ПРЕБЫВАНИЕ ИМПЕРАТОРА НИКОЛАЯ ПЕРВОГО В ЧЕМБАРЕ


ПРЕБЫВАНИЕ ИМПЕРАТОРА НИКОЛАЯ ПЕРВОГО В ЧЕМБАРЕ. 1836
Александр Христофорович БЕНКЕНДОРФ (1782–1844)ИЗ ЗАПИСОК ГРАФА БЕНКЕНДОРФАПечатается по публикациив журнале «Русский архив», 1865 год, вып. 2Дмитрий Власьевич ИЛЬЧЕНКОИМПЕРАТОР НИКОЛАЙ ПАВЛОВИЧВ УЕЗДНОМ ГОРОДЕ ЧЕМБАРЕс 25-го августа по 8-ое сентября 1836 годаПечатается по публикации в журнале«Русская старина», 1890, март, том 67К ПУТЕШЕСТВИЮ ИМПЕРАТОРАНИКОЛАЯ ПАВЛОВИЧАПО ПЕНЗЕНСКОЙ ГУБЕРНИИ, В 1836 ГОДУДокументы печатаются по публикациив журнале «Русский архив», 1896 год, вып. 4Иван Созонтович ЛУКАШ (1892–1940)ЧЕМБАРЫПечатается по публикациив журнале «Простор», 1989, № 6Владимир Лаврентьевич САДОВСКИЙ (1909–1973)ПАГУБНЫЙ ДУХПечатается по изданию серии «Маленькая библиотека»,Пензенское книжное издательство, 1957Пётр Кириллович ШУГАЕВ (1855–1917)ИЗ КОЛЫБЕЛИ ЗАМЕЧАТЕЛЬНЫХ ЛЮДЕЙ. ЧЕМБАРПечатается по публикации в журнале«Живописное обозрение», 1898, №№ 21–22Иван Николаевич ЗАХАРЬИН (ЯКУНИН) (1839 (1837?)–1906)БЕЛИНСКИЙ И ЛЕРМОНТОВ В ЧЕМБАРЕ(Из моих записок и воспоминаний)Печатается по публикации в журнале«Исторический вестник», 1898, март, том LXXI
Визит Императора Николая I состоялся через 12 лет после посещения губернии Александром I. Заезд в Пензу по пути в Чугуев Харьковской губернии на смотр армейских полков планировался на два дня, с 24 августа 1836 г., но по воле Императора был сокращён до суток, а по воле провидения не запланировано продолжился в уездном Чембаре с раннего утра 26 августа по 8 сентября. По установленному порядку, в Пензе Императора принимал хорошо подготовившийся губернаторА. А. Панчулидзев. Николаю I пензяки обязаны обустройством сквера в южной части Соборной площади, который с 1892 г. называется Лермонтовским. На предводителя чембарского дворянства Я. А. Подлатчикова визит Императора свалился внезапно, на грани реального. Тем не менее,Чембар, «один из ничтожнейших городков империи», выдержал с честью испытание двухнедельным неожиданным пребыванием монарха.Здесь служил квалифицированный уездный врач Ф. Х. Цвернер, выпускник Дерптского ниверситета, весьма удачно оказавший первую помощь монарху. Он был назначен в Чембар после смерти Г. Н. Белынского, отца великого критика. Зимой 1836 г. он же подписал лекарское свидетельство о болезни М. Ю. Лермонтова, чем продлил пребывание поэта в отпуске на 5 недель.В публикуемых материалах визит Императора описан детально и разнообразно, что объясняется не только тем, что свидетельства об этом чрезвычайном происшествии собирались в разное время, но иличностями авторов. Среди них шеф жандармов и Главный начальник III Отделения Собственной Е.И.В. канцелярии А. Х. Бенкендорф; очеркист и драматург И. Н. Захарьин (псевдоним И. Якунин); П. К. Шугаев, чембарский помещик, интересующийся жизнью знаменитых земляков; писатель-эмигрант И. С. Лукаш, пензенский литератор В. Л. Садовский. Сопоставление документов даёт возможность проверить правдивость и точность свидетельств очевидцев, увидеть индивидуальныеграни и меру творческой фантазии писателей, как и выполнение ими идеологического заказа.
Александр Христофорович БЕНКЕНДОРФЗАПИСКИ ГРАФА БЕНКЕНДОРФА
Предисловие к публикации Записок в журнале«Русский архив» (1865)Мы обязаны за эту статью благосклонности баронаМодеста Андреевича Корфа. Статья доставлена приследующем письме:«Милостивый государь Петр Иванович.Прекрасный Ваш „Русский Архив“ продолжает,по мере того как публика ближе с ним знакомится, всеболее и более обращать на себя общее внимание. Охотно отвечая на призыв Ваш принести и мою лептув этот богатый сборник материалов для отечественной истории, я испросил Высочайшее соизволение Государя Императора передать Вам, для напечатанияв „Архиве“, прилагаемый рассказ о падении, котороев 1836м году постигло Императора Николая Павловича близь Чембара и имело последствием перелом имключицы. Этот рассказ извлечен из Записок графаАлександра Христофоровича Бенкендорфа, который,пользовавшись, как известно, всею доверенностиюпокойного Государя, неотлучно сопровождал его во всехпоездках по России и заграницею и находился такжеи при этом роковом падении. Записки его, о существовании которых не только Император Николай I,но и все близкие и даже родные графа узнали лишьпосле его смерти, были ведены на французском языкеи содержат в себе множество таких подробностей,анекдотов и пр., которые иначе нигде бы не сохранились. Наглядным тому доказательством служити настоящий отрывок, при переводе которого я старался столько же быть близким к подлиннику, сколькои удержать его дух и колорит.Примите, милостивый государь, свидетельствосовершенного моего почтения и преданности.Барон М. Корф.С.Петербург. 8 января 1865.»
8-го августа 1836 года Император Николай I выехал из Петербурга, в сопровождении графаА.X. Бенкендорфа, всегда сидевшего в одной с ним коляске, для одного из частых своих объездов по разным губерниям. Описав это путешествие их через Москву и потом Владимир, Ковров, Вязники и Горбатов, на Нижегородскую ярмарку, а оттуда в Казань, Симбирск и Пензу, граф продолжает:Государь, располагая осмотреть еще войска в Чугуеве и Ковне и побывать в Варшаве, всемерно ускорял нашу поездку и уже успел выиграть несколько дней против маршрута. Мы мчались с ужасающею быстротою, впрочем, по хорошей дороге и на славных лошадях. Ночная темнота, застигшая нас по выездеиз Пензы, нисколько не умалила скорости нашейезды. Государь и я крепко спали в коляске, как вдруг,в час пополуночи, 26-го августа, нас разбудил крикфорейтора и кучера; лошади понесли, и почти в ту жеминуту коляска опрокинулась с грохотом пушечноговыстрела. «Это ничего!» — вскричал Государь.Очутясь, сам не знаю как, на ногах возле опрокинутого экипажа, я увидел кучера Государева Колчинаи камердинера Малышева (сидевшего также на козлах) лежащими без чувств; падение коляски и роднебольшого вала, на который свернули лошади,тотчас остановили их стремительный бег. «Выходите», — закричал я Государю; но как он не ответил, тоя схватил его за воротник шинели и вытащил из коляски; тут, увидев, что ему сделалось дурно, я, поддерживая его, отвлек и посадил в ров, окаймлявшийдорогу. Первые его слова были: «Я чувствую, чтоу меня переломлено плечо; это хорошо: значит, Богвразумляет, что не надо делать никаких планов,не испросив Его помощи». В это время показалсяпрохожий: то был старый отставной солдат, с увешанною медалями грудью. Я подозвал его и, дав подержать факел, принесенный рейткнехтом, которыйприбежал в испуге с передовой телеги, приказалостаться при Государе, пока я с рейткнехтом посмотрю, как помочь кучеру и камердинеру; последний,весь в крови, стонал, а первый не давал никакогопризнака жизни. Тогда я послал рейткнехта, в еготелеге, за врачом и другим экипажем на ближайшуюстанцию — городок Чембар, до которого нам оставалось всего пять верст. Государь между тем разговаривал с державшим факел солдатом и сам, приподнявшись, чтобы пособить нам ухаживать за камердинером, заметил, что у меня ушиб на лбу, чего я преждесгоряча не почувствовал. Тут настиг нас следовавший всегда за государем фельдъегерь, которогоя тотчас отослал обратно, ускорить, сколько можноприбытие лейб-медика Арендта, ехавшего в однойколяске с генерал-адъютантом Адлербергом и отставшего в пути. Покамест я достал из карманаколяски хересу, которым обмыл окровавленное лицокамердинера, принудив и Государя, у которого всякую минуту делалась дурнота, выпить несколькоглотков. Видя перед собою, сидящим на голой земле,с переломленным плечом могущественного владыкушестой части Вселенной, которому светил старыйинвалид и кроме меня никто не прислуживал, я былневольно поражен этою наглядною картиною суетыи ничтожества земного величия. Государю пришла таже самая мысль, и мы разговорились об этом с темрелигиозным чувством, которое невольно внушалаподобная минута.До возвращения из города рейткнехта прошелдобрый час. Государь велел прибывшему врачузаняться кучером, который пришел между темв чувство, и камердинером, и уложить их в привезенную коляску, а сам, не допустив осмотреть своегоперелома, сел в нашу, поднятую приехавшими людьми; но когда движение экипажа стало усиливать егострадания, то вышел из него и пошел дальше пешком.В это время подскакали Арендт с Адлербергом, и япобежал вперед, чтобы похлопотать о каком-нибудьпомещении в Чембаре. Там все было погружено в сон,и только разбуженный рейткнехтом городничийждал у заставы. Отправясь вместе с ним, к уездномуучилищу, как единственному дому, в котором, по егословам, представлялась возможность поместитьнашего больного, я приказал наскоро очиститьи осветить этот дом и пустился назад на встречук Государю. Он уже дошел покуда до города и чувствовал себя крайне утомленным; но войдя в импровизированную для него квартиру, стал шутить и,потребовав бумаги и карандаш, написал Императрице целых четыре страницы, в таком юмористическомтоне, что, слушая это письмо, мы не могли удержаться от смеха. Оно было тотчас отправлено с нарочнымфельдъегерем; затем Государь велел мне дать знатьво все места, чрез которые лежал наш дальнейшиймаршрут, чтобы его туда не ждали, а Адлербергу,заведовавшему в пути военною частью, приказалразослать такие же извещения князю Паскевичу,военному министру и начальникам собранных на разных пунктах войск. Уже только после всего этого, он,обратясь к Арендту, сказал: «Ну, теперь твоя очередь,вот тебе моя рука: займись ею». В продолжение всейперевязки он шутил с нами и милостиво старалсяободрить Чембарского эскулапа, сильно переконфуженного неожиданною честью ухаживать за своимМонархом.У Государя, действительно, оказалась переломленною ключица.Когда его уложили, я принялся за все нужныераспоряжения для помещения свиты и возвращенияпередовой коляски, находившейся, с прочими камердинерами государевыми, уже в Тамбове. Городок,в котором мы принуждены были устроиться, одиниз самых ничтожных в целой империи, не представлял никаких местных ресурсов; поэтому надо былототчас позаботиться о снабжении нашей кухнинужными припасами, добыть какую-нибудь мебель,выписать из Москвы вина, образовать род пожарнойкоманды на случай огня в нашем деревянном домишке, покрытом, в большей его части, соломою; наконецустроить движение курьеров и дать повсеместнознать о новой резиденции Государя. Все это обошлосьбез особенных затруднений. Бессрочно-отпускныеиз гвардейских и армейских полков поспешили к намсо всех концов губернии, с просьбою употребить ихв дело; первых я определил в комнатную прислугу,а Николай I Павлович, Император Всероссийский,вторых в состав полицейской команды. Чембарскиежители целыми днями окружали наше скромное жилище в грустном молчании, составляя, таким образом, постоянную царскую стражу и удаляя всякойшум: даже и между собою они шептались на ухо, какбы в комнате самого больного. Соседние помещикинаслали фруктов и запасов всякого рода, и кладовыенашего дорожного метрдотеля Миллера вскореобильно всем наполнились. Из окрестностей навезлидаже цветов и померанцовых деревьев, для убранстваокон и комнат. Дамы и люди, богатые и бедные,приезжали за сто, за двести верст, точно на богомолье, чтобы осведомляться о здоровье Государя и в надежде как-нибудь на него взглянуть. По мере того,как слух о несчастном приключении долетал дососедних губерний, стали являться посланные и оттамошних дворянских и городских обществ, с расспросами о положении обожаемого Монарха. Ежедневно выходил бюллетень, за подписанием Арендтаи местного врача, очень смышленого молодого человека, и этот бюллетень пересылался в Москву,в Петербург и по всем трактам, шедшим от Чембара.Я едва успевал отписываться на письма, которыеприходили ко мне с нарочными. Вся империя былав тревожном испуге, и Чембар сделался средоточиемвсех страхов и всех надежд. В Петербурге Императрица с тою твердостью, которою она умеет вооружаться в важных случаях, старалась умерять народные опасения, с одной стороны часто показываясьперед публикою на островах, а с другой сообщаякаждому, кто только имел к ней доступ, утешительные известия, ежедневно получавшиеся ею в письмахГосударя, столько же пространных, сколько и написанных всегда в самом веселом тоне. Но, в сущности,было не совсем то. Государь жестоко страдал. В начале нашего пребывания в Чембаре стояли там страшные жары, и плохенький домик наш, обратившийсяво дворец повелителя России, не представлял никакого приюта от томительной духоты. В первуюминуту врачи не заметили, что, кроме ключицы, былопереломлено и верхнее ребро, от чего естественноусугублялись боли. Впрочем, больной, если по временам и жаловался, то и тут проявлял ту железнуютвердость характера, которая ставила его так высоконад другими людьми, даже и при перенесении физических страданий. Он продолжал заниматься делами,как бы в своем кабинете в Зимнем дворце; курьерыпривозили все текущие доклады министров, и всебыло им высылаемо обратно обыкновенным порядком. В свободные минуты Государь читал газетыи даже романы, но скучал этим чтением, в постоянной тревоге о беспокойстве своей семьи и своегонарода и о расстройстве, происшедшем в его маршруте. Он боялся, кроме того, чтобы Императрица не решилась сама приехать в Чембар, что могло бы повредить ее здоровью и еще более напугать всю Россию.Хотя он еще в первом своем письме именно запретилей думать о такой поездке, о чем написал и князюВолконскому (министру императорского двора)однако, зная нежную к себе привязанность своейсупруги, все продолжал опасаться, чтобы она не нарушила его запрещения, и я, на этот случай, уже готовил для нее дом присутственных мест.Врачи объявили, что надо пробыть в Чембаре,по крайней мере, три недели и потом делать самыекороткие переезды. Эта перспектива еще более волновала нетерпеливый нрав Государя и даже замедлялаего выздоровление. Притом первая перевязка, которую сняли только через трое суток, так сдавила емуживот, что к прежним страданиям прибавились ещежелудочные судороги, с нестерпимыми болями. Бедный Арендт не знал что начать, особенно потому, чтобольной не соглашался принимать большую часть еголекарств, или сердился, когда они не доставляли емуоблегчения. Раз, ночью, Государь почувствовал себятак дурно, что даже потребовал священника, для напутствия к смерти, и между тем все это, по точномуи строгому его приказанию, должно было оставатьсятайною и для Императрицы, и для всех. По мне лично,такая таинственность, усиливая тяготевшую на мнеответственность, не могла не увеличивать еще болеетревожной заботы. В присутствии больного, я всегдастарался казаться спокойным и веселым; но сердцемое было истерзано, и я вполне обрисовывал себе весьужас моего положения в отношении к Императрице,к Наследнику престола и к целой империи. Дорожныемои спутники, Адлерберг и Прусский полковник Раух,в особенности же Арендт, с раннего утра приходилиизливаться передо мною в жалобах и плакать, и мне жееще доводилось утешать их и ободрять унывавшеголейб-медика. Утром до обеда и потом опять после стола я оставался у Государя по целым часам, стараясьразвлекать его разговорами; в промежутки моего отсутствия, Адлерберг поутру приносил ему бумагипо военному министерству, а вечером что-нибудьчитал. Кроме того в Чембар были вызваны, с докладами, командир черноморского флота Лазарев и начальник кавалерийских военных поселений граф Витт, которых Государь, по прежнему маршруту, думал видетьв Чугуеве; часто также наезжали разные другие генералы, флигель-адъютанты и пр., что хотя несколькоразгоняло скуку нашей однообразной жизни. ИногдаГосударь прохаживался по двору своего дома, и тогда,счастливый как узник, вырвавшийся из своей тюрьмы,любил встречаться и шутить с нами. Но желудочныеболи, ежедневно возвращавшиеся, очень его беспокоили; пребывание в Чембаре становилось ему с каждымчасом нестерпимее, и желание скорее оставить этотнесносный город все сильнее высказывалось, отражаясь и на расположении его духа. Трехнедельный срокказался ему целою вечностью. Арендт, которого всеболее и более пугало и состояние здоровья больного,и его раздражительность, не мог не видеть, что потерял его доверие. Однажды бедняк, изливая мне, весьв слезах, свое сокрушение, объявил, что единственнымсредством успокоить моральное раздражение Государя, считает — отъезд из Чембара, хотя с другой стороны движение экипажа может увеличить страдания отперелома. Я расчел, что из двух бед последняя — меньшая и, не смотря на то, что с нашего приключения неминуло еще и двух недель, мы порешили отправитьсяв путь через четверо суток. Весть о том неописуемообрадовала Государя, и я тотчас занялся дорожнымисборами. Но едва прошли первый сутки, как государьвдруг потребовал меня к себе и, сидя на постели,со сверкающими глазами с суровым выражением лица,почти закричал мне: «Я еду непременно завтра утромв 9 часов, и если вы не можете везти меня, то уйдупешком». Никогда еще в жизни он не выражался сомною таким повелительным и резким тоном. Видя егов этом положении, я только спросил, переговорено лиуже об этом с докторами? «Это не их дело», — возразилон в том же тоне. Тогда я отвечал, что сделаю сейчасвсе нужные распоряжения, хотя нелегко собратьсяв каких-нибудь двенадцать часов. Едва, однако, я принялся за дело, как меня снова позвали к Государю.Выражение лица и голос его уже были опять обычныеи, по докладу моему, что все будет готово к назначенному времени, он тотчас развеселился и приказал мненаградить всех прислуживавших ему в Чембаре, а также раздать значительные суммы в церковь, в училищеи на бедных. В следующее утро Государь был одет ужес семи часов и торопил всех к отъезду. Поблагодаривгородничего, уездного предводителя дворянства, жандармского полковника и бессрочных, прислуживавшихв комнатах, он пошел пешком в церковь, в которуювтеснилось все Чембарское население. После краткогомолебствия, мы все вместе с ним уселись в выписанную мною нарочно из Пензы длинную, низкую и казавшуюся более спокойною, чем коляска, линейку и напутствуемые благословениями толпы, пустилисьв дорогу по прекраснейшей погоде.Прожитые нами в Чембаре две недели, с 26-гоавгуста по 9-е сентября, казались мне целым годом,и я не менее Государя радовался, что мы оставляемэто скучное место. Первые 20 верст все шло бесподобно, и Государь шутил с Арендтом над медициноювообще и над его невежеством в частности. Но потомвозобновились желудочные судороги и, пересевв свою коляску, уже один, чтобы скрыть от нас своистрадания, он приехал на ночлег совсем разнемогшийся и в дурном расположении духа. Городок Кирсанов, в котором мы ночевали, не мог, к несчастию,доставить больному больших удобств, и рано утроммы, по ужасному ненастью, тронулись далее, сильновстревоженные положением Государя.Второй ночлег был в Тамбове, куда мы приехалив 2 часа пополудни. Встречи Государю в его путешествиях по России, везде, особенно же в губернских городах, бывали всегда самые шумные; но здесь случилось совершенно противное: огромные массы народа,в экипажах и пешком, правда, точно также теснилисьвокруг государевой коляски, но в совершенном молчании, боясь обеспокоить его малейшим шумом. Эта благоговейная тишина, плод таких чистых побуждений,говорила сердцу еще красноречивее, чем все восторженные клики, к которым, в продолжение десяти лет,народная любовь приучила Государя. Толпа целыйдень не покидала площади перед домом, где он остановился и, храня все тоже безмолвие, не отрывала глаз отвременного жилища своего Монарха. Утром, при оставлении нами Тамбова, дамы в экипажах старалисьобъехать государеву коляску, чтобы иметь счастьевзглянуть на него: когда же мы выехали на широкуюстолбовую дорогу, то началась настоящая скачка: одниэкипажи стремились опередить другие, рискуя ежеминутно быть опрокинутыми, что продолжалось несколько верст. Эта живая панорама счастливых и хорошеньких личек, беспрестанно мелькавших передглазами Государя и ежеминутно сменявшихся новыми,очень его забавляла.Следующие ночлеги были в Козлове, Ряжске, Рязани и Коломне, и везде нас принимала также самаяблагоговейная тишина со стороны народных масс,как бы все они были связаны одною электрическоюнитью. Здоровье нашего больного нисколько, однакоже, не поправлялось и, вместе с беспокойствомАрендта, возрастали и наши страхи. По прибытиив Москву, государь проследовал ее почти во всюдлину, от Коломенской заставы до Орловской своейдачи, сидя в коляске один, чтобы иметь более простора для своей руки. Мы, вдвоем с Арендтом, приехалиполучасом позже, и нашли его крайне разгневанным.Всем городским властям заранее было запрещеновстречать или ждать Государя; но никому не данобыло предвидеть, что у каждой из бесчисленных церквей, мимо которых лежал его путь, будет выходитьдуховенство с крестами и святою водою. Это заставляло его беспрестанно снимать фуражку и прикладываться к крестам, тогда как он, для сбереженияруки, был весь обложен подушками и вальками.Государь обещал нам отдохнуть в Москве несколько времени и потом останавливаться в дороге на каждую ночь; но его нетерпение взяло верх, и я получилприказание сготовиться к отъезду не далее какна следующий уже день. Утром, отслушав обеднюв домовой церкви и приняв графа П.А. Толстого (правившего должность военного генерал-губернатора)и князя С. М. Голицына (председателя опекунскогосовета, весьма любимого императорским домом),Государь сел в коляску опять один и, отъезжая,сказал, мне, что будет обедать на второй станции отМосквы. Вместо того, прибыв на эту станцию, оннемедленно потребовал лошадей и, нигде не останавливаясь, примчался в Царское Село так скоро, что,при всей прыти, мы поспели туда уже часом посленего. Императрица и вся царственная семья несказанно обрадовались внезапному появлению своегобольного, а сам он чувствовал себя совершенносчастливым, что отделался от несносного Чембараи мог снова обнять всех своих. Когда я пришел во дворец, все уже сидели вместе за столом. Меня тотчаспозвали в столовую, и Императорская чета поблагодарила меня от полноты сердца: Государь, за все моизаботы о нем в продолжение этого несчастногопутешествия, а Императрица за то, что я привез ей еесупруга.Государь провел в Царском Селе безвыездно двадцать дней. 8-го октября он съездил в Петербург,но только на двое суток и потом, вернувшись обратнов осеннюю свою резиденцию, оставался там до 7-гоноября, медленно оправляясь от последствий своегопадения…
Д. В. ИЛЬЧЕНКОИМПЕРАТОР НИКОЛАЙ ПАВЛОВИЧ В УЕЗДНОМ ГОРОДЕ ЧЕМБАРЕс 25-го августа по 8-ое сентября 1836 годаЧембар, незначительный уездный городок Пензенскойгубернии, всего с 4000 жителей обоего пола, о существовании которого, наверное, многие и не подозревают у нас на Руси, назад тому 46 лет, получил вдругизвестность не только во всей России, но и за границей,особенно в политическом мире; печальным событием,проявившим его существование, послужила внезапнаяболезнь императора Николая Павловича, встревожившая было многих и задержавшая его в Чембаре две недели. — В одном из исторических изданий, сколько мнепомнится, были помещены когдато выдержки из записок бывшего шефа жандармов, гр. А.X. Бенкендорфа, где,между прочим, рассказано вкратце и о несчастномпроисшествии, случившемся с Николаем Павловичемв 1836 г., во время проезда его по Пензенской губернии.Считаю нелишним сообщить здесь несколько подробнеесведения об этом, добытые мною из воспоминанийнемногих оставшихся еще в живых свидетелей этогопроисшествия и извлеченные из официального дела —«о путешествии государя императора черезПензенскую губернию».Д. И.I.23 июля 1836 года, министр внутренних дел, статссекретарь Блудов, по поручению шефа жандармови командующего главною квартирой гр. Бенкендорфа, уведомил пензенского губернатора Панчулидзева,что «государю императору благоугодно предпринятьпутешествие по России». Известно, что Николай Павлович ежегодно совершал подобные путешествия,с целью осмотра корпусов своей любимой армии; и наэтот раз главною целью его поездки был Чугуев —главный город военных поселений Харьковскойгубернии, где собран был для смотра весь корпус,и куда направлялся он окружным путем через губернии волжского бассейна, по тракту из Москвы на Владимир, Гороховец, Горбатов, Нижний, Казань, Симбирск, Пензу до Тамбова и далее. В Тамбове он намеревался съехаться с императрицей АлександройФедоровной, куда она должна была прибыть к егоприезду.Министр внутренних дел, препровождая пензенскому губернатору маршрут высочайшего путешествия и предписывая принять меры к исправлениюдорог, гатей, мостов и заготовлению лошадей в необходимом количестве, «дабы во время путешествияего величества по пензенской губернии не могловстретиться каких-либо остановок и затрудненийи чтобы путешествие сие совершилось со всевозможным удобством, спокойствием и безопасностью»,прибавляет, что государь повелеть соизволил, чтобынигде к принятию его величества со стороны дворянства, градских и земских полиций и других начальствующих лиц никаких встреч не приготовлялось».В свите императора следовали: генерал-адъютантБенкендорф и Адлерберг, лейб-медик Аренд, статссекретарь Позен и при нем чиновник и два писца,флигель-адъютант полковник Львов и с ним писарь,прусской службы полковник Раух, 3 фельдъегерскихофицера, 3 камердинера его величества, метрдотельМиллер с двумя поварами и магазин-вахтер.По распоряжению губернатора Панчулидзева закипела вдруг лихорадочная деятельность в губерниик приготовлению всего, что необходимо было дляблагополучного путешествия такого высокого гостя,и — надо отдать справедливость административнымспособностям губернатора и ближайших его помощников — ничто не было упущено из виду, чтоб показать, что называется, товар лицом и придать этомупутешествию наиболее удобства и безопасности.В распоряжениях губернатора видна заботливая внимательность, доходившая, по-видимому, до мелочейи вытекавшая из благоразумной предусмотрительности — устранить всякую случайность, котораямогла бы причинить какое-либо несчастие или беспокойство государю. Так, предписывая губернскомупочтмейстеру и исправникам, чтобы на каждой станции следования его величества было по 85-ти, а наподставе, на средине станции, по 79-ти почтовых лошадей, он делает наставления, «чтобы лошади не откармливались на стойке, но были бы сытые, в гоньбе,кроме последних суток: чтобы лошадей объезжалив дышле, днем и ночью с фонарями или пучкамизажженной соломы, дабы тем приучить их не боятьсяогня, а народ должен кричать — «ура».* * * * * * *На каждой станции определены были дворянскиезаседатели для присмотра за порядком и за выездкойлошадей. Чиновник особых поручений Караулов, посланный проверить, все ли исполнено по предписанию, доносит губернатору, что в Городищенском уездном суде он нашел полы и стены грязными, раму портрета государя, засиженную мухами, а вместо зерцала —«какую-то китайскую беседку»! и губернатор строгоприказывает: «беседку» уничтожить, сделав новое зерцало, по образцу прочих присутственных мест, полыи стены выкрасить и к портрету государя сделать новую раму, произведя все расходы на счет уездногосудьи. Не ограничиваясь этим, губернатор сам лично,за три дня до прибытия государя в Пензу, осматриваетвсе, что приготовлено к высочайшему проезду на всемпути следования его величества, и делает на местенужные изменения и распоряжения.