Факир Байкурт Куропатка


Факир Байкурт Куропатка
1975
Перевод М. Пастер и Т. Меликова
1. ПОД ЯСНЫМ НЕБОМ
В этой главе повествование ведется от лица Яшара, внука Эльвана-чавуша. Яшару — тринадцать. Он только что окончил сельскую начальную школу, никуда не уехал, остался в деревне.y
Отца Яшара зовут Сейит, мать — Исмахан. Есть у него старший брат — Али и младший — Бургач и сестренка Дуду. И еще есть куропатка.
Лето на исходе.
Утро...
Я встал из-за стола и пошел к выходу.
— Дверь не забудь за собой прикрыть! Слышишь? — крикнула мне вслед мама.
Что за человек! Не может без напоминаний. Закрою, закрою. Мама у нас такая мерзлячка! Вечно зябнет. Я плотно прикрыл за собой дверь.
Над горизонтом, из-за тучек, пробивается солнце. Тепла от него — самая малость. Половина августа у нас лето, половина зима. Так говорят старшие. Солнышко-то светит, да не греет, холодина собачья, тем более в доме. Побуду во дворе, авось согреюсь. Вскоре мне и вправду стало теплее, и я пристроился на юваге. Юваг — это такой каменный жернов. Он у нас из белого мрамора. С одного боку юваг треснул; мудрено ли — он ведь старый-престарый, завел его не иначе, как дед моего деда. Отец недавно заказал новый юваг, его подняли на крышу, а этот, старый, выволокли во двор, под навес. От белого мрамора так и тянет стынью, бр-р.
Я, видно, в маму пошел, не в отца: осень только-только начинается, а я уже зябну. Мама, когда сидит, все время норовит мешковиной прикрыться и вечно стонет: то одно болит, то другое. А ведь недавно этой двери вовсе не было. Дом наш построен наподобие хейбе (Хейбе — сумка, состоящая из двух частей, обычно вешается через плечо.): две комнаты, а промеж них под навесом дворик. Этот навес не так давно смастерил дед, стало уютно, мы часто кушаем здесь. До чего ж у нас славно! Сижу, любуюсь. А там, внизу, широкой полосой убегают вдаль тугаи — густые приречные заросли. Дом стоит на открытом месте.
Ах, озяб я, ах, озяб, умираю!..
А еще было так: отец раздобыл толстые балки. Мы наготовили кирпич-сырец. Стояли погожие весенние денечки. Стены оштукатурили, побелили. Теперь они белющие, как хлопок. Известку наши берут в Чайоба. Ею здорово белить стены домов и ограды. Но пока ее накопаешь, наглотаешься едкой пыли вдосталь, и всю одёжу ею пропитывает. Мама любит, когда белят стены, говорит: чистота — красота. А я не люблю. Дверь приладили под самый конец. Теперь из нашего дворика ничего не видать. Ух и сердился же дед на это! Если бы не мама, а кто другой вздумал навесить дверь, он бы ни в жисть не дозволил. А маму дед любит, все ей прощает.
Но больше всех дед любит меня. У деда глаза круглые, как колечки. Он и брата Али любит, но меня больше. Он и Бургача с Дуду любит, но меня все-таки больше. Такая уж промеж меня и деда тайна. Хотя ни он, ни я виду не кажем.
А знаете, кого дед ничуть не любит? Отца моего! Ей-богу. Считает, что он малость с придурью, говорит, у него ум как у близнеца. Это значит, один ум, напополам разделенный. Еще дед говорит, что отец чересчур собою дорожит, любит себя, во всем своей выгоды ищет. Вот за это он его и недолюбливает, хотя тоже виду не показывает, но меня-то не проведешь!
Сижу себе на юваге, посиживаю, тут дед, и — прямиком ко мне. На ногах у него чувяки-месты. Дед оставил за собой дверь открытой, и следом за ним — шлеп-шлеп — явилась моя куропаточка. Перья у ней спутались вокруг лапок, вот и ковыляет потешно. Приблизилась ко мне, остановилась и давай перебирать клювом перышки, очищаться от пыли и грязи. Здорово у ней это получается! Ах ты моя куропаточка-рябочка!
Дед остановился рядом со мной, но садиться не стал. Стоит себе, смотрит вдаль, на бугры да взгорки. Там за ними деревни Чанкары, Кашлы со своим минаретом. Дед недолюбливает Кашлы. И я тоже. Кашлынцы спокон веку не ладят с нашими. А все из-за выгона.
До чего ж негодящий народец эти кашлынцы! Сколько крови нашим перепортили! Думают, раз их тринадцать на дюжину, то им все с рук сойдет. Наша деревушка, понятно, маленькая, куда нам тягаться с ними! Представьте себе здоровущую букву «зет». Верхняя черточка — наша деревня, нижняя — Кашлы, а между нами наискосок речка. Вдоль речки тугайные заросли, там пасется скот. И вся луговина вместе с выгоном делятся той речкой пополам, она же и граница меж нами. И чего тут ссориться? Ясно как день божий, но кашлынцы — до того поганый народец, ой-ой! А там, вдали, если вглядеться, можно увидеть Чайырлы. Довелось мне там побывать. Тоже не ахти какая большая деревня, вроде нашей. Раньше речка текла по другому руслу, потом перекинулась в нынешние берега. Такое иногда случается. Вот и вышло, что не меньше тыщи дёнюмов тугая перешло к кашлынцам. (Дёнюм — мера площади, равная 919,2 кв. м.) Если б река не переметнулась, не видать бы им этой земли, как своих ушей. Во-он там, видите, проходит старица. Так чья луговина? И они еще смеют утверждать, будто весь выгон — ихний. В общем-то, мне на них плевать, просто по всей Турции, сколько ни искать, не отыщется второй такой гнусной деревни. У них чуть не каждый второй хаджи или ходжа (Хаджи — человек, совершивший паломничество (хадж) в Мекку; ходжа — духовное лицо.), а все равно так и норовят у ближнего кусок оттяпать. То один, то другой в Хиджаз (Хиджаз — священный город мусульман.) отправляются и жен с собой берут. А имена у них какие?! Хаджи Феден, Хаджи Султан, Хаджи Гюлизар, Хаджи Мюнире. Тьфу, противно! Дед сердится, говорит: «Глядят лисицей, а пахнут волком».
— Деда!
— Что, мой йигит (Йигит — джигит.)?
— Холодно мне, деда.
— Ничего, сейчас на солнышке пригреешься, потерпи. Одной рукой дед потрепал мои вихры, другой растер мне грудь.
В животе у меня заурчало — это тархана разговоры разговаривает. (Тархана — турецкое национальное блюдо, суп из простокваши и муки.) Раньше дед часто меня ласкал, теперь все реже и реже.
— Ты уже кормил куропатку, мой йигит?
— Сейчас покормлю, только согреюсь.
Я смотрю на небо, в самую середку, где в чистой, прозрачной голубизне медленно проплывают взбитые пенки облаков. До чего ж оно высокое и ясное, наше небушко! Чистое, прозрачное, лучистое...
— Деда, почему так рано холода наступают?
— Не иначе как всевышний карает людей за грехи тяжкие! Куропатка наскребла кучку земли и пыли и устроилась в ней,
как в гнезде. А в это время наш кот, по прозванию Черныш, через порог шасть и давай к куропатке красться.
— Брысь, паршивец! — крикнул дед.
А кот и ухом не ведет, крадется и крадется. Я кинулся, чтобы подхватить куропатку на руки, но она возьми да взлети. Уселась на перекладине лестницы, по которой мы на крышу взбираемся, потом повыше заскочила, но я не волновался: далеко не уйдет — она ведь у меня совсем ручная, хоть иной раз за ней и набегаешься, пока поймаешь.
«Фьють-фьють», — свистом приманиваю к себе куропатку, но она не отзывается. Дед смотрит на меня, посмеивается. Я тоже улыбаюсь и карабкаюсь все выше за куропаткой.
Стою на крыше. Солнышко и впрямь пригревает. Я вбираю в себя всей грудью теплый чистый воздух, развожу руки в стороны, наклоняюсь, выпрямляюсь. В школе я не любил уроки физкультуры, но это упражнение мне нравится. «Сделайте вдох поглубже, — говорил, бывало, учитель, мы дружно делали вдох. — Глубже, глубже, — командовал учитель. — Пусть легкие наполняются чистым воздухом. А теперь медленный выдох. Во-от так». Иногда я повторяю это упражнение.
Вся наша деревня в пятьдесят дворов раскинулась у меня под ногами. Мне отсюда хорошо видать, как некоторые укладывают на крышах кукурузные початки и кабачки для просушки, а некоторые в отдаленье собирают лук-репку. Скоро виноград созреет, и тогда начнут из него жать вино. Частью вино разольют по глиняным кувшинам, а частью в стеклянные бутылки и спустят в подвалы. Когда вино созреет, то сами пьют из кувшинов; для гостей же распечатывают бутылки. У нашей семьи тоже есть небольшой виноградник, и мы тоже делаем вино. Не настолько наши соседи благочестивы, чтобы от вина отказываться.
