации и большей многогранности поведения. Гармоничный рост во всех трех измерениях обогащает и развивает личность.
Жизнь делится на фазы, каждая из которых формирует относительно самостоятельную часть целого темпорального паттерна. Фаза определяется конкретной жизненной проблемой, составляющей тему этого периода и придающей ему специфическое значение. Так, тема первой фазы жизни центрируется вокруг еды и сна. Позже открываются возможности и значение среды. В начале этой фазы ребенок не распознает независимой природы среды и относится к ней деспотично и нереалистично. Он пытается заставить среду быть такой, какой он хочет. Однако вскоре выясняется ограниченность такого подхода, и ребенок постепенно учится приспосабливаться к объективным свойствам среды. Единообразие развития людей на протяжении последовательных фаз связано с последовательностью созревания и культурными нормами. Тем не менее невозможно с абсолютной точностью предсказать дальнейшую жизнь человека в связи с тем, что не всегда возможно заранее знать влияние среды. События, происходящие в среде, во многом независимы и находятся вне контроля возможности предвидения; они случайны и непредсказуемы. Можно делать предсказания на основе законов личностного развития, но предсказания эти лишь приблизительны. Возможно с разумной точностью предсказать, что молодой человек будет заниматься каким-то профессиональным делом, но предсказание того, каким именно – во многом гадание. Однако, с возрастом человек становится более ригидным и устойчивым, менее подверженным влиянию среды, так что предсказать поведение проще.
Хотя Ангьял признает, что регрессия возможна и она существует, он, как и Юнг, полагает, что часто регрессия служит дальнейшему продвижению на пути личностного роста. То есть индивид на основе регрессии может узнать нечто, что позволит ему повернуться к проблемам настоящего и эффективнее с ними бороться.
Ангьял полагает также, что символическая функция организма, например, мышление, развивается с возрастом, и что "центр тяжести жизни все более сдвигается в направлении психологического царства" (1941, с. 77). С возрастом люди стремятся удовлетворить все больше и больше своих потребностей посредством инструментальных психических процессов. То есть они больше времени отдают размышлению, а не действию.
Ангьял не поддерживает и не создает никакой теории научения. Он удовлетворяется тем, что использует такие термины, как дифференциация, реорганизация, сдвиг, и тому подобное, большая часть которых заимствована из гештальтпсихологии.
АБРАХАМ МАСЛОУ
В своих многочисленных трудах (в особенности см. "Мотивация и личность", 1954, "На подступах к психологии бытия", 1968a, Абрахам Маслоу выразил холистико-динамическую точку зрения, во многом сходную с теми, что развивали Гольдштейн и Ангьял, его коллеги по университету Брандейса. Маслоу полагал, что его позиция – часть широкой области гуманистической психологии, которую он охарактеризовал как "третью силу" в американской психологии после бихевиоризма и психоанализа.
Маслоу родился 1 апреля 1908 года в Бруклине, Нью-Йорк. Всех своих степеней он был удостоен в Висконсинском университете, где изучал поведение приматов. В течение четырнадцати лет (1937-1951) он работал на факультете Бруклинского колледжа. В 1951 году Маслоу перешел в университет Брандейса, где он оставался до 1969 года, когда стал постоянным членом Лафлинского фонда в Менло Парк, Калифорния.
Для обсуждения мы выделим некоторые черты позиции Маслоу относительно личности. Важно иметь в виду, что Маслоу, в отличие от Гольдштейна и Ангьяла, основывающих свои позиции на изучении людей с мозговыми повреждениями и психологическими расстройствами, выводит свои представления о личности из исследований здоровых и творческих людей.