По маршруту от Пензы до Тамбова предполагалось,что в Чембаре государь будет иметь обеденный столили ночлег; с этою целью приготовлено было в городе лучшее для него помещение — дом уездногоучилища, который, следует заметить, нуждалсяв ремонтировке, особенно крыша, к чему и предполагали приступить по проезде государя, не предвидя,конечно, что пребывание его в этом доме продлитсядве недели и потребует экстренных поправок и приспособлений. Деревянный одноэтажный дом этотв семь окон, по внешнему виду своему был в то времялучшим в городе, помещение же его было тесноеи состояло всего из 4-х небольших комнат и прихожей. Уездное училище на время выведено было в наемное помещение, стены были выбелены, а мебельдоставил предводитель дворянства; ее, впрочем,оказалось после недостаточно.Первоначально предполагали, что император Николай Павлович пробудет в Пензе не менее двух суток,и поэтому губернский предводитель дворянства предложил, через губернатора, бал от имени дворянстваего величеству. Граф Бенкендорф, к которому губернатор обращался для высочайшего доклада по сему предмету, уведомил, что «его величество с благосклонностью изволит принять бал пензенского дворянства,если краткое пребывание его в Пензе не воспрепятствует присутствовать ему на оном».Бал, однако, не состоялся почему-то.24 августа, в 5 часов пополудни, Николай Павловичблагополучно прибыл в Пензу и остановился в домегубернатора. Через час потом, переодевшись, отправился в кафедральную соборную церковь, где встречен был преосвященным Амвросием, и прикладывался к иконам. На другой день, в 11 часов утра, ему представлялись служащие чиновники, собравшееся дворянство и городское общество. По окончании представления, он сделал смотр гарнизонному батальону,посетил тюремный замок, приказ общественногопризрения, гимназию и училище садоводства; былв духе, и остался всем чрезвычайно доволен. Послеобеда, к которому, кроме свиты, удостоились приглашения губернатор и губернский предводитель дворянства, государь отправился из Пензы в дальнейший путь в одной коляске с гр. Бенкендорфом, в 5 часов пополудни, 25 августа.II.По пути в Чембар, по Тамбовскому тракту, нужнобыло проехать станции: Константиновку, Чернцовку,Каменку и Мачалейку, всего 125 верст. До последнейстанции государь проследовал благополучно и выехал из Мачалейки в 12 часов ночи; на 17-й версте отстанции, в с. Кевдо-Вершине была смена лошадей. ДоЧембара оставалось всего 14 верст. Дорога от КевдоВершины до города ровная, хорошая и только в двухместах перерезывается оврагами, из которых последний, на 7-й версте от города, образует гору довольнодлинную, но совершенно почти отлогую. Ночь былаясная, безоблачная. Начала всходить луна. В коляскезажжены были фонари. На козлах экипажа сиделиямщик и камердинер. Государь дремал. Все, казалось,было предусмотрено и приготовлено к тому, чтобывысочайший переезд совершился покойно и благополучно; но человек предполагает, а Бог располагает,и часто несчастие случается там, где мы его менеевсего ожидаем. Так было и в этом случае. Подъезжаяк последней горе, что против деревни Шалалейки,ямщик не сдержал лошадей и не затормозил экипажа,как требовала предосторожность, надеясь, можетбыть, на то, что гора не крутая и лошади легко спустят; но на половине горы дышловые лошади, не будучи особенно удерживаемы, понесли раскатившийсяэкипаж, напиравший на них сзади своею тяжестью;форейтор, к несчастию, свалился, и выносные лошади, никем не управляемые, свернули в сторону и наскочили на край дороги; экипаж опрокинулся на бок,и государь упал, сильно ушибся и сломал себе припадении левую ключицу. К счастью еще, что лошадив эту минуту сами остановились! Граф Бенкендорф,сидевший по правую сторону государя, отделалсяодним ушибом, то же самое испытал и ямщик, главный виновник случившегося. Больше всех пострадалнесчастный камердинер, сидевший на козлах, который был ужасно разбит. Первое время государь былбез чувств несколько минут, и когда пришел в себя,то, забывая собственные страдания, обратился к гр.Бенкендорфу, поддерживавшему его голову, с вопросом: «не случилось ли с людьми какого несчастия?».Узнав от Бенкендорфа, в каком опасном положениибыли камердинер и ямщик, он сейчас же отослал егоот себя, сказав: — «Ступай, помогай им, чем можешь,а я чувствую себя еще настолько в силах, что могуобойтись и без твоей помощи».Рассказывают, что в это время пробирался тропинкою подле большой дороги солдат с котомкой за плечами, отпущенный домой «вчистую». Привлеченныйсветом и суетой, он, ничего не подозревая, подошелк месту катастрофы как раз в ту минуту, когда государь очнулся, и, конечно, был изумлен и поражен какнеожиданной встречей, так и самым происшествием.— «Мне вот и «служба» поможет, — сказал Государь, завидя солдата и, обращаясь к Бенкендорфу, —а ты ступай и делай, что нужно».Солдат, действительно, был при этой катастрофеи оказывал помощь государю, пока гр. Бенкендорфприводил в чувство камердинера. Народная памятьсохранила даже фамилию его — Байгузов, отставнойунтер-офицер, уроженец села Кевдо-Вершины, получавший от самого государя «синенькую». Он послерассказывал, как он, стоя на коленях, поддерживалгосударя императора в сидячем положении на землеи давал ему, по временам, пить воду из своей манерки. — Не трудно представить себе, какая, в самомделе, была эта ночная сцена, бьющая в глаза своимпоразительным контрастом и вызывающая на раз-мышление: в глухую полночь, среди большой дороги,на сырой земле, сидит в изнеможении могущественнейший в мире государь, властелин половины Европы, — и ему прислуживает на коленях простой солдат в лаптях и с котомкой за плечами! Картина,действительно, достойная кисти художника по своейобстановке.Форейтор, как менее других пострадавший, посланбыл верхом в Чембар с известием о случившемсянесчастии, откуда не замедлила прибыть помощь.Предводитель дворянства, Я.А. Подладчиков, прислалсвою коляску, прискакали: доктор, исправник, городничий, собрался народ. Первую медицинскую помощьгосударю оказал Цвернер, уездный врач Чембарский.Лейб-медик Аренд следовал сзади императорскогоэкипажа, отстав на целую станцию, и когда приехал, топеревязка сломанной ключицы была уже сделана, какнельзя лучше. При этом, говорят, случился следующийэпизод, переданный будто бы гр. Бенкендорфом.Император Николай Павлович, услышав от графа, чтоиз города едет доктор, и, сознавая не без причины, чтопоследний легко может сробеть при виде его и сделатьпоэтому неудачную перевязку, приказал закрыть себелицо платком, чтоб дать возможность врачу придтив себя и приступить к делу хладнокровно. Но Цвернербыл человек не робкого десятка. По прибытии на место, он быстро подошел к императору и совершенноспокойно спросил: «Что с Вами, Ваше Величество?».Угадав, вероятно, по голосу, что с таким человекомпредосторожности излишни, Николай Павловичоткрыл лицо и объяснил в чем дело. — Как бы там нибыло, но последствия своевременно и правильно оказанной помощи не замедлили обнаружиться: государьпочувствовал себя лучше, сел сначала в экипаж и приказал ехать шагом, но усилившаяся боль от толчковзаставила его выйти из экипажа и он всю остальнуюдорогу до города, верст шесть, прошел пешком, поддерживаемый под руку. Народ, сопровождавший его,освещал путь фонарями. Государь шел молча, нахмурив брови, и по временам останавливался. Видно, чтоон страдал, но по лицу его нельзя было этого заметить.У города встретил его начальник внутренней стражи,подпоручик Грачев, служивший в лейб-гвардии Измайловском полку фельдфебелем. Государь узнал его,не видавши несколько лет, и назвал его по фамилии.— А, старый знакомый, Грачев!— Здравия желаю, ваше величество!— Да, брат, теперь надо желать больше, чем когданибудь. Видишь, какая беда стряслась, и я инвалидомстал!Известно, что Николай Павлович обладал замечательною памятью и помнил фамилии многих гвардейских солдат, особенно из бывавших у него во дворцена ординарцах, а некоторых офицеров знал не толькопо фамилиям, но помнил обстоятельства и ход ихслужбы.Скоро прибыл в Чембар и Аренд. Осмотрев перевязку и найдя ее сделанною хорошо, он успокоилсяи ободрил всех, сказав, что опасности нет, и осложнения болезни нельзя ожидать. Николай Павлович,по чувству тонкой деликатности, не желая обижатьЦвернера, поручил ему дальнейшее лечение своейболезни, а Аренд должен быль только наблюдатьза этим.Государь занял приготовленное ему помещениев доме уездного училища, а для свиты его отведеныбыли квартиры поблизости к училищу. В 5 часов утрауже мчались в разные стороны три курьера: одинв Тамбов к государыне с собственноручным письмомего величества, другой — в Чугуев с известием оботмене смотра и с поручением вернуть свиту императорскую, а третий — в Пензу с письмами к Панчулидзеву от гр. Бенкендорфа и от предводителя дворянстваЯ.А. Подладчикова. Вот что сообщал по этому случаюначальнику губернии шеф жандармов:«Имею честь уведомить в. п., что Государь Император, не доезжая г. Чембара, в ночное время, был в экипаже опрокинут и от ушиба левого плеча, с переломомключицы, изволил остановиться до облегчения в Чембаре. Извещая в.п. о сем несчастном случае, покорнопрошу отправить сюда корпуса жандармов подполковника Викторова и капитана Львова и на почтовых8 человек нижних чинов жандармской команды, которые будут здесь употреблены по пешему. При сем имеючесть присовокупить, что Его Величеству, ГосударюИмператору, неугодно, чтобы как вы, так и ктолибоиз лиц, в Пензе проживающих, приезжали в Чембарпо сему случаю. О чем и прошу покорнейше сделатьнадлежащее распоряжение».Чембарский предводитель дворянства со своейстороны доносил губернатору:«Во время путешествия Его Величества, ГосударяИмператора, через Чембарский уезд, с Мачелейскойстанции к Чембару, не доезжая 7 верст, на горе, чтопротив деревни Шалалейки, запряженные в экипажлошади понесли под гору, отчего форейтор свалился,а выносные лошади наскакали на тротуар, экипажопрокинулся на бок и Его Величество ушиб себе левоеплечо и переломил ключицу. Государю Императоруугодно было потребовать коляску, и я в ту же минутуотправил свою. По сему происшествию Его Величествуугодно было остановиться в Чембаре. Торопясь известить о сем в. п., подробностей еще не собрал. Черезгород Государь Император изволил пешком идти и покомнатам ходит. За коляской гардероба посланфельдъегерь воротить ее, а также и всю свиту Государя. В Чугуев и С.Петербург тоже посланы гонцы.На Мачалейской станции распоряжался НижнеЛомовский почтмейстер. О чем в. п. донести честь имею».В тот же день послан был второй курьер в Пензус письмами к Панчулидзеву от гр. Бенкендорфаи Подладчикова. Бенкендорф просил губернаторасделать распоряжение о присылке в Чембар двухписьменных столов, несколько стульев, одного ковра,полного комплекта кастрюль, тарелок, блюд, приборов и проч., что нужно для стола; 100 бутылок лучшего красного и белого вина, разных овощей, фруктов,рыбы живой, говядины лучшего сорта и проч.—Предводитель дворянства сообщал губернатору:«Спешу известить в.п., что мог узнать. ГосударьИмператор лучше себя чувствует. Пополуночи в 5 часовотправлены 2 курьера: один к Императрице, которая,как мне сказали, не выдержит, чтоб не приехать сюда;полагают, через 10 дней она будет в Чембаре; второйпослан воротить полковника Рауха и гардероб Государяи, вероятно, с извещением в Чугуев, что Его Величествоне будет. Лейбмедик Аренд сказал мне, что перевязкасделана очень хорошо Цвернером, опасности никакойнет, и, повидимому, Император чувствует себя лучше,изволил сегодня кушать, читал книгу вслух при графеБенкендорфе, а вечером изволил писать письмо, какговорят, к Государыне Императрице. Фельдъегерь поскакал сейчас с письмом к Ее Величеству, он показывал мне и конверт. Государь Император кроток дочрезвычайности, винит станционного смотрителя,не отдавшего приказания ямщику тормозить экипаж,и больше никого. Камердинер, сидевший на козлах экипажа, разбит ужаснейшим образом и жизнь его в опасности. Государь, забыв себя, интересуется им и кучером,который легко убит, однако ж, и ему кровь открыли.По возможности, всем и всех удовлетворяю. В услугахГосударя Императора мои люди. Интересовался знать,что и от кого, один ответ: от предводителя. Сейчасполучил известие от Чембарского лекаря Цвернера,который находится при Государе Императоре, чтоздоровье Его Величества в отличном положении.Фельдъегерь с бюллетенями такого содержания посланв столицы; но за всем тем, ближе месяца, говорят,Государь Император выехать из Чембара не может».Императрицу Александру Федоровну, действительно, ожидали одно время в Чембаре и приготовили длянее помещение в здании присутственных мест, но онане была, нужно полагать потому, что после удачно сделанной государю операции течение болезни пошлоудовлетворительно и опасности никакой не предвиделось; но свита императора вся возвращена былаиз Тамбова, и в Чембаре закипела жизнь и деятельность, дотоле небывалые. Со стороны губернаторасделано было распоряжение об усилении пожарнойкоманды и полиции двойным комплектом нижнихчинов, посланных из Пензы с частным приставоми квартальными, и вместе с тем строжайше предписано было городничему наблюдать, чтобы в городе былоспокойно, тихо, безопасно и во всем соблюдалась чистота и благопристойность. Для государя и свиты егопосланы были экипажи и лошади из Пензы, и на училищном дворе выстроили на скорую руку кухню и навес для лошадей и экипажей. По случаю ежедневногоотправления фельдъегерей и курьеров в Петербурги обратно, увеличено было число троек по трактуиз Чембара в Москву чрез Тамбов и Рязань, чтоб проезжающие не терпели недостатка в лошадях.III.Император Николай Павлович вел в Чембаре совершенно уединенную жизнь, вставал, по своей обыкновенной привычке, рано, часов в 5; утром, до завтрака,занимался делами, а потом читал или писал. Первыедни, до 5-го сентября 1836 г. он не выходил из комнаты и даже не одевался, против обыкновения своего,чтоб не повредить сращения кости; вообще емузапрещено было всякое излишнее движение. Тихаяи уединенная жизнь в Чембаре ему, видимо, понравилась, но она в первое время, конечно, имела свои неудобства и лишения, пока все не устроилось, так какв городе трудно или совсем невозможно было достатьничего, что требовалось для стола и вообще для жизни, сколько-нибудь комфортабельной. Начиная с вин,фруктов и разных колониальных предметов и кончаяговядиной, хлебом, зеленью, даже маслом сливочным — все, до малейших мелочей, доставлялосьна курьерских из Пензы, иногда по несколько разв сутки. Естественно, что говядина не всегда отличалась должной свежестью, что видно из письма гр. Бенкендорфа к Панчулидзеву, в котором он, благодаряза доставленные 27 августа припасы и вина, сообщает, что судаки и лещи оказались сонными, а говядинас духом. Для устранения подобных вещей, из Пензыотправился в Чембар торговец мясом и погнал скот,чтобы убивать его на месте; приглашены были тудаи булочники. Вина в Пензе оказались плохими и выписывались после прямо из Москвы.Помещение, которое занял государь, состоялоиз трех непроходных классных комнат, расположенныхв ряд и выходящих на площадь. Средняя комната, более других просторная (1 класс), служила ему кабинетом, направо небольшая комната 3-го класса была егоспальней, а налево, 2-й класс, служил рабочим кабинетом гр. Бенкендорфа; перед этими тремя комнатами,со двора, были довольно просторные зал и прихожая.На площадь выходил балкон, который от взоров любопытных был наглухо обтянут парусиной, с отверстиями в трех местах, через которые император НиколайПавлович производил иногда наблюдения уличныхсцен. Раз он увидел отставного старого солдата, просящего милостыню, и сильно разгневался. Сейчас жепослал узнать: кто такой, в каком полку служил,из какого села и почему ходит по миру? Оказалось, чтосолдат имел родных в с. Маче, достаточно зажиточныхкрестьян, которые его содержали, но он привык бродяжничать и просить милостыню, и от этого никакне могли его отучить. Досталось, говорят, порядкомза это как солдату, так и городничему, исправникуи инвалидному начальнику.Пользуясь пребыванием государя в Чембаре, к нему,конечно, многие обращались с прошениями, которыесвободно принимал от всех гр. Бенкендорф и потомдокладывал его величеству. Случилось раз, что трикакие-то солдатки, заведомо свободного поведения,подали прошения об оставлении при них детей ихиз кантонистов. Государь разгневался на такие просьбы их, приказал расследовать, по чьему наущению этобыло сделано, и кто писал солдаткам прошения.По следствию оказалось, что их надоумили просить обэтом коллежский секретарь Васильев, губернскийсекретарь Черноухов, коллежский регистратор Исаеви мещанин Пономарев, которые сами сочиняли и переписывали им прошения. Ко всему этому обнаружилось,что господа эти баклушничали, нигде не служили,ничем не занимались, а больше пьянствовали и развратничали. Николай Павлович приказал всех их«за развратное поведение и вовлечение неопытныхлюдей в незаконные просьбы отдать в солдаты». Высочайшее повеление приведено было в исполнение немедленно, и злополучные ходатаи по чужим делампротерли солдатскую лямку три месяца. В конце ноября 1836 г., как видно из дела, они были прощены и водворены по месту жительства их, по всеподданнейшему ходатайству генерал-адъютанта гр. Бенкендорфа.5-го сентября, в 2 часа дня, государь в первый развышел из дому и сделал небольшую прогулку по городу. На базарной площади строились в то времяПокровская церковь и тюремный замок, и он осматривал эти постройки.В бюллетене этого числа было сказано:«Государь Император чувствует себя весьма хорошо,и сращение до того укрепилось, что Его Величество могодеться и прохаживаться на открытом воздухе.Подписали: Лейбмедик Аренд. Уездный врач Ф. Цвернер. Скрепил флигельадъютант Львов».В ознаменование этого дня, находившиеся налицов городе дворяне и чиновники, 6-го числа служилиблагодарственный молебен и собрали 355 рублей дляпогоревших 10 дворов однодворцев в с. Полянах.По докладу об этом государю, его величество благодарил жертвователей и, присоединив к этим деньгамсвоих 500 р., повелел раздать пострадавшим от пожара. С этого дня здоровье императора Николая Павловича стало быстро поправляться, и 7-го сентября ончувствовал себя уже настолько хорошо, что на другойдень решился выехать из Чембара. Накануне отъездаон пожелал отслужить благодарственный молебен,по случаю своего выздоровления, и с этою целью пригласил к себе местного благочинного, протоиереяо. В. Керского, который и явился в 8 ч. вечера с причетником. Облачившись, он начал службу обычным возгласом, но, вместо знакомого ему голоса причетника,услышал вдруг чистый и приятный бас — запел самгосударь. — Рассказывают, что о. В. Керский первоевремя смутился и оробел до того, что забыл, чтодальше следует, и государь сам подсказал ему порядокслужбы, которая пошла затем без перерыва, и в продолжение которой он сам пел вместе с причетником.На другой день, 8 сентября, в 9 часов утра, император Николай Павлович выехал из Чембара по направлению к Тамбову, пробыв в нем ровно две недели.Перед отъездом к нему явились откланяться предводитель дворянства, городской голова и некоторые чиновники. Прощаясь с ними, государь милостиво благодарил их за тот покой, который они доставили емуво время болезни, и щедро наградил каждого: предводителю дворянства пожаловал подарок в 1000 р.;городничему — тоже подарок в 1000 р. и соблаговолилпринять старшего сына его на казенный счет в Московский кадетский корпус; уездному врачу Цвернеру — подарок в 2000 р. и деньгами 3000 р., частномуприставу и всем квартальным надзирателям — годовой оклад жалованья; протоиерею Керскому — 500 р.и священнику Гаврилову со всем причтом — 500 р.;городскому голове — подарок в 300 р. и исправнику —подарок в 1000 р.; на уездное училище и на городскуюбольницу пожертвовал по 5000 р. и на постройкуПокровской церкви — 1000 р. Не забыты были и почтальоны, доставлявшие провизию из Пензы, всем имприказано было выдать по 50 р.Собравшаяся с раннего утра толпа народа, радостная в сознании полного излечения своего любимогомонарха, с восторженным криком «ура» и с добрымипожеланиями провожала царя через весь город и далее, версты за четыре от города, и эти проводы представляли совершенную противоположность с печальной встречей две недели тому назад. Множество экипажей следовало за царской коляской. На четвертойверсте от города к с. Поиму, где дорога перерезывается глубоким и крутым оврагом, народ на руках своихпереправил через овраг царский экипаж, из боязни,чтоб не случилось опять какого-нибудь несчастия,и Николай Павлович, тронутый таким выражениемлюбви и преданности, одарил многих деньгами. Здесьон расстался с народом, пожелавшим ему благополучного пути, и в 11 ½ часов пополуночи был уже за границей Пензенской губернии.Так кончилось пребывание императора НиколаяПавловича в Чембаре, — пребывание, нарушившеетихую, однообразную и скучную жизнь уездного городка. Воспоминание об этом событии до сих пор ещеживет в памяти Чембарцев, и дворянство Пензенскойгубернии позаботилось сохранить его навсегда.Во время губернских выборов, бывших 3 февраля1837 г., оно составило положение, чтобы, в ознаменование высочайшего посещения Пензенской губерниив 1836 году и для увековечения воспоминания о выздоровлении императора Николая после несчастногослучая, учредить, на счет всего дворянства, в г. Чембаре, при уездном училище, пансион для детей бедных дворян Пензенской губернии, преимущественносирот, а в доме, где имел пребывание император,устроить домовую церковь, «для отправленияв оной — как сказано в постановлении — во все торжественные и праздничные дни службы и молебствия о вожделенном здравии всемилостивейшегоГосударя и всего августейшего дома».14 декабря 1837 г., последовало высочайшее соизволение на приведение в действие постановлениядворянства. Министерство народного просвещенияуступило для этого дворянству дом, принадлежавший уездному училищу, за 12,000 р., а училище переведено было в каменный двухэтажный дом, пожертвованный для него купцом 1-й гильдии Хлюпиным,пожелавшим участвовать в этом общеполезном деле.Пансион открыт был в августе, а церковь освящена8 сентября 1838 года, — день совершенного выздоровления императора Николая Павловича.Из комнаты, служившей кабинетом царским, сделаналтарь. Воспитанники пансиона, помещавшегосяв отдельном флигеле, переведены были после в Пензенский дворянский институт, а домовая церковьсуществует и поныне при училище, преобразованном из уездного в городское трехклассное; она носит название «Царской» и содержится на счет дворянства. 20 июня 1882 г.* * * * * * *
ПЕНЗЕНСКАЯ АРХИВНАЯ СТАРИНА«Русский архив», 1896 год, кн. 4
К ПУТЕШЕСТВИЮИМПЕРАТОРА НИКОЛАЯ ПАВЛОВИЧА ПО ПЕНЗЕНСКОЙГУБЕРНИИ, В 1836 ГОДУ
А. Два распоряжения Пензенского гражданского губернатораА.А. Панчулидзева, по случаю приезда в город Пензу императора НиколаяПавловича:а) Предписание Пензенскому полицеймейстеру от 23 Августа 1836 года,с надписью секретно: «В городе Пензе состоят под надзором: Гродненскийпомещик Цедронский и Белостокский помещик Лыщинский. Предписываювам, на время предстоящего высочайшего в Пензе пребывания, усилитьза Лыщинским и Цедронским надзор полиции; причем объявить им, чтобы ониво все то время, которое государь император изволит пробыть в Пензе, былив своих квартирах безвыходно. За точным сего исполнением наблюдите».б) Список домов города Пензы, в которых назначены помещения для лиц,сопровождавших государя:1) В доме Городецкой, подле губернатора, Бенкендорфу; при нем флигельадъютанту полковнику Львову и одному писарю. Одна квартира всем.2) В доме Якова Васильевича Сабурова — генераладъютанту Адлербергу.3) В доме Николая Васильевича Загоскина — статссекретарю Позену, и принем чиновнику.4) В доме Любови Сергеевны Загоскиной — лейбмедику Аренду.5) В доме г. Жедринскаго — полковнику Рауху.6) В доме Ивана Ивановича Селиванова — фельдъегерю.7) В доме Чемизова — магазинвахтеру.8) В доме Прасковьи Петровны Бекетовой — двум писарям.9) В доме Халкиоповой — двум фельдъегерям.Б. Донесение Городищенского городничего майора Литвинова, Пензенскому губернатору А.А. Панчулидзеву, от 27 Августа 1836 года, о благополучном проследовании через уездный город Городищи императораНиколая Павловича:«Сего Августа 24 числа, пополудни в первом часу, совершил свое путешествие чрез город Городищи его императорское величество государь император, сменив за городом лошадей, где оные его величеству были приготовлены.Никуда в городе не заезжал, кроме проезда. Я имел счастье встретить и проводить чрез весь город. Как заметно было, его императорское величество изволил быть при народном восклицании ура довольно весел, и трем присяжнымГородищенского уездного казначейства и одному в бессрочном отпуску находящемуся рядовому Яковлеву всемилостивейше пожаловал по 10 руб. ассигнациями. О столь счастливом для города Городищи событии вашему превосходительству долгом поставляю сим почтительнейше донести».В. Справка, данная Пензенским губернатором А.А. Панчулидзевым графуА.X. Бенкендорфу, по письму последнего из Чембар, от 1 Сентября1836 года, о доставлении примерного сведения, какую сумму следуетпрепроводить к нему, губернатору, для заплаты за все доставленныеиз Пензы в Чембар припасы, по случаю пребывания там государя:«В числе съестных припасов, в Чембар отправленных, с 26 Августапо 2 Сентября, зелень вся вообще и часть фруктов посланы безденежно из казенного сада, в Пензе существующего. Равным образом безденежно посланыфрукты и некоторая часть рыбы и дичи от помещиков. Того же, что приобретено здесь покупкою, как то съестных припасов и других вещей, включая в точисло разные принадлежности, необходимые при отправлении, на укладкуи укупорку, послано на 1867 р. 83 коп. Да прогонов употреблено 208 р. 70 коп.Вся сумма ассигнациями».Г. Отношение графа А.X. Бенкендорфа Пензенскому губернаторуА.А. Панчулидзеву, из г. Чембар, от 8 Сентября 1836 года:«Милостивый государь Александр Алексеевич! Государь император, выезжая из Чембара, всемилостивейше пожаловать соизволил городу: в церковь1000 р., в уездное училище 5000 р. и в градскую больницу 5000 р.; городничемуКобце подарок в 1000 р. и благоволил изъявить соизволение на определениестаршего сына его Александра в Московский кадетский корпус; уездномупредводителю дворянства Подладчикову подарок в 1000 р.; уездному врачуЦвернеру подарок в 2000 и деньгами 3000 р.; частному приставу Пеморовуи квартальному Васильеву годовое жалование; протоиерею Василию Керскому500 р.; священнику Гаврилову со всем причетом 500 р.; градскому головеподарок в 300 р. и исправнику Щетинину подарок в 1000 руб.Имея честь уведомить ваше превосходительство о сей высочайшей воле,имею честь препроводить при сем одиннадцать тысяч рублей ассигнациями,всемилостивейше пожалованные училищу, больнице и в церковь, и покорнейше прошу сделать распоряжение о выдаче годового жалования частномуприставу Пеморову и квартальному Васильеву. Все же прочие, как деньги, такподарки, розданы мною по рукам, и на счет определения сына городничегов Московский кадетский корпус распоряжение сделано.С совершенным почтением и преданностью имею честь быть вашего превосходительства покорнейший слуга граф Бенкендорф».