Земли нашей деревни — плодородные поля и пустоши, тугаи, холмы и редколесье — тянутся аж до самой Чайырлы. Чего только не водится на нашей земле! Дикая маслина, тамариск, мята мелкоцветная, груша-дичок, боярышник с красно-желтыми плодами, ежевика, дикий инжир, куколь, ивовые заросли. На топких местах — камыш да тростник. Промеж деревьев и кустарников тут и там прячутся зеленые лужайки, чудесные зеленые лужайки.
Скоро чобан Хасан погонит коров на пастбище. Жена его собирает каждый день с каждого двора по одной юфке. (Юфка — большая тонко раскатанная лепешка.) И раз в году они получают по три мерки пшеницы за каждую голову скота. Кто норовит подсунуть неочищенную пшеницу, кто — с примесью земли, чаще всего дают залежалую, прошлогоднюю, из дальних углов амбара. Вот почему пастухи вечно недовольны крестьянами, а крестьяне — пастухами.
Река, петляя и изгибаясь, несет свои воды куда-то вдаль. Река наша не малая, я сам на карте видел, где она зарождается — аж в горах Сиваса. Есть там такое местечко — Имранлы. Она обходит почти всю Центральную Анатолию, потом впадает в Черное море. Характер у реки — будь здоров, сумасбродный да спесивый. Я иной раз так размечтаюсь: найти бы верного дружка-товарища и на пару с ним отправиться вдоль по берегу. Месяца за два — два с половиной добрались бы до самых истоков, а оттуда — обратно к самому морю. Сколько сел и деревень повстречали бы мы на своем пути?! Несколько сот, наверно. А сколько ребят повстречали бы, таких же, как мы, — учеников деревенских школ?! И еще повстречали бы девочек, с глазами черными, карими или зелеными. А вдруг среди них отыщется такая красивая, что и глаз не отвести? Но это вряд ли. Может, и там растут гранатовые деревья? Может, из тысяч девочек одну тоже зовут Гюльнаре? Может, в верховьях реки, а может, в низовьях живет себе поживает девочка, как две капли воды похожая на мою Гюльнаре? Нет, не верится. Нигде в мире нет равной ей. Моя Гюльнаре особенная. Стоит мне ее увидеть, как в горле першить начинает, в голове кружится и сердце щемит. Меня так и подмывает поделиться своей мечтой с дедушкой. Я уже пару раз начинал, но он не стал меня слушать.
Наш выпас на том берегу реки, в глубине ущелья, где печется на солнце серый камень, тот самый, что на постройку домов идет. Штука в том, что сам по себе серый камень податливый, мягкий, хоть топором его обтесывай. Вот и пилят его на бруски, вроде кирпичей, и оставляют на солнце. Камень пропекается и становится твердым, прочным. Из него и кладут стены. А так как моста на реке нет, то перевозят его на ишаках или телегах, обычно в июле, когда река мелеет. Работенка не из легких, и камень дорогой получается. Только богачам по карману ставить дом из серого камня. Кто победней, те по старинке месят глину, формуют из нее кирпичи и просушивают их на солнце; получается кирпич-сырец.
Нашим, деревенским, из-за скота каждый день приходится на тот берег переправляться. Мужики — народ хитрый, самим неохота, вот на баб и взвалили это дело. А тем хоть и тяжко, но куда денешься, ходят через речку, вроде даже соревнуются друг с дружкой — у кого ловчей получится. Обычно женщины надевают вместо шаровар короткие штанишки. Перед тем как в воду ступить, они задирают платья повыше, чтобы не намокли, и затыкают край подола за пояс. На спине здоровенный куль с кормом для скотины, солью, харчем и табаком для чобанов. Так и переходят речку вброд. А уж на том берегу, схоронясь за кустами, стягивают с себя мокрые штанишки, надевают шаровары и топают себе дальше. А мокрое оставляют прямо на кустах для просушки. На обратном пути все повторяется. Чтоб не смущать понапрасну баб, мужики дают кругаля у этих мест, попусту здесь не шляются. Когда я был маленький, в школу еще не ходил, мама изредка брала меня с собой — меня ведь за мужчину всерьез не принимали. Вот я и узнал, до чего горячие среди баб попадаются. Никогда не снимают штанишки для просушки, натягивают сверху шаровары и — дальше. «Пока дойду, просохнут на заду, — хвастала жена Зульфукара. — Ох и жаркие у меня окорока, что твоя жаровня!» И Дильбер, жена Ашыка Мехмеда, хохотала: «Кому нужна жена, на которой штаны не просыхают?»
У нас есть десять-двенадцать овец. Они пасутся вместе со стадом Пашаджика. А стадо у того немалое, в сто голов. Еду чобану носит обычно моя мама, и на дойку тоже она ходит. По совести, ей бы следовало ходить раз в десять дней, а получается — через два дня на третий.
Осенью мама зябла. И жаловалась, что боли одолевают из-за реки проклятущей. У нее болезнь от холодной воды; не у нее одной, я точно знаю, что многие наши женщины болеют. А мужики в студеную воду не лезут, оттого здоровей. У мамы низ живота все время болит, даже в летний зной, но с середины августа ей и вовсе неможется. А все из-за этого Пашаджика. Потому-то она его не переваривает. Я тоже его терпеть не могу, особенно за то, что он обделывает всякие делишки вместе с Карами, заклятым врагом нашего семейства. Паразит Карами богатеет и богатеет и день ото дня все больше наглеет.
Они два сапога пара, этот Пашаджик и Карами, оба жадины и живоглоты. И откуда такие берутся? Дочек Карами я тоже терпеть не могу. Правда, они меня тоже терпеть не могут, меня и таких же бедняков, как я. Воображалы чертовы! Только и думают, как бы еще разбогатеть да поехать на учебу в город и там замуж выскочить за горожанина. А я вот люблю свою деревню и никуда отсюда не рвусь. Конечно, что говорить, будь у меня возможность, я бы тоже в город поехал учиться. Но ни за что не остался бы там навсегда. Вернулся бы в деревню и помогал крестьянам. Разве я стал бы нос задирать перед своими, деревенскими? Я вообще этого терпеть не могу — нос задирать. Может, поэтому меня люди любят? «Яшар — хороший мальчик, — говорят обо мне. — Яшар приветливый, скромный, уважительный. Весь в деда». Вот так говорят обо мне.
2. АМЕРИКАНСКИЙ САМОЛЕТ
Рассказ продолжает Яшар
Пока я любовался равниной, тугаями, рекой, что, извиваясь, убегает вдаль, ко мне тихонько подошла куропатка. Я взял ее на руки. Грудка у ней крапчатая, а глаза немного похожи на глаза Гюльнаре. И вообще они чем-то похожи. Я всегда дивился этому: разве могут человек и птица быть так похожи друг на друга? И телка, которую мама недавно вывела из хлева и погнала в стадо чобана Хасана, тоже чем-то напоминает мне Гюльнаре. Ей-богу! Обхватив пальцами шейку куропатки, я поцеловал ее в голову и глаза. Лицо моей Гюльнаре тоже усыпано конопушками, как перышки куропатки. Я зажмурился и стал мечтать о Гюльнаре.
И тут вдруг донесся до меня какой-то гнусавый гуд. Глянул вдаль, а там самолет летит. Сначала тень от него скользнула по ущелью, потом по реке и тугаям. Я и глазом моргнуть не успел, как он уже оказался над Кашлы и Чайырлы. Я уж решил было, что он насовсем умчался. Так нет, дал кругаля и прямо на нас полетел. Самолет был кофейного цвета, а на крыльях виднелись звезды, как на американском флаге. У-у, чудище! Он летел прямо на нас, низко-пренизко. Сильное грохотанье прокатилось надо мной, и опять скользнула черная тень. На сей раз она помчала в сторону Чайоба, Коюнлу, Кавака, Акбелена.
— Яшар! — кричит не своим голосом дед. — Яшар! Спустись немедленно! Как бы они бомбу не сбросили, эти мерзавцы!
Вот те и на! Мой дед, который стал чавушем еще во время первой мировой войны, принимал участие в национально-освободительной войне (Имеется в виду национально-освободительная война турецкого народа против иностранных захватчиков в 1918 — 1923 гг.), самый смелый на свете воин, вдруг испугался каких-то американцев! Чего ради станут они скидывать бомбу на нашу деревню? Разве они не друзья с нашим правительством? Пусть только попробуют бросить бомбу. Правительство в тот же миг шуганет их отсюда как миленьких. Мы, турки, все герои. В нашем учебнике по истории так прямо и написано. Просто дед чересчур подозрительный. Вот уж много лет как нудит: «Явились сюда незваные, вынюхивают наши секреты, американы проклятые». Пуще всего он сердится на Исмета-пашу (Исмет-паша — Исмет Инёню (1884 — 1973), второй после Ататюрка президент Турции (1938 — 1950).). А с Баяром (Баяр, Махмуд Джелаль (род. в 1884 г.) — президент Турции в 1950 — 1960 гг., один из основателей Демократической партии.) и Мендересом (Мендерес, Аднан (1899 — 1961) — премьер-министр Турции в 1950 — 1960 гг. председатель Демократической партии. Казнен в 1961 г.) он просто в принципе несогласный. «Будь у нашего стада справный пастух, я бы первый пошел за ним», — говорил дед. Сколько мне помнится, дед вообще на выборы не ходит. А если и ходит, то бюллетень в ящик не опускает. «Хватило б у нашего правительства пороху дать от ворот поворот американам, я отдал бы свой голос за него, — говорит он. — А так чего ради я должен голосовать «за»?» Пока бабушка была жива, он и ей не разрешал ходить на выборы. Но отец мой не очень-то его слушается, а мама делает так, как велит отец.