Маслоу упрекает психологию за ее "пессимистическое, негативное и ограниченное представление" о людях. Он полагает, что психология в большей мере имела дело с человеческими слабостями, а не силой, более тщательно исследовала грехи, а не добродетели. Психология смотрела на жизнь с точки зрения индивида, безнадежно пытающегося избежать боли, а не предпринимающего активные шаги в направлении радости и счастья. Где же, спрашивает Маслоу, психология, изучающая радость, здоровье, любовь, благополучие в той же мере, в которой она имеет дело с несчастьем, конфликтами, стыдом, враждебностью? Психология "волюнтаристски ограничила себя лишь половиной того, что относится к ее юрисдикции, причем половиной темной и низкой". Маслоу предпринял попытку восполнить картину целостной личности, обратившись к более светлой, лучшей половине. Вот что он пишет.
"Позвольте мне в общих чертах и для начала догматично представить сущность этой нарождающейся концепции психически здорового человека. Первое и самое главное – это твердая вера в то, что у человека есть собственная сущностная природа, некий скелет психологической структуры, которую можно обсуждать аналогично структуре физической; что он обладает врожденными потребностями, способностями и тенденциями, некоторые из которых характерны для человеческого рода в целом, пересекают все культурные линии, а некоторые – индивидуально уникальны. Эти потребности по своему типу не злы, а добры или нейтральны. Второе – это представление о том, что полностью здоровое, нормальное и желательное развитие состоит в актуализации этой природы, в осуществлении этих возможностей, в движении к зрелости по тем тропам, на которые указывает эта сокровенная, смутно видимая человеческая природа, скорее внутренняя, чем оформляющаяся под влиянием внешних сил. В-третьих, теперь уже ясно, что психопатология в целом является результатом отрицания, фрустрации или искажения сущностной природы человека. Что в этой концепции признается добром? Все, что ведет к этому желательному развитию в направлении актуализации внутренней природы человека. Что психопатологично? Все, что нарушает, фрустрирует или искажает само-актуализацию. Что есть психотерапия или же вообще всякая терапия в этой связи? Все, что помогает вернуть человека на путь само-актуализации и развития в том направлении, которые диктует его внутренняя природа" (1954, сс. 340-341).
В дальнейшем, определяя свои базовые допущения, Маслоу добавил еще одно – и важное:
"Эта внутренняя природа не столь сильна, сверхвлиятельна и безошибочна, как инстинкты животных. Она слаба, хрупка, тонка, легко одолевается привычкой, давлением культуры, неправильным к ней отношением. Но, даже будучи слабой, она вряд ли исчезает у здорового человека – а быть может и у больного. Даже отвергаясь, она продолжает подпольное существование, вечно стремясь к актуализации" (1968а, с. 4).
Далее Маслоу пишет:
"Все данные, которыми мы располагаем (в основном клинические, но уже есть и некоторые данные исследований) указывают, что вполне разумно допустить практически в каждом человеческом существе и, разумеется, почти в каждом новорожденном, активную волю к здоровью, импульс к росту – или воплощению возможностей человека" (1967b).
В этих красноречивых показательных фрагментах Маслоу сделал ряд замечательных допущений относительно человеческой природы. У людей есть врожденная природа, по сути своей добрая или по крайней мере нейтральная. Нет врожденного зла. Это новая концепция, так как многие теоретики полагают некоторые инстинкты плохими или антисоциальными, считая, что их нужно "приручать" на основе обучения или социализации.
Если личность созревает в благоприятном окружении, на основе активных усилий со стороны человека в направлении осуществления своей природы, творческие силы проявляются ярче. Когда люди несчастливы или невротичны, то это оттого, что окружение сделало их таковыми, будучи невежественным или социально патологичным, или же потому, что их мышление искажено. Маслоу полагает также, что многие люди боятся стать полностью людьми (само-актуализировавшимися) и прячутся от этого. К примеру, деструктивность и насилие не являются врожденными качествами. Люди становятся деструктивными в случае искажения, отвержения или фрустрации их внутренней природы. Маслоу (1968b) проводит различие между патологическим насилием и здоровой агрессией, противостоящей несправедливости, предубежденности и другим социальным болезням.