Император Николай IИван Созонтович ЛУКАШЧЕМБАРЫ
Император Николай I, в неизменном сопутствии утешителя русских сердец и утирателя вдовьих слез, шефажандармов графа Бенкендорфа, изволил совершатьв 1836 году путешествие по империи. Под неведомымдаже географам уездным городом Чембарой лошадипонесли экипаж государя. Одни историки утверждают,что вылетела из заднего колеса втулка, другие же, чтобыл нетрезв императорский кучер, замеченныйи ранее в сих опасных по роду службы пороках...Но под Чембарой, в сухой степи, к ночи, случилосьнесчастье: коляска с раската опрокинулась под откос...Граф высвободил голову из душистой и тесной тьмыкивера... Лошади сбиты в кучу, треснуло разбитое дышло. Под откосом, в канаве, лежит ничком бородатый кучер. А в темноте на дороге кто-то стонет сквозь зубы.— Боже мой, государь! — узнал граф Бенкендорфголос Николая Павловича.Император, опираясь на помятый кивер, приподнялся на локте. Простонал...— Нога, граф, нога…В канаве внезапно очнулся и кучер. Встал, лохматый,огромный, в изорванной бархатной безрукавке, и молча начал отпрягать лошадей.Безветренная была ночь. Трепетали над степьюзвездные стремнины. Помятый кивер Бенкендорфположил под голову Николая. Император стонал.Граф поспешил к кучеру.— Не возись, марш в город, верхом, всех сюда, докторов, солдат, жандармерию, марш!Кучер, вряд ли толком что-нибудь разумея, прыгнулна коня. Ускакал.Бенкендорф прикрыл императора шинелью и сталрядом на корточки...А тропой, подле дороги, брел в ту ночь степьюиз Чембары, Бог весть откуда и куда, отставной солдат,старик об одной ноге. Бодро постукивал по ходу своейдеревяшкой. И приметил солдат, что с начальствомстряслась беда: коляска вверх колесами перевернута,а само начальство в пыли, на дороге лежит.Снял старый солдат замасленную свою бескозыркуи ступил с тропочки на дорогу.— Кто таков? — спросил Николай Павлович, когдастарый солдат склонился над ним тощей тенью.— Ты кто таков есть? — прикрикнул и графБенкендорф.— Белозерского полку отставной капрал.— А, солдат, — успокоился император и звучносказал: — Здорово, служивый!— Здравия желаем, — прошамкал старик.— Вот видишь, какая со мной беда... Тебя как звать?— Чего-с? — старина не расслышал, от старости былтуг на ухо.— Звать как? — крикнул Бенкендорф.— А звать Карпушин Антип, капрал, говорю...— Граф, не насмешка ли? — приподнял головуимператор. — Самодержец Севера, повелитель обширнейшей империи в степи под чужой шинелью, с разбитой ногой, а над ним этот глухарь, бродяга, солдат...Император покусал обсохлые губы. Его томил жар.— Пить хочу, граф.Но ни вина, ни воды у Бенкендорфа не было.— Ах, Боже мой, старик, где тут вода, нет ли воды? —граф потряс инвалида за плечо.— Воды надоть? Вода у мене, вашбродие, есть,у фляге припасена...Глотнув, Николай Павлович поморщился, но вода егоосвежила, и он весело позвал инвалида.— Старик, а знаешь ли ты, кого напоил?— Чего-сь?— Знаешь ли, что напоил своего государя?Старый солдат прищурил тусклые глаза и молчапожевал губами.— Ты чего же молчишь?— А, может, ты, вашбродие, врешь? Хорош государь,когда себе ноги переломал.— Чудак, я вправду царь твой, — грустно сказалНиколай и отвернулся.— Поди-поди, старик, прочь, — зашептал АнтипуКарпушину Бенкендорф, но старый не расслышал.Присел он на дорогу и пристально стал смотретьна затихшего императора. Был безногий капрал дряхлым, глухим, с двумя турецкими пулями в бедре, с рубцами от фухтелей и шпицрутенов на тощей спине.Видывал он царицу Екатерину, царя Павла и царяАлександра — все померли. А нынче на дороге будтои еще царь лежит.— Слушай, служба, — повернул к нему голову Николай. — Вот я на звезды смотрел, а сам думал: много липосле всего такого царь стоит.— Чего-сь? — не расслышал Антип.— Скажи мне, солдат, много ли стоит царь?— Царь... — капрал пожевал морщинистыми губами.Задумался. И сказал, пощипывая жесткий сивый ус:— За царя бы я рублев двадцать девять дал...— А почему так мало? — удивился Николай.— А потому, батюшка. Уж коли Царь Небесныйза тридцать рубликов продан, царь земной, надо думать, стоит дешевле...— Старый дурак! — вспылил граф.— Не ругай его, — сказал император и замолчал.А потом добавил:— Дай солдату червонец, пусть уходит.И махнул рукой.— Уходи, старина, уходи... Дешево, брат, Царя Небесного оценили.А на дороге уже пылали факелы, гикали казаки.Старый капрал принял червонец, поклонился начальству и, держа шапку в руке, побрел в темень, Богвесть куда...* * * * * * *

Владимир Лаврентьевич САДОВСКИЙПАГУБНЫЙ ДУХ1Вёрсты, вёрсты, вёрсты...С грохотом катится тяжёлая коляска. За ней далекотянется серый шлейф. В пыльной завесе тонут встречающиеся на пути деревенские избы и поникшие подсоломенными стрехами домишки заштатных городов.Сумерки и пыль помогают взору отдыхать от утомительных, не радующих сердце, картин. Не будешьже обманывать самого себя: не привлекателен виду государства, в котором милостью божьей стал онсамодержцем...Император негромко вздыхает. От окружающейнеприглядности, от нескончаемой дороги ухудшаетсяи без того дурное расположение духа. Обременительной кажется теперь добровольно избранная рольфельдъегеря.Днём и ночью вторую неделю трясётся императорв коляске. Даже сны он видит такие же, как дорога:длинные, бессмысленные, не имеющие ни начала, никонца. Во снах возникает облик увядающего красавцабрата Александра с какими-то фривольными цветными лентами, уместными на дамских нарядах, ноотнюдь не на гвардейском мундире. Щёголь и селадон был благословенный братец. И ещё ханжа: любил поговорить о спасении души, о схиме, которуюсобирался принять. Монахом не стал, а о благородных девицах Смольного института имел попечение досамой смерти.Вот из-за покойного брата и его наперсника графаАракчеева и тянется утомительное состязание с изматывающими просторами. Велика Российская империя:вторую неделю мчится коляска, вторую неделю едутони с Александром Христофоровичем в Чугуев — маленький городишко, ставший по прихоти Аракчеевацентром военных поселений Слободской Украйны.Перед тем, как привычно подремать под вечер, царьна минуту открывает глаза. Всё такой же неодолимойи бесконечной кажется позолоченная закатом пыльная дорога, всё так же мелькают вдали на пригоркеполосатые верстовые столбы... Словно чьи-то голенастые ноги в пёстрых партикулярных панталонахнеутомимо вышагивают по дороге впереди коляски.Шаг у них ровный, муштрованный, и это кажетсяособенно возмутительным и непристойным: партикулярным не положены военные наклонности и привычки. Не имеют права партикулярные подражатьвоенным, а тем более—заскакивать вперёд. Военныелюди — опора государства, правая рука царя...Правда, тогда в декабре на Сенатской площади этарука попыталась не подчиниться, но он, слава богу,не растерялся, быстро вылечил её. Болезнь занеслив армию со стороны. И кто занёс? Всё те же панталоны и фраки! Никогда он не забудет того зла, котороеидёт от цивильных людей... Разносчики вольнодумства! Во Франции вторую революцию произвели,короля Карла — законного государя — изгнали... Всебедствия французские из-за этих адвокатов и литераторов: панталонники и фрачники народ в смутывтягивают.Бог миловал: от адвокатов Россия избавлена, но литераторы у неё есть. Среди них встречаются полезныелюди, истинные сыны отечества — Фаддей Булгарин,Нестор Кукольник. Прочие же находятся под неусыпным наблюдением Александра ХристофоровичаБенкендорфа. Он принимает надлежащие меры дляпредотвращения колебаний умов. Пушкин вознамерился писать историю Пугачёва, позабывая о том, чтомятежник и государственный преступник не можетиметь личной истории. Это и было указано ПушкинуАлександром Христофоровичем. Впрочем, опасатьсяне следовало: не затронут тлетворным духом образования ум российского жителя. Он не воспринимаетвредных и опасных мыслей иных сочинителей. Ведьвы сами же писали, камер-юнкер:«...ложная мудрость мерцает и тлеетПеред солнцем бессмертным ума...».Прекрасно сказано! Чуждой, ложной мудростьюне затмить ясного ума благоденствующего россиянина... Хотя, если припомнить, плохо ценит он своё благоденствие. Сколько причин находилось для возбуждения умов! Начиная с того декабрьского мятежав Петербурге, никак нет покоя в государстве...С одобрения брата учреждены Аракчеевым военныепоселения. Тянутся они на тысячи вёрст от Новогородской губернии до Украйны. Пользы от поселений оказалось мало, а неприятностей — тьма. Бунтовалипоселенцы в Чугуеве, два года неспокойно было в поселениях Бугского войска, а то, что случилось пять летназад в Новогородских поселениях, ни с чем уж несравнимо: прямой мятеж. Так вот ни одного спокойного года.С покойниками нелепо спорить. Умерли и брати «преданный без лести» Аракчеев и оставили своёнаследство, которому трудно найти применение.Хлопот с военными поселениями много. Но отказаться от них нельзя. Это всё-таки армия — опора государства. Из-за неё приходится мириться со всякиминевзгодами дальнего пути.Необычайная держится жара. Даже не верится, чтотакой зной может быть в конце августа. В небе — ниоблачка, ни единой птицы. Только под вечер приходит прохлада, и легче становится дышать. Потомуи дорожат путешественники часами ночной свежести. Вечером и ночью уже не такой утомительной,раздражающей кажется дорога.Бойко несется в сгущающихся сумерках тяжелаяколяска. На всех станциях Тамбовского тракта ждутее сытые, застоявшиеся кони. В душевном смятениидавно уже живут станционные смотрители. Которыйдень из конца в конец тракта непонятно зачем скачутдруг за другом на взмыленных лошадях незнакомыефельдъегеря. Каждый день проверки, окрики, а инойраз и зуботычины. Видно, должен проезжать здеськто-то важный чином.Ямщикам проще. Они мчатся с бубенцами и колокольцами, не ведая, кого везут, а потому и незаметноу них ни трепета, ни страха. Изредка подхлестываялошадей, возницы кричат:— А, ну-ка, залетные! Наддай, соколики!..Но тому ямщику, что довелось везти в потемкахкаких-то господ, не желавших отдыхать на станции,то и дело приходится сдерживать лошадок.— Ну, и темень! Хоть глаза коли — зги не видно.Днем-то поспокойнее ехать, — ворчит ямщик негромко, себе под нос, перебирая в руках вожжи.— Порассуждай еще, болван, — бесстрастным голосом говорит Бенкендорф. — Отправлю на съезжую:там тебе покажут. Не рассуждай! Следи-ка получше за дорогой...— Уследишь в такой темени. Долго ли до греха.Ночью-то отдыхать бы, ваше высокородие.Не на пожар, поди-ка, скачем?«Не на пожар»...Царь усмехается ямщицкому простодушию. Не знает,борода, кого везет... Не всегда так страшен пожар, какего ожидание. Знаешь — загорится, непременно загорится, а когда и где — неизвестно. Эта неопределенность больше всего тревожит императора, заставляетнеделями кочевать по российским просторам, вот так,как сейчас...В густой тьме августовской ночи уже не видны раздражающие полосатые версты. Дремлет умиротворенный прохладой император. Благостной тишиной и запахом вянущих трав наполнена степь от края до края...Мир на земле.2Иван сокрушенно качает головой и пристальносмотрит на поблекшее небо.Ну и жарища, господи твоя воля!..Всё замерло, всё поникло от зноя.Зыбкие, прозрачные волны струятся над спалённойсолнцем степью. Зной плывёт над овражком, где журчит тоненький ключ. Удивительно, как сберегласьв неглубоком овражке, заросшем сизой полынью, студёная светлая вода. Ею наполнена теперь солдатскаяфляжка... Хотя, что толковать про воду: человеку сберечь свою силу, перенести все невзгоды было ещётруднее.Молодым парнем увезли Ивана Михайлова из села,где остались родные, где жила ненаглядная любушка.Напрасно закрывать глаза и силиться представитьсебе облик её: двадцать пять лет — не малые годы,много воды утекло с той поры. Осталась в памятитолько тяжёлая светлая коса, смущённая улыбкана пухлых алых губах любушки, которую исступленно целовал он в последний вечер... Уж лучше не вспоминать, не бередить душу.Много довелось повидать за двадцать пять лет, поканаходился Иван Михайлов в царской службе. Воевалс двунадесятью языками безбожного Бонапарта, ходилс русскими армиями до Парижа и Арзрума, от тяжёлойруки начальства лишился двух зубов, а позднее той жерукою был вознаграждён медалями за верную службуи храбрость.Не верилось ему, что можно дослужить до полногосрока. Вражеская пуля не так была страшна, как муштра и тяжкие наказания в своём полку. На глазаху Ивана Михайлова умирали такие же, как он, солдаты, прогнанные сквозь строй и засечённые на смерть.Но ему посчастливилось: выдюжил до конца, вытерпел всё. Теперь вольный, как птица, шагает отставнойсолдат к себе домой. Кто там у него остался в живых,кто там ждёт седого ссутулившегося старика — обэтом не думает Иван Михайлов. Что бы там ни было —на всё воля божья. Поди-ка, найдётся кто-нибудь, светне без добрых людей. Хоть и не близко родная сторонка, а не миновать идти. Своя-то земля и в горсти мила.Вот и держит путь в дальнюю деревеньку отставнойсолдат. Третью неделю идёт к Чембар-городу, откоторого рукой подать до деревни.Немало вёрст отшагал Иван Михайлов. За дорогупотемнел от пота, пропылился старый мундир, потускнели чищенные толчёным кирпичом медали и пуговицы. Побелела солдатская бескозырка, порыжели стоптанные сапоги. Теперь Иван Михайлов мало заботитсяо своём бравом виде. Отросла седая щетина на щекахи подбородке, пыль легла в морщинах вокруг потускневших глаз. Одной только думой полон он: поскореебы попасть домой, отдохнуть немного после такой дороги, а там приняться и за дела. Может быть, в пастухивозьмут или сторожем к господам поступить удастся...Бобылём доживать век будет: замуж за старого солдата никто не пойдёт. И ему ли о свадьбе думать, когданет ни кола, ни двора?..Вздыхает старый солдат и, покряхтывая, поднимается с земли, опираясь на кленовый посошок, с которым не одна сотня вёрст пройдена. Теперь-то уженедалеко родимая сторонушка. Скоро свидится с нейИван Михайлов...Вечер близко, а жара не убывает. Рыжая прокалённая земля лежит под бледно-голубым небом безгласная, молчаливая. Ни колокольчика, ни цокота подковне слышно на дороге, протянувшей нитки «полосатых» вёрст от края до края земли. Только здесь, в стороне от дороги, около оврага, где весело журчит светлый ключ, звонко стрекочут постреливающие кузнечики.Мир и тишина на земле.3Как будто в воду глядел повытчик уездного судаФома Модестович Звонарёв, когда говорил сыну:— Ох, не завидую тебе, Платошенька! Хлебнёшь тыгорюшка через свой нрав... Нельзя строптивым бытьв нашем положении.Сбылось отцовское пророчество. Много напастейвыпало на долю Платона Фомича за три десятка лет,прожитые на свете. Пока был мал, доставалось Платоше от учителей, а когда подрос и поступил в уездныйсуд, немало терпел от недоброхотов.Никогда Звонарёв не заботился об осторожностии не искал ничьего благорасположения. Он был исполнителен и аккуратен, но угодливостью не отличался.За это его и не жаловали. Чиновники, сидевшие за соседними столами, насмехались и презирали Звонарёваза то, что он не принимал подношений от просителей,а начальство не одобряло его поведения в службе:никакого обнадеживающего промедления Звонаревне допускал. Он сразу же выкладывал просителю все,хотя это могло быть неприятным, умаляющим мудрость лиц начальствующих.Другой рассудительный человек, находясь в подобном положении, не лез бы на рожон ради какой-топравды. Платона Фомича же словно бес подзуживал.Со службой пришлось распроститься, когда выложилон всё про свой уездный суд приезжавшему с ревизией сенатору. После такой неудачи другой упал бы духом, а этот маленький человек с задорным светлымхохолком над высоким чистым лбом, с тёмными глазами, глядевшими спокойно и весело, казалось, неунывал. Жил Звонарёв со старушкой-матерью вдалиот людей, от шума, на самом краю города в покосившемся деревянном домишке. Вокруг него развёлплантацию. Росли на ней отменные ананасные дыни,которые охотно покупали здешние помещики. Прежние сослуживцы, потешаясь над Звонарёвым, частенько забрасывали на его грядки дохлых кошек,разбивали камнями созревшие дыни, но когда ПлатонФомич завел пса-волкодава, злые шутники сразу же унялись и оставили Звонарёва в покое.О сыне старого повытчика, изгнанном со службы,редко кто вспоминал, но без Платона Фомича нельзябыла обойтись в трудную минуту. За самую малуюплату он мог написать прошение или жалобу, мог посоветовать, как лучше дать ход бумаге, а самое главное — никто лучше его не мог ободрить упавшегодухом человека.— И до царя и до бога правда дойдёт, как бы ни тщились её подавить, — убеждённо говорил Звонарёв,садясь к столу с очинённым пером и листом бумаги.Если бы прошения, написанные красивым чёткимпочерком Платона Фомича, попали в руки думающегочиновника, то он заметил бы, наверное, несоответствие этой бумаги установленной форме. Не смиренную просьбу, а смелую требовательность можно былопочувствовать в прошении. Но вдумываться в содержание бумаг чиновников никто не обязывал, а потомуникто не улавливал предосудительного духа в прошениях, вышедших из-под пера Звонарёва. И сам ПлатонФомич в них не замечал ничего настораживающего.В глубине души он был уверен, что говорить о справедливости надо так, как подсказывает совесть. Отыскивать для этого каких-то особых слов нет надобности.Когда проситель бережно прятал написанную Звонарёвым бумагу и, поблагодарив его, оставлял на столе деньги, смущённый Платон Фомич не знал, кудадевать себя: он краснел, что-то невнятно бормотали желал только одного — поскорее спрятаться от всехвзоров в зеленых зарослях огорода. Там он проводилза работой большую часть дня, там он отдыхали вечерами, радуясь окружающей тишине. Звонаревуказалось, что нет лучше счастья, чем то, котороеобрёл он в этом уголке. Здесь всё было таким скромным, даже убогим, что никак не могло привлечьзавистливого взора, породить злобы. И это особеннорадовало Звонарева.На смену дневному зною приходила прохлада августовских вечеров. Стихало всё вокруг. Реже слышалсястрекот кузнечиков.Миром и тишиной была объята земля.4Резкий толчок, треск коляски и крик перепуганного кучера в мгновенье стряхнули дремотное забытье.Царь встревоженно открыл глаза, но прежде, чемсмог что-либо понять, почувствовал неприятное ощущение невесомости своего тела. Он летел в какую-тобездну... Летел, кажется, целую вечность...Судьба всё же благоволила ему. Пока Бенкендорфи оправдывающийся плачущим голосом кучер зажигали фонарь, пока искали тропинку, ведущую в овраг,Николай поднялся на ноги. Морщась, он попыталсяпошевелить левой рукой, но она была чужой, непослушной.Боль от плеча растекалась по всему телу. Во ртубыло противно, сухо, а губы дрожали от непроходящего волнения и растерянности, в которой не хотелось признаться самому себе.«Какая глупейшая история, — раздражённо подумал Николай, стремясь превозмочь боль и взять себяв руки. — Венценосец валяется в овраге, словно пьяный ямщик».Царь стал выбираться наверх. Сапоги вязли в рыхлой сухой земле. Она шурша осыпалась на дно оврага,где растерянный и разгневанный государь минутуназад размышлял о своём жалком положении. Можетбыть, ещё раз пришлось бы ему скатиться по крутомусклону вместе с комьями земли, если бы не пришлана помощь чья-то рука, схватившая за полуоторванный левый рукав мундира. Николай скрипнул зубамиот острой ослепляющей боли.— А вы на мое плечо обопритесь, на плечо, посподручнее вам будет, — послышался рядом незнакомыйголос.— Сильно ушиблись, знать, ваше благородие?— Руку, кажется, повредил...— Это полбеды ещё! С этакой кручи свалиться —с головой распрощаться недолго. Благо впотьмах-тоездить. В тутошних местах овраги страшеннейшие...Я как услышал шум, сразу подумал: «Видно, бедаприключилась с кем-то...».— Всё горит. Пить хочу!— Водицы дать? Студёная, из родника.Николай с жадностью припал к солдатской фляжке. Капли падали с усов, холодя пальцы. Вода казалась удивительно вкусной.— Ну, спасибо тебе, — возвращая фляжку, сказалимператор.— На доброе здоровье, ваше благородие.— Солдат?— Так точно, был солдатом. Отслужил полный срок.Теперь домой добираюсь.— Где мы находимся?— Около Шалалейки. Деревенька тут есть такая.— Чембар далеко?— Недалече, поменее десяти вёрст.— Неужели столько шагать? — подумал вслухНиколай. — Коляска поломалась, кажется.— Ничего, ваше благородие, дойдём потихонечку, —ободрил Иван Михайлов. — Я поддерживать буду.Поздней ночью, облаянные всеми собаками, чуткий сон которых они потревожили, путники добрелидо Чембара. Бенкендорф был послан разыскиватьгородничего, не подозревавшего, подобно другимгорожанам, какое великое счастье выпало на долюстепного городка.Даже громкое побрехивание собак не могло пробудить чембарских обывателей. В такую позднюю порумногие досматривали девятый сон.Темнота скрывала весьма прискорбный вид высочайшего гостя. Император знал, что мундир на нёмпорван и перепачкан, что если бы не солдат, на которого он опирался всю дорогу, то неизвестно, как быони ночью добрались до Чембара. От этих мыслей ещёмрачнее становилось на душе самодержца, поддерживаемого плечом старого солдата. Царь желал поскорее добраться до городничего и отпустить своегоповодыря, который не знал, кого он ведёт. И солдатухотелось побыстрее развязаться с нечаянными хлопотами, так некстати свалившимися на него.«Всю ночь канителюсь с этим барином, — думалИван Михайлов. — Поди-ка, на косушку солдату раскошелится?.. А может, и не даст… От господ ждатьхорошего — помереть семь раз можно. Жизнь вотпрожита, а чем её вспомянуть?».Тоска охватила Ивана Михайлова, глыбой свалилась на сердце. Солдату нечем стало дышать. Казалось, ещё миг — и рухнет он посреди ночной улицы.Михайлов остановился и с трудом перевёл дыхание.— Раскис, старина? — послышался насмешливыйголос Николая.— Притомился, ваше благородие, — подтвердилсолдат и, смахнув с глаз невольно набежавшую слезинку, грустно прибавил: — Плохой ходок-то я теперь.Всю силушку там оставил...— За богом молитва, за царем служба не пропадают. На-ка вот тебе за хлопоты. Дальше можешь не сопровождать, — сказал снисходительным тономНиколай. Он сунул в руку растерявшемуся от неожиданности солдату помятую ассигнацию и зашагалдальше один.5В Чембаре резиденцией Николая стало уездноеучилище. Из окон его была видна пыльная дорога,терявшаяся вдали среди жнивья.Оттуда из степной округи по этой дороге со скрипом двигались к городу обозы. Уныло ревели коровы,привязанные к задкам телег, пронзительно визжалисвиньи, на разные голоса гоготали гуси. Всю эту живность гнали и везли в город на продажу.В Чембар же гнали за полтораста вёрст нагульныйстепной скот для императорского стола. Едва успеваяменять лошадей, не задерживаясь ни на минуту, нарочные везли живую рыбу. Сделанное Бенкендорфомсерьёзное внушение возымело действие. Пензенскийгубернатор больше не допускал небрежения: ни одинсонный осётр не поступал на царскую кухню. Самуюлучшую отборную рыбу отправляли теперь из Пензы.Полторы сотни верст осётры и стерляди путешествовали в садках, наполненных водой.Позади училища на площади шумел базар. Городничий хотел было запретить здесь торг на время пребывания в городе высокопоставленных лиц, но царьраспорядился базара не тревожить и неудобств обывателям не причинять.Шум на площади немного оживлял сонную тишинучембарской жизни. Время здесь тянулось медленно,и неизвестно было, чем его заполнить. Ежедневныевизиты помещиков и чиновников достаточно наскучили императору. Все приходящие представлятьсялезли из кожи, доказывая его величеству свои верноподданнические чувства. Каждый старался убедитьв преданности службе и благу отечества. После такихпосещений Бенкендорф загадочно улыбался, распахивая окна, выходившие в садик около здания училища.Даже шефу жандармов, кажется, хотелось проветритьпомещение от застоявшегося тяжёлого духа угодничества и лести.Иные посетители доставляли и удовольствие.На вчерашнем приёме у царя были чиновники суда,казначей, почтмейстер. Глядя на их благообразныелица, почтительно потупленные взоры, робкие движения, незнакомый человек никогда бы не распозналпод такой личиной продувных уездных плутов.Только царя трудно было провести. Он посмотрелна них и весело сказал:— Мы знаем вас, господа!Опешившим, растерянным чиновникам государьпояснил, что видел их ранее в петербургском театре,когда шло представление комедии «Ревизор». И хотьникто из чембарских чиновников в столице не появлялся, разубеждать государя в столь приятной ошибке они не посмели. Оправившись от смущения, уездные чиновники горячо благодарили за то, что их величество обратило внимание на своих верных неподкупных слуг...Рука заживала. Николай мог теперь позволять себеи шутку.6Раненько на заре поднялся Платон Фомич.Солнце не успело ещё взойти, а Звонарёв уже собрална плантации дозревшие дыни, приготовил матушкедля щей капусту, морковку, свёклу и репку. Потомнакормил Полкана, погромыхавшего цепью, и отправился к ранней обедне.Когда Звонарёв вернулся из церкви, дома его поджидали две женщины.— Вам чего надо, бабоньки? — спросил ПлатонФомич, присаживаясь на лавочку около крыльца.— Помоги, кормилец, правду сыскать... — началавысокая смуглая женщина, повязанная дешёвеньким,выгоревшим от солнца, ситцевым платком. Не договорив, она тихо заплакала.