«Ну и дурень же ты, Сейит, — говорит дед отцу. — Умный если и даст промашку, так только один раз. А ты промашку за промашкой даешь. Сам посуди: сколько раз уж ты голосовал «за», а что имеешь? Ты вон даже за этого говоруна Бёлюкбаши голосовал. (Бёлюкбаши — политический деятель, лидер Национальной партии Турции.) По мне, правительство должно быть умное и решительное, и чтобы гявуры дрожали перед ним. (Гявур — неверный, немусульманин.) И перво-наперво надо уметь врага от друга отличать. Меня силком не заставишь уважать правительство, которое с американами водой не разольешь. Тоже мне, свояков сыскали!»
В конце концов слова деда проняли отца. На последних выборах он отдал свой голос за Рабочую партию. (Рабочая партия Турции — левая партия, которая имела в 1965 г. парламентскую группу в меджлисе Турции.) Дед ко многим иностранцам без большого доверия относится, но к американцам — в особенности. Такие у него принципы. Однажды учитель Халук в школе тоже высказался вроде дедушки, и его тут же, задолго до конца учебного года, выгнали с работы. Учитель так говорил: «При Ататюрке Турция обрела независимость; а сейчас независимость — только на словах. Америка нас по рукам и ногам связала. Мы даже не можем вести самостоятельную торговлю с другими странами. Не можем им продать ни медь, ни железо, и купить не можем ни боеприпасы, ни оборудование. Американцы нас дурачат и обжуливают, делают так, чтобы мы покупали товары только у них, и сами скупают у нас сырье по дешевке».
Это Карами и Пашаджик подстроили так, чтобы учителя Халука уволили. Был он не нашенский, из Афьона. Потом занятия у нас стали вести временные учителя — офицеры запаса. Вот и получилось, что школу мы окончили с очень слабыми знаниями. Мудрено ли, что я провалился на экзаменах в Хасаногланскую фельдшерскую школу?! Дедушка меня утешает, говорит: «Вот в армию пойдешь, там и научишься какому-нибудь делу». Да моего старшего брата Али еще в армию не призывали. Когда ж мой-то черед придет! Очень хочется научиться делу какому-нибудь. Скорей бы, а то время идет...
Американский самолет сделал круг и опять вернулся. И все повторяется сызнова — пролетает над нами, потом над Кашлы, опять разворот, и летит в сторону Кавака и Акбелена. Летит низко-пренизко. Кажется, вот-вот я разгляжу лица летчиков, с голубыми глазами и тяжелыми подбородками. Неужто опять вернутся? Что они тут высматривают? Я, задрав голову, следил за самолетом. Дедушка подбежал к лестнице и крикнул во все горло:
— Яшар! Сколько раз повторять: слезай немедля! Что-то у меня веко дергается — не к добру это. От этих негодников только и жди какой-нибудь пакости.
Тут я смотрю, сын Карами, Невзат, вскарабкался на крышу своего дома и давай размахивать флажком. Обрадовался, что прилетели американцы, приветствует их. Только припозднился больно — улетели американцы, тю-тю, больше не вернутся.
— Смекнул, внучек, зачем они прилетали? — спрашивает дед.
— Не, не смекнул.
— Высматривают диких кабанов в тугаях. На охоту собрались. Я и сам так подумал, но уверенности не было. Здесь у нас какой
только живности нет — лисы, зайцы, куропатки, фазаны, кабаны. Давно уже к нам охотники приезжают. Раньше на минибусах из Кырыклы приезжали, но то наши, турки, а сейчас американцы повадились.
— Всю нашу дичь изведут, с них станется, — ворчит дед. — Не оставят нам ни единой пичуги, ни зайца, ни кабана. Сейчас в доме у Карами начнут к встрече готовиться, муку просеют, свежего хлеба напекут. А у Пашаджика надраят хрустальные стаканы, вытащат из погреба старые вина. Что за продажный народ! Тьфу!
Дед у меня — гордый. Я сильно уважаю его за это. И моя бабушка, мамина мама, такая же гордая, с таким же ясным умом и чистым сердцем. Я очень по ней скучаю, она живет в деревне Акбелен. А родом бабушка из Коюнлу. Давным-давно, после смерти первого мужа, она снова вышла замуж и перебралась в Акбелен. Мухаррем-чавуш, второй бабушкин муж и мой дед, тоже умер, но она так и не вернулась в родную деревню. Она присматривает за внуками Мухаррема-чавуша от первого брака — он ведь уже вдовым был, когда женился на бабушке. Однажды мы с мамой ездили к ней на праздник. Акбелен — деревня зеленая-презеленая, утопает в ореховых и тутовых рощах. А какие сыры там варят! Перед отъездом они нам столько всякой вкуснятины подарили — плетеную корзину доверху набили и еще кучу всяких кульков, пакетов, свертков всучили. Вот кто не жадный, так это они. И мы не с пустыми руками к ним заявились. Мама напекла гёзлеме (Гёзлеме — Пирожки из тонкого слоёного теста.), мы набрали боярышника, диких груш, и пшеницу везли с собой, и булгур (Булгур — пшеничная мука крупного помола, каша из нее.).
Там-то, в Акбелене, я и полюбил по-настоящему нашу реку. С тех самых пор и мечтаю добраться пешком до верховьев в Имранлы, а оттуда по течению спуститься вниз.
Видя, что дед так тревожится за меня, я слез с крыши и вошел в дом. Отец сидел, привалясь к стене, тут же был и Али. Мама успела перемыть всю посуду, прибраться в комнате и сейчас укладывала во дворе дрова и лучины. Бургач погнал на реку гусей, а Дуду убежала на улицу.
— Слушай, Сейдо, — обратился дед к отцу, — опять эти гады к нам настропалились. Опять начнут зверье гонять по лесу, вопить как очумелые и палить из ружей. До чего ж я их, окаянных, терпеть не могу! А наши опять небось соберутся глазеть на них.
Нет такого случая, чтоб отец не ответил на дедушкины слова. Что бы дед ни сказал, завсегда перечит. Вот и сейчас за словом в карман не полез:
— Кабаны — наипервейшие враги крестьян. Я сам слышал в кофейне, как по радио передавали. Кабаны наносят несчетный вред посевам. Во-первых, садам, во-вторых, хлебам, и в-третьих — кукурузе. Они подрывают виноградные лозы, топчут пшеницу, мнут кукурузу.
Дед бросил косой взгляд на отца.
— Аи да молодец Сейдо-эфенди! Здорово кумекаешь!
Отец весь подобрался.
— Я не сам по себе придумал! По радио передавали.
— Всевышний всякую тварь создал с каким-то умыслом. И от всякой твари пользы больше, чем вреда. Если кабан и вредит посевам, то ущерба от него — три доли, положим, а пользы — тридцать три, а то и все триста три. Иначе зачем господь создал его?!
— Какая же польза от дикой свиньи, отец? Ну-ка скажи. Дед обозлился:
— Ты что, Сейдо-эфенди, экзамен вздумал мне устроить? Как-никак я постарше. Сам раскинь мозгами — догадаешься, какая польза. И нечего надо мной потешаться!
Мама сурово взглянула на отца, и он мигом прикусил язык. Один я ничего не понял и потому был рад, когда отец перевел разговор на другое:
— Лучше скажи, отец, чем сегодня будем заниматься? Не могу я без дела сидеть.
— Думаю, пора удобрением заняться. Вон сколько навоза скопилось! Сначала надо поле вспахать, потом удобрение внести. Скоро начнется сбор винограда, некогда будет.
— Вдвоем с Али нам не управиться. Арба одна, а навоза — целая гора. Может, Яшар с нами пойдет?
— Нет, Яшару другое дело найдется. Ягнята подросли, надо отару проведать. Карами наверняка прирежет одного ягненка, чтоб угостить американов. Для иностранцев ему ничего не жалко. Как бы нашего не прирезал.
Отец хмыкнул, но возражать на сей раз не стал.
Прихватив с собой куропатку, я переправился на тот берег реки в самом мелком месте. Отары Карами и Мемишче еще не вернулись с пастбища. Мы поболтали о том о сем с чобаном Пашаджика Мюслимом-ага, который родом из деревни Эсетханлы. Он передал дедушке несколько трутов, а я ему от деда — пачку сигарет.
Мюслим-ага рассказал: на отару недавно волк напал. Случилось это в низине Селманлы, за ущельями. Собаки отчего-то не учуяли волка, вот он и подобрался к самому стаду. Слава богу, никого насмерть не прирезал, одну только овцу здорово поранил — шею и бок. Теперь Мюслим-ага лечит эту овцу: приложил к ране табак, но этого мало, нужно еще подсоленное масло.
На обратном пути я заскочил к Пашаджику.
— Одну из ваших овец чуть волк не прирезал, поранил в бок и шею. Мюслим-ага просил передать, что ему нужно подсоленное масло.
Мусине, жена Пашаджика, считает, что мы у них навроде прислуги.
— Подожди, — говорит, — я тебе сейчас дам масла, отнеси его Мюслиму.