Маслоу (1967а) предложил теорию человеческой мотивации, в которой различает базовые потребности и метапотребности. Базовые потребности – это потребности в пище, привязанности, безопасности, самоуважении и т.п. Метапотребности – это потребности в справедливости, доброте, красоте, порядке, единстве и т.п. Базовые потребности – это потребности дефициентные, тогда как метапотребности – это потребности роста. Базовые потребности в большинстве случаев сильнее метапотребностей и организованы иерархически. Метапотребности не имеют иерархии – они одинаково сильны – и могут легко замещаться одна другой. Метапотребности также инстинктивны или врождены, как и базовые, и, когда они не удовлетворяются, человек заболевает. Эта метапатология представлена такими состояниями, как отчужденность, страдание, апатия, цинизм.
Маслоу полагает, что если психологи изучают исключительно искалеченных, ущербных невротических людей, они обречены на создание искалеченной психологии. Чтобы создать более полную и объемлющую науку о человеке, психологи обязаны также изучать людей, в полной мере осуществивших свои потенциальные возможности. Маслоу сделал именно это: он провел интенсивное и далеко идущее исследование группы само-актуализирующихся людей. Определяя состав этой группы, Маслоу обнаружил, что такие люди весьма редки. После того, как соответствующие субъекты были найдены – некоторые среди исторических персонажей, например, Линкольн, Джефферсон, Уолт Уитмен, Торо, Бетховен, а другие были живы во время исследования – Элеонор Рузвельт, Эйнштейн, друзья и знакомые ученого, – было осуществлено клиническое исследование, имеющее целью обнаружить, какие характеристики отличают их от большинства людей. Этими отличительными чертами оказались следующие: 1) Они ориентированы на реальность; 2) они принимают себя, других людей, природный мир такими, как есть; 3) они очень спонтанны; 4) они центрированы на проблеме, а не на себе; 5) в них есть некоторая отстраненность и потребность в уединенности; 6) они самостоятельны и независимы; 7) их оценка людей и вещей свежая, не стереотипная; 8) большая их часть имела глубокие мистические или духовные переживания, но не обязательно религиозные; 9) они отождествляют себя с человечеством; 10) их близкие отношения с некоторыми особенно любимыми людьми не поверхностны, а глубоки и эмоциональны; II) их ценности и отношения демократичны; 12) они не смешивают средства и цели; 13) их чувство юмора не агрессивно, а философично; 14) они обладают большими творческими ресурсами; 15) они сопротивляются подчинению культуре; 16) они не смиряются со средой, а трансцендируют, превосходят ее.
Маслоу также исследовал природу того, что назвал "пиковые переживания". Отчеты были получены в ответ на просьбу подумать о самых замечательных переживаниях жизни. Было обнаружено, что люди, подверженные пиковым переживаниям, чувствуют большую интеграцию, единство с миром, владение собой, спонтанность, более восприимчивы и т.д. (1968а, главы 5 и 6).
Маслоу (1966) критически относился к науке. Он полагал, что классическая механистическая наука, представителем которой является бихевиоризм, не соответствует цели изучения целостной личности. Он отстаивает гуманистическую науку не как альтернативу механической, но как дополнение к ней. Такая гуманистическая наука имеет дело с вопросами ценности, индивидуальности, сознания, целеполагания, этики и "высших достижений человеческой природы".
Выясняется, что уникальный вклад Маслоу в организмический подход связан с тем, что внимание его отдано здоровым, а не больным людям, и с его убеждением в том, что исследование этих двух групп порождает разные типы теории. Гольдштейн и Ангьял, как специалисты в области медицины и психотерапии, взаимодействовали с дефектными и дезорганизованными людьми, хотя, несмотря на этот уклон, каждый разработал теорию, охватывающую весь организм и применимую как к больным, так и к здоровым. Маслоу избрал более прямой путь изучения здоровых людей, чья целостность и единство личности уже очевидны. Как например, само-актуализирующиеся люди, которых наблюдал Маслоу, являются воплощением организмической теории.