— Не плачь, Марья! — сказала пухленькая светловолосая женщина, метнувшая сердитый взгляд чутьраскосых голубых глаз сначала на подругу, потомна Звонарёва. — Слезами горю не поможешь. Все глаза, пожалуй, выплачешь, — а толку-то что?Марья тяжело вздохнула и низко опустила голову,а светловолосая ещё раз взглянула в глаза Звонарёвуи, тряхнув головой, сказала:— Конечно, плохо... Каждый только и норовит обидеть, а пожалеть-то некому. Пришли вот к вам, господин хороший, за подмогой. Слышали, что вы бумагипишете для простого народа.— Пожалуйста, я к вашим услугам! — с готовностьюотозвался Платон Фомич, не отводя глаз от её лица.— Пожаловаться самому государю хотим, пока онздесь...— Ой, Ленушка, потише! — попросила высокая. —Не дай бог, кто услышит.— Испугалась? Всё одно скоро каждый услышитпро него, подлеца! На городничего жаловаться будем, — сердито сказала Елена.— Дойдёт, поди-ка, до царя наша сиротская слеза!Дело-то вот какое, господин хороший: детушек у насс Марьей отнял проклятый городничий. Сначала улещал, а как увидел, что солдатки-вдовы соблюсти себяхотят, в отместку детей отнял...— В кантонисты отдал! — воскликнув, добавилаМарья.— М-д-да, — неопределённо протянул ПлатонФомич.— Что? Забоялся? — Вопрос Елены прозвучалнескрываемой насмешкой. Звонарёв обиделся.— Бояться мне нечего, красавица, — суховато ответил он. — Я тридцать три года прожил, ни перед кемне преклонял колен, кроме господа бога. Уповая на егомилость, никогда не боялся правдивого слова.— Ой, спасибо вам, господин! — радостно воскликнула Елена. — Простите бабу глупую, неразумную.С горя не знай чего сболтнёшь. Когда же наведатьсяк вам позволите?— Сегодня под вечер приходите. Напишу вам жалобу. Найдётся управа и на городничего...С глубокой верой в неизбежность наказания порока Платон Фомич после завтрака сел писать жалобу.«А ведь хороша эта Елена, — отрываясь от бумаги,решил Звонарёв. — У такой красивой женщины моглабы быть семья, совсем иная жизнь. Если бы я был помоложе, и она согласилась бы — лучшей подруги жизни мне не найти. Эх, поздно об этом думать. Теперья только писец. Для неё, для Марьи, для всех обиженных и униженных...».Платон Фомич вздохнул и взялся за перо.7Настроение Николаю испортило письмо Уварова.Прочитав его, царь возмутился. Князь Одоевский вступил в компаньоны к какому-то Краевскому. Они вознамерились издавать в Петербурге новый журнал, а этотглупец — министр народного просвещения граф Уваров — поддерживает нелепые выдумки: просит датьвысочайшее соизволение на издание журнала.Как будто нет в России благонамеренной «Библиотеки для чтения» и «Литературных прибавлений»к «Русскому инвалиду». Александру Христофоровичухватает забот с «Телескопом» да с «Телеграфом», а тутещё прибавить собираются! Не дожидаясь возвращения царя в Петербург, Уваров послал в Чембар программу предполагаемого журнала и своё поручительство за благонамеренность редакторов. Какое спешное, неотложное дело! Журнал...А самое возмутительное то, что родовитые люди,вместо государственной службы, заботы о благоденствии отечества, занимаются неблагопристойнымиделами. Князь Одоевский — издатель журнала!Ни малейшего уважения к собственному титулу...Черт знает что...Император встал из-за стола раздражённый. Он, кажется, готов был бы вызвать сюда Уварова без промедления и сделать ему внушение в самой строгой форме.В эту минуту появился Бенкендорф и сказал:— Купцы здешние, ваше величество, просят разрешения предстать перед вами.— Ну, что же, пусть зайдут... Кстати, возьмите-каэто, граф.Обмакнув в чернильницу перо, Николай на присланном Уваровым представлении о новом журналенаписал: «И без того много».Купцы осторожно, на цыпочках вошли в комнату,перегнулись пополам в поклоне и так замерли.— Здравствуйте, любезные!Холодноватый тон приветствия должен был бынасторожить чембарских негоциантов, но они ничегоне заметили.— Что имеете сказать, почтенные?— Рады видеть в добром здравии ваше императорское величество, — пробормотал широкоплечий купецв синем суконном кафтане, поднимая голову. От волнения и прилива крови лицо купца было багрово.— Весьма приятно ваше внимание к моей особе, ноболее полезным полагаю видеть заботу о путях сообщения. Они необходимы государству в целях военных,для развития торговли. А у вас на дорогах, любезные,проезжающие жизнью рискуют. Недостойно истинныхсынов отечества такое равнодушие! Не похвально!Николай искоса посмотрел на смущённых купцов,переминавшихся с ноги на ногу. У него мелькнуладогадка, что бородачи чего-то выжидают.— Просьбы какие имеете?— Одно у нас ходатайство, ваше императорскоевеличество, — сказал сухопарый рябой купец, — повелите закрыть базар в Никольском Пойме. Убыткииз-за него несём...— Село-то это от Чембара недалеко...— Туда и тамбовские едут...— Что? — гневно спросил Николай. — В чью худуюголову пришла такая мысль? Нам надлежит заботиться о процветании всякой торговли, а вы предлагаете глупость. Идите, любезные, и подумайте на досуге о сказанном нами!..Опечаленные немилостивым тоном государя, уездные торговцы давно уже покинули монаршую резиденцию, а царь всё ещё гневался. Накопившемусяраздражению не находилось выхода. НахмуренныйНиколай сидел на балконе, наглухо закрытом парусиной от любопытных взоров. В парусине для царскогоглаза в трёх местах были прорезаны дырки.День уже клонился к закату. Шумный базар на площади заканчивался. Последние отголоски дневнойсуеты бесследно терялись в медном гуле церковныхколоколов, призывавших чембарцев ко всенощной.«Глушь, — умиротворяясь, снисходительно подумалНиколай, глядя на пыльную улицу перед балконом. —Благодатные российские просторы! Они надёжнеетайной канцелярии препятствуют распространениюопасных идей. Какие пагубные мысли и устремлениясмогут добраться сюда? Закрыть базар у соседейв Никольском Пойме — вот предел дерзостных мечтаний здешнего обывателя...».Успокаивающее течение мыслей сразу же оборвалось, когда государь переместил глаз в соседнююпарусиновую прореху и увидел неподалёку от балкона солдата в непристойной позе.«Это что же? Вызов? Гнусное оскорбление?».Мысли проносились в голове стремительно, вызывая смятение и гнев.— Граф! — крикнул Николай изменившимся от— Молчать, болван! Чепуху несёшь спьяна. Отправьте его пока в тюрьму. После разберёмся.— К величайшему сожалению, ваше сиятельство,не могу выполнить вашего приказания из-за неимения в городе тюрьмы, — сокрушённо отозвалсягородничий.— Безобразие! Какой это упорядоченный город? —возмутился Бенкендорф. — О таком упущении будетдоложено государю. Возьмите с собою этого пьяницу!— Почитай, всю жизнь в рот капли не брал, а теперь вот говорят: пьяница, — качая головой, с горестной усмешкой заметил солдат. — Ин так... Пусть.Он махнул рукой и покорно побрёл за городничим.8В Чембаре царю некогда было заниматься серьёзными делами: мешали всякие мелочные заботы.Совершенно неожиданно оказалось, что иные города не имеют тюрем. Пришлось распорядиться по поводу такого упущения. Приглашённые купцы призналисьв своём небрежении и пообещали в память пребывания государя построить в городе тюрьму.Как-то надо было поступить с задержанным старымсолдатом Иваном Михайловым, оскорбившим своимпоступком особу государя. Солдат, к счастью, не узнал,кого он привёл ночью в Чембар. Поэтому не былонеобходимости проявлять великодушие и прощатьнепристойное поведение. Конечно, без той ассигнации,которую царь пожертвовал солдату, наверное, ничегобы не случилось подобного, но ведь это не значит, чтоденьги следовало нести в кабак.Теперь Николаю всё было известно. После того, какон отпустил солдата с наградой, Иван Михайлов отправился домой, где надеялся застать родных. Но ненашёл никого старый солдат в деревне, из которой егоувезли в давнюю пору молодым, безусым пареньком.Отец с матерью лежали на погосте, а вместе с нимии старший брат. Сестёр господа продали другому помещику, и теперь нельзя было и следа их найти. Повздыхал, погоревал старый солдат да снова пошёл кудаглаза глядят. Оказался Иван Михайлов в Чембаре. Здесьв сутолоке базара случайно встретился солдату односельчанин, порассказал Ивану Михайлову про невесёлое деревенское житьё, про мужицкие невзгоды. Рукасама тогда невольно потянулась за бумажкой, пожалованной неизвестным барином, которого довёл солдатдо Чембара.Пропили, почитай, всю синенькую: только несколько медяков сдали сдачи с неё. Как они выбрались изтрактира — не помнили земляки.Если бы солдат не поел соленых груздей, ничегохудого не случилось бы, а с грибов вот схватиложивот, ну и...— Выпороть, может быть, и следовало бы, вашевеличество, — соглашался Бенкендорф, — но такаямера в данном положении недопустима.— Вы полагаете, я не волен наказать своего подданного за предосудительные действия? — в голосеНиколая слышались нотки плохо скрываемого раздражения.Опытный царедворец знал, как надо обходить опасные места, которые, подобно скрытым под водою камням, могут погубить неискушённого кормчего. Александр Христофорович поспешно согласился с тем, чтогосударь волен наказать любого своего подданного.Однако наказание не должно умалять величия монарха.— Каким же образом оно может меня умалить?—удивился царь,— У солдата две медали за беспорочную службу,ваше величество, — напомнил Бенкендорф.— Совершенно забыл. Вы правы, граф: солдатанельзя пороть, если он награждён медалями. Намнужно подумать о другом. Порок не должен оставаться без наказания. С этим вы согласны?Бенкендорф не успел ответить: с улицы долетелпронзительный крик женщин:— Батюшка! Отец родной! Обрати свои пресветлыеочи!..— Что такое? — поморщившись, спросил Николай. — Почему они кричат? Прошу вас, граф, узнайте,что нужно этим женщинам.Бенкендорф вышел. Шум на улице умолк, но черезминуту голоса послышались снова. Торопливо, перебивая друг друга, женщины о чём-то рассказывалипосланцу императора, и, кажется, плакали.— Ну, что там случилось? — спросил Николай,когда Бенкендорф вернулся с бумагами в руке.— Вдовы-солдатки жалобы подают вашему величеству.— О чём?— Обвиняют городничего в предосудительных действиях. Просят вернуть им детей.— Где у них дети?— Отданы в кантонисты. Вдовы утверждают, чтодети отняты у них городничим по причине неполучения взаимности от этих вдов.— Проверьте все, Александр Христофорович. —Царь стал читать бумагу. — Кто здесь занимаетсясоставлением подобных жалоб? Обратите внимание,каков тон прошения. Возмутительно! Прикажитескудоумцу городничему явиться к нам завтра поутру.9Перепуганный царским повелением городничийвсю ночь не смог заснуть. Шагая из угла в угол, онраздражённо прислушивался к негромкому похрапыванию жены, доносившемуся из спальни, и с негодованием думал: «Дрыхнет, колода! Муж в беду попал,а ей и горя мало. Выкручивайся вот, как знаешь».Поскрипывали половицы под тяжкой стопоюгородничего, где-то скреблась мышь, потрескивалана столе оплывающая свеча. Тревожной ночи, казалось, не будет конца, а утро приближалось ещё болееустрашающее.И вот пришёл этот час. Осунувшийся от страха городничий явился к царю в парадном мундире.— Чурбан! Скотина! — рявкнул Николай.«Господи, помяни царя Давида и всю кротостьего», — подумал объятый ужасом городничий, бухнувшись на колени, и медали жалобно звякнулиу него на груди.— Ваше императорское... — со стоном вымолвилон. — Верным слугою всегда был, посильную даньотечеству приносил. В турецкую кампанию ранениеимел, удостоен по высочайшему повелению награды...Не поднимая уткнутой в пол головы, городничийчто-то еще невнятно бормотал, и царь немного смягчился униженным видом градоправителя.— Верный слуга, значит? — с усмешкой спросилНиколай.— Так точно, ваше императорское величество.О пользе и славе государственной только и помышляю. Неусыпными трудами кражи скота и поджогиискоренил...— Дурак! — умиротворенно заметил император.Есть вещи похуже поджога. Вот это, например...Городничий, покашиваясь на бумаги в царскойруке, вздохнул.— Полагаю, сие какой-то навет на верного слугугосударя, — сказал городничий. — Не смею знать, чтоздесь пишут, но могу любую клятву дать: ни в чемне виновен. Не виноват перед господом и государем!— У солдатских вдов детей отбирал?Городничий облегчённо вздохнул про себя и горячо отозвался:— Не верьте, ваше императорское величество!Напрасно наговаривают... Дурное, безнравственноеповедение вдов известно всему Чембару.— Дети взяты?— Так точно, ваше императорское... Долгом своимпочитал уберечь юные души от прельстительногопорока. А что на меня пишут, так это поклёп, ваше...— Твои амуры меня не интересуют! — снова загремел император. — Дубина! Кто жалобу писал, знаешь?— Не иначе, как Звонарёв. Больше некому, — ответил городничий.— Что за человек?— Мещанин. При службе не состоит. За неблагонадежностью был отрешён от должности в уездном суде.— И что же дальше? — спросил Бенкендорф.— Живёт теперь, как и все прочие приватные обыватели. Огород имеет, занимается составлением прошений, жалоб и иных бумаг. Человек вредный, подверженный гордыне.— Может быть, и сочинители у вас имеются?— Никак нет-с, ваше императорское величество.Он давно уже в Москве живёт.— Кто это он?— Сочинитель. Сын бывшего чембарского лекаряГригория Белынского. По слухам, выпускает дерзостные сочинения, но в нашей округе они не имеют распространения.— Так, — протянул Николай. — Пока ещё не имеютраспространения... Хочешь сказать: благодаря неустанным попечениям здешнего городничего? Хитёр,бестия! Можешь идти, верный слуга отечества. Сегодня же приказываю быть у нас жалобщицам-вдовами составителю жалоб.Городничий переступил с ноги на ногу и с унылымвидом направился к двери. Он опять находился в томительном беспокойстве: непонятно было, для чеговызваны вдовы и этот неуживчивый ходатай по чужим делам.10По примеру древних мудрецов, Платон Фомич приучил себя к спокойствию. Оно помогало отставномучиновнику словно со стороны смотреть на окружающий мир и на свою собственную жизнь. Ждать больших перемен к лучшему не приходилось, а огорчатьсяжитейскими невзгодами не стоило.Философское спокойствие редко покидало Звонарёва. Самообладание изменяло ему лишь тогда, когдаон сталкивался с вопиющей несправедливостью,с унижением слабых и беззащитных. Обиды солдатских вдов встревожили сердце Платона Фомича. Онрешил не пожалеть сил, а правды добиться.Когда ему передали царское повеление, Звонарёвудивился. Непонятно было, чего хочет от его скромной особы всероссийский самодержец. Возможно,после разбора жалобы обиженных солдаток государьрешил узнать, какими еще предосудительными делами известен городничий?Впрочем, Платон Фомич не любил много раздумывать. Если велено — надо идти. От мысли о предстоящей встрече возникало какое-то волнующее беспокойство, но эта вовсе не было страхом. Отставнойчиновник не знал за собой ничего такого, что моглобы заставить бояться свидания с императором.Пока Звонарёв ваксил порыжевшие сапоги, очищалпятна на сюртуке, маменька суетилась около сына и,всплёскивая руками, тараторила:— Платошенька! Сыночек!.. До какого дня мы дожили, кровиночка моя. Сам государь-батюшка призываетк себе! Может, совет с тобой держать хочет?..— С чего вы взяли, маменька? — спросил ПлатонФомич, потрясая перед собой сапожной щёткой. —О чём со мной советоваться царю? Был бы генераломили действительным статским, тогда бы стали советоваться с Платоном Звонарёвым.— Не говори, не говори, сыночек! — решительновозразила маленькая подвижная старушка, поблескивая бойкими тёмными глазами. — Государю про толучше знать, чем нам с тобой. Он помазанник божий,от господа премудрости удостоен.— Ну, и что же? Не такой, значит, как все прочиелюди? К лести своего слуха не склоняет, суеты земной сторонится?— Ой, дитятко неразумное! Ведь это царь. Владыканебесный поставил его в миру господином.Звонарёв махнул рукой.— Вас, маменька, не убедишь.— И не надо меня убеждать, сыночек! Про царяникаких лукавых помыслов нельзя иметь. Надо толькорадоваться, Платошенька. К самому царю призван!Чести-то какой сподобился!— Да, честь велика. Только, может быть, лучше быеё и не знать, — пробормотал Платон Фомич, надеваясюртук. — Ну, я пошёл, маменька. Прощайте.— Иди, иди, дитятко, — сказала мать, поцеловавсына в лоб и перекрестив вслед мелкими, торопливыми движениями сухощавой морщинистой руки.11Неужели всё это было не во сне, а наяву?«Боже ж ты мой милостивый! Почему ты терпишьтакое поношение? Где же правда? Можно ли найти еёна земле?..».Тоскливые томительные думы ни на минутуне покидали Платона Фомича. Он старался уяснитьсебе, как всё произошло, но понять это было вышечеловеческих сил. Нестерпимая боль пронизываламозг, притупляла сознание. Обхватив руками голову,Платон Фомич, раскачиваясь, сидел на грязных нарахс устремлённым в одну точку пустым взглядомвоспалённых глаз. Они распухли от бессонницы.Старик-солдат на соседних нарах сострадающе смотрел на Платона Фомича и негромко вздыхал, ворочаясь с боку на бок...Если бы кто-нибудь из знакомых взглянул теперьна Звонарёва, то вряд ли поверил бы тому, что видитПлатона Фомича: так изменился он за какие-то двоесуток.Пошли третьи сутки пребывания Платона Фомичав помещении, куда неделю назад был водворён отставной солдат.В подвале, принадлежавшем ренсковому погребку,поставили нары, навесили на дверь четырёхфунтовый амбарный замок. Пока чембарские негоциантыготовили обещанный дар городу, подвал мог заменить тюрьму.Звонарёв старался понять, почему подлому человекуудалось выйти из воды сухим, а неповинным людямпришлось принять наказание. Самое страшное во всёмэтом было то, что он потерял всякую веру в справедливость. Можно ли чего-то ждать, если законы попираетсам монарх?«Не было у меня, маменька, никаких лукавых помыслов, — с горечью думал Платон Фомич. — Но и не могуотныне чтить помазанника божьего. Зверем бы надоему называться».Звонарёв никогда не поверил бы, что монарх можеттак дурно вести себя. Царь кричал, что не потерпиту себя в государстве вольнодумцев и недовольных.Он даже стукнул кулаком по столу, словно разбушевавшийся будочник в трактире...Бедные вдовицы! Детей им, конечно, не вернут.Надеяться не на что: помазанник божий оказался хужезлого разбойника.— Не надо душу бередить, милок, — с сожалениемсказал солдат. — Поди-ка, нам не век вековать в этомамбаре. Посидим да и выйдем.— Не это гнетёт, — с горечью отозвался ПлатонФомич. — Горько видеть, как правду затаптываютв грязь.— Эх, любезный, когда и кому правда мила была?Народ-то, поди-ка, не зря говорит: «Правда, как оса,лезет в глаза». Чего же ты хочешь дождаться?Звонарёв вздыхал, качал головой и негромкобормотал:— Надеялись... Кому же сердце открыть, кроме господа и царя? Где правду искать?..— А-а! — раздражённо произнёс солдат.— Намнёшьбока да шишек наловишь прежде, чем найдёшь правду.Никак идут...Послышался скрип открываемой двери. В полутьмепоказалась фигура инвалида, охранявшего ренсковый погребок,— Ивана Михайлова к ответу призывают, — просунув в дверь голову, хриплым голосом объявил сторож.— Ну, что ж, пойдём, — поднимаясь, отозвалсясолдат.Снова загремел засов, лязгнул ключ в замке. Черезминуту всё стихло. Звонарёв закрыл глаза и прислонился пылающим лбом к холодной решётке.12Утром в Чембаре началась суматоха.Городничий сбился с ног, готовясь к отправке гостей. Три коляски были осмотрены и отвергнуты из-затого, что показались ненадёжными. Наконец, возок,доставленный из мосоловского имения,, с выкованными из кричного железа осями, толщиною в богатырскую руку, получил высочайшее одобрение. В негоначали укладывать вещи, нужные для дальней дороги.Перед отъездом император побывал на площадии осмотрел заложенную каменную постройку. Купцыне поскупились: тюремный замок намечен был огромным, подстать губернскому.— Приходится мне наводить порядок за этого старого селадона-городничего, — удовлетворённо сказалНиколай сопровождавшему его Бенкендорфу. — Такоеупущение непростительно: не может ни один город безсвоей тюрьмы существовать. Иначе злоумышляющиепринесут непоправимый вред государству. Франция —всечасный пример тому.— И революция там началась с захвата Бастилии, — осторожно напомнил Бенкендорф.— Вот именно: государственная тюрьма пала,и после того чернь безнаказанно посягнула на особугосударя.Николай внимательно посмотрел на своего спутника и добавил с удовлетворением:— К счастью, в России этого не случится. Здесь длясмутьянов...— Имеется успокоительное пространство, — с чутьприметной усмешкой подхватил Бенкендорф. —Сибирь благотворно влияет на самое разгорячённоевоображение.— Посему вы и решили, граф, отправить этогонесчастного на поселение?— Помилуйте, ваше величество! Я стремился помочьзаслуженному воину обрести спокойную старость.В Сибири Иван Михайлов, мне думается, будет лучшимсыном отечества, нежели здесь.— Там, хотите сказать, он не сможет оскорбитьничьего высокого взора?— Вот именно! Полагаю, что государю-императоруне желательно быть свидетелем безобразных поступков, подобных тому, который случился у вас подбалконом?— Вы правы, граф, — согласился Николай, — совсемне обязательно отставному солдату жить здесь. Родственников у него тут не осталось, полезного он ничего уже не принесёт, а вызвать недовольство и брожение умов может и без злого умысла. Выдайте Михайлову всё необходимое и отправьте на казённый счёт.— А как, ваше величество, поступить с мещаниномЗвонарёвым?— С Звонарёвым?Достаточно, было услышать эту ненавистную фамилию, чтобы раздражение вспыхнуло с новой силой.Можно ли было простить тот спокойный тон, которымуездный чиновник разговаривал со своим государем?И ещё более возмутительным показался взгляд: в нём,вместо подобающего смирения, царь прочитал открытый вызов. Уверенный в своей правоте маленький человечишко смело смотрел в глаза императору и в мыслях, наверное, считал себя равным ему!Глупцы считают государей подобными себе людьми.Ни один разумный правитель не принесёт в жертвусправедливости и прочим человеческим чувствам интересов государства! И посягнуть на своё величие государь не позволит никому. Даже в мыслях. Не можетбыть никакого равенства в благоустроенном государстве. Все разговоры о правах, достоинстве человекадолжны пресекаться беспощадно. Иначе может произойти то, от чего страдает Франция: ведь каждый разреволюции начинаются с требования равных прав длявсех людей. Если дерзкий уездный чиновник думает,что он заставит царя прислушаться к вздорнымтребованиям, то император легко сумеет покончитьс химерическими надеждами. Пагубный дух дерзостных поисков прав человека будет развеян бесследно...— Я хочу помочь Звонарёву искупить его вину, —сурово сказал Николай, опуская взгляд. — Долгом своим государя и христианина считаю нужным предостеречь моих подданных от ложных поступков...Словно подавленный тяжестью своего долга, царьумолк. После долгой паузы он, нахмуря брови,прибавил:— Мещанина Звонарёва за предосудительное поведение и вовлечение неопытных людей в незаконныепросьбы полагаю отдать в солдаты. Там ему станетпонятным, как должно вести себя каждому сыну отечества. Жаль, что здесь нет того сочинителя. И его бызаодно. По возвращении в Петербург вам, граф, следует проверить направление мыслей в сочинениях господина Белынского. Сочинители и адвокаты во Франциистали революционерами, у меня они будут солдатами...Ну, что же, граф, пожалуй, пора отправляться нам.Загостились мы с вами в этом городке, достойном бойкого пера сочинителя «Ревизора»...Снова мелькают верстовые столбы, напоминающиеголенастые ноги в полосатых панталонах.«Кто придумал эти сугубо партикулярные знаки?» — сердито косясь на чёрно-белые полосы столбов, думал император.И вдруг насмешливая улыбка проскользнула подпышными усами царя. Он вспомнил, кому обязанаРоссия вот этими казенными полосатыми знаками.Аракчеев! Преданный без лести! Он разукрасилпросторы империи партикулярными панталонамина голенастых столбах. Тоже оставлены в наследство...Впрочем, от столбов беспокойства нет. Это не то, чтолюди: стоят себе и все...Бесконечно тянется до самого края земли пыльнаядорога, по которой с грохотом уносят тяжёлый возоксытые кони...В серой пелене пыли скрываются убогие избывстречных селений, придорожные древние голубцыс иконками. За пылью не видны и лица притомившихся в пути сирых людей, отдыхающих у голубцов,поставленных над родниками.Если бы не пыль, император заметил бы, наверно,неподалёку от Чембара на тракте двух женщин, глядевших вдаль глазами, полными слёз. Они провожалипечальным взором гордого человека, которому по доброте принесли калачик. Только не принял дара остриженный по-арестантски Платон Фомич. ОхранявшиеПлатона Фомича солдаты неодобрительно взглянулина него, смущенно благодарившего вдовиц, оплакивавших горькую участь ходатая бедняков.— Ничего, бабоньки, ничего, красавицы, — бормотал Платон Фомич, — не страшит меня новая доля.Душа моя правдой сильна.И пошёл он, всё такой же маленький, рядом с провожавшими его солдатами. Обернулся, приветливопомахал рукой горестно смотревшим на него женщинам, и зашагал дальше с прежней, не покидавшей его лицо, смущённой, доброй улыбкой.