— Я бы с удовольствием, тетушка Мусине, — сам не знаю, как нашелся я, — да вот только мама велела быстрей домой возвращаться. Отец с братом возят удобрение в поле, и я должен им обед отнести. Они, наверно, уже проголодались, ждут меня.
Ничего, пошлет кого-нибудь из своих ненаглядных сыночков...
Дома мама и впрямь с нетерпением поджидала меня. Она приготовила еду для отца и Али и сложила ее в торбу. Я подхватил торбу, клетку с куропаткой — и айда в поле.
Иду мимо дома Гюльнаре и вдруг вижу: стоит она. Щеки у меня враз запылали. Нет у меня заветней желания, чем назвать Гюльнаре своей. Мы оба, и я, и она, дети бедных родителей. Разве ж отдадут ее за меня?
— Как поживаешь, Гюльнаре? — спрашиваю.
Она немного оправилась от смущения.
— Спасибо, Яшар, хорошо.
В школе мы сидели рядом и часто вместе делали уроки — то у нее дома, то у нас. У Гюльнаре почерк лучше моего. А как она рисует! Бывало, попрошу ее, она и мои рисунки раскрашивает. Случалось, мы с ней ложились рядышком, так что чувствовали дыхание друг друга. Но я ни единого разочка не поцеловал Гюльнаре, ни разу не держал ее за руку, не гладил ее волос. Если наши руки случайно встречались, я тут же отдергивал свою, огонь пробегал по моим жилам. Когда желание видеть Гюльнаре становилось особенно сильным, я шел к нашей телке и смотрел ей в глаза. По той же причине я никогда не расстаюсь со своей куропаткой.
И я и Гюльнаре окончили нашу деревенскую школу. Я никуда не уехал, потому что она осталась. Сколько еще лет пройдет, пока я смогу посвататься к какой-нибудь девушке! А Гюльнаре года через два, самое большее, отдадут замуж. Разве ж я не понимаю, что моя мечта о ней — самая несбыточная на свете?! Нет и не может быть у моей любви продолжения. Я даже не знаю, любит ли меня Гюльнаре так же сильно, как я ее, — мы ведь ни слова об этом не говорили.
Вот я смотрю на Гюльнаре и думаю, действительно ли она такая красивая, как мне кажется? Почему стоит увидеть ее, как все во мне гореть начинает? Может, она вовсе и не красавица? Но мне кажется, что во всем мире нет девочки красивей. Вы, конечно, скажете, что я слишком маленький, чтобы понимать, что такое любовь. У меня и вправду нет никакого опыта. Но отчего же,стоит увидеть Гюльнаре, так хочется взлететь под самые небеса? Жалко, нет у меня крыльев.
Вот и сейчас, смотрю на нее, и кажется — так и полетел бы. Волосы у нее слегка выбиваются из-под платочка. Смуглые щеки пылают румянцем, глаза потуплены. Но стоило мне заговорить с ней, как она весело улыбнулась, блеснули ее белые зубы и взгляд потеплел.
— Я иду в сторону Акчабюка, в Еникесик, — сказал я. — Отец с Али возят удобрение в поле, а я обед им несу.
Вдруг Гюльнаре спросила:
— Видел, как самолет летал?
— Дедушка говорит, американцы затевают охоту.
— На кабанов?
— Ага. Они ведь едят их мясо.
— Фу, какая гадость!
— Вот именно, гадость.
— А я кизяки сушу. Мы навоз собираем на заднем дворе, у мельницы. Мама говорит, зимой будет чем печку топить.
— Ну ладно, я пошел...
— Подожди! — запнувшись, попросила она.
Я так и замер на месте. Гюльнаре молчала, словно не решаясь заговорить вновь. Она взглянула на безоблачное небо, потом перевела взгляд на мою клетку с куропаткой.
— Она вроде совсем ручная стала?
— Да. У меня была еще одна куропатка, та улетела, а эта осталась. Я как-то раз открыл клетку, вот та и улетела в сторону реки. И моя куропаточка полетела за ней. Слышу, громко поет, зовет ту обратно, но она и не отзывается. Так и пропала...
— Та, вторая, была петушком?
— Конечно, — со смехом ответил я. — Выходит, не ужились.
Гюльнаре тоже улыбнулась.
— Они что, дрались?
— Нет, просто обижались.
— Значит, не нравились друг дружке?
— Или надоели.
Мы оба молчали, будто говорить больше не о чем. А на самом деле столько хотелось сказать! Только где взять слова? Мне стало грустно-прегрустно, и Гюльнаре поскучнела.
— Ну, иди с богом, — печально сказала она. И я пошел.
Взяв у меня хлеб и еду, отец расположился в тени под арбой.
— Ну что за жизнь в деревне?! — сказал он, обращаясь к нам с Али и запихивая в рот здоровенный кусок хлеба. — Не зря народ в город тянется. Кто только может. У тебя, Яшар, одна паршивая куропатка на уме. Какой прок от этой птицы? Поле у нас меньше малого, зато во всем нужда великая. Как быть, что делать — ума не приложу. Я вот взял да и записался в Германию. Кто побогаче, взятку дают, их и отправляют в первый черед. И я рад бы дать, да денег нет.
Мы с братом сидим помалкиваем.
— На бирже труда длинные очереди. Ждал я, ждал, а теперь сыт по горло. Хоть бы привратником устроиться, только в привратники меня не берут, мест нет.
В первый раз отец говорил со мной как со взрослым. Мне стало больно за него.
— Мать ваша совсем хворая. Насилу ноги таскает.. А я даже доктору не могу ее показать. Другие вон лечатся всякими травами, в горячих источниках купаются — говорят, помогает. Жизнь у нас такая, что не приведи господь. Будто мы и не люди. Самое милое дело — работать на американцев. Они хорошие деньги платят. Кое-кто устраивается, а я вот не смог. У них в Анкаре полно всяких фирм и компаний. И турок они берут на работу. Но ваш дед так их ненавидит, что я при нем даже заикаться об этом не смею. Ну да ладно. Вот приедут они на охоту, я первый им поклонюсь. Здравствуйте, дорогие гости. Может, сведу с ними знакомство. А ваш дед не иначе как почуял что, велел навоз вносить. Подумаешь, какая срочность! Лежал бы он себе да лежал, этот навоз проклятущий! — Тут отец горько задумался, потом заговорил снова: — Эх, только бы устроиться в какую-нибудь американскую фирму. Получай зелененькие, обменивай их на турецкие деньги. Вот тогда-то мы зажили бы на славу, избавились бы от вечной нужды. Ешь и спи в свое удовольствие...
— Отец... — робко вставил Али.
— Что?
— Говорят, американцы платят турецкими деньгами. Их и обменивать не придется.
— Откуда ты знаешь?
Али смешался, будто отец уличил его в чем-то дурном.
— Валлахи (Валлахи (валлахи-билляхи) — ей-богу.), — промямлил он, — сам-то я, понятное дело, не видел, но тут из Кашлы приходили несколько парней, они работают у американцев. Я слышал, как они говорили меж собой, по дороге в Кырыклы.
И он сглотнул неразжеванный кусок хлеба. Но отца не так-то просто переубедить.
— Американцы — вот это люди! Других таких нет на свете. Хоть я и голосовал на выборах за Рабочую партию, но вся моя надежда на американцев. Не держись, говорят, за дерево — высохнет, не держись за забор — обвалится. А вот Америка — это гора. Ничего с ней не сделается, выстоит. На нее и надо опираться.
До вечера мы успели обернуться шесть раз, удобрили наше поле возле Еникесика. И до самого вечера отец все говорил и говорил об американцах, как хорошо работать на них.
Но дед ошибся — американцы в тот день не приехали. Я заметил, что у отца дрожит голос, так сильно он расстроился. Но только он и виду не подавал, что расстроен, — будто даже и обрадовался.
Вот так дед с отцом и воюют между собой. Не хватало еще, чтоб и мы с братом начали цапаться.
Оба они уехали на арбе, я остался один. И пошел домой по узкой тропке через тугаи. В небесах парили коршуны. По мелководью бродили множество журавлей, они клювами выдергивали из воды рыбу. В прошлом году на другом берегу тосйалынцы посеяли рис, и сейчас стебли его сделались желто-зеленые. На отмелях стояли красноклювые аисты. Из деревни Хаджилар ехал трактор. За рулем сидел сын Пашаджика — Джемаль, а сам Пашаджик пристроился рядом с ним на сиденье. Они давно уже осушают одно из здешних болот. И здесь тоже сеяли рис тосйалынцы. Вот уж неугомонные! Приезжают из-за семи гор, арендуют землю. Роют каналы, проводят воду. Им говорят: «Вспашите эту землю». Вспахивают. Говорят: «Размежуйте». Межуют. «Оросите». Орошают. «Взбороните». Боронят. «Внесите навоз. Впрягите быков в борону, снимите чарыки (Чарыки — крестьянская обувь из сыромятной кожи.) и чулки, идите на рисовые поля». Повинуются. И жены и дочери вместе с ними. Я наблюдал, как они засевали поля близ Кашлы. Будь здоров вкалывали! Вода выше чем по колено, а они запрягли быков. «Н-но!» — кричат, прямо в мутную воду семена бросают и тут же бороной проходятся. Потом ждут, пока семена прорастут, ростки появятся. Мошкары тут разводится — тучи целые. Стоит подуть ветру, как они уже в нашей деревне. Урожай тосйалынцы делят пополам с хозяевами. Верно говорит мой дед: «Крестьянское дело немалой смекалки требует». Я тоже так считаю.