Статус в настоящее время. Общая оценка
Организмическая теория как реакция на дуализм души и тела, психологию способностей и стимул-реактивный бихевиоризм, имела большой успех. Кто в современной психологии не придерживается основной идеи организмической теории относительно того, что целое есть нечто иное, нежели сумма его частей, что происходящее с частью происходит с целым, что в организме нет изолированных отделов? Какой психолог полагает, что есть отдельная от тела душа, душа, подчиняющаяся другим законам, нежели тем, что имеют отношение к телу? Кто верит, что есть изолированные явления, процессы, функции? Очень немногие психологи – если такие вообще есть – придерживаются атомистической точки зрения. Все мы – психологи – организмисты и иными быть не можем.
В этом смысле организмическая теория – скорее отношение, или ориентация, или система координат, нежели систематическая теория поведения. В конечном итоге она утверждает, что поскольку все связано с целым, истинное понимание вытекает из правильного определения места феномена в контексте всей системы. Она требует от исследователя рассматривать системы переменных, а не пары переменных, рассматривать изучаемое событие как компонент системы, а не изолированное событие. Понимание законов, на основе которых действует система есть, фактически, конечная цель ученых, это идеал, к которому они постоянно стремятся. Организмический взгляд в его приложении к сфере человеческой психики означает, что естественной единицей анализа является человек в его целостности. Поскольку нормальное, здоровое человеческое существо или любой иной организм всегда функционирует как целое, человек должен изучаться как организованное целое. Признавая, что существующие методы исследования и количественный анализ могут не позволить исследователю-психологу осуществлять организмическую цель исследования человека как целого, этот подход выдвигает перед психологией задачу поиска таких средств. Если не годятся количественные методы, следует использовать качественные. Тем временем психология должна обратиться к задаче создания методов, которые приблизят ее к организмической цели понимания целостной личности. В этом смысле организмическая теория представляет в большей мере набор директив, чем систему фактов, принципов и законов.
Не существует единой официальной организмической теории личности; их много. Организмическая теория личности определяется отношением теоретика, а не содержанием конструируемой модели личности. Если теория фокусируется на целостном организме как единой системе, а не на отдельных чертах, побуждениях, привычках, ее можно назвать организмической. Гольдштейн, Ангьял, Маслоу, Олпорт, Мюррей, Роджерс, Фрейд, Юнг и по существу все остальные современные теоретики в области личности осуществляют организмическую ориентацию, хотя между этими теориями есть радикальные отличия. То, что видит в организме Гольдштейн, совсем не то, что видит Олпорт или Фрейд, хотя все трое могут быть по своей ориентации отнесены к организмистам.
Трудно что-либо сказать об ошибках организмического подхода – настолько широко он принят. Можно, однако, оценить частную организмическую теорию – например, Гольдштейна или Ангьяла. Вероятно, самый серьезный возможный упрек в отношении Гольдштейновой версии организмической теории заключается в том, что она не вполне холистична. Гольдштейн относится к организму как к сегрегированной единице, отдельной от остального мира. Кожа – граница между организмом и миром; вдоль границы происходят обмены, но организм и среда – различные миры. Последовательный холистический подход не должен проводить столь решительного различия между тем, что происходит под кожей и снаружи. Организм следует рассматривать как дифференцированный компонент большой системы, системы, включающей всю вселенную. Гольдштейн, признавая справедливость такой критики, ответил бы, что вся вселенная – великоватый ломоть для любого ученого. Теоретик-холист должен быть реалистом относительно того, о чем может и не может судить. Вероятно, события внешнего пространства влияют на наше поведение, но мы просто не располагаем средствами включения этих событий в наше научное знание. Теннисоновский цветок в трещине стены, который есть "все, все, что могу я знать о том, что есть бог и человек" – живая поэтическая правда, но навряд ли достижимая цель. Хотя все связано со всем, Гольдштейн полагает, что многие нити, образующие всеобщую космическую ткань, связаны столь отдаленно, что связь эту можно проигнорировать без серьезных потерь для нашего понимания личности.
Кто, однако, прочертит линию и скажет: "По ту сторону этой границы последствия нулевые?" Ес