П. К. ШУГАЕВИЗ КОЛЫБЕЛИ ЗАМЕЧАТЕЛЬНЫХ ЛЮДЕЙ.ЧЕМБАР1891 года 26 мая минет 50 лет со дня кончины знаменитого русского критика, Виссариона ГригорьевичаБелинского.День этот заставил о себе говорить весь образованный мир России, а поклонников его таланта в особенности. Мы, жители глухой провинции, наряду с другими, также задаем себе вопрос, простительно либудет нам, людям, живущим в том самом счастливомпитомнике, который воспитал такие крупные таланты русской литературы, как Белинский, Лермонтови др., оставаться пассивными зрителями предстоящего торжества, тем более что мы живем среди памятников и живых свидетелей, рассказов и анекдотов,относящихся к эпохе этих великих людей. Многоеиз этого неизвестно русской читающей публике.Я, со своей стороны, считаю грехом умолчать об этом.Отдельным рассказам и анекдотами из жизни этихвеликих писателей я предпошлю краткий очеркгорода Чембара и его уезда в историческом, географическом, этнографическом и климатическом отношениях.Город Чембар, Пензенской губернии, расположен отобеих столиц на юго-восток и отстоит от С.-Петербургана 1,237 верст, от Москвы — на 614 верст, от Саратова — на 268 верст, от губернского города Пензы —на 138 верст, от станции Воейково Сызрано-Вяземскойжел. дор. — на 50 верст, которые приходится ехатьпо почтовому тракту на лошадях, не доезжая 14 верстдо Чембара, на пути лежит исторически известное селоТарханы, в котором воспитался и вырос, а такжеи схоронен М.Ю. Лермонтов. От станции КирсановРязанско-Уральской жел. дор. до Чембар — 75 верст,тоже по почтовому тракту, хотя есть станции, от которых и ближе ехать до Чембара, как станция БашмаковоСызрано-Вяземской жел. дор. всего в 40 верстах,но на ней не всегда можно получить лошадей, а такжеи дорога менее удобна; от станции Тамала РязанскоУральской жел. дор. до Чембара тоже 40 верст,но на этой станции весьма трудно найти лошадей, даи путь — ужасный, большая часть которого лежитмежниками и притом глухой степью. Город Чембароснован в 1783 году Екатериною II, на месте бывшегонекогда татарского поселка, затем русского селения,впоследствии уже города. Слово «Чембар» произошлоот татарского слова «чембары», и в буквальном переводе означает штаны, а поселку татарами было данотакое название потому, что с горы, лежащей возлегорода, если смотреть на юг, слияние рек Большогои Малого Чембара весьма похоже на разложенныештаны. При основании города Чембара ЕкатеринойВеликой дан герб золотого лебедя, высоко летящегопо голубому небу, потому что еще в прошлом XVIII векена озере, лежащем при слиянии рек Большого и Малого Чембара, в изобилии водились лебеди.В Чембаре имеется 5 церквей: Соборная, (рис. 1)Николаевская, Царская, (рис. 2), Тюремная и Кладбищенская, из которых особенно замечательна Царская;это не что иное, как здание бывшего уездного училища, в котором получил первоначальное образованиезнаменитый русский критик. Училище (рис. 3) в немпомещалось вплоть до половины августа 1836 г., т. е.до времени проезда чрез Чембар Императора Николая I. Не доезжая 5 верст до Чембара, лошади испугались внезапно выскочившего из придорожной канавы отставного солдата, мордвина, ставшего во фронт,желавшего лично подать государю просьбу о пособии.Лошади для государя были взяты чембарским предводителем дворянства Подлатчиковым из села Аргамакова, из знаменитого в то время конного заводаг. Ниротворцева, чистокровные и непривычныек внезапным случайностям, почему они и бросилисьпод гору и разбили вдребезги экипаж. Государь, получив тяжкие повреждения, перелом ключицы, не потеряв присутствия духа, пожелал все-таки путь доЧембара пройти пешком. В городе для него былоприготовлено помещение в здании присутственныхмест, но государю это помещение не понравилось,а так как здание уездного училища находилось недалеко, почти напротив, немного наискось от присутственных мест, и государю очень понравилось, то государь и остановился в нем впредь до выздоровления; из окон училища, с балкона открывается чудныйвид на долины рек Большого и Малого Чембара,покрытые лесами и лугами, а также и на бывшуюСоборную площадь, среди которой красовался замечательной архитектуры собор.Вследствие этого государь и пробыл в здании уездного училища с половины августа до 8-го сентября,а 7-го сентября настолько поправился, что уже имелвозможность отслушать всенощную, к которой явилсявесьма рано, т. е. до ее начала. При начатии службыдуховенство, с местным протоиереем В.А. Керскимво главе, настолько растерялось от присутствия государя, что о. Керский, облачившись, забыл с чего начатьвсенощную. Государь, заметя это, хотя и тихо, но своимзычным басом ему подсказал: «Благословен Бог наш»,после чего о. Карский, придя в себя, начал и окончилвсенощную. На следующий день государь пожелал прослушать обедню, но и тут дело не обошлось без приключений. Протоиерей Керский и др. городские священники, сознавая необходимость сказать речь послеобедни, но из боязни снова растеряться не решились,почему для этой цели пригласили священника из соседнего села Мачи, который и явился к концу обедни и,вышедши на амвон, экспромтом сказал речь, котораяГосударю настолько понравилась, что он тотчас жеприказал состоящему при нем дежурному генераладъютанту, графу Бенкендорфу: выдать священнику300 рублей и чтобы он повторил речь. — Священникповторил, причем в заключение обратился к Государюсо словами: «И вы, ваше величество, повторите своищедроты, — вследствие чего государь сию же минутуприказал: «Дать этому священнику камилавку и еще300 рублей». По окончании обедни государь тотчасже выехал в дальнейший путь, по направлению к Москве; по дороге в 4-х верстах от города есть громадныйовраг, и который государь, увидевши из кареты, назвал«Нечайкой». Бывшая при этом масса народа, почтипоголовно весь город, слышала слова государя, и овраги теперь носит название «Нечайка». Жители из боязнинесчастия, могущего быть при переезде государя чрезтакой крутой овраг, выпрягли лошадей, на себе спустили и вывезли на противоположный берег экипажгосударя. Дворянство Пензенской губернии, в ознаменование благополучного и скорого выздоровлениямонарха, тот дом, т. е. здание бывшего чембарскогоуездного училища, в котором пребывал государьво время болезни, продолжавшейся около 3 недель,постановило превратить в домовую церковь, во имяРождества Пресвятые Богородицы, наименовав ееЦарскою, так как этот день праздновался 8-го сентября, т. е. когда государь совершенно поправился и имелвозможность продолжать свой путь. В этой церквиесть предметы, пожертвованные высочайшими особами, из которых особенное внимание обращает на себяобраз Святителя Николая Чудотворца, замечательнойхудожественной работы, в золотой ризе, украшеннойдорогими самоцветными каменьями, пожертвованныйимператором Александром II. Церковь эта особенноусердно посещается учащейся молодежью и жителямигорода.Чембарцы до сих пор еще не могли достойно почтить память своего великого земляка В.Г. Белинского,по недостатку средств, а также и по странному стечению обстоятельств, так как все важные события,имеющие историческое значение для всей России,а для Чембара в особенности, совпадали с бедственными, или послебедственными годами; так, например,проезд Императора Николая I через Чембар был какраз вскоре после ужасного 1833 года, когда по случаюРис. 1

Рис. 2
Рис. 3
голода население города и уезда питалось вместохлеба такими продуктами, как древесные опилки,гречневая мякина, молотая мякина, молотая солома,молотая древесная дубовая кора, молотые желудии т. п. малопитательными суррогатами, и цена на хлебдоходила до нескольких рублей за пуд!..1848 год, т. е. год кончины В.Г. Белинского, ознаменовался ужасным бедствием — пожаром, уничтожившим ⅔ построек всего города, в том числе и толькочто выстроенный новый собор сгорел до основания.В довершение всего холерою истреблено было более⅓ всего населения города. Бывший в 1891 году, июля15-го, 50-летний юбилей кончины М.Ю. Лермонтовасовпал как раз тоже с голодовкой, от которой народне только голодал, но Бог знает чего только не ел вместо хлеба, но даже были случаи, что более бедныеумирали от недостатка пищи. Нынешний же 1898 годснова юбилейный по случаю 50-летия кончинычембарца В.Г. Белинского также совпадает с последствиями неурожайного 1897 года.В предстоящем думском собрании, в мае сего 1898 г.,предполагается к обсуждению вопрос об открытиив гор. Чембаре реального училища имени Белинского,для каковой цели имеется уже готовый дом, принадлежащий городу, но который придется исправить. Нужнаеще сумма денег, которую, при крайне ограниченномбюджете, с нередким дефицитом, город не в состояниисобрать в целые десятилетия, а потому желательнапомощь со стороны почитателей и поклонниковталанта В.Г., а также и благотворителей просвещения,по адресу в гор. Чембар в городскую управу, с указанием назначения жертвования.Величественное и грандиозное каменное зданиесобора, во имя Покрова Пресвятые Богородицы,построено в 1837 году, местным благотворителемкупцом Хлюпиным, на его личные средства. В собореимеется древняя чудотворная икона ТихвинскойБожией Матери, на поклонение к которой стекаетсянарод издалека.Николаевская церковь каменная, построеннаяв конце прошлого XVIII века, — бывший собор, до1837 года, — была замечательной архитектурыи прочности; построенная на средства разных местных благотворителей, она в 1880 году, благодаряусердию и старанию ктитора Кувардина, перестроенаи расширена, вследствие чего совершенно утратиласвой прекрасный чудный вид и стиль.Тюремная церковь во имя святителя Митрофанияугодника, построена в 1867 году местным благотворителем К.А. Шугаевым на его личные средства.Кладбищенская церковь во имя Тихвинской Божией Матери и вместе с тем самая старейшая, построенная в конце XVII или начале XVIII века, еще до наименования Чембара городом и неоднократно переносимая с места на место, так что в настоящее времястоит уже на третьем месте.Кладбищ — два: так называемое, старинное, на котором хоронили до 1840 года, представляет в данноевремя пустопорожнее среди построек место, на котором, как и надо полагать, схоронены отец и матькритика, но на нем, к сожалению, никаких памятников в настоящее время не осталось, так как они всерасхищены жителями: деревянные подгнившиекресты давно употреблены на топливо, а каменные,так называемые, «голубцы», бывшие из кирпича илиместного камня-песчанника, давно жителями окрестных кварталов разобраны и употреблены на постройки, а на этом месте в летнее время пасутся телятажителей близь лежащих домов.В Чембаре имеется два мужских и одно женскоеучилище, из которых одно мужское, бывшее уездное,преобразовано около 1870 года в городское, с 6-летним курсом, по окончании которого мальчики с своими познаниями годны лишь в писцы, да и то плохогосорта, вследствие чего чембарцы сожалеют о бывшемуездном училище, в котором проходилось в 3 годаполезных знаний столько же, если не более, и ученики имели возможность, оканчивая его в 13–14-летнемвозрасте, получать такие же права и знания, каки в настоящее время, когда юноши едва имеют возможность оканчивать школу в 16–18 летнем возрасте. Училище это построено и содержится на средстваказны.Кроме того, есть еще мужское, начальное, построенное и содержимое исключительно на средствагорода, а также и начальное женское 2-х-классноеучилище, вновь выстроенное в 1897 году и содержимое исключительно на средства города. Все эти школы, не смотря на крайнюю ограниченность преподаваемых в них предметов, а также и даваемые имиправа и знания, до того переполнены, что называется,«как сельди в бочке», что отчасти объясняется недостаточностью школ, а также и особенным стремлением чембарцев и обитателей уезда к образованию,почему в Чембаре нередко приходится видеть сцены,что родители продают не только свои убогие домишки, но и последние пожитки для того, чтобы датьдетям хоть какое-либо сносное специальное образование; так как в Чембаре и его уезде таковых школнет, то родителям приходится возить детей за целыесотни верст и притом значительную часть не простыми проселочными и грунтовыми дорогами, что обходится весьма дорого, да и не всем по карману; хотяв этом отношении городское управление достойнопохвалы и одобрения, оно относится весьма сочувственно, не смотря на крайнюю ограниченность своего бюджета, постоянно имеет от 10 до 20 стипендиатов в разных средних учебных заведениях, в особенности Пензы, Саратова, Тамбова, Уральска и других,как самых ближайших, чем городское управлениег. Чембара, удовлетворяет не более 1/10 части жаждующих средне-учебного образования, но не имеющихсредств детей граждан города, не говоря уже о жителях уезда, в котором считается около 200,000 населения!..Спрашивается, сколько талантов пропадает в чембарской глуши и единственно по недостатку средств,а главное, отсутствию какого бы то ни было подрукой средне-учебного заведения!..Постановлением Чембарской городской думы,состоявшимся 28 мая 1897 г., постановлено ходатайствовать пред правительством о разрешении открыть в г. Чембаре публичную имени В.Г. Белинскогобиблиотеку, на что чембарской городской думой,из скудных средств города, определено по 100 руб.ежегодно, о чем узнав из газет, известная благотворительница В.А. Морозова единовременно пожертвовала 2,000 руб., за что, кроме принесенной ей городомблагодарности, единогласно избрана почетной попечительницей вышеозначенной библиотеки, а так каки этих сумм далеко недостаточно для обзаведенияхоть сколько-нибудь сносной библиотеки, то жела-тельны участие в деле со стороны почитателей таланта В.Г., и со стороны писателей, издателей, литераторов присылка их сочинений и изданий в вышеозначенную библиотеку; за всякое пожертвование,хотя бы книгами и бывшими в употреблении, городское управление будет признательно, благодарнои расходы по упаковке и пересылке книг по железнойдороге или чрез транспортную контору до станцииБашмаково Сызрано-Вяземской железной дороги примет на свой счет. По счастливой случайности дом,в Чембаре, в стенах и под кровлей которого выросрусский критик В.Г. Белинский, (рис. 4) сохранилсяи до сих пор в том же виде, как 80–90 лет тому назад,не сломан и нисколько не изменен, при небольшойподдержке может свободно простоять еще сотню лет,несмотря на то, что он деревянный.Как видно из документов, дом этот принадлежалотцу В.Г., штаб-лекарю коллежскому асессору Григорию Никифоровичу Белинскому, умершему в Чембаре4 июля 1835 г., после смерти которого досталсяпо наследству его сыновьям, штаб-офицерскому сынуВиссариону Григорьевичу и коллежскому регистратору Константину Григорьевичу Белинским, с сестрою Александрой Григорьевной, урожденнойБелинской, а по мужу Кузьминой. 4 мая 1837 годапродан жительнице гор. Чембара, Надежде Ивановне,по первому мужу Агринской, а по второму Великопольской, которая 11 ноября 1858 г. продала жительнице гор. Чембара, Елизавете Егоровне Антюшиной,за 300 руб. После смерти последней, этот дом перешел по наследству к ее сыну, состоящему на военнойслужбе в западных губерниях, кажется, если не ошибаюсь в 160 абхазском полку, поручику С.И. Антюшину. Дом одноэтажный, стоит в самом центре города,на Базарной площади, против здания городскойдумы, от которой в 20 саженях и в 50 саж. от собора.Если б почитатели таланта В.Г. взглянули на этотдом, имеющий историческое значение, то не поверили бы своим глазам и пришли в ужас! Владелец этогодома, из желания получить лишних несколько десятков рублей в год дохода сдает его весь за 300 рублейв год, под трактирное заведение самого грязногои низшего сорта; мимо него небезопасно проходитьне только ночью, но даже и днем, а так как в большинстве небольших провинциальных городов, как равнои в Чембаре, посещение трактиров привилегированными сословиями считается позором, то посетителями его бывают исключительно крестьяне, приезжающие в базарные дни из деревень, да проезжие ломовые извозчики и ямщики и им подобная публика.В Чембаре, благодаря заботам бывшего предводителя дворянства Подлатчикова, имеется прекраснаябольница с тенистым садом, с постоянными кроватями, доктором, фельдшерами и акушеркой.Театров в Чембаре нет, но их с успехом заменяютпериодические любительские спектакли, в которыхпринимает участие исключительно чембарскаямолодежь обоего пола.Клуба в Чембаре тоже нет, но зато, имеется на однойиз городских площадей роскошный тенистый сквер,раскинутый на нескольких десятинах, из дерев местных лиственных пород, насажденных в бытность городских голов Бодрова и Пляцитова. В сквере имеетсядва больших круга, предназначенных для постановкипамятников знаменитым чембарцам — М.Ю. Лермонтову и В.Г. Белинскому. В сквере крытая платформа, гдев летние месяцы играет три-четыре раза в неделю музыка, нанимаемая участвующими в танцах; в этих танцах деятельное участие принимает учащаяся молодежь, приезжающая на каникулы; среди пожилых людей идут в это время оживленные беседы, и такимспособом, здесь узнаются местные новости дня; газетв Чембаре не издается ни одной. С наступлением заката солнца, жители города обоего пола, всех возрастов,сословий и профессий, поголовно собираются в этотгородской сквер, для отдохновения от дневных занятий, вследствие чего, несмотря на громадное пространство, занимаемое сквером, и значительную ширинуаллей, по вечерами бывает, что называется, «яблокунегде упасть». Особенно бросается в глаза в этом сквереотсутствие карт и буфета, этих непременных спутниковпочти всех общественных садов и увеселений.Та дубовая 200-летняя роща, чудными видом которой с балкона, в августе 1836 г., император Николай Iежедневно любовался, хотя и сильно поредевшая,прежде принадлежавшая дяде М.Ю. Лермонтова,Д.А. Мосолову, возле города Чембара, сохраниласьи поныне, и тот «дуб», под которыми М.Ю., бывши еще14-летним мальчиком, написал первую свою поэму«Черкесы» в 1828 г., сохранился и поныне, и нынешним его владельцем, Е.П. Семеновым, охраняетсякак святыня. Это было любимое место вдохновенияпоэта, когда он бывал у дяди. От дуба представляетсячудный вид на город Чембар, совершенно утопающийв зелени и садах, и роскошный ландшафт на долинырек Большого и Малого Чембара, вдали которых виднеется целая масса сел и деревень, совершенно утопающих в зелени.В общем, город Чембар весьма немного изменилсяв течение последних почти 3/4 столетия, как и в блаженные времена Белинского и Лермонтова: та жеглушь и тишина, никем и ничем не нарушаемая, та жепростота нравов, та же патриархальность, почти всете же учреждения с весьма незначительными изменениями, те же способы передвижений и сообщений.Если только что и прибавилось, то это один лишьтелеграф и более ничего.Фабрик и заводов не только в городе, но и уезде нетникаких, вследствие чего воздух всегда замечательночист и свободен от удушливого дыма и режущих слухсвистков.Торговли никакой, а потому нет и той суеты, какуюможно видеть в торговых центрах. Дешевизна жизненных продуктов поразительная, благодаря отсутствию железной дороги и даже шоссе, но зато и полное отсутствие, как капиталов, так и капиталистов.Рис. 4Если у кого-либо из чембарцев когда случитсясотня-другая рублей в кармане, то он считает себячуть не крезом!..Чембарский уезд расположен в юго-западном углуПензенской губ. и резко разделяется на две половинырекою Б. Чембаром, из которых северная до XIX векабыла сплошь покрыта лесами лиственных пород,а южная с доисторических времен совершенно степная, покрытая ковылем и сплошным ковром дикойземляники и клубники, да еще местами дикой вишней и терном. Коренные жители — мордва и мещера,которые поселились в незапамятные времена, а ужес XV века начали селиться татары, из которых — двапервых племени исключительно православного вероисповедания, татары же магометанского. В настоящее время сохранилось несколько сел и деревень,расположенных группой в западной части уезда,с чисто мордовским населением, говорящим исключительно на своем мордовском языке и носящем своиоригинальные костюмы и уборы; из них мужскиеотличаются чрезвычайной простотой, незатейливостью покроя и грубостью домашней ткани, женскиеже отличаются, как раз наоборот, крайнею оригинальностью и своеобразностью, в особенности головные уборы и украшения груди целыми коллекциямираковин и всевозможных безделушек. Мордва ростасреднего, плечисты и прекрасно сложены, круглолицы, цвет волос имеют по преимуществу темно-русый,а женщины даже весьма красивы, в особенности девушки, среди которых не редкость встретить, чтоназывается, «писаных красавиц». Кроме того, мордванарод весьма религиозный и нравственный. До начала XIX столетия, чисто мордовских сел и деревеньбыло в уезде весьма много, но с появлением в нихцерквей и школ большинство из них настолько обрусело, что не знает уже своего языка, позабыло своикостюмы и уборы и совершенно слилось с русскимнаселением.До XIX века в северо-западной части уезда былонесколько сел и деревень мещеры; это родственноеплемя мордве, во всем имеющее большое сходствос последними, исключительно православного вероисповедания. Они за последнее время совершенно слились с русским населением, забыли свой язык, так чтосел не только с чисто, но и полумещерским населением в уезде не осталось ни одного.Татарских сел сохранилось 6, расположенных группой в северной части Чембарского уезда, но доXIX века их было значительно более; они принималиправославие целыми селами, а, впоследствии, так жекак мордва и мещера, совершенно слились с русскимнаселением. В татарских селах имеется не толькопо одной, а даже по несколько мечетей и при каждоймечети, кажется, по несколько мулл; кроме того, татарина неграмотного весьма трудно встретить (конечно, грамотны они по своему, по-татарски), но по-русски читать и писать умеют весьма немногие, а женщины даже совершенно не знают русского языка.Татары народ сильный, крепкий, мускулистый;роста по преимуществу среднего и имеют в большинстве случаев, продолговатое лицо, в виде клина,суживаясь к подбородку, цвет волос темно-русый;мужчины все почти бреют головы и усы, но оставляют бороды, носят зиму и лето меховые шапки, с расшитыми золотом кинитейками, костюмы и обувьоригинального восточного покроя. Женщины и девушки весьма красивы, ходят под покрывалом илишалью, а грудь и коса постоянно увешаны серебряными и даже золотыми монетами. Любимые блюдататар состоят из конского мяса, а лакомства — кумыси жареный жеребенок; кроме того, татары в своемобиходе приготовляют колбасу из конского мяса,а более обрусевшие не прочь выпить «арака», т. е.водки, и закусить ветчиной, что по их закону ужестрого воспрещается, каковые отступления онипозволяют себе вне своего дома, среди русских друзей, в трактире.Среди татар почему-то сильно распространены глазные болезни, особенно у взрослых. Спрашивал я причину, мне объясняли так, что глаза болят только у тех,которые употребляют в пищу исключительно конскоемясо плохого качества, но, насколько это объяснениеверно, ручаться не могу; а все-таки невольно мысльприходит, вот куда бы следовало для практики командировать лиц, изучающих окулистику!..Первоначальные чисто русские поселения относятся к половине XVII века, исключительно крепостными крестьянами, по преимуществу бракованными,из больших помещичьих вотчин других более северных губерний, скупленными за бесценок небогатымидворянами; земли Чембарского уезда, как пустопорожние, в те времена почти ничего не стоили; приобретать их тем или другим способом было легко.Кроме православного и магометанского вероисповеданий, в уезде есть немало раскольников и старообрядцев, множество толков; им принадлежат околодесяти сел и деревень, центром которых являетсясело Поим с двенадцатитысячным населением,но за последнее время, благодаря неутомимой деятельности синодального миссионера, протоиереяо. Ксенофонта Крючкова, а, главное, учреждаемым имцерквям и народным школам, в этих селениях раскол,невежество и фанатизм стали заметно сильно ослабевать. Но совсем другое дело представляет секта молокан, зародившаяся на чисто русской и православнойпочве с начала нынешнего столетия, с центром в селеАндреевке; среди нее начал появляться, как мне передавали, и штундизм...О командировке миссионеров в с. Андреевку слышать покуда не приходится; о приездах же из Екатеринославской губ. известного поборника сектантстваМазаева и др. приходится слышать нередко. Школьное дело в этой местности следовало бы несколькоподвинуть вперед и значительно расширить.В селе Поиме есть приемный покой, при которомимеется аптека, врач, акушерка и фельдшера, но безпостоянных кроватей, а в селе Владыкине есть родильный приют, построенный и содержимый на средства, пожертвованные Н.Н. Щетининой. Кроме того,с 1880 г., по инициативе того же неутомимого бывшего предводителя дворянства Я.А. Подлатчикова,существует земская сельская почта, которая приносит громадную пользу населению уезда своевременной доставкой всякой корреспонденции.По всему уезду, во всех направлениях на совершенноровных местностях, в полях, разбросана целая массакурганов, расположенных большею частью группамиот 5 до 7 и более штук, которые совершенно не исследованы, хотя бывали случаи, при пашне сохой илиплугом выпахивали ятаганы, кольчуги, металлическиепредметы от сбруи и т. п. древние вещи, вследствиечего возможно предполагать, что они есть ни что иное,как места погребения мордовских и татарских князьков, или, может быть, насыпаны в память бывшихнекогда битв и побед... Весь уезд представляет сплошную плоскую возвышенность, изрезанную глубокимибалками и долинами рек и речек, и покрыт прекрасным, тучным черноземом глубиною от 1 до 1 ½ арш.,с подпочвою из желтой глины, родящей в изобилии всебез исключения хлеба и овощи, возможные для культуры средней полосы России.Минеральные богатства уезда совершенно ещене исследованы, хотя с достоверностью известно о существовании торфа, закиси железа, серно-медногоколчедана, всевозможных цветов и качеств глины,начиная от простой кирпичной до посудной. Крометого, исключительно в желтой глине часто попадаются окаменелости, т. е. остатки первобытных животных, как-то: мамонта, слона, носорога, тура, оленяи других.Климат слишком континентален и суров: зимоюнередко сопровождается холодами до 30° по Р., а летомчуть не тропические жары, и переходы от сильногохолода к сильной жаре постоянны и наоборот; преобладающие ветры весной восточные, летом юго-восточные, осенью западные, зимой — северные.В 28 верстах на север от Чембара, по дороге, бывшейпочтовой, идущей из Чембара в город Ломов, и как разна границе этих двух уездов, есть небольшое село,ничего на вид не представляющее, — Белынь, населенное так называемыми казенными, т. е. никогда не бывшими крепостными, крестьянами, происшедшимииз племени мещера; близ села ни помещиков, ни крепостных крестьян не было. В Белыни, в конце прошлого XVIII века, после пугачевского бунта и в началенынешнего XIX века, был священником о. Никифор,получивший свою фамилию — Белынский, по именисела, в котором жил, так как большинство священнослужителей в те времена получали свои фамилиипо имени сел или церквей, где состояли на службе.Это был человек немного выше среднего роста,худощавый, с небольшой бородой, выразительными добрым лицом, весьма умными и приятными глазами. Одежду носил из крестьянской ткани, с тою лишьразницею, что священнического покроя, вел примерный и строгий образ жизни, для тогдашнего временибыл в высшей степени религиозен и совершал службы с вдохновением и умилением, особенно в дниВеликого поста, во время которого весьма мало принимал пищи, питаясь одними лишь просфорами и толишь в те дни, когда была обедня. Прихожанене только его любили, но и обожали, смотрели не какна обыкновенного священника, но как на подвижника, праведника, а добрая память о нем сохраниласьи поныне. Добрыми примерами о. Никифор немалоспособствовал укреплению православия среди полурусского, полуправославного населения, находящегося в так называемом переходном состоянии во времяего служения. У о. Никифора был сын Григорий Никифорович Белынский, отец будущего критика, но гдеон получил первоначальное образование с достоверностью неизвестно, вероятнее всего, в Нижне-Ломовском духовном училище, а затем, уже в Пензенскойдуховной семинарии, как в самых ближайших к селу.Только с достоверностью известно, что ГригорийНикифорович, 4 января 1804 г., поступил в С.-Петербургскую императорскую медико-хирургическуюакадемию «учеником», как значится в его формулярном списке «с знанием латинского языка» и из неевыпущен кандидатом медицины и хирургии.Григорий Никифорович был в Чембаре уезднымштаб-лекарем почти до самой смерти и, как видноиз его формулярного списка, в отставке прожил всего3 недели; умер 4 Июля 1835 г., а 5 числа схороненв Чембаре. Из сведений, какие возможно было собрать от старожилов и его современников, оказывается, что он был среднего роста, толстяк и немногоприхрамывал на одну ногу. С чембарским обществомсовсем не сошелся, даже был в дурных отношениях,отчасти потому, что преобладающий элемент тогдашнего привилегированного общества был исключительно из помещиков, которые, не исключая и, так называемых, мелкотравчатых, в то время имели обыкновение смотреть на выходцев из духовенства свысока, называя их чуть не в глаза «поповичами», «кутейниками», «блинохватами» и т. п. неуместными названиями, а также и потому, что Г.Н., в умственном отношении, образованием и развитием стоял значительновыше всех этих напыщенных баричей, все образование которых, за весьма редкими исключениями, ограничивалось знанием разговора на французском языке да знанием нескольких фраз немецкого языка.Знание же сельского хозяйства простиралось не далее знакомства сдирания шкур на конюшне припомощи кнута и розог со своих крепостных крестьян,да дороги в «гарем», большего же им не было надобности знать, вследствие чего и Г.Н. имел, в свою очередь, полнейшее право на этих недорослей смотретьсвысока. Вот, благодаря этим-то обстоятельствам,и сложилось то невыносимое и натянутое положениемежду уездным штаб-лекарем Белынским и местнымобществом, вследствие которого Г.