3. КРОТЫ, КАБАНЫ, ДИКИЕ ТВАРИ
Рассказывает Яшар
Красивы наши места — равнина, поля, тугаи. Глаз не отведешь.
Кроты перекопали все лужайки среди тугаев, усеяли их земляными горками. Почва стала вроде как прыщеватая. Прошлый год мы сажали картошку в Еникесике. Так она пришлась по вкусу кротам-рытикам — чуть не всю пожрали. Дедушка говорил моему отцу: «Придумай что-нибудь, не то вовсе без картошки останемся». Но отец сидит себе, в ус не дует. Совсем потерял интерес к земле. Об одном только и помышляет — как бы в город податься, пристроиться на службу к американцам. Он был бы рад даже в ихней школе одаджи (Одаджи (букв.: комнатный) — прислужник, одновременно выполняющий занности курьера, уборщика, истопника.) или привратником заделаться. Я бы, к примеру, ни в жисть не пошел в одаджи. По мне, такая работа унижает человека. Но отец по-другому думает. В общем, ничего он не захотел делать, чтоб от рытиков избавиться. Тогда дед сказал:
— Мы с тобой, Яшар, и без него управимся. Пошли.
Взял дед два деревянных колышка, тесак, пять или шесть головок лука, и пошли мы с ним в поле. Пришли — я аж ахнул: все поле обсыпано свежими земляными кучками, картошки почти не осталось.
Дед сел на корточки перед одной из кучек, посидел, подумал, потом отгреб ладонью землю, так что стал виден вход в кротовью нору. Один из кольев он обтесал и заострил. Воткнул его в землю примерно в двух пядях от выхода из норы, а на самую дырку положил размятую луковицу.
— Теперь пошли отсюда, внучек, да побыстрее.
Далеко уходить мы не стали, а притаились рядышком. Сидим, ждем, а дед вроде как сам с собой разговаривает:
— Человек должен жить по-человечески. Сколь я ему (это он об отце) ни талдычу, как об стену горох. Ишь о чем жалеет — что канцелярской крысой не заделался! Жалеет, что крестьянствовать приходится! А рытики тем временем всю картошку сожрали. Этим тварям под землей любо — свежего воздуха боятся, ветра. Зато страсть как до лука охочи. Ну-ка, подумай, внучек, что бы ты сделал, будь кротом и учуй луковый дух. Побежал бы как миленький лучком лакомиться. Не так ли? Но и нас на козе не объедешь. Только он сунется к луку поближе — мы тут как тут. Вот погоди, сам увидишь, как с ним ловко справимся. Ежли клин начнет покачиваться, значит, рытик прямо под ним пробирается в своем лазе. Мы хлоп тесачком по колышку — ему в тот же миг конец придет. Бросим проклятущего подальше в кусты — лисицам на пропитание. И со вторым, и с третьим тем же манером разделаемся. Пока всех не изведем — не успокоюсь. Как на иной лад картошку сберечь? Из любого положения можно выход найти, главное — сметку иметь. А отцу твоему все побоку, о деле не радеет он.
Я глаз не спускал с торчащего кола, все ждал, когда начнется. Вдруг смотрю — земля начала вроде как пучиться, и какой-то звук глухой донесся до меня. А дед сам на себя не похож стал — подобрался в комок, напружился. Проворно метнулся он к колышку и тесак занес, но не бьет отчего-то.
— Ну же, дед, бей! Уйдет ведь, уйдет!
А дед словно замер, выжидает чего-то. Знает, верно, старый, когда в самый раз удар нанести. Глаза у него загорелись, так и впились в кротовий лаз. И вдруг — р-раз! — как шарахнет тесаком. Из-под земли только слабый писк раздался и тотчас утих.
— А теперь рой землю, — улыбаясь говорит дед. Стою я в нерешительности, а дед поторапливает:
— Рой, рой, не бойся!
Двух вещей во мне дед не любит: моего простодушия и моей робости. «Тебе смелость в себе растить надо, — учит меня дед. — Ни перед кем и ни перед чем не робей: ни перед зверем, будь то хоть волк, хоть пес, хоть шакал, хоть змеюка, ни перед самим шайтаном. Ничего не бойся. Бей сразу наповал!»
Дед всегда говорил, что мы, деревенские, должны уметь за себя постоять.
Я начал копать землю, пока не появилась кротовая тушка и отдельно — отсеченная голова.
— Прямо как у французов гильотина, — сказал я и растолковал
деду, что это за штуковина такая — гильотина. Но он плохо слушал меня, только приговаривал:
— Ты копай лучше, да поменьше пустословь. Расчисть землю
поровней. Дались тебе эти хранцузы!
Дед заново приладил колышек и луковицу.
— Сейчас еще один припожалует. Думаешь, оставят это место? Как бы не так!
Рытик, которого мы только что прикончили, был здоровенный, с пол моей руки, пожалуй. Чем-то он на маленького ослика смахивал. Я его разглядываю, а дед в мою сторону даже не смотрит.
— Деда, а почему ты к другой куче не переходишь?
— Куда нам спешить? В каждом лазу по кротовой семье проживает, по трое-четверо. Мы их всех по очередке сничтожим.
Пробыли мы с дедом в поле аж до вечера. Восемь рытиков укокошили и бросили в кусты подальше, чтоб лисы да шакалы сожрали. Три дня возились, пока не очистили весь участок.
Теперь, когда я знал, как с кротами управиться, я решил сделать одно доброе дело. Взял клин, топор, несколько головок лука и пошел на картофельную делянку Гюльнаре. Мне хотелось, чтобы никто не узнал об этом, но жена чобана, тетушка Феден, увидела меня на поле Гюльнаре и разболтала ее матери. Как же благословляла меня мать Гюльнаре, как нахваливала!
— Пусть вся жизнь твоя будет светлой, сынок! Да исполнит Аллах все твои желания!
Ах, если б Аллах и впрямь исполнил все мои желания! Даже не все, а одно-единственное, самое заветное! И больше мне ничего в жизни не надо.
* * *
Не так давно был со мной один случай. Гулял я по лесу. На лужайке, смотрю, прямо у меня из-под ног так и брызжут в разные стороны зеленые кузнечики. Сначала я хотел открыть клетку: пусть моя куропаточка поохотится на кузнецов. Сама поймает — слаще будут казаться. Но, подумав, не стал ее выпускать. Еще чего доброго запутается в поросли диких маслин, занозится колючками. Я сам наловил кузнечиков, оборвал им крылья, пускай лакомится.
Иду я себе дальше и вдруг слышу: какие-то чудные звуки доносятся. Глянул и даже обомлел. На другом краю полянки в густых зарослях тамариска и диких маслин примостилась веселая семейка: дикая свинья с поросятами. Мамаша лежит на боку, вся ощетинилась, а детки прилипли к ее брюху, молоко сосут. Не знаю, сколько сосцов бывает у дикой свиньи, и поросят на таком расстоянии я не мог пересчитать. Видел только, что местечка свободного не оставалось. И такая у них там радость, такое довольство.
Честно говоря, я немного струхнул. Если свинья учует меня, мне несдобровать. Дед говорил, что они страсть какие злющие. Мамаша приподняла голову и обвела все вокруг своими маленькими глазками. Хорошо, я успел пригнуться за кустом. Не заметила она меня. Сижу, смотрю сквозь зеленые листочки тамариска. Свинья успокоилась, а поросятки знай себе дудонят.
Если б я был настоящим охотником, пусть даже американцем, я бы ни за что не стал по ним стрелять. А если б и дикая свинья доверилась мне, я бы дождался, пока поросята насосутся молока вдоволь, и поиграл бы с ними. Гладил бы их, ласкал, но обижать не стал. Потом я бы рассказал обо всем деду. Уверен, он остался бы мною доволен. Мне очень хочется, чтоб дед всегда был доволен мною. А вот матери рассказывать не стал бы. Она непременно раскудахталась бы: «Да как ты посмел, да как себя не поберег!» Может, она была бы и права. Стоит этой хрюшке учуять меня, как набросится, я и опомниться не успею — выпотрошит меня своими клычищами. В лучшем случае сама перепугается до одури и целый час бежать будет со своими поросятками. Ох и дуреха она! Небось долго выискивала местечко поспокойней, чтоб накормить своих деток, и вот не нашла ничего лучше, как расположиться вблизи от тропинки. Скоро зима, ей придется искать себе другое, более теплое и безопасное место. А тут слишком часто устраиваются охотничьи облавы. То наши деревенские мужики нагрянут со своими собаками, то из Чайоба, Кашлы или Чайырлы. Собаки куда проворнее поросят. Разве одной свинье справиться с целой сворой? А поросята, те и вовсе беззащитны. И откуда такая вражда между людьми и зверьми?