Н. неоднократногрозила участь увольнения в отставку даже без прошения, да и он неоднократно собирался оставитьсвой родной Чембар и перевестись в другой город,но богатый и влиятельный помещик, генерал Д.А. Мосолов, живший неподалеку от Чембара в своем имении, селе Тархове в 3 верстах от города, всегда отэтого его удерживал и был его защитником.Со слов генерала, участвовавшего в Бородинскомсражении, и отчасти гувернера Жандро, бывшегополковника наполеоновской гвардии, было написаноМ.Ю. Лермонтовым знаменитое стихотворение «Бородино». Д.А. Мосолов доводился М.Ю. Лермонтовудядей и, не смотря на то, что считался образованными передовым человеком своего сословия и времени,был кандидатом на пост пензенского губернатора, —преждевременная смерть не позволила ему губернаторствовать, — все-таки не был свободен от произвола и дикостей, овладевших в те времена помещичьиммиром, вследствие чего и окончил свою жизнь трагически: был около 1840 года за свой невероятный деспотизм задушен в своем гареме крепостными женщинами при помощи 3 лакеев, которые по задушениии разделили деньги, не зная в них счету, по 17 ф. весом на человека, вешая заодно золото, серебро и бумажки. Преступление было открыто, лишь спустядолгое время и то благодаря настоянию и энергииЕ.А. Арсентьевой, бабки М.Ю. Лермонтова, так какД.А. Мосолов доводился ей близким родственником.Родная сестра Д.А. Мосолова, помещица села Поляна,жившая в 7 верстах от Чембара, спустя лет 10 послетрагической смерти брата, около 1850 года тоже былаза свой ужасный деспотизм заживо сожжена своимиже крепостными крестьянами. Остается не разъясненным только тот вопрос, что было общего междуштаб-лекарем Белинским и местным всесильнымгенералом-помещиком, притом деспотом и самодуром, каких и в те времена было не много. Сошлись лиони на почве науки, или что-нибудь еще их сближало,но, вероятнее всего, Г.Н. поддерживал с ним дружбуиз-за его могучего влияния, которым Мосолов располагал и которым Г.Н. уже неоднократно пользовался,начиная с самого перевода его из морского ведомствана родину в Чембар, а, быть может, и еще ранее тогоМосолов не был ли участником в отправке Г.Н. в Петербург для поступления в академию... но толькодружба у них была старинная.Жалованье в начале XIX столетия уездному врачубыло ничтожное, что-то около 20 руб. в месяц, кромекоторых Г.Н. имел только деревянный дом в Чембаре,занимаемый им с семьею, да крепостную душу мужского пола. Практики у него почти не было, вследствие дурных отношений с привилегированным обществом, а, так называемого, среднего сословияв Чембаре почти не существовало, а если и было, топо своему невежеству и обыкновению оно верилоболее «знахаркам», нежели врачам. Крестьяне же в тевремена и понятия не имели о существовании врачейи лечились у «ворожей». Человеку, обремененномумногочисленной семьей, о развлечении чтением в такой глуши нельзя было и думать уже потому, что в тевремена книги были весьма дороги, да и доступнывесьма немногим счастливцам. У его приятеля, Мосолова, библиотека хотя и была, но она заключалав себе несколько томов грязно-сальных французскихроманов, да известные стихотворения Баркова и притом покрытых пылью, содержанием которых Г.Н. ничуть но интересовался, но зато у Д.А. Мосолова былпрекрасный буфет и погреб, наполненный лучшимипроизведениями того времени по этой части, цимлянскими, венгерскими и т. п. винами, которыми Г.Н. ипользовался, как следует и по-товарищески, а именно: такой всесильный, гордый, богатый и влиятельный деспот, как Д.А. Мосолов, приема у которогоудостаивались весьма немногие из помещиков,а большинство из них даже боялись проезжать мимоего усадьбы, лежащей как раз возле большой бывшейСаратовской дороги, и называли его «Соловьем Разбойником», а крестьяне, так просто «живодером», —тем не менее, принимал Г.Н., который бывал у неговсегда желанным гостем, и Мосолов всегда встречалего с распростертыми объятиями, как никого, и беседовал всегда с ним с удовольствием; к тому же онибыли в одних летах, а беседы всегда заканчивалисьтоварищеской закуской, в заключение которой егопревосходительство отводили под руки в спальню,а Г.Н. нередко лакеи Мосолова выносили в барскуюкарету для отправления в Чембар.Имевшаяся у Г.Н., как значится в его формулярномсписке, крепостная душа мужского пола была подарена ему Д.А. Мосоловым. Ввиду всего вышеизложенного, Г.Н. волей-неволей приходилось, живши в Чембаре,находить одно утешение в «пенной»; — так называлась в те времена водка лучшего качества, — к томуже она ему была и по карману.Почти аналогичные явления в такой глуши, какЧембар, можно наблюдать, но только в несколькоизмененном виде и гораздо более мелких формах,не только в начале XIX, но и накануне XX века.Так как Г.Н. находился постоянно в стесненных обстоятельствах, то образования хотя бы первенцу Виссариону, кроме Чембарского уездного училища, ондать не мог, но тут юного Виссариона выручил счастливый случай, как говорит русская пословица «небывать бы счастью, да несчастье помогло». В 1823 годув Чембар приезжал из Пензы директор училищ Лажечников, для ревизии Чембарского уездного училища,которое в то время только что было выстроено. Лажечников во время ревизии открыл журнал и по отметкамувидел самых плохих учеников, которых и вызвал5–6 мальчиков, в числе них-то был и Виссарион Белынский; затем он начал их увещевать словами: «что родители о них заботятся, поят, кормят, обувают и одеваютих, а они не стараются учиться». На эту краткую и поучительную речь один только юный Виссарион ответил, да так метко, что Лажечников был изумлен находчивостью мальчика, после чего узнал от смотрителяучилища, что этот мальчик сын уездного штаб-лекаряБелынского, который находится в стесненных обстоятельствах и одержим слабостью к спиртным напиткам;принимая во внимание все это можно думать, чтоЛажечников если и принял участие, то просто из одного лишь сожаления, хотя он в своих воспоминанияхи говорит об этом много и отчасти легендарно, т. е.якобы он предугадал в нем талант и сравнивает егос ястребком, но, вероятнее всего, подобные мыслиу него родились и развились впоследствии, когда ужеВ.Г. приобрел себе громкую известность, а все-таки, такили иначе, Лажечников пришел к убеждению изъятьэтого мальчика из той душной и тесной атмосферы,в которой он находился в Чембаре, в чем и заключается вся его громадная заслуга пред обществом и потомством, но ни как не в размалевывании и сравнениис ястребком и т. п. Для исполнения этой цели и при еговлиянии, юный Виссарион был помещен на казенныйсчет в Пензенскую, нынешнею 1-ю гимназию, в архивах которой и по сие время сохранились тетрадис отметками успехов В. Белинского; из них видно, чтоу него среднего ничего не было, а именно: — из техпредметов, которые ему более нравились, т. е. былипо душе, он был первым учеником.На них, вероятно, он и употреблял большую частьвремени; остальное же на чтение книг и журналов,в программу гимназического курса не входящих,но сильно его интересовавших, вследствие чегона предметы, интересовавшие его менее, у негоне оставалось и времени, и из них он уже был далеконе первым, а последним и, кроме единиц, из этихпредметов не имел.Но не в далеком будущем, как показало время, и тутего будущему гению оказалось душно и тесно, какорленку в клетке, которому нужен простор и простор!..Насколько известно, Виссарион Белинский и в Пензенской гимназии пробыл недолго, всего 2 ½ года, гдеон особенно сошелся с учителем Поповым, так чтопоследний его даже полюбил, потому ли, как можнопредполагать, что Попов тоже происходил из духовного звания, или потому, что в Белинском принималучастие сам Лажечников, или еще потому, что Поповдействительно смотрел на него, как на самого способного мальчика из его предмета, или нашлось что-либообщее, что их обоих интересовало, как-то словесность,литература и т. п. В воспоминаниях Попова, написанных чуть ли не после смерти Белинского, кажется, естьчто-то преувеличенное. Но все-таки, так или иначе, В.Г.,несмотря на пресловутую любовь Попова и участиеЛажечникова в ястребке, в конце 1828 г., во время отпуска на рождественские каникулы, был из Пензенской гимназии исключен «за нехождение в класс», каквидно из документов, вышеупомянутой гимназии,а вероятнее всего потому, что Виссарион Белинскийстал редко посещать классы, что слишком увлекся чтением книг, а более всего поэзией, литературой и знаниями, которые в гимназии не проходятся. Одним словом, весну и лето 1829 г. Виссариону пришлось провести в родном Чембаре, а в это время отец его как раз,что называется, «успел совсем спиться», и семья Белинских находилась в самых стесненных обстоятельствах;Виссариону тогда уже нечего было делать в Пензе,а в Чембаре и подавно. Тут-то у него и явилась мысльпоступить в университет, а уехать в Москву представился удобный случай и, вероятнее всего, задаром, таккак родственник Белинского, сын помещика Ив. Николаевич Владыкин, тоже в это время предполагал поступить в Московский университет, и в конце августа1829 г. В.Г. выехал из Чембара в село Владыкино, к помещикам Владыкиным, с целью из него уехать в Москву с Иваном Николаевичем Владыкиным. Приехавшив село, В.Г. застал отца Ивана Николаевича, НиколаяМихайловича, как В.Г. выражается в своем журнале:«щедро нагруженного дарами Бахуса», который нис того ни с сего накинулся на него с бранью и руганью,вследствие чего В.Г. едва не вернулся в Чембар обратно, но тут его выручил Степан Михайлович, и родственница Лукерья Савельевна, мать Ивана Николаевича, а Николая Михайловича жена, взятая из домаБелинских, и В.Г. с Ив. Николаевичем Владыкиным,в конце августа 1829 г., удалось на долгих, т. е. не на ямских лошадях выехать из Владыкина в Москву, не заезжая в Чембар. По пути в Москву В.Г. вел журнал с своими заметками и впечатлениями, который и выслалв Чембар, и это, если я не ошибаюсь, и есть первоелитературное произведение, или опыт в этом роде,из которого видны в одно и то же время юношескийвосторг и острая критика.В.Г. Белинский «Журнал моей поездки в Москвуи пребывание в оной»Я расстался с вами с чувством совершенной холодности и спокойствия: мне казалось, что я еду не далееВладыкина. Разговаривая, шутя и смеясь с И.Н., мынеприметно доехали до оного. Я тотчас пошел к Степану Михайловичу. Из его слов и из последующих обстоятельств, я очень ясно увидел, что если бы не он, тоне ехать бы мне в Москву с Иваном Николаевичем.Николай Михайлович, весьма преизобильно нагруженный дарами щедрого Бахуса, узнавши, что я еду с егосыном, ужасно рассвирепел. Несмотря на присутствиеСтепана Михайловича, он то кричал, то говорил мнев глаза, что я ничего не могу описать вам, а толькоскажу, что никакое перо не в состоянии описать техчувств, которые возбудило во мне его пленительное,очаровательное красноречие. Окруженный его придворным штатом, я ничего не помнил и ничего не чувствовал, только в уме моем невольным образом вертелсястих Долгорукова: О бедность, горько жить с тобою!И хотя я и вспомнил другой стих сего же писателя:терпи — и будешь атаман! — однако, он меня оченьмало утешал. На другой день часов в девять, мы выехали из Владыкина и ночью часов в одиннадцать приехалив Ломов, до которого провожала нас с детьми ЛукерьяСавельевна. На другой день поутру, простившись со всеми, мы отправились на Спасск, в который и приехалиночью. Увидевши Ломов, так сказать, мельком, я подумал, что нет в России города хуже Чембара по строению; увидевши же Спасск, я узнал всю несправедливостьи неосновательность моего заключения. Этот городишко не стоит и того, чтобы об нем говорить: представьте себе, он не имеет казенного дома для присутственных мест, которые размещены по разным лачугам; нет ни одного каменного дома, только домов десяток, крытых тесом; одна только церковь; словом,Спасск есть ни что иное, как довольно хорошее селои довольно гнусный городишко. Впрочем, я это говорюто о наружном, а не внутреннем его достоинстве.Постоялые дворы в нем превосходны. От Ломова доСпасска 50 верст. От Спасска пойдет дорога песчаная,и земля принимает цвет светлосерый. Чем далееедешь, тем более песчанность умножается. На дорогеот Спасска до Старой Рязани мы переправлялисьна пароме через Цну. Вы не можете себе представить,в каком я был восхищении, но оное еще более усугубилось, когда мне сказали, что будем еще два раза переправляться чрез Оку. Цна довольно быстра и широка:по ней ходят барки, которые я в первый раз увидел. ОтЦны дорога так песчана, что в иных местах колесаувязали почти по ступицу. Чем земля песчанее, темлесистее. Одним лесом мы ехали около 15 верст, и весьэтот лес состоит по большей части из строевогососняку. По сему изобилию в лесе в деревнях, чрез которые мы проезжали, не только избы построены из прекрасного соснового леса и покрыты тесом, но и самыесараи и амбары построены из оного.Не могу упомнить, во сколько дней мы доехали доСтарой Рязани. Не доезжая до оной за полверсты,я увидел два земляные вала в очень близком друг отдруга расстоянии, из коих ближайший к С.Р. гораздовыше. Впрочем, оба довольно поразвалились, и на нихпасутся стада. Старая Рязань есть не что иное, какдеревня, едва ли состоящая дворов из пятидесяти,но селение, достопримечательное своею древностью.Это был прежде большой пограничный город. Преждевладения России, от сердца ее — Москвы, простиралисьна восток только до Старой Рязани. А теперь?..Всем известно происшествие, назад тому около семилет случившееся в Старой Рязани: один мужик, копаяв валу землю, нашел некоторое количество драгоценных камней, золота и серебра. Все сие он, представилправительству, от которого и получил 10,000 р. награждения. Хозяин постоялого двора, на котором мыостановились, сказывал нам, что часто, копая землю,находят здесь огромные своды. Из этого должнозаключить, что здесь был некогда большой город. Какиепленительные и, можно сказать, единственные видыпредставляет Старая Рязань со своими окрестностями. Представьте себе высокую равнину, которая оканчивается такою крутою, неприступною горою, чтопеший человек едва может, и то в некоторых толькоместах, взобраться на оную. В левой стороне на покатой горе, и как бы в яме, стоит Рязань, а при подошветечет широкая Ока, которая, разделяясь на две части,делает довольно большой остров и одною своею частью омывает живописный берег стоящего противуС.Р. городка Новоспасска. Ежели станете на горе лицомк Оке, то какое величественное и восхитительноезрелище представится изумленным очам вашим:у подошвы крутизны, под ногами вашими гордо расстилается быстрая Ока, покрытая барками; низкий, почтиравный с Окою противоположный берег, желтый, песчаный, как необозримое море, теряется в своем пространстве и граничит с горизонтом в левой стороне,на возвышенном месте, которое, однако ж, гораздониже крутизны, на которой вы стоите, стоит Новоспасск. О, с каким восторгом, с какою гордостью, стояна помянутой крутизне, я обозревал сии восхитительные виды! Эти места достойны, чтобы на них стоялстоличный город. Если бы хотя уездный хорошо выстроенный городок стоял на горе, то бы и тогда былвид, превосходящий всякое описание! Новоспасск строением хуже нашего Чембара, но лучше Спасска: в немдовольно каменных домов. Сей город стоит почти весьв лесу, и изза дерев виднеются белые домишки с красными крышами, и потому он представляет прелестнейший ландшафт, чем самым более возвышаетпрелесть и пленительную красоту сих мест. От С.Р. донего не более полуверсты. Мы в Старой Рязани останавливались кормить лошадей, и потому я имелдовольно времени для осмотрения сих окрестностей.День был прекраснейший, солнце было на полудне. ОтСпасска до С.Р. 150 верст.От Старой Рязани до губернского города Рязани ничего достопримечательного я не заметил, кроме того,что в селах и деревнях избы построены из прекрасногососнового леса и крыты тесом, что в оных много естьдвухэтажных деревянных и каменных домов, особеннов первых, в которых видна вся прелесть русской деревенской архитектуры. Ворота, окошки и крыши изукрашены резьбою. Постоялые дома почти все без исключения двухэтажные. Таковы села и деревни почти досамой Москвы. В одной из комнат постоялого дома,между площадными, мазанными картинами, коимиобита была вся комната, я увидел портреты: Паскевича Эриванского и Конари, одного из полководцев новойГреции. От Старой Рязани до новой 50 верст.На сей дороге случилось со мною небольшое приключение, которое стоит того, чтоб рассказать вам его.Однажды в полдень, уснувши в своей кибитке, я былпробужден громким разговором Ивана Николаевичас кемто незнакомым, Встаю, гляжу и вижу едущуюпозади нас цыганку. Взглянувши на меня, она сказала,что умен, доброе лицо, что (признаюсь в слабости) мнебыло неприятно. По обыкновению, она предложила мнеизвестную услугу: поворожить. От скуки и для смехая согласился на ее предложение и подал ей руку. Междумногими глупостями, которые обыкновенно врут сиипророчицы, меня чрезвычайно удивили следующие слова: «Люди почитают и уважают тебя за разум, толькоязыком не сшибайся. Ты едешь получить и получишь,хотя и сверх чаяния». Неудача моя в рассуждении поступления в университет заставила меня смеятьсянад последними словами сей пифии, но принятие в оныйпривело мне на память ее слова, довольно удивительные. Наконец, мы приехали в Рязань. Не буду много хвалить сей город, только скажу, как Чембар хуже Пензы,так Пенза хуже Рязани. Но пока довольно; в следующийраз буду писать пространно об Рязани и продолжатьмой журнал.Рязань есть первый истинно хороший город, которыйя увидел. Правильное расположение улиц, их чистота,прекрасные строения, гостиные ряды, лавки, — все этопривело меня в крайнюю степень восторга и удивления.Я тут в первый раз, собственным своим опытом,узнал, что в России есть прекрасные города. В Рязаниулицы часто пересекаются глубокими оврагами, ночерез эти овраги, во всю ширину их, проведены прекрасные мосты, столь длинные, что улицы чрез них делаются совершенно ровными. Из великого числа прекрасных строений мне особенно понравилась губернскаягимназия, которая наружным видом гораздо лучшемосковской. По приезде на постоялый двор, я первымдолгом поставил побродить по улицам Рязани дляосмотрения оной. Едва отошел от своей квартирына десять шагов, как увидел подходящую ко мне духовную особу. Служитель алтарей, поравнявшись со мною,снял шляпу, как со старинным знакомым лицом, раскланялся и, пожелав доброго здоровья, козлиным голосом проблеял: «Милостивый государь! Пожалуйтеотцу Ивану на бедность две копеечки». Я догадался,что в кармане достопочтеннейшего отца Ивана обретается только шесть копеек и, следовательно, недостает двух. Молча подал я ему два гроша. Тронутыйи удивленный такою необычайною щедростью, он осыпал меня благословениями, благодарениями и со всехног пустился бежать... куда же? В кабак, который находился от нас в нескольких шагах. Пожелав мысленносвятому отцу повеселиться в храме Бахуса, я пошелдалее. Не могу вам описать всех достопримечательностей Рязани, всех впечатлений, которые она на меняпроизвела... Скажу вам только, что я почитал себяперенесенным невидимою силою в прелестное царствоочарований и так разгулялся по этому царствугосударству, что с большим трудом мог найти свою квартиру и то уже случайно. Петр увидел меня в окно,идущего по противоположной стороне, и кликнул.Измученный усталостью и голодом, я вошел в нашукомнату, где увидел сопутников моих, расположившихся обедать, и, не заставляя себя долго просить, бросился на лавку, схватил ложку и начал очень прилежноработать. Долго смеялись насчет моей прогулкии того, что я запутался. Наконец, мы выехали и черездень или два приехали в Коломну (уездный город Московской губернии).Коломна хуже Рязани, но лучше Пензы, и вся состоитиз двух и трехэтажных домов. В ней живет по большойчасти купечество. Мы только проезжали чрез этотгород. Он имеет порядочную крепость, но услужливыегоспода французы разорили оную, и теперь она находится в самом жалком положении. От Коломны доБронниц 50 верст.Бронницы довольно плохой городишко, однако, лучшеЧембара. Он почти весь состоит из каменных строений, но главный его недостаток состоит в том, чтов оных виден мещанский вкус. Присутственные местаоного построены по плану наших чембарских, толькоменее оных. Впрочем, я очень доволен остался этимгородком, ибо нашел в нем прекрасный трактир. Закусивши в оном, мы пошли походить по городу. Он стоитпри реке Москве. Долго мы ходили около новопостроенной церкви и от скуки читали надгробные надписи,которых нашли очень много. Почти все эти эпитафиинаписаны стихами, по красоте и изяществу коихне трудно было догадаться, что они сочинены записным сего города рифмачем (и достойным соперникомдвух чембарских).Вот вам две из них:1.О друг! Твой милый прахДавно в сырой земле лежит;описания, исследования, документы39Но огонь любви в сердцахВсегда у нас к тебе горит.2.Здесь два птенца, с сестрою брат, положены,Одна свет видела не многи дни,Друг едва взглянул —Заснул.От сего города до Москвы, кажется 50 верст. Выехавши из оного, мы ночевали в одном селе. Поутру, часовв 8м, мы приехали в Москву. Еще вечером накануне нашего в нее въезда, за несколько до нее верст, как в тумане, виднелась колокольня Ивана Великого.Мы въехали в заставу. Сильно билось у меня ретивое,когда мы тащились по звонкой мостовой. Смешениевсех чувств волновало мою душу. Утро было ясное.Я протирал глаза, старался увидеть Москву, и не виделее, ибо мы ехали по самой средственной улице. Наконец,приблизились к Москвереке, загруженной барками.Неисчислимое множество народа толпилось по обеимсторонам набережной и на Москворецком мосту. Однасторона Кремля открылась пред нами. Шумные клики,говор народа, треск экипажей, высокий и частый лесмачт с развевающимися разноцветными флагами, белокаменные стены Кремля, его высокие башни, — всеэто вместе поражало меня, возбуждало в душе удивление и темное смешанное чувство удовольствия. Я почувствовал, что нахожусь в первопрестольном граде, — в сердце царства русского.Долго мы стояли на набережной, ибо Петр ходилк Владимиру Федоровичу и Надежде Матвеевне дляиспрошения у них позволения остановиться на времяв их доме. Получивши оное, Петр пришел к нам; мыповоротили направо и через ворота каменной стены,окружающей Китайгород въехали в Зарядье. Такназываются несколько улиц, составляющих частьКитаягорода. Сии улицы так худы, что и в самой Пензесчитались бы посредственными, и так узки, что двекареты никоим образом не могут в них разъехаться.При самом въезде в оные мое обоняние было пораженотаким гнусным запахом, что и говорить очень гнусно...Наконец, мы доехали до цели и въехали на двор. Я с И.Н.взошел в комнаты, где увидел хозяйку дома, очень обрадованную приездом И.Н., который отрекомендовал ейменя, как своего родственника, приехавшего в Москвудля поступления в университет. Она очень ласково обошлась со мною. Подали самовар, и мы напились чаю.Едва ли успели переодеться, как пришел и хозяин дома,который равным образом обошелся со мною как нельзялучше. Потом мы пошли в книжные лавки. Иван Николаевич имел поручение от Алексея Михайловича купитькниг рублей на 60. Комиссию эту он исполнил в однойиз лавок Глазунова. Сидельцами оной мы увидели двухмолодых людей, довольно образованных, как видно,начитанностью. Их вежливость, их разговоры о литературе пленили меня. Взявши одну книгу и разогнувшионую, я увидел, что это есть том сочинений пресловутого Хвостова. «Расходятся ли у вас толстотомныетворения сего великого лирика?» — спросил я. — «О, милостивый государь, — отвечал один из них с насмешливой улыбкой, — мы от них никогда в накладе не бываем,ибо имеем самого усерднейшего покупателя оных,и этот покупатель есть сам Хвостов!!!».Таким образом, во время нашего трехдневного пребывания в доме Владимира Феодоровича мы беспрестанно бродили по Москве. На третий день к НадеждеМатвеевне пришла сестра ее Ольга Матвеевна. ИванНиколаевич сказал ей о затруднении, в котором я находился в рассуждении квартиры. Так как в доме ее естьмаленькая светелка, то она и согласилась принятьменя к себе. Светелка мне чрезвычайно понравилась;она довольно просторна для помещения одного человека и имеет большое венецианское окно. ПоблагодаривВ.Ф. и Н.М. за хлеб, за соль и ласки, я на другой же деньперебрался на свою квартиру. Тутто я начал смотреть на Москву, как говорится, в оба глаза. Священный Кремль, набережная Москвы, каменный мост, монументы Минина и Пожарского, воспитательный дом,Петровский театр, университет, экзерциргауз, — вотчто удивляло меня. Как так? А Успенский собор, а колокольня Ивана Великого? говорите вы. Погодите, друзьямои, до всего дойдет очередь. Все прекрасные достопримечательные места в Москве разбросаны, а потомуона не может при первом на нее взгляде производитьсильного впечатления даже на такого человека, который не видывал города лучше Пензы. Иногда идешьбольшою известною улицею и забываешь, что она московская, а думаешь, что находишься в какомнибудьуездном городе. Часто в этих улицах встречаешь превосходные по красоте и огромности строения, а междуними такие, какие и в самом Чембаре почитались быплохими и которые своею гнусностью умножаюткрасоту здания, возле которого стоят. Глядя на подобное зрелище, приводишь па память стихи Долгорукого:Иной в огромнейшей палатеДает вседневный пир друзьям,А рядом с ним, в подземной хате,Другой не ест по целым дням.Часто улицы бывают так узки, что двое саней с трудом могут разъехаться. Вообще, во всей Москве улицыузки. Самая широкая едва ли может равняться с чембарскою. Часто попадаются переулки, такие гнусные,что и в самых концах Пензы невозможно таких найти.Вся Москва состоит из камня и железа. Улицы выложены камнем, тротуары кирпичные, дома кирпичные,крыши и заборы по большей части железные. ХотяМосква сначала и не нравится, но чем более в ней живешь, тем более ее узнаешь, тем более ею пленяешься.Изо всех российских городов Москва есть истинныйрусский город, сохранивший свою национальную физиогномию, богатый историческими воспоминаниями,ознаменованный печатью священной древности, и затонигде сердце русского не бьется так сильно, так радостно, как в Москве. Ничто не может быть справедливее этих слов, сказанных великим нашим поэтом:Москва! как много в этом звукеДля сердца русского слилось,Как много в нем отозвалось!Какие сильные, живые, благородные впечатлениявозбуждает один Кремль! Над его священными стенами, над его высокими башнями пролетело нескольковеков. Я не могу истолковать себе тех чувств, которыевозбуждаются во мне при взгляде на Кремль. Вид ихпогружает меня в сладкую задумчивость и возбуждает во мне чувство благоговения. С почтением смотрюя на их старинную архитектуру. Вид их переносит меняв священную древность, в милую русскую старину.Часто случалось мне мимоходом видеть древнийдворец русских царей. Он не очень велик, окошки сделаны и украшены тоже таким образом, каким украшаются наши сельские строения. На праздник Пасхипускают любопытных во все известные кремлевскиездания, както: в Грановитую палату, арсенал, двореци проч., и тогда я подробно опишу вам все, что достойно особенного внимания.Монумент Минина и Пожарского стоит на Краснойплощади, против Кремля. Пьедестал оного сделаниз цельного гранита и вышиною будет не менее четырех аршин. Статуи вылиты из бронзы. Пожарскийсидит, опершись на щит, а Минин перед ним стоити рукою показывает на Кремль. На передней сторонепьедестала вылито из бронзы изображение людейобоих полов и всех возрастов, приносящих на жертвуотечеству свои имущества. Вверху сего изображениянаходится следующая краткая, но выразительнаянадпись: Гражданину Минину и князю Пожарскомублагодарная Россия.Когда я прохожу мимо этого монумента, когдая рассматриваю его, друзья мои, что со мною тогдаделается! Какие священные минуты доставляет мнеэто изваяние. Волосы дыбом подымаются на головемоей, кровь быстро стремится по жилам, священнымтрепетом исполняется все существо мое, и холод пробегает по телу. «Вот, думаю я, вот два вечно сонныхисполина веков, обессмертившие имена свои пламенною любовью к милой родине. Они всем жертвовали ей:имением, жизнью, кровью. Когда отечество их находилось на краю пропасти, когда поляки овладели матушкой Москвой, когда вероломный король их брал городарусские, — они одни решились спасти ее, одни вспомнили, что в их жилах текла кровь русская. В сии священные минуты забыли все выгоды честолюбия, все расчеты подлой корысти — и спасли погибающую отчизну.Может быть, время сокрушит эту бронзу, но священные имена их не исчезнут в океане вечности. Поэтсохранит оные в вдохновенных песнях своих, скульпторв произведениях волшебного резца своего. Имена ихбессмертны, как дела их. Они всегда будут воспламенять любовь к родине в сердцах своих потомков. Завидный удел! Счастливая участь!Друзья мои, не почитайте эти строки следствиемхолодного низкого желания».Насколько подозрительно и враждебно относилосьуниверситетское начальство к В.Г. во время нахождения его в университете, как к автору пресловутойтрагедии, можно судить из следующего: в то время,когда В.Г. был уже студентом университета, в благородном московском университетском пансионе учился сын чембарского помещика Н…..в, которому приятно было видеться с земляком Белинским, чему начальство всегда всевозможными способами препятствовало, а впоследствии совсем запретило, и, не смотря ни на какие преграды, однако, свидания устраивались и притом довольно оригинально. В условноевремя Н…..в брал отпуск в Троицкую лавру, якобы дляпоклонения, а между тем специально для свиданиис земляком Белинским, чтобы побеседовать с ним.Из фамилии Белинских в данное время в Чембареникого не осталось, за исключением вдовы, оставшейся после Константина Григорьевича Белинского,проживающей в 8 верстах от Чембара в сельце Рустовке, у крестьянина Мотыжева, Марьи ВасильевныБелинской, которую недавно мне пришлось видеть,в крестьянской деревенской избе; это слепая старушка лет 70, которую, как оказывается, вышеупомянутый крестьянин содержит за те деньги, который онаполучает из Чембарской думы, — пенсию, заслуженную ее мужем, со дня его смерти, т. е. с 18 января1861 года, в размере 42 р. 90 к. в год и притом, какя узнал, эта пенсия усиленная, т. е. такая, более которой уже по закону ей дать было нельзя. Вместо платья я на ней видел какие-то жалкие лоскутья. Из какой материи эта одежда когда-то была сделанаи какого она была цвета, определить было невозможно. Узнав меня по голосу, со слезами и рыданием онапросила прислать ей к празднику чайку и сахарку,к которому она была привычна, а теперь и вкус почтизабыла, да хоть какое-либо платьице... А ведь супругее, т. е. родной брат критика, по недостатку средств,не получил образования, кроме чембарского уездногоучилища, вследствие чего и пришлось прослужитьсекретарем в чембарской ратуше весь свой век, получая максимальный оклад жалования по 12 р. 50 к.в месяц, несмотря на то, что он считался знатокомзаконов своего времени и недюжинным писакойвсевозможных деловых и судебных бумаг, из чегоне трудно придти к заключению, что получи Константин Григорьевич хотя бы среднее учебное образование, он легко мог бы быть чем-либо другим, более полезным, нежели весь свой век просидеть секретарем, и умереть в чембарской ратуше, питаясь нищенским окладом жалованья, да разве еще периодически случайными «могорычами» за составлениепросьб и других деловых бумаг.* * * * * * *