Я вернулся в деревню. У дома Карами стоял наготове его джип. Карами купил эту машину в Анкаре, оттуда сюда пригнал своим ходом. Долго потом похвалялся перед всеми, что, мол, повезло ему на редкость, всего за тыщу лир купил джип у американской фирмы, за две тыши отремонтировал, выходит, он обошелся ему всего в три тыщи. А джип — машина серьезная, по какому хочешь бездорожью пройдет. Теперь для него пара пустяков добраться в Кырыклы или Сулакчу. Пожалуй, золото в горах начнет искать.
У Карами три дочери. Старшая — Невин, средняя — Несрин и малышка Нильгюн. К тому ж три сына: Нуреттин, Невзат и Намык. Горожанам не по вкусу наши деревенские имена, им бы чего помудренее. Вот и Карами туда же — назвал всех своих детей так, чтобы имена на одну букву начинались. Ну и прохвост! Не зря мы с дедом его не любим.
«Любой, у кого есть дело в ильче, может рассчитывать на мой джип, — любит повторять Карами. — Всего за пять-шесть лир мигом домчу в Кырыклы. Деревня у нас дальняя, все, у кого есть хворые, будут теперь у меня в ногах валяться!»
Говорит и важно эдак ладонью себя по груди похлопывает.
4. ОХОТА НА КАБАНОВ
Рассказывает Яшар
И опять наступило утро. Опять дед спозаранку вышел из дому, прошелся обычным путем — берег реки Ассар-Бойалыташ, тугаи — и вернулся домой. Мама возилась в хлеву. Али погнал скотину в стадо.
Завтрак был уже готов. Почесываясь и потягиваясь, я направился к столу и уселся на свое всегдашнее место. Отец чего-то был не в духе. Пришла чобанова жена тетушка Феден. Мама дала ей одну юфку и немного чёкелека. (Чёкелек — вид деревенского творога.) Покрикивая и бранясь, чобан загнал наш скот в стадо. Нынче он погонит скотину на пастьбу в сторону
Чайоба.
Чем бы заняться? А что отец будет делать? У брата Али какие планы? Чем ближе к осени, тем больше бездельных дней. Тоска!..
Вдруг слышу: с улицы доносятся какие-то вопли, крики, топанье множества бегущих ног. Дети, девки и бабы несутся как оглашенные, кричат, руками размахивают. Мужчины, напротив, стараются сохранить степенность, застегнуты на все пуговицы. Карами выгнал свой джип, Пашаджик напялил новый пиджак, а Мемишче ради такого случая нацепил часы с блестящей цепкой. Староста Бага Хамза впереди вышагивает, и все спешат мимо кладбища, к тугаям.
Дед сидит, бровью не ведет. Отец посидел-посидел и все-таки не утерпел, ушел следом за всеми. Я пытаюсь по глазам деда угадать, не рассердится ли он на меня, если я тоже пойду. Но глаза его ничего не выражают. Тогда я потихоньку, бочком начал вылезать из-за стола.
— Иди-иди, — буркнул дед, — разведай, не пригнали ль эти паршивцы сюда цельную армию.
Я вышел на улицу — и прямиком туда. Да, приехали американские охотники, некоторые даже с женами прикатили. На их женщинах — тонкие короткие платья. Мужчины все как на подбор рослые, здоровые, с голубыми глазами и тяжелыми подбородками. Все обуты в сапоги, в чистой, новой одежде, Без дыр и заплат, у каждого складное ружье с оптическим прицелом. Кой у кого на шее болтаются бинокли. Были у них с собой и карты, и фотоаппараты. Прикатили они на шести машинах, а вещи привезли в здоровенном армейском грузовике. Были с ними и турки: секретарь каймакама из нашего ильче и еще один — переводчиком при них состоял.
Первым делом американцы выгрузили из кузова этакие пузатые резиновые штуки, я даже не сразу смекнул, что это надувные лодки. Прежде мне никогда не приходилось их видеть. Надувные лодки имеются и при Стрелковом училище в Чанкары; те, кто их видели, рассказывали. В такой лодке по воде можно куда хочешь добраться.
Карами поручкался с каждым приезжим поочередно. И Мемиш-че тоже, и Пашаджик, и староста Бага Хамза, и член сельской управы Камбер. Мой отец тоже — хоть он и не из числа наших деревенских шишек, однако же осмелился... Ну а за ним следом все мужчины нашей деревни. Женщины держались поодаль, ребятишки выглядывали из-за их спин.
— Нынче мы славно поохотимся, не так ли, почтенный Хамза? — говорит секретарь каймакама, и по тону сразу видно, что они друг дружке — свои люди.
Хотел было Хамза ответить что-то, как встрял Карами:
— За честь посчитаем, господа хорошие. Мы тоже со своими собаками, с ружьями пойдем с вами. Загоним для вас любого кабанчика — на выбор. Но поначалу — милости просим в наш дом заглянуть. Отведайте свежего чайку, айрана. — Карами так и сыпал словами, так и мельтешил. То одного, то другого под руку берет, тянет в сторону своего дома. — Без угощенья не отпустим. Вы для нас самые дорогие гости, самые желанные. А как иначе? Раз вы друзья нашего правительства, значит, и наши наипервейшие друзья. Не так ли? Уж мы вас ждали-ждали, насилу дождались. То к одним нашим соседям заедете, то к другим, а к нам вот — впервой. Знать бы заранее, каких дорогих гостей пошлет нам судьба, прирезали б пару баранов, чтоб парным мясцом вас попотчевать. Милости просим, милости просим, милости просим...
И староста ему подпевает:
— Милости просим, гости дорогие. ''' Переводчик из Анкары потолковал о чем-то с америкайцами,
пересказал, видно, слова Карами, а те в ответ головами закивали, заулыбались: '
— Фаин, файн! Гуд, вери гуд!
Потом о чем-то промеж себя стали переговариваться. Видать, заминка какая-то вышла. Переводчик объяснил:
— Они спрашивают, можно ли машины оставить здесь или лучше к деревне подогнать?
— Конечно, тут оставить. Ничего с вашим добром не, сделается, никто пальцем не тронет. Народ у нас надежный, воров отродясь не бывало. Мы не чета кашлынцам-паршивцам: вот те охочи до чужого добра. Но лучше кого-нибудь здесь оставить, чтоб присмотрел за вещами. Неровен час кашлынцы пронюхают. Вот от них беречься надо.
Староста и Карами подозвали к себе Бюньямина, брата нашего чобана, и говорят ему:
— Доверяем тебе присматривать за вещами наших гостей. Сам ничего не трожь и другим не давай. Понял? Уж ты постарайся, Бюньямин-эфенди, чтоб все путем было.
Надувные лодки и весла подхватили наши парни, американцы — свои сумки и термосы, заперли машины и всем скопом — а было их всех вместе с женами и дочерьми человек тридцать, не меньше, — потопали в деревню. И как только старосте удастся разместить столько гостей у себя в доме?
— Мы на берегу реки устроимся, — говорит староста. — Расстелим под ивами килимы...
Но Карами перебил его:
— Нет, гости дорогие, пойдем ко мне. Расстелим войлочные ковры, паласы, а чтоб сидеть было удобней — положим доски. Просим прощенья, что стульев-кресел нет у нас пока. Деревня, она и есть деревня. Хоть мы люди небедные, но мебелью удобной пока не обзавелись. Ничего, иншаллах (Иншаллах — бог даст; если Аллаху будет угодно.), будут и у нас кресла. — И, уже к нам обращаясь, добавил: — Вы только поглядите, какие эти американцы молодцы! Аи да молодцы! Вот с кого пример надо брать. Сразу видать культуру. Чистые, опрятные. А у женщин лица какие, руки! Платья чистые, свежие. Ни тебе грязи, ни дыр, ни заплат. Культура!..
— Файн, файн!..
— Гуд, вери гуд!
Веселой толцой, с шутками, смехом прошествовали они деревенской улицей. Наших деревенских шавок вмиг приструнили, чтоб тявкнуть не посмели. Староста специально для этого дела послал вперед члена сельской управы Камбера и сторожа Омера. И Карами послал вперед какого-то человека, чтоб успел предупредить домашних о приходе гостей, чтоб расстелили войлочный ковер и паласы. Когда мы пришли, подготовка уже шла полным ходом: дочери и сыновья Карами носились как угорелые, тащили все, что только могло пригодиться. Многие из наших ребят подключились им в помощь. Один из американцев фотоаппарат из рук не выпускал, все щелкал да щелкал. Другой через большой полевой бинокль изучал окрестности — ущелья, деревню Кашлы с ее минаретом. А третий с двумя женщинами из своих забрался на крышу дома и начал высматривать что-то в тугаях, все приставал с вопросами: много ль у нас кабанов? Они кабанов как-то по-чудному называют, по-своему: хог. Я даже не сразу разобрал, что они имеют в виду, пока Пашаджик не растолковал, он, оказывается, спросил переводчика. Дочери Карами — Невин и Несрин — принарядились в новые платья, на головы набросили яркие шарфы. Не успели гости еще расположиться, как принесли кувшины с айраном. Невин и Несрин, нарядные, как на школьных торжествах, разлили айран в стаканы и стали обносить гостей. И опять американцы на разные лады повторяли:
— Фаин! Бери файн!
Напившись айрану, гости стали угощать наших своими напитками. Оказывается, они запаслись апельсиновым соком и пивом в банках. Карами отнекивался:
— Потом, потом. Сначала наше угощенье отведайте. Ракы у нас не покупное, собственного изготовленья. (Ракы — анисовая водка) И вино есть. После охоты мы вам все подадим. А сейчас не угодно ли чайку? Свежий, духовитый. А кто хочет, может прогуляться по берегу. У нас тут кабанов пропасть, не то что вокруг других деревень.
Переводчик передал американцам слова Карами насчет прогулки.
— Ноу ти, ноу ти, — замотали они головами.
— Чая не надо, — перевел переводчик.
— Может, кофе желаете?
— Ноу, ноу.
— Еще айрана?
— Ноу.
Гостям не терпелось приступить к охоте. Двое из них, засучив рукава и приладив насосы, начали надувать лодки. Они все время переговаривались друг с дружкой, да так громко, так крикливо, словно ругались из-за чего-то. Тут выступил вперед Пашаджик:
— Файн, файн! Мы тоже по-вашему немного умеем говорить. Но вы сначала послушайте, что я скажу. Не знаю, как у вас, но у нас охотятся на кабанов так: облаву устраивают. И вовсе не обязательно по тугаям шастать. Кабаны звери хитрые, учуют издали. Попадетесь им на клыки — живого места не оставят, будь у вас хоть по десятку ружей на брата. Кабану нужно промеж глаз жахнуть. А так хоть десять пуль в него всади — проку не будет. Пули у него в толстом сале застревают и вреда не причиняют. Плыть по реке в надувных лодках тоже занятие пустое — застрянете в плавнях. Лучше всего перебраться на тот берег. Наши люди криками и пальбой поднимут кабанье стадо и погонят к ущелью, а вы там будете поджидать. Вот и настреляете, сколько душе угодно. Что, я дело говорю?
— Зачем же было тащить сюда лодки? — вскинулся секретарь каймакама.
— На лодках на тот берег переправитесь, джаным. (Джаным — мой дорогой.) Из наших людей тоже кое-кто пойдет с вами. Вот такое наше мнение. Ихняя воля — послушаться наших советов или нет.
Староста робко попросил:
— Только пусть не стреляют в сторону деревни. Не ровен час, попадут в кого-нибудь, покалечат. Как бы чего не вышло...
Американцы слушали внимательно. Многие из них были в очках. Один снял очки, ткнул ими в сторону Пашаджика, сказал что-то. Переводчик объяснил:
— Он просит повторить, как надо охотиться.
У Пашаджика душа взыграла: удостоился чести быть выслушанным. Но Карами опять встрял:
— Чего зря разговоры городить! Давайте лучше собираться, а как до дела дойдет, тут мы все и объясним, прямо на месте.
Но Пашаджик не торопился.
— Давайте лучше поднимемся на крышу, оттуда виднее.
Они забрались на крышу дома Карами, и, стоя там, наверху, Пашаджик объяснил все по новой. Он тыкал пальцем то в, одну сторону, то в другую. Наконец они спустились, и американцы, довольные, повторяли:
— Иес. Иес.
Лодки спустили на воду и в два приема переправились на тот берег. Пашаджик со своим сыном Джемалем, еще человек восемь-десять, и среди них мой отец, вооружившись дубинами, ружьями, топорами, направились в тугаи. У сторожа Омера своего ружья нет, так он взял общественное.
— Хо-о-о-о! Хо-о-о! Хо-о-о-о! — началась травля.
Мы с ребятами остались на своем берегу. Стоим, не знаем, чем бы заняться. Тут смотрим, одна из лодок в третий раз возвращается.
— Эй! — кричат нам. — Хотите на тот берег?
Делать нам там было вроде бы нечего, но очень уж хотелось покататься на диковинной лодке. Я — раз! — и вскочил прямо в лодку, другие ребята за мной. На том берегу оглянулся. Вижу, дед стоит под плакучей ивой и смотрит на нас. Я помахал ему рукой, он — мне в ответ. Значит, не возражает против того, что я переправился. В руке он держал клетку с моей куропаткой, поднял ее повыше, показывает: все, мол, в порядке. Я обрадовался. В отдалении мелькнули фигуры охотников, но тут же исчезли. В тугаях перекатывалось эхо:
— Хо-о-о-о! Хо-о-о-о! Хо-о-о-о!
Я пристроился на желтой скале — оттуда лучше видно, к тому же безопасней: если кабаны вдруг побегут прямо на нас, они все равно меня не достанут. Сверху мне хорошо видно, как, вспугнутые криками, кабаны рванули какие в сторону деревень Кашлы и Чайырлы, какие к речке. Иные бросились в воду и поплыли вниз по теченью, туда, где густеют заросли тамариска. Удастся зверям добраться до этих зарослей и притаиться там — охотникам будет до них не добраться. Сторож Омер и еще двое побежали кабанам наперерез, кто-то выстрелил, запахло порохом. Вижу, одна здоровущая свинья со своим выводком кинулась в воду, и они поплыли к тамарисковым зарослям. Четыре других кабана сначала поплыли вверх, к ущелью, но, верно, смекнули, что там-то их и поджидает опасность, развернулись и давай вниз, к зарослям. На берегу раздавалось:
— Хо-о-о-о! Хо-о-о-о!
Чобаны насилу удерживали собак, те, высунув языки и виляя от нетерпенья хвостами, рвались с поводков.
Едва кабаны оказались на открытом месте, как американцы прицелились, но стрелять не стали — больно далеко. Подойти ближе побоялись. Расчеты Пашаджика не оправдались — ни один из кабанов не побежал в сторону ущелья.
— М-да, — сокрушался Карами, — дали мы маху! Надо было на одной лодке спуститься ниже по течению. Сейчас там никого из наших нет, вот и улизнут проклятые твари.
Опять где-то бабахнуло. Кабаны прибавили ходу. Мне стало весело. Вот было бы здорово, если б американцам так и не удалось поживиться у нас! Как приехали ни с чем, так пусть ни с чем и уезжают. Мне хотелось этого, потому что так хотел дедушка. Если б ему было все равно, он бы заодно с Пашаджиком и прочими нашими задолизами помогал американцам. Но мой дед не такой!
— Хо-о-о-о! Хо-о-о-о!
Крики раздаются со стороны нашей деревни, но кабаны уже вне опасности. Мне сверху еще видно, как последние звери выбираются на берег и спокойно скрываются в густом кустарнике, но тем, кто стоит внизу, уже ничего не видно. Эх, волнуюсь я, только б ни один из зверей не выскочил на тот, открытый, берег, там они окажутся беззащитны, тем более что у американцев ружья с оптическим прицелом, а псы чобанов только и ждут, чтоб их спустили с поводков. И еще я ужасно боюсь, как бы охотники не вспомнили о своих лодках и не поплыли на них вниз по течению. А вдруг сядут в джип Карами? Аллах милостивый, затемни их рассудки! Пусть такая мысль даже не придет им в голову. Слышу голос Карами:
— От кабанов мы терпим большие убытки, — говорит он секретарю каймакама. — Топчут посевы пшеницы, кукурузы. А про сады и виноградники и говорить нечего. Ума не приложим, как от них избавиться. Валлахи, приходится по ночам сторожить поля, иначе пропал урожай. Наше правительство должно бы всех американских охотников направить в наши места — пусть помогут избавиться от этакой напасти.
— Канцелярия министерства сельского хозяйства издала приказ, — важно говорит секретарь, — о том, чтоб отстрел кабанов в сельской местности стал обязательным для всех. Увидите, какая борьба против них начнется!
Ну и ну! Представляю, как дед рассердился б, узнай он о таком приказе. А Карами продолжает льстивым голосом:
— Раз американские охотники едут к нам из самой Анкары, значит, кабанье мясо вкусное. Так ли это?
— Не знаю, не пробовал, — сухо отзывается секретарь.
— Я вас лично обидеть не хотел. Просто так спросил, вкусное ли у кабанов мясо?
— Не пробовал и пробовать не собираюсь.
— Ну, может, слышали от кого-нибудь?
— Если и слышал, то не знаю, насколько верно слышанное.
— Говорят, будто сейдимцы едят кабанятину.
— Не слышал.
— Курд Осман из Похренка рассказывал, будто очень даже вкусно.
— Курд Осман — известный враль.
Наши сельчане начали потихоньку возвращаться — кабаны ушли, делать больше было нечего. Все реже и реже звучали крики «хо-о-о!». И тут чобан Пашаджика Мюслим-ага спустил своего кобеля. Я побаиваюсь этой зверюги — он злющий, сильный, настоящий волкодав. Он запросто управится и с матерым кабаном. Кобель увертливый, хваткий, а у кабана шея короткая, загривок толстый. Слабо ему отбиться!.. К тому ж Мюслим-ага постоянно Держит пса в строгом ошейнике с железными шипами, чтоб ему и волчьи клыки не страшны были.
— Вперед, Акыш! — крикнул чобан и указал псу на заросли.
Тот рванулся изо всех сил.
Сердце у меня так и захолонуло. А вдруг пес учует свинью с выводком?! Тогда уж наверняка американцы пристрелят ее.
Неподалеку от Карами стоял Мемишче, в руках у него был острый топорик с коротким топорищем. Он махал рукой. Говорил с переводчиком. Глазенки у Мемишче шустрые, лисьи. Ишь, углядел что-то. Там же стоял и Рыза из Козака, чобан Карами, он все время гладил свою собаку, успокаивал ее, а сам глаз не сводил с зарослей. Только шелохнутся кусты — в тот же миг спустит псину. Однако кабаны никаких признаков жизни не подавали, затаились, видать. И на реке не было видно, чтоб вниз по течению плыли. Тишина.