Иван Н. ЗАХАРЬИН (ЯКУНИН)БЕЛИНСКИЙ И ЛЕРМОНТОВ В ЧЕМБАРЕ(Из моих записок и воспоминаний)I.Чем был знаменит Чембар. — Рассказы о жизни в Чембаре императора Николая Павловича. — Бывшийстряпчий Львов и представление государю уездных властей. — 16й стрелковый батальон и офицерскаяжизнь того времени. — Беспечальное житье помещиков. — Дом Шумских. — Рассказы о Лермонтове. —Поездка в Тарханы на могилу поэта. — Старый слугаЛермонтова. — Барский дом Арсеньевых. — Фамильнаячасовня.Чембар, небольшой уездный город Пензенской губернии, куда занесла меня судьба в начале 1859 года,представлял из себя в то время, для каждого маломальски интеллигентного русского человека, большойинтерес: в 12-ти верстах от города, в селе Тарханы спал«холодным сном могилы» гениальный поэт Лермонтов, скончавшийся всего 18 лет назад, и много людей,знавших и помнивших его, были еще живы, а в уездепроживал даже его родственник и очень близкий емучеловек, отставной полковник Павел Петрович Шангирей. В самом же Чембаре жил со своею многочисленной семьею родной брат умершего, лишь 11 лет назад,знаменитого критика В.Г. Белинского — КонстантинГригорьевич Белинский, с которым я вскоре и познакомился лично. В Чембаре я встретил очень многихобывателей из интеллигентов, которые хорошо помнили и юного лейб-гусара Лермонтова, приезжавшего в имение своей бабки Арсеньевой (в Тарханы), и знаменитого критика, Виссариона Григорьевича Белинского, сына чембарского уездного лекаря Белинского.Наконец, Чембар был замечателен еще и тем, чтов этом городе — сравнительно недавно — лежал несколько недель больной император Николай Павлович. Поздно вечером, под самым Чембаром, былаопрокинута и сломана его карета, он вывихнул себе,при падении, ключицу и должен был пролежатьнесколько недель в Чембаре, где оказал ему первуюпомощь уездный лекарь Енохин (сменивший Белинского), впоследствии лейб-медик. Об этом интересном событии стоить сказать несколько слов. Я приведу здесь рассказ очевидца, стряпчего Львова. Этотчиновник был, в 1859 году, уже в отставке и жилв собственном доме, в Чембаре же. Вот, что я тогдаузнал от него и записал.Как-то летом, уже под вечер, прискакал в Чембарс ближайшей почтовой станции Калдус (по дорогена Пензу, откуда ехал государь) верховой и сообщил,что он ехал с царем в качестве форейтора, что в овраге, при спуске под гору, карета упала и поломалась,что это случилось верстах в десяти от города, и чтоцарь идет пешком, так как, во-первых, экипаж егосломан, а, во-вторых, он от боли в плече не можетехать... Хотя государя уже ожидали, но известиео приключившемся с ним несчастии всполошило всехи каждого. Прежде всего, решили осветить путь,по которому шел царь в город: собрали все смоляныебочки по городу и живо стали расставлять их и зажигать по дороге... Когда государь вошел, наконец,в Чембар, то его встретил караул из местных инвалидных солдат, под командою престарелого поручика Грачева (из выслужившихся нижних чинов Павловского гвардейского полка), жившего в Чембареболее уже десяти лет. Едва царь поравнялся с караулом, и Грачев скомандовал: «на плечо! слушай —на краул!», как Николай Павлович, взглянув на офицера, проговорил:— Здравствуй, Грачев!..Все присутствовавшие при этой сцене были поражены тою необычайною памятью на лица, какуюобнаружил государь, узнав по прошествии десяти летбывшего фельдфебеля Павловского полка...Затем, царь стал лечиться в Чембаре, а для чиновников, по рассказу Львова, наступили черные дни: всеони были в большом страхе и ожидали, что вот-вотстрясется над ними беда: узнает как-нибудь царь проих грешки, и потащат их, рабов божиих, на цугундер...— Дорога из моего дома в уездный суд, — рассказывал Львов, — лежала как раз мимо того дома, где проживал государь, и я ранее всегда, конечно, ходил этимпутем; но когда поселился там император, я сталходить в уездный суд кругом, через площадь, так каки мне, и другим чиновникам страшно было проходитьпод окнами государевой квартиры...Но эта предосторожность не избавила все-такичембарских чиновников от представления государю.Как только его здоровье стало поправляться, онвыразил желание проживавшему все время в Чембарепензенскому губернатору увидеть местных уездныхчиновников; губернатор оповестил их и назначилдень для представления... Вот тут-то и начался между чембарскими чиновниками настоящий переполох: надо было подновлять и пригонять мундиры,запасаться новыми шпагами, треуголками, темляками... Наконец, настал и день представления,— и воткак рассказывал об этом событии стряпчий Львов:— Дом, где жил Николай Павлович, был небольшойдеревянный 1 одноэтажный, и в нем была всего однабольшая комната — зала, где мы и собрались все, ниживы, ни мертвы, как говорится... Губернатор научилнас, как отвечать на приветствие государя и как себядержать, предупредив также, чтобы не было никакихпросьб с нашей стороны. Ну, стоим мы, трясемся, шепчем: «Помяни, Господи, царя Давида и всю кротостьего»... Мне, как занимающему видную должностьуездного стряпчего, пришлось стоять в первом рядувместе с городничим, уездным судьею и исправником. Вдруг, какой-то придворный распахнул дверииз соседней комнаты, — и Николай Павлович вышелк нам, в сопровождении губернатора и губернскогопредводителя дворянства.— Здравствуйте, господа! — громко проговорилимператор.Мы низко поклонились и ответили вполголоса: —Здравия желаем, вашему императорскому величеству!..Государь пристально осмотрел всех нас, улыбнулсяи сказал, обращаясь к предводителю: «Я их знаю»...А затем, прибавил несколько слов по-французски.Мы все удивились, откуда и как мог знать нас император... Что он узнал начальника инвалидной командыГрачева, — это мы еще могли объяснить необычайноюего памятью; но как он мог знать, например, меня,когда я делал, почти каждый день, две версты лишних,обходя его квартиру, чтобы только как-нибудь грешным делом не попасться ему на глаза?..описания, исследования, документы42Затем, государь подошел к городничему, заслуженному майору, увешанному орденами и медалями,на деревянном костыле, заменявшем ему раненуюногу, и спросил его, в каком сражении он был ранен.От него подошел к старейшему из нас, по годам, уездному судье, имевшему медаль 1812 года и за взятиеПарижа, и спросил, в каком полку он служил.Вся аудиенция продолжалась не более пятнадцатиминут. Государь, по-видимому, был в очень хорошемрасположении духа, хотя рука его все еще была на перевязке. Наконец, он кивнул нам головой, мы еще разнизко поклонились и стали потихоньку сходитьс крыльца. Когда мы все вышли уже за ворота, тосудья, понимавший по-французски, остановил наси разъяснил загадку, почему именно государь сказал,что «знает» нас. Оказалось, что он припомнил, чтовидел всех нас на сцене, в театре, во время представления комедии Гоголя «Ревизор»...* * *В Чембар я приехал в январе 1859 года совсемюным прапорщиком 16-го стрелкового батальона,расположенного в этом городе 2.Жизнь офицеров того времени, т. е. почти 40 летназад, и их времяпрепровождение не имеют, конечно,ничего схожего с жизнью теперешних обществ офицеров, у которых есть и военные собрания, и библиотеки,и потребительные общества, и офицерские суды. Тогда,увы! — ничего этого не было, и жизнь наша в зимнеевремя была праздная, у нас не было тогда даже библиотеки, и один лишь командир батальона полковникЭ.К. Фитингоф получал «Русский Инвалид» и «ВоенныйСборник», которые иногда и попадали в офицерскиеруки. Никаких других газет никто из офицеров не получал и не читал,— и все политические новости узнавались поэтому очень поздно. Телеграфа проведеноеще не было, и экстренные распоряжения посылалисьэстафетами, т. е. пакет отправлялся от станции до станции, с ямщиком, на двухколесной тележке, запряженной в одну лошадь...Очень редко можно было увидеть в квартире офицера какую-нибудь газету, кроме «Русского Инвалида»;из книг доставались и читались одни романы. Тольковпоследствии, два года спустя, было положено основание батальонной библиотеке. Между тем, в смыслесветских удовольствий, офицерская жизнь того времени не оставляла желать ничего лучшего. Пензенскаягуберния была, как известно, дворянскою губернией,Чембарский уезд изобиловал помещиками, и у некоторых из них сохранились еще собственные оркестры,набранные из крепостных музыкантов.Так как в самом Чембаре помещался, собственно,один лишь батальонный штаб, а все четыре ротырасположены были по уезду, то мы скоро перезнакомились со всеми помещиками и были приглашаемына все их балы и торжественные семейные празднества. Наше офицерское общество не пожелало, конечно, оставаться у них в долгу,— и летом 1859 года,в лагере под Чембаром, в небольшой березовой роще,мы устроили «вокзал», где каждое воскресенье былитанцевальные вечера, на которые приезжали соседние помещики со своими семействами.Чембарским уездным предводителем дворянствабыл тогда Мих. Никол. Владыкин, который впоследствии, разорившись, поступил на сцену московскогоМалого театра артистом на вторые роли, с жалованьемчто-то 600 рублей в год; он написал потом несколькопьес, из коих «Омут», «Весельчаки» и «Пожившиемужья» имели успех.Две трети офицеров нашего батальона были помещичьи сынки, со средствами, державшие при себене только крепостных слуг, но и собственных лошадей, и своры борзых и гончих. Жалованье же нашебыло в то время очень незначительное: так, например, я, по чину прапорщика, получал всего 98 рублей«в треть», т. е. за 4 месяца.Но не все, однако, из нас вели праздную жизнь веселящихся офицеров; уже и в то время начинались«новые веяния» и порывы к самообразованию; несколько офицеров, окончивших курс кадетских корпусов, составили отдельный кружок и стали приготовляться в военную и инженерную академии; несколькоофицеров, из гимназий, стали подумывать об университете, а трое перевелись в гвардию и таким образомсоставили себе «карьеру» без всяких особых трудови хлопот. Вследствие сорокалетней давности, я позволю себе назвать здесь моих бывших товарищей и упомянуть, кстати, об их дальнейшей, столь различнойсудьбе, поскольку она стала известна мне впоследствии. К числу «академиков», как их называли в батальоне, принадлежали поручики Семичев, Воробьев,Ушаков и штабс-капитан Озерский; из них П.Н. Семичев умер от чахотки, уже поступив в инженерную академию; Я.А. Ушаков, находясь в той же академии, былприговорен, в 1862 году, к смертной казни чрез расстреляние за распространение между петербургскимифабричными рабочими прокламаций, призывавшихк бунту (смертная казнь была потом заменена каторгой). Только двое, Озерский и Воробьев, окончили академический курс благополучно, и один из них давноуже генералом. Поручик Янович, я и прапорщик Л. Корольков стали заниматься с высланными в Чембарстудентами и приготовлялись в университет;но Корольков впоследствии, в Москве уже, застрелился, а В.И. Яновичу помешали поступить в университетсемейные обстоятельства (неожиданная женитьба)...Из офицеров, перешедших в гвардию, мне известнасудьба поручика Ларионова, ныне бригадного генерала, и прапорщика Р. фон Гартмана, перешедшего,в начале 1860 года, в Семеновский полк и ставшегозатем камер-юнкером и директором крупных акционерных предприятий в Петербурге.Вот какая различная судьба выпала на долюмаленьких офицерских кружков 16-го стрелковогобатальона, на которые разбилось тогда наше общество... Но житейская волна была все еще сильнее нас,и тогда, в 1859 году, мы еще только подумывалио «новой жизни»; в общем же, плыли пока по течению,и наша пустая жизнь была полна праздности и такихиногда удовольствий, о которых теперь вспоминаетсяс некоторым конфузом... Единственное дело, которому мы, молодые офицеры, отдавались тогда с истинною охотою и даже увлечением,— это было обучениесолдат грамоте. У меня, напр., в селе Свищевке, гдеквартировала 2-я рота, в которой я состоял, былашкола с 40 учениками, из коих самому младшемубыло 25 лет.* * *В Чембаре, на базарной площади, в небольшом деревянном флигеле жило семейство Шумских, состоявшееиз старичка-чиновника, занимавшего должность соля-ного пристава (тогда продажею соли заведовала казна), его жены и свояченицы, старой девы. Это былив высшей степени добрые, милые и радушные люди.Сам Шумский, по происхождению поляк, был сосланв Чембар в 1831 году; в Польше он был учителем гимназии, окончив курс в Виленском университете. Живяв Чембаре, в качестве ссыльного, он влюбился в дочьнебогатого помещика, женился на ней и, мало-помалу,так обрусел, что остался в Чембаре навсегда, получилместо соляного пристава, купил домик и дожил, такимобразом, до старости, так как, во время моего знакомства с ним, ему было уже 60 лет.Это был в то время самый гостеприимный и милыйдом во всем Чембаре. У Шумского не было детей,и весь излишек своих доходов он употреблял на выписку книг, и таким образом составил себе довольнобольшую и очень разностороннюю библиотеку, преимущественно, русских и французских книг; польских книг было немного, так как г-жа Шумскаяпо-польски совсем не знала. Дом Шумских был единственным местом, где можно было достать книги длячтения.Но не одно только радушие хозяев и их ценная библиотека привлекали нас, молодых офицеров, в их дом.Главною приманкою служило то, что в этом самомдоме,— как сейчас помню, деревянный, низенький,одноэтажный, в пять окон на улицу, — восемнадцатьлет назад, много раз коротал время М.Ю. Лермонтов,часто приезжавший в Чембар из села Тархан, где онживал и гащивал у владелицы этого села, своей родной бабки Арсеньевой. В этом же доме бывал не рази В.Г. Белинский. Так как семья Шумских резко выделялась, по своей интеллигентности, из всего остального чиновничества Чембара, то очень естественно,что Лермонтов и Белинский бывали в их доме охотнее и чаще, чем в других домах бедного уездногогородка. В их маленькой и уютной гостиной были ещецелы те стулья и кресла, на которых сидели эти знаменитые гости, а за скромными «ужинами» былив употреблении еще те самые ножи и вилки, которыеони держали не раз в своих руках.В доме Шумских было написано Лермонтовымв альбом m-lle Подладчиковой и известное двустишие, начинавшееся словами «Три грации»...Самое знакомство Шумских с поэтом началосьв церкви.— Стоим мы с сестрой у всенощной,— рассказывала милая и почтенная старушка г-жа Шумская, —и видим, что у правого клироса стоит молодой офицер в блестящей гусарской форме и то и дело поглядывает на нас, и именно на меня. Я была тогда самамолодая, и мне, конечно, было приятно такое внимание. Когда мы выходили из церкви, и народ прижалнас на паперти, этот офицер неожиданно появилсявблизи нас и, слегка расталкивая напиравших богомольцев, вывел нас из церкви, проводил до оградыи очень любезно с нами раскланялся. Мы не знали,кто он такой, но к нам подошел в это время кто-тоиз знакомых и объяснил, что фамилия гусара Лермонтов, что это внук и наследник г-жи Арсеньевой, богатой помещицы из села Тархан, что он гостит у бабушки и очень часто приезжает развлекаться в Чембар.В то время его литературная слава была совсем ещене велика; его «Герой нашего времени» появилсяи дошел до Чембара позже, а в это время мы зачитывались романами Марлинского.— Когда я пришла и сказала мужу, что нам оказаллюбезность в церкви внучек помещицы Е.А. Арсеньевой, то мой супруг попенял мне, почему я не пригласила этого Лермонтова посетить нас. На другой деньмы отправились к обедне в ту же церковь и увиделиопять у правого клироса этого офицера. Он все времяобедни, как и накануне, поглядывал в нашу сторону,но только уже не на меня, а на сестру... Мы поняли, чтоон школьничает, и не стали обращать на него внимания. Однако, после обедни он опять подошел к нам,раскланялся и назвал в первый раз свою фамилию.Затем, уже выйдя из церкви, он начал с нами разговаривать, и я пригласила его зайти в дом и познакомиться с мужем. Он принял приглашение, зашел к нами просидел у нас более часу, беседуя с мужем и рассматривая его библиотеку. С того времени он, когда приезжал в Чембар, всегда заходил к нам, запросто обедалне раз и брал книги для чтения. Первое его стихотворение, которое дошло к нам в Чембар, было запрещенное, и мы его списали у одного петербургского студента, приезжавшего на вакацию; это были известныестихи «На смерть Пушкина», за которые Михаила Юрьевича в первый раз и сослали на Кавказ. Затем дошелдо нас его роман «Герой нашего времени», и мы увидели, что это не то, что Марлинский, и зачитывалисьэтим романом.— Когда Лермонтова простили за его стихи и вернули с Кавказа, то он прогостил у бабушки в Тарханахмесяца два и в это время бывал у нас уже, как старыйзнакомый и прославившийся поэт. В нашем обществеон был веселым и остроумным собеседником, и я никогда не замечала, чтобы он был раздражительнымили придирчивым к кому-нибудь. Он был иногдатолько очень грустным и, видимо, скучал и тосковало Петербурге. В нем была еще одна особенность: онвсегда за кем-нибудь ухаживал...В последний раз он был в Чембаре за год до своейсмерти, и когда, потом, мы узнали, что он убит, горькопоплакали о нем.Несколько месяцев спустя после смерти, именно,в марте 1842 года, прах Лермонтова привезли в Чембар в свинцовом гробу, и много народу выходиловстречать и провожать гроб. Везли его на лошадях,шагом; гроб был покрыт черным бархатом с серебряными позументами и установлен был на особые,нарочно устроенные в Пятигорске длинные дроги,которые сопровождал с Кавказа крепостной человекАрсеньевой, бывший дядька поэта, и затем его слуга,находившийся при нем в Пятигорске в то время,когда его убили. Из Чембара прах Лермонтова провезли прямо в Тарханы, где и похоронили.* * *Вскоре же я попал и в Тарханы. Это было летом,в начале августа. Я как-то познакомился в Чембарес молодым помещиком Кашинским, имение которогобыло вблизи Тархан, и мы решили ехать на могилуЛермонтова вместе.Село Тарханы, если ехать большим сибирскимтрактом по дороге от Чембара до Пензы, будет на двенадцатой, кажется, версте от Чембара и видно с дороги в правой стороне. Когда мы приехали в Тарханыи вошли в господский дом, то он оказался пустым, т. е.в нем никто в то время не жил; но порядок и чистотав доме были образцовые, и он был полон мебели, тойже, какая была восемнадцать лет назад, когда в этомдоме жил Лермонтов. Нас встретил тот самый дворовый человек, бывший с Лермонтовым на Кавказе, и,узнав о цели нашего посещения, стал водить наспо дому и рассказывать о прошлом. Затем он повелнас наверх, в мезонин, в те, именно, комнаты, в которых всегда жил, находясь в Тарханах, Лермонтов. Там,как и в доме же, все сохранилось в том виде и порядке, какие были во времена гениального жильца этихкомнат. В запертом красного дерева со стеклами шкафе стояли на полках даже книги, принадлежавшиепоэту. Особенное наше внимание обратил на себянебольшой портрет Лермонтова, в красном лейб-гусарском мундире, писанный масляными красками.Портрет этот, висевший над небольшим письменнымстолом, был писан самим Лермонтовым 3, с зеркала.Это объяснил нам старый слуга поэта; да, наконец,под самым портретом стоял год (1837-й) и инициалыЛермонтова. Очень интересно бы в настоящее времяузнать и справиться, цел ли этот портрет, и гдеи у кого он находится.Много-много уже лет спустя, именно в июле 1891 года, когда минуло целое пятидесятилетие со дня смертипоэта, я жил в Пятигорске 4 и посетил, между прочим,Э.А. Шангирей, из-за которой, по показанию почти всехсовременников катастрофы, и произошла роковаядуэль Лермонтова с Мартыновым; я спросил ее о вышеупомянутом портрете Лермонтова, и Эмилия Александровна подтвердила мне, что портрет этот, действительно, был писан самим Лермонтовым, и что оназнала и слышала о существовании этого портрета,но где он и у кого находится,— не знает.Осмотрев дом, мы отправились на могилу поэта.Она оказалась вблизи дома и в то же время неподалеку от сельской церкви, в большой каменной часовне,построенной в саду. Часовня была заперта висячимзамком, ключ от которого находился у священника,жившего тут же, на селе. Старик, дядька Лермонтова,пошел за ключом, вскоре же принес его, и мы вошлив часовню. Там были похоронены, как оказалось, четверо: бабушка поэта, генеральша Е.А. Арсеньева (урожденная Столыпина), пережившая на несколько летсвоего нежно любимого внука, ее дочь —мать поэтаи сам он. Четвертая могила принадлежала, еслине ошибаюсь, кому-то из родственников Арсеньевой,умершему в детском возрасте. Я, по крайней мере,не обратил тогда внимания на эту могилу, не записало ней ничего, а теперь забыл, кто именно четвертыйпохоронен в этой фамильной усыпальнице.Могильный памятник Лермонтова был высечениз черного мрамора, в виде небольшой четырехсторонней колонны, на одной стороне которой былприделан бронзовый вызолоченный лавровый венок,а на двух других было выгравировано время рождения поэта и смерти, с обозначением, что он жил 26 лети 10 месяцев. Серебряная лампада висела в часовне,а в стене на восток были вделаны несколько образов.Вот все, что было на могиле этого величайшего поэтического гения, умершего почти в юношеском возрасте и не достигшего даже полного расцвета своихтворческих сил...Когда мы вышли из часовни, оглянулись вокруги увидели барский дом, сад, а внизу пруд, то нам невольно вспомнились следующие строки известногостихотворения Лермонтова, относящиеся, несомненно, к этой самой местности, где поэт, рано осиротевший, проводил свои детские годы:«...И вижу я себя ребенком,— и кругомРодные все места: высокий барский домИ сад с разрушенной теплицей,Зеленой сетью трав подернут спящий пруд,А за прудом село дымится, и встаютВдали туманы над полями...».Святая, преданная любовь, которую питала к своему«дорогому Мише» его бабушка, сделала то, что прах егобыл похоронен на родной земле, рядом с близкими емулюдьми, и даже осуществилось, отчасти, и заветноежелание поэта, выраженное им в своем вдохновенномстихотворении-молитве «Выхожу один я на дорогу»:вблизи часовни, уже поднявшись над ее крышей,«темный дуб склонялся и шумел»...— Старая барыня, — объяснял нам верный слугапоэта, — как только похоронили Михаила Юрьевича,тотчас же приказали вырыть из лесу и посадитьвблизи часовни несколько молодых дубков, из которых принялся только один, а остальные пропали...Умирая, несколько лет спустя после своего гениального внука, бабушка завещала похоронить себяс ним рядом и оставить комнаты поэта в мезонинев том самом виде, в каком они были при его жизни,и которые она охраняла от перемен, пока жила сама.В 1859 году, когда судьба дала мне возможность посетить Тарханы, завет старушки Арсеньевой свято исполнялся еще. Что же произошло там теперь, по прошествии 38-ми лет, этого я не знаю.II.П.П. Шангирей. — Распространение известности критика Белинского.— Его брат Константин Григорьевич. — Журнал «Колокол» и пензенский губернаторПанчулидзев. — Ограбление откупщика Ненюкова. —Сенаторская ревизия Сафонова. — Биографическиесведения о семье Белинских. — Смерть ВиссарионаГригорьевича Белинского.В октябре того же 1859 года, мне довелось познакомиться с родственником Лермонтова, отставнымполковником Павлом Петровичем Шангиреем, и дажепровести в его доме, «по делам службы», почти сутки.Это случилось следующим образом.Однажды, в конце октября, во время самой ужаснейшей погоды, я получаю «приказ» от командира батальона отправиться немедленно, в качестве депутата с военной стороны, в уезд, «на мертвое тело»...Оказалось, что стрелок 1-й роты, возвращаясь из батальонного лазарета, из Чембара, в свою роту, поздновечером, провалился в какой-то маленькой реченькесквозь лед, весь обмок и обледенел, а затем сбилсяночью с дороги, не имел сил добраться до жильяи замерз в поле, на земле Шангирея. Мне предлагалосьв приказе войти в соглашение с местным становымприставом Гиацинтовым и отправиться на место, дляприсутствования при поднятии «тела». Вскоре, я нашел Гиацинтова, и, на другой же день по полученииприказа, сидел со становым в его тарантасе, и мытащились по ужаснейшей проселочной дороге, изрытой колеями и рытвинами, превратившимися от мороза в твердый камень; морозы стояли уже порядочные,а снегу все еще не было на полях. Разбитые по всемсуставам, продрогшие и измученные, вечером, дотащились мы до деревни, принадлежащей Шангирею, и становой приказал ямщику ехать на господский двор.Еще дорогою, становой рассказал мне, что Шангирей приходится Лермонтову родственником, и чтоу него есть вещи и письма поэта. Так как я в то время,будучи юным прапорщиком, благоговел пред гениемэтого поэта еще более чем благоговею теперь, топонятно, что был очень обрадован рассказами моегоспутника и, забывая все мучения дороги, с нетерпением желал увидать Шангирея.Помещик встретил нас очень радушно. Это былотставной кавказец, лет за 60, но еще очень бодрыйи крепкий человек; он был выше среднего ростаи плотно сложенный, с коротко остриженной, словновыбритой, головою, одетый, по старой привычке,в бешмет и черкеску.Когда окончились все церемонии первого знакомства и разговоры на ту несчастную тему, из-за которой мы, собственно, и приехали, полковник стал внимательно расспрашивать меня о современном вооружении солдат и, затем, спросил, правда ли, что в нашстрелковый батальон присланы какие-то новые«винтовки», стреляющие, будто бы, на версту расстояния.Я удовлетворил его любопытство и объяснил ему,что нашими стрелками только что получены из Тулышестилинейные винтовки, стреляющие пулямиМинье на 1.200 шагов прицельных, что эти винтовкизаменили бывшие в стрелковых батальонах тяжеловесные люттихские штуцера, заряжавшиеся при помощи особого молотка, загонявшего в ствол пулю,и имевшие, вместо штыка, тяжелый и неуклюжийнож-тесак.Старый воин так и засиял от радости, когда я рассказал ему о свойствах и качествах нового (тогдашнего) вооружения, считавшегося в то время последнимсловом военной техники.— А в мое-то время, на Кавказе, — говорил он, вздыхая и покачивая головою, — было такое жалкое вооружение, что, просто, стыдно и вспомнить! Наши гладкоствольные ружья стреляли своими круглыми пулямиедва только на 200–300 шагов, а у черкесов и тогда ужебыли винтовки, стрелявшие вдвое дальше. И знаетели, что эти канальи, татары, проделывали? — выедет,бывало, перед нашим отрядом, на какой-нибудь ровной поляне, их джигит, прицелится в роту, стоящуюсомкнутым строем, шагов этак на 500, и выстрелит...глядь, солдатик и повалился со стоном наземь... А он,бестия, поворачивает к нам круп лошади, расстегивается, где следует, наклоняет голову к луке седла, обнажает нам цель и стоит несколько секунд, не шевелясь,пока не выстрелят по нем, — и, конечно, напрасно,потому что пули не долетают до него... Увидят этоказаки, рассердятся и поскачут за ним; ну, тогда ужешутки плохие...Когда эти военные разговоры были окончены,я исподволь перевел речь на Лермонтова и сказалШангирею, что знаю наизусть почти все стихотворения поэта, по крайней мере, все мелкие, то есть,лучшие его пьесы...— А знаете его «Валерик»? — спросил полковник.— Как же, не знать, — отвечал я, — ведь это одноиз немногих его батальных стихотворений.— А вот я вам его сейчас покажу, — проговорилШангирей, и вышел из столовой, где мы сидели за самоваром, в кабинет. Через несколько минут он вернулся и показал мне небольшую тетрадь очень толстой бумаги, где было написано все названное стихотворение, но с большими помарками, вставкамии выносками. В то же время, он сообщил мне, чтоу него имеются несколько картин, писанных масляными красками самим поэтом, и хранятся письмаЛермонтова с Кавказа к нему же, Шангирею, который,оказалось, был родственником поэта по АркадиюСтолыпину, своему двоюродному брату.Как глубоко я скорблю теперь, спустя 38 лет, чтотогда, в тот осенний бурный вечер, когда сиделза чайным столом в уютном деревянном, одноэтажном доме Павла Петровича Шангирея, не попросилу него позволения снять копии с писем Лермонтова,или хотя бы переписать того же самого «Валерика»...Кто знает, где эти письма теперь и у кого, и были лиони когда-нибудь в руках людей, специально знакомящихся с каждою строкою, вышедшею из-под пераЛермонтова? или, может быть, совсем погибли этиписьма, и от них не осталось не только копий, но иследов... И — кто знает — может, и самое стихотворение «Валерик» имело в рукописи, принадлежащейШангирею, какие-нибудь новые варианты, или даженовые строфы...С беззаботностью молодости я отнесся тогда к томудрагоценнейшему сокровищу, которое держал в своихруках!.. Я был бесконечно счастлив, что вижу подлинную рукопись Лермонтова, и совсем уже не думало письмах его, картинах и вещах, которые были тожеу Шангирея. И не думал я обо всем этом, главнымобразом, потому, что никак, в то время, не воображали не предвидел, что мне придется впоследствии житьи существовать литературным трудом и что, многомного лет спустя, мне доведется вспоминать моювечернюю беседу с покойным П.П. Шангиреем, внесенную лишь вкратце, по возвращении в Чембар, в мойдневник...А в тот памятный вечер, едва только стенные часыпробили десять, как хозяин поднялся из-за стола и,извиняясь, пожелал нам покойной ночи, заявив приэтом, что он всегда привык ложиться в это времяспать.На другой день, мы поднялись рано, и, когда вышлив столовую к утреннему чаю, хозяин уже поджидал нас.Через полчаса, мы поблагодарили хозяина за гостеприимство и распростились с ним. Затем, мне никогдаболее не довелось видеться с ним, так как, исполниввозложенное на меня поручение, я уже не вернулсяв имение Шангирея и проехал прямо в Чембар. В следующем же 1860 году, наш батальон был переведенна контонир-квартиры в соседнюю Саратовскуюгубернию, в раскольничий город Кузнецк.* * *В доме тех же Шумских, летом же 1859 года, я узнал,что в Чембаре проживает родной брат знаменитогокритика Белинского, Константин ГригорьевичБелинский.В это время литературная слава и известностьБелинского стала уже проникать всюду, главным образом, благодаря журналам, преимущественно, «Современнику», издаваемому Панаевым и Некрасовым. Этижурналы очень часто стали рекламировать недостаточно оцененного при жизни писателя, цитировалиего мнения и статьи и, наконец, сообщили, что известный в Москве меценат-купец Солдатенков предполагает издать полное собрание сочинений покойного критика, скончавшегося, как известно, при самых трагических и исключительных обстоятельствах... В то время,то есть в 1859 году, прошло уже четыре года со времени вступления на престол императора Александра II,и всякая опала с покойного Белинского была, по-видимому, снята, революционное же движение на западеЕвропы, 1848 года, к которому был, ни за что, ни прочто, припутан этот писатель (в силу своего известного«Письма к Гоголю»), не только улеглось, но быловытеснено и заслонено у нас, в России, другим событием, несравненно более крупным и важным, — толькочто окончившеюся крымскою войной, и поэтому с имени Белинского и с его сочинений спал, как бы самсобою, тот запрет, который тяготел на нем с рокового1848 года, бывшего в то же время, по странному стечению обстоятельств, и годом смерти знаменитого критика. Тем не менее, в то время, о котором идет речь,имя покойного Белинского произносилось в провинции все еще с некоторою опаской, как и имя А.И. Герцена, издававшего уже в Лондоне свой «Колокол».Отправившись на розыски, я нашел КонстантинаГригорьевича проживающим в одной из глухих улицЧембара, в деревянном флигеле, состоящем всегоиз трех маленьких комнат. При нем жила его многочисленная семья — жена и дети; кругом была бедностьи нищета... Как известно, он, овдовев уже после смертибрата, женился во второй раз и имел теперь 8 человекдетей.Меня встретил человек невысокого роста, широкоплечий; лет 50-ти слишком, с очень густыми, темными волосами на голове, очень бедно одетый, давноне брившийся... Это и был отставной титулярный советник К.Г. Белинский, родной брат умершего писателя. Я назвал себя, объяснил цель своего посещенияи узнал следующее.К.Г. служил самым скромным и мирным чиновником, в местной думе (по тогдашнему, ратуше), секретарем. Год назад приехал в Чембар на обычную ревизиюпензенский губернатор Панчулидзев. На другой деньего приезда, ему представлялись, по обыкновению, всеуездные власти и в том числе несчастный КонстантинГригорьевич. И вот, едва только губернатор подошел,по очереди, к Белинскому, и этот последний проговорил: «Титулярный советник Белинский», — как губернатор громко ответил: «А, знаю! — пьяный советникБелинский», и, быстро отвернувшись от него, подошелк другому стоявшему рядом чиновнику...Несчастный Белинский, имевший восьмерых детей,из коих один только старший сын содержал сам себя,был поражен, как громом... Наконец, и такое публичное,ничем не вызванное и незаслуженное оскорбление!..Во время последовавшей затем ревизии, губернаторский чиновник в думе рвал и метал, что называется, и, в конце концов, секретарь должен был податьв отставку, в которую вскоре и был уволен, с пенсиейв 16 рублей с копейками в месяц.По отъезде Панчулидзева из Чембара в Пензу, несчастный Белинский долго и тщетно старался узнатьпричину такой необычайной немилости к своей маленькой особе со стороны такой крупной, как губернатор, и, наконец, после долгих хлопот и выпытываний, узнал от уездного предводителя дворянства,М.Н. Владыкина, следующее.Губернатор Панчулидзев висел уже, как говорится,на волоске: против него собиралась в Петербурге серьезная гроза, которая и разразилась над ним в следующем 1859 году, когда в Пензенскую губернию былпослан на ревизию, с чрезвычайными полномочиями,сенатор Сафонов, удаливший от должностей в губернии массу чиновников, с преданием суду. Конечным жерезультатом ревизии было увольнение от должностии самого губернатора.Весь этот сыр-бор загорелся из-за статьи «Дневнойграбеж в Пензе», напечатанной Герценом в «Колоколе», в 1858 году. В этой статье (которую я читал впоследствии) рассказывалась следующая достовернаяистория, происшедшая в кабинете пензенского губернатора Панчулидзева, в конце декабря 1857 года.Пришел к нему в кабинет откупщик Ненюков, державший на откупе кабаки Пензенской губернии,и принес обычную мзду за истекший год, в размеретрех тысяч рублей, вместо пяти, которые тот жегубернатор получал, обыкновенно, ранее; откупщикссылался на «плохой год», на бывший, в конце августа, страшный пожар в Пензе, опустошивший болееполовины города, и пр.; но Панчулидзев ничего знатьне хотел и требовал прежние пять тысяч. Наконец,Ненюков заявил:— Воля ваша, ваше превосходительство, что хотите,со мной делайте! — а я более дать не в силах, и с этимисловами откупщик достал из бокового кармана сюртука бумажник, вынул оттуда пачку ассигнаций и сталотсчитывать... Когда он отсчитал три тысячи, положивих губернатору на стол, а остальные деньги сталукладывать обратно в бумажник, то Панчулидзевмгновенно выхватил у Ненюкова из рук этот бумажник, опорожнил его и, в пустом уже виде, — вложилобратно в боковой карман сюртука откупщику, совершенно ошалевшему от неожиданности и ужаса такогограбежа... Затем, губернатор повернул Ненюкова к выходной двери кабинета и вытолкнул в приемную, пригрозив ему, что если только он осмелится кому-нибудь«открыть рот» об этом происшествии в кабинете, тоон, губернатор, ушлет его туда, куда Макар и телятне гонял...Откупщик Ненюков, действительно, «рта не открыл», когда вышел, ограбленный, из губернаторскогокабинета. Но от Панчулидзева он прямо направилсяк правителю его канцелярии статскому советникуМешкову и объявил ему, что его «часть» отнята сиюминуту губернатором, с которого он, откупщик, обыкновенно начинал раздачу питейной дани; от МешковаНенюков направился к управляющему казеннойпалатой с тем же приятным известием, затем поехалк полицеймейстеру полковнику Пестрово, к тремсоветникам губернского правления, и так далее, —словом, ко всем тем чинам и лицам, считая, в том числечастных приставов города и квартальных, которыеполучали всегда от откупщиков, в конце года, своиобычные «наградные»...Скандал в чиновничьем мире Пензы вышел небывалый... Все чиновники, не получившие дани, ругали,на чем свет стоит, губернатора, вполне уверенные,что Ненюков не осмелился бы измыслить такую историю, если бы она не произошла в действительности...Когда Панчулидзев узнал, наконец, что Ненюков всееще, со списком в руках, продолжает разъезжать по городу и оповещать чиновников, — имя же им легион, —что он не может уплатить им на этот раз их «наградных», то приказал арестовать «клеветника» при полицейской кутузке. Тогда жена Ненюкова выехала потихоньку, в ту же ночь, из Пензы и поскакала в Петербургспасать и выручать мужа из беды неминучей...В те времена, как известно, не было не только телеграфа, но и железных дорог; первый телеграф чрезПензенскую губернию прошел лишь в следующем1859 году; все важные и экстренные распоряженияи донесения пересылались эстафетами, т. е. при помощи лошадей. Также точно, вероятно, двигалось и «дело» пензенского откупщика, купца 2-й гильдииНенюкова... Однако, как ни тихо шло это дело, но дошло оно каким-то путем до Лондона и попало, наконец, в редакцию «Колокола», в руки А.И. Герцена...А затем, в мае 1858 года, появилась и самая статья«Дневной грабеж»…«Колокол» в то время был очень распространен, егобеспрепятственно получали в нескольких экземплярах в каждом губернском городе и во многих дажеуездных городах. Мы, офицеры 16-го стрелковогобатальона, получали этот журнал чрез М.Н. Владыкина, выписывавшего два экземпляра. Теперь прошучитателя представить себе, какое впечатление произвела тогда в Пензенской губернии статья Герцена,написанная вдобавок еn toutes lettres.И этому самому губернатору Панчулидзеву, отлично, конечно, ознакомившемуся со статьей «Колокола»,уже висевшему на волоске и ожидавшему грозы,вдруг докладывают, во время приезда в Чембар, чтов числе имеющих представиться чиновников находится брат знаменитого литератора Белинского...И вот, не будучи в силах отомстить далекому Герцену,Панчулидзев сорвал гнев на несчастном титулярномсоветнике Белинском 5.— И уж добро бы я, действительно, пил, — говорилмне добродушный Константин Григорьевич, — тогда,по крайней мере, не было бы уже так больно и обидно! а то, ведь нет: пил, как и все, перед обедом, передужином, в гостях, где придется, — и пьяным меняникто не видел...После первого нашего свидания, К.Г. зашел ко мне,и мы потом стали видеться часто. Разговоры наши,большею частью, конечно, вращались около его покойного брата, Виссариона Григорьевича. Вот что я узналв то время и записал в свою памятную книжку.Отец Белинских был, как известно, полковой врач,стоявший с полком в Свеаборге, где и родился тогдаего старший сын Виссарион. Родиной его было селоБелынь, Чембарского же уезда, где отец ГригорияНикифоровича Белинского был диаконом. От этого,и самая фамилия врача была вначале не Белинский,а Белынский, по имени села, а потом уже как-то,в полковой канцелярии, в формулярном списке, егостали писать Белинским. Отца их все-таки тянулона родину, в Чембар, — и как только открылась в этомгороде вакансия уездного и городового врача, тоБелинский-отец тотчас же и перепросился на службув свой родной город, куда вскоре и переехал со всеюсемьею, состоявшею тогда из жены и сына. Мальчикпоступил в скорости в местное уездное трехклассноеучилище, в котором и окончил курс; он оказалсязамечательно способным учеником и получил, приокончании курса, награду — книгу евангелие,в изящном переплете. (Книга была подписана, междупрочим, И.И. Лажечниковым, известным романистом,бывшим в то время директором училищ Пензенскойгубернии). Затем, отец отвез старшего сына в Пензуи определил его в губернскую гимназию, прямово 2-ой класс, в августе 1825 года. Там он, однако,не окончил курса 6; но затем, попав в Москву, Белинский, благодаря своим блестящим способностям,поступил в Московский университет казеннокоштным студентом, так как в те времена при этом университете (в старом здании, в одном из флигелей,выходящих на Большую Никитскую улицу) былоустроено общежитие или конвикт — для бедных,собственно, студентов. Через два года по поступлении в университет, студента Виссариона Белинскогопостигла, как известно, неудача: он был исключениз университета «по неспособности», как было официально ему объявлено, и как значилось потоми в журнале совета, и в аттестации, выданной емуиз университета: «способностей слабых и нерадив...».Самую главную и решающую роль в этом прискорбном событии играл, по словам брата, профессористории, известный М.П. Погодин, почему-то особенно невзлюбивший В. Белинского. «Неспособность»исключаемого студента была припутана тут ник селу, ни к городу, как говорится; главным же — юридическим — поводом к исключению послужило егоболезненное состояние.Дальнейшая затем судьба этого даровитейшегописателя всем известна: это был тяжкий, непокладный, чисто каторжный труд журналиста-критика —сначала в Москве, в «Телескопе» Надеждина, а затем,в Петербурге, в «Отечественных Записках» Краевского и, позднее, в «Современнике». Один раз только —и то недолго — отдохнул покойный писатель от своейкаторжной жизни — это во время поездки за границу,откуда он имел неосторожность написать свое известное, порицающее «Письмо к Гоголю», благодарякоторому, собственно, и были нарушены самыепоследние часы его жизни.Об этом последнем событии я слышал рассказ отдвух лиц — и в одной и той же редакции:от М.В. Белинской и впоследствии от ближайшегородственника Белинского, Дмитрия Петровича Иванова, бывшего преподавателем в Константиновскоммежевом институте в Москве, с которым, потом, я былзнаком лично.Дело происходило так. Когда в III-ем отделениисостоялось распоряжение об аресте Белинского, в егоквартиру, вечером, явился жандармский офицери несколько нижних чинов — и все это ворвалосьпрямо в кабинет-спальню, где лежал, в предсмертномуже бреду и в полном беспамятстве, умирающийписатель... Близ его постели была лишь его жена,недавно скончавшаяся Марья Васильевна, был доктор и маленькая дочь 7... Ни Некрасова, ни Панаевав это время вблизи умирающего не было, как это изображено на известной картине художника Наумова.И вот, едва только умирающий увидел в дверях головы нескольких жандармов, он, в беспамятстве,не узнал их — и принял за народ... Быстро поднявшись в постели, он оперся левою рукою о свое смертное ложе, а правою стал жестикулировать — и говорить речь к народу... Но из молчания и немого ужасасвоих невольных палачей умирающий заключил, чтоего не понимает народ...— Машенька! объясни им — они не понимаютменя!!..— проговорил несколько раз Белинский, обращаясь к своей, застывшей от ужаса, жене...Офицер сделал знак жандармам — и они все вышлииз комнаты... В тот же день, как известно, генералДуббельт донес, рапортом, графу Бенкендорфу, что«известный сочинитель Белинский не мог бытьарестован, так как над ним совершается суд Божий»...III.Различная судьба братьев Белинских. — Их переписка. — Время студенчества старшего брата.— Его приезды в Чембар.— Белинский в роли святочного странника. — Захват писем Белинского кн. Енгалычевым. —Клич М.И. Семевского. — Марья Васильевна Белинская. — Маска покойного Белинского. — Отсылка егосочинений брату. — Хлопоты о пособии.Какая различная судьба выпала на долю этих двухбратьев Белинских! Один так и не пошел далее уездного училища и остался несчастным титулярным советником, отставным чиновником, уволенным от службыпо распоряжению губернатора-взяточника, с грошовоюпенсией, и умершим в том же самом Чембаре, в бедности и неизвестности... Другой браг попал в старейшийи лучший университет России, стал знаменитым журналистом и критиком, которого читала вся грамотнаяРоссия, сочинения которого, изданные в свет, имелипотом громадный и вполне заслуженный успех, и которому, наконец, по истечении 50-ти лет со дня смерти,предполагается к постановке памятник для увековечения его славного имени в потомстве!..Но уже и тогда, 50 слишком лет назад, когда ещебыли живы оба брата, нежно, в детстве, любившиедруг друга, эта значительная разница в их жизненныхпутях сильно смущала одного из них, именно младшего брата, Константина, который, по его словам, не разпринимался горько сетовать на замечаемое им охлаждение к себе и своей семье со стороны старшего брата, писателя, приписывая это охлаждение влияниюжены брата, Марьи Васильевны; и вероятно, эти сетования и вызвали, наконец, то письмо Виссариона Григорьевича к брату, в котором встречаются, напр., следующие строки:«Напрасно ты думаешь, что я сердит на тебя:ейБогу, и не думал сердиться. Причина моего молчания — беспрерывные хлопоты, заботы, труды, беспокойства и пр. Судьба занесла меня в Питер — что делать! мой удел носиться туда и сюда по волнам жизнии не знать никогда пристани, у которой ты так счастливо приукрылся и пригрелся. Всякому свой путь в жизни — и надо идти, а не жаловаться. Что со мною былои как — этого не перескажешь и во ста письмах, да,по разности наших дорог в жизни, это и не совсем былобы для тебя понятно. Бог даст, увидимся — потолкуем; а пока, позволь мне тебя уверить, что я искреннок тебе расположен, от всего сердца желаю тебе всякого счастья — и всегда с радостью с тобою увижусь,если Бог приведет. Что за дело, что я редко пишу! —будто любовь в переписке, а не в душе? И так обнимаюи целую тебя побратски... Если будет у тебя еще сынили дочь — бери меня в кумовья; я уж пришлю славныйгостинец»... И т. д. Письмо это писано Белинским братуво время самого блестящего периода его литературнойдеятельности и помечено 9 апреля 1840 года. Тут же,в конце письма, выставлен и адрес — в следующейприписке: «Если будешь писать ко мне, то пиши так:в Петербург, Виссариону Григорьевичу Белинскому,в контору редакции «Отечественных Записок» 8.При всяком удобном случае, как видят читатели,старший брат выказывал свою нежность и вниманиек младшему. По рассказам Константина Григорьевича, писатель, живя в Москве, всегда разыскивал«земляков», чембарских торговцев, приезжавшихв столицу по своим делам, и, пользуясь «оказией»,постоянно высылал брату какие-нибудь гостинцы.Между прочим, однажды, в 1832 году, он прислал ему,с неким Сукалкиным, довольно толстую тетрадкустихов различных авторов, которые ему, по-видимому, более нравились и произведения которых он вписывал к эту тетрадку. Там встречаются стихотворения Пушкина, Веневитинова, Полежаева, Языкова,Одоевского, Тепловой и мн. др. Между прочим, тамимелись стихотворения и чистопатриотические,вроде, например, известных «Стансов» Пушкина«В надежде славы и добра»... Тетрадь эту КонстантинГригорьевич подарил мне вместе с несколькими письмами своего покойного брата, — и я, впоследствии,отрывал от этой тетради маленькие куски и дарил ихтем моим знакомым, которые желали иметь у себяавтограф знаменитого критика. В 1883 году тетрадьэта поступила в собрание автографов П.Я. Дашкова.Виссарион Григорьевич Белинский, за время своейжизни в Москве — сначала студентом, а затем журналистом, два раза приезжал в Чембар к брату и замужней сестре, и проводил у них по нескольку недель.Так, однажды, по рассказу его брата и семейства Шумских, он, будучи студентом, провел в Чембаре святкии не особенно, кажется, скучал за это время. Так какон и ранее, будучи еще в пензенской гимназии, оченьлюбил «наряжаться» на святки и при этом, импровизировать, согласно принятой им на себя роли, — тои на этот раз, соединившись в компанию с учителямиместного училища и с некоторыми друзьями своегодетства, он «нарядился» странником и в таком видепосетил многих своих давних знакомых, из коих егоникто не признал; между прочим, он посетил в тотвечер и дом Шумских. При этом, все удивлялисьинтересному рассказу странника-старца о жизнив Москве и о том, как он ехал сюда в Чембар, с обозомтовара, купленного в Москве, для своей лавки, однимместным купцом. Только на другой день узнали, чтостранником был одет доктора сын — студент Белинский...В сентябре 1860 года 16-й стрелковый батальонушел из Чембара на стоянку в Саратовскую губернию,и я распростился с Константином Григорьевичем. Завремя нашего знакомства я видел у него несколькопачек писем его знаменитого брата и почти все ихперечитал. Затем, я не был в Чембаре два года, —и когда попал туда, проездом, осенью 1862 года и посетил Константина Григорьевича, то узнал от него,что все письма его брата, которые только у него оставались, у него выпросил, для снятия с них копий,князь Енгалычев, чембарский уездный предводительдворянства, сменивший М.Н. Владыкина, что письмаэти князь Енгалычев выпросил «на одну неделю»,а между тем прошло уже более года, а он этих писемне возвращает и даже не отвечает на письма Константина Григорьевича.Я, конечно, ничем не мог помочь бедному Константину Григорьевичу в этом деле и, пробыв в Чембаренесколько дней, уехал в Москву, искренно лишь пожалев о том, что, два года тому назад, сам не переписалэтих писем. Но к счастью, им не суждено было погибнуть — так, например, как погибли, несомненно,письма Лермонтова к Шангирею.После 1862 года прошло много лет... Я жил в 70-хгодах в Москве и занимался литературным трудом...Вдруг читаю, однажды, в «Русской Старине» воззвание М.И. Семевского к лицам, могущим что-либодоставить ему, М.И., о критике Белинском, или дажеуказать — где и у кого могут находиться письмаэтого литератора, к кому либо им писанные. В том жеприглашении покойный редактор «Русской Старины»объяснял и причины своей любознательности: чтов названном журнале будет напечатан обширныйтруд о жизни и сочинениях Белинского. Тотчас жепо прочтении этого приглашения, я написал М.И.Семевскому о судьбе писем покойного Белинскогок его брату и указал ему, где и у кого они должныбыли находиться. По счастью, князь Енгалычев былв то время жив (очень может быть, что он здравствует и поныне) и, получив нарочитое письмо из «Русской Старины», тотчас же выслал Михаилу Ивановичувсе письма Белинского во всей их неприкосновенности, — и, таким образом, большая часть писем покойного писателя к его брату в Чембар не погибла дляистории русской литературы и появилась на светбожий — в «Русской Старине». Куда затем девалисьподлинники этих писем и где и у кого они в настоящее время находятся — этого я не знаю 9.Перед отъездом моим, в 1862 году, из Чембара, покойный Константин Григорьевич убедительно просилменя побывать в Москве у вдовы писателя, МарьиВасильевны Белинской, и попросить ее о высылкев Чембар, Константину Григорьевичу, полного собрания сочинений его брата, которое тогда уже вышло,изданное в Москве же, г. Солдатенковым, в 12-ти томах.По приезде в Москву я, как только устроился и получил от попечителя, Н.В. Исакова, разрешение посещать университетские лекции, тотчас же, в первоевоскресенье, в конце октября того же 1862 года, отправился по данному мне Константином Григорьевичем адресу, в Александринский институт, находившийся на одной из окраин Москвы; в этом институтесупруга покойного писателя, Марья ВасильевнаБелинская, служила кастеляншею.Долго меня водили по разным коридорам и комнатам, пока, наконец, привели в маленькую, всего в трикомнаты квартирку, занимаемую кастеляншей. Менявстретила дама, среднего роста, лет за 40, с худыми очень энергичным лицом, сохранившим следыпрежней красивости. Я назвал себя, объяснил цельмоего визита и передал ей поклон от ее beau frere’a.Она, по-видимому, была очень довольна этим вниманием к ней со стороны мужниной родни — и сталаподробно расспрашивать о семье Константина Григорьевича и о нем самом, изъявляя полную готовность выслать ему сочинения его брата. Во времянашего разговора в комнату (служившую и гостиною,и кабинетом) вошла молодая девушка, выше среднегороста, с довольно полным, но бледным лицом, оченькрасивым и умным, которое отличалось правильностью очертаний и своим строгим профилем, напоминавшим, судя по портретам, ее покойного отца.— Это моя дочь, Ольга Виссарионовна, — проговорила хозяйка, указывая на вошедшую.Затем, она подвела меня к висевшей на стене, в футляре из стекла, гипсовой маске покойного писателя,снятой с него тотчас же после смерти: лицо Белинскогопоражало своею худобою и тем страдальческим выражением, которое наложили на него, очевидно, предсмертные мучения...Вскоре, я получил от покойной Марьи Васильевныписьмо, в котором она извещала меня, что сочиненияее мужа высланы уже в Чембар, по назначению, о чемона и просила сообщить Константину Григорьевичу.Затем в следующем году, т. е. в 1863, мне довелосьпосетить Марью Васильевну еще раз по следующемуповоду.Константин Григорьевич написал мне из Чембараписьмо, в котором убедительно просил похлопотатьв литературном фонде (тогда, кажется, только чтооснованном) о пособии для него и его семьи.Я, не зная тогда, где этот фонд находится и к комунадо обращаться, послал его письмо к Марье Васильевне, которая и пригласила меня быть у нее по этомуделу. При свидании, она сообщила, что никогда личноне была знакома с родными мужа и даже никогоиз них не видела, и что, поэтому, находит для себяне вполне удобным обращаться в фонд с названнымходатайством...Спустя несколько дней после свидания с МарьейВасильевной, я прочел в одной из петербургскихгазет чью-то небольшую статейку о Белинском, где,между прочим, было сказано, что покойный критик — уроженец западных губерний и польского происхождения 10. Я решил опровергнуть эту небылицу:написал маленькую заметку и понес в редакцию«Московских Ведомостей», бывших тогда в рукахКаткова и Леонтьева. Я застал в редакции какого-тогосподина в золотых очках, высокого роста, довольнопожилого и гладко выбритого, который, прочтя моюзаметку, сказал, что она будет напечатана.— Я не заметил этого вранья, — сказал мне этотгосподин, — иначе я и сам бы опроверг эти выдумкио Белинском, которого я знавал лично, когда он жили писал в Москве.Я полюбопытствовал спросить его фамилию, и оказалось, что предо мною был очень известный в товремя в Москве литератор-фельетонист Пановский,представлявший из себя довольно крупную величину в тогдашних «Московских Ведомостях». Я воспользовался случаем и объяснил ему мое недоумениепо поводу письма ко мне Константина Григорьевича...Пановский был так любезен, что согласился принятьвсе хлопоты на себя. Я сообщил ему адрес несчастного К.Г. — и мы расстались.На другой день в «Московских Ведомостях» быладействительно напечатана моя заметка, а, спустя некоторое время, я получил от Константина Григорьевича из Чембара письмо, в котором он извещал меня,что ему из Петербурга выслано пособие.Но от кого было, собственно, это пособие и в какомразмере — он не пояснял, да меня это не могло особенно и интересовать. В том же своем письме Константин Григорьевич извещал меня, что его старшийсын (мелкий чиновник, служивший в Пензе) принялвызов тобольского губернатора и собирается ехатьна службу в Сибирь... Это было последнее письмо,полученное мною от Константина ГригорьевичаБелинского, — и с тех пор я ничего не знаю ни о самомЧембаре, ни о дальнейшей судьбе родственниковпокойного писателя В.Г. Белинского.Ив. Захарьин (Якунин). С.Петербург, 28 января 1898 г.
ПРИМЕЧАНИЯ АВТОРА:1 В 1859 году я застал этот дом обращенным, в памятьсобытия, в домашнюю церковь. В память того же события,в том же Чембаре, устроено было потом особое двухклассное училище для мальчиков.2 Ныне 16й стрелковый Его Величества полк. Свое «отличие» батальон заслужил в 1877 году, на Шипке, когда в самыйкритический момент защиты горы св. Николая две ротыбатальона прискакали вместе с казаками, на крупах ихлошадей, и вступили в бой.3 В «Русском Художественном Листке» за 1862 г. (№ 7, от1го марта), в статье «М.Ю. Лермонтов», мы находимследующие интересные сообщения об этой способностипоэта к живописи: «В бытность свою в Новгородской губернии, в 18381839 годах, М.Ю. Лермонтов занимался, междупрочим, и живописью, и после него осталось до 12 картин,писанных им масляными красками. Две из них: «Воспоминаниео Кавказе» и «Голова черкеса», составляют собственностьбывшего сослуживца его А.И. Арнольди (скончался в чинегенералаоткавалерии, 25го января 1898 г.». И далее: «Гденаходятся в настоящее время картины, писанныеЛермонтовым, — неизвестно; но после его смерти онидостались г. Шангирею, двоюродному брату А. Столыпина,товарища и сослуживца покойного поэта. По словам А.И.Арнольди, Лермонтов писал картины гораздо быстрее, чемстихи; нередко он брался за палитру, сам еще не зная, чтоявится на полотне, и потом, пустив густой клуб табачногодыма, принимался за кисть, и иногда в какойнибудь часвремени картина готова».4 Мои два письма из Пятигорска от того времени былинапечатаны в газете «Новое Время».5 В 70х годах, я рассказал об этом случае с братомБелинского покойному М. И. Семевскому, который потом,спустя несколько дет, в статье о Белинском в «РусскойСтарине», и воспроизвел мой рассказ, но только допустивв нем некоторые неточности: так, напр., он совсем не назвалфамилии губернатора, уволившего К. Белинского и оскорбившего его, и по ошибке, конечно, отнес этот случай ко временигубернатора, сменившего Панчулидзева.6 О гимназических годах Белинского имеются в печатисведения, сообщенные бывшим директором Пензенскойгимназии И.И. Лажечниковым и учителем М.М. Повым. Братже его, К.Г., знал и помнил очень немногое: по его словам, В.Г.был, по некоторым предметам, лучшим учеником в классе,а по нелюбимым предметам — худшим. По словам брата же,В.Г. издавал, в старших классах, какойто литературныйрукописный журнал. Здесь, кстати, я считаю необходимымисправить явную неточность, появившуюся на днях в однойиз больших петербургских газет, — будто Белинский вышелиз третьего класса гимназии... Автор этого сообщения (г.Быстренин, из Пензы) упустил, конечно, из виду тот факт,что Белинский в следующем же году выдержал блестящимобразом вступительный экзамен в Московский университет,— что, понятно, было бы немыслимо, если бы он не ушелв гимназии далее 3го класса. Да наконец, в записках того жеучителя естественной истории М.М. Пова встречаются,напр., следующие фразы: «Домашние беседы наши продолжались и после того, как Белинский поступил в высшие классыгимназии...». Или в другом месте: «Он (Белинский) училсяу меня естественной истории только в двух высших классах». Следовательно, если тогдашняя пензенская гимназиябыла всего четырехклассная, то и тогда надо заключить,что Белинский был в ее обоих высших классах.7 Дочь Белинского, Ольга Виссарионовна, вышла впоследствии замуж за нашего генерального консула в Корфу.8 Подлинник этого письма находится в коллекции известного собирателя автографов и писем замечательных людей,П.Я. Дашкова, переданный ему мною в 1883 году.9 Если бы интеллигентному обществу Пензы пришлакогданибудь мысль основать, при имеющейся в городеЛермонтовской библиотеке и «музей» имени Белинского, тоэти письма были бы, конечно, очень ценным и интересныминвентарем этого музея.10 Впервые эти неверные сведения появились в «РусскомХудожественном Листке» Тимма — № 29, от 10 октября1862 года, где было сказано следующее: «ВиссарионГригорьевич Белинский родился в 1811 году. Отец его родомиз Польши или западных губерний был чембарский уездныйштаблекарь (?)».

Приложенные файлы

  • docx 7064753
    Размер файла: 707 kB Загрузок: 0

Добавить комментарий