Я на вершине скалы стою, мне все видать, и если б кабаны в воду кинулись, я бы первый углядел. Разве что они тишком-тишком подкрались к берегу и без единого всплеска, тихо-тихо поплыли в сторону Кашлы. Интересно, догадались бы они так сделать?
Кобель Мюслима-ага, слава богу, никого не учуял, так ни с чем и вернулся к хозяину. Теперь об одном мечтаю — чтоб кашлынцы-паршивцы не ринулись туда со своими топориками. Ох, несдобровать тогда кабаньему племени. Из-за нашей с ними вражды они и к американцам не льнут. Вот оно и хорошо. Вдруг Рыза из Козака как завопит:
— Ату, Чопар, ату!
Собака рванулась с места и понеслась — не понеслась, а полетела — стрела, укутанная белым хлопком. И в тот же миг между кустами мелькнул секач. Он был у меня как на ладони — все видать, от крутого загривка до последней шерстинки. По виду это был четырехлеток. Секач пустился наутек, собака — за ним, Рыза следом. Все смешалось — улюлюканье, крики. Громче всех вопил Рыза:
— Ату, Чопар! Держи его, родненький! Хватай!
Расстояние между кабаном и собакой прямо на глазах уменьшается. Мне не нравится, как бежит кабан. Лучше б он остановился и принял бой. Так оно и вышло, по-моему. На лужайке секач резко развернулся и выставил клыки навстречу псу. Теперь уже и американцы всполошились, кой-кто вскинул ружья, прицелился, но стрелять почему-то медлят. Американские женщины верещали пронзительными голосами. Одна из них, одетая в брюки, заправленные в сапожки, сделала пять-шесть шагов вперед, присела на корточки и вскинула ружье. Как раз в эту минуту Чопар, изловчась, вцепился в кабаний загривок. Мы закричали женщине, чтоб не стреляла, а то вместо кабана угодит в собаку. Секач вдруг рванулся и пустился наутек, а собака кубарем полетела в сторону. Но тут же вскочила, отряхнулась и опять кинулась за диким зверем. И через несколько метров нагнала, мертвой хваткой вцепилась в заднюю ногу кабану. Тот хоть скорость и сбавил, но все равно продолжал бежать, волоча собаку за собой.
Знаете, что меня больше всего удивило? Что кобель Мюслима-ага хоть и находился поблизости, не вмешивался в эту схватку. А женщина по-прежнему не стреляла, выжидала удобного момента. Двое американцев со всех сил припустились в сторону лужайки, а Карами срывающимся голосом кричал переводчику:
— Скажи им, скажи, чтоб в лоб метили! Только в лоб, чтоб наверняка! Зверь сейчас точно бешеный сделался. Если его не уложить на месте, он и на людей броситься может. Пусть в лоб бьют. Скажи им!
Казалось, чего проще — подстрелить кабана, ан нет! Американцы, что выбежали на лужайку, тоже присели на корточки, прицелились. И женщина с ружьем не спускала секача с прицела. Но стрелять не могли — собака мешала. Как вцепилась в заднюю ногу, так и не отпускает. Напрасно зверь пытался скинуть ее и удрать в сторону ущелья.
Бах-бабах! — грохнул выстрел. Чопар вьюном взвился, пуля, видать, угодила в него.
— Стой! Сто-о-о-ой! — как ненормальный завопил Рыза из Козака. Он сам на себя не похож стал. — Что ж это делается, люди добрые?! Собаку-то за что? — Рыза кинулся к старосте, Карами и переводчику: — Что они натворили?! Такую собаку сгубили! За что?!
Чопар, тонко визжа, вращался волчком на одном месте. Смотреть на него и то больно. А секач замедлил бег, остановился. Он пристально глянул на раненого пса, словно прикидывал в уме, не разделаться ли со своим врагом. Затем посмотрел вниз, точно выбирал, куда бежать. Пес подобрался весь, напружился, даже скулить перестал. А когда между ними было уже не больше полушага, вдруг метнулся и рванул клыками по кабаньему боку. И вновь все смешалось в один клубок. Женщина, что целилась из ружья, отбежала от охотников шагов на пятьдесят. Минуты две-три продолжался бой между секачом и собакой, которая из последних сил норовила вцепиться врагу в горло, но ей это никак не удавалось. И тут кабан изловчился, поддел пса клыками под брюхо. Застонав, покалеченный пес отполз метра на три и прижался боком к скале. Секач его больше не трогал.
Рыза бежал к месту схватки с топориком наперевес.
— Ах, негодяи! Сгубили кобеля! — орал он. — Сгубили Чопара! Рыза и секач очутились друг против друга.
— Стой, Рыза! — не своим голосом завопил Карами. — Отойди от кабана! Тогда они его укокошат!
Рыза отступил.
— Чопар, ко мне! — окликнул он раненого пса.
Тот с трудом приковылял к хозяину, и Рыза отвел его в сторонку. " это время кабан словно выжидал чего-то. И дождался.
Все
Бабах! — грянул выстрел. Охотница нажала наконец на спусковой крючок. И еще раз — бабах! Обе пули угодили прямо в лоб кабану. Он рухнул как подкошенный. Американцы всей оравой окружили уже мертвого зверя и стали в упор разряжать в него ружья. Потом схватили за ноги и поволокли к речке, где и бросили на песок.
Рыза тоже, волоча за ошейник свою собаку, потащил ее к реке. Войдя по колено в воду, он стал промывать собаке рану. Видно было, как розовеет вода под ее брюхом.
— Намык, сукин ты сын! Тащи подсоленное масло! — сердито закричал Карами и, обращаясь к обступившим его людям, пояснил: — Когда у собаки рана, не бывает лучшего средства, чем подсоленное масло. Обмажешь рану — и, глядишь, через день-другой заживать начинает. Подумаешь, делов — кобеля подстрелили! Не стану ж я обижаться на гостей из-за такого пустяка. Чего шум подняли? По мне, и сотни псов не жалко ради дорогих гостей. Что, я не прав разве? — Карами так и сыпал словами, а сам при том искательно поглядывал на сельчан: давайте, мол, спустим дело на тормозах, и весь сказ. — Да и кобелишко-то никудышный. Было б из-за чего обижаться.
Мертвый секач недвижно лежал на песке у самой воды. Кровь все еще сочилась из пробитой головы, а там, где пули попали в живот, ни единой капельки крови не выступило — наверно, в сале застряли.
— Нескладно вышло, — повторяли присутствующие.
Переводчик, видно, перевел американцам, что люди недовольство высказывают, и они, эти американцы, вдруг сникли, сокрушенно закивали головами:
— И ее, йес, ронг, ронг, ронг...
На том берегу остались женщины, девушки, голопузая ребятня. Они держались плотной кучкой, и по их лицам тоже видно было, как они расстроились из-за собаки Рызы. Сплоховали наши мужики, видать, раз такое могло случиться. И зачем это надо было — натравливать собаку на одуревшего от злобы зверя? А ведь какой был кобель! Сущий тигр! Сгубили этакого красавца. Какая ж это охота — стрелять не по кабану, а по собаке. Тоже мне горе-охотнички.
Зашуршала высокая трава. И тут же вымахнул кабан, за ним гнался пес Мюслима-ага. Откуда ни возьмись появился Пашаджик.
— Это собака моего чобана, — громко предупредил он, — смотрите не пристрелите ее по ошибке... Ко мне, Акыш! Ко мне!
Сам Мюслим-ага стоял молча, не шевелясь.
Пашаджик выхватил топорик из рук Рызы и протянул его чобану.
— Бей его прямо по загривку!
Но Мюслим-ага не взял топора.
— Будь я таким храбрецом, — ответил он, — давно ушел бы в горы, разбойником заделался. Ограбил бы все пять деревень около Чанкыры — и за Илгазские горы: ищи ветра в поле!
Кабан пробегал совсем рядом, и Пашаджик сам кинулся вперед. Он изо всех сил рубанул топором. Удар пришелся посредине спины. Кабан повернулся, грозно выставил клыки. Пашаджик отскочил назад. Еще парнем он, говорят, отличался в метании копья, был проворен и ловок. *К тому же вырос в богатом доме, ел досыта и мясо, и сыр, и молоко, и сахар — сил у него хватало.
Кабан — с топором, застрявшим в хребтине, — помчался дальше, собака за ним следом. У самого входа в ущелье она догнала его, вцепилась и повалила. Кабан несколько раз перевернулся, встал и кинулся бежать. Собака снова нагнала его, опрокинула и прижала лапами к земле. Кабан наконец-то стал удобной мишенью для охотников с правой стороны. Они хорошенько прицелились, нажали на спусковые крючки. Кабан вытянулся, дернулся несколько раз и затих.
Пашаджик подбежал к нему, вытянул топорик и еще раз рубанул по голове. В этом не было никакой надобности, но уж больно ему хотелось показать себя.
Староста Хамза схватил Карами за руку.
— Думаю, на сегодня хватит. Не хотят же они извести всех кабанов за один день. Скажи переводчику-бею.
— Валлахи, верно ты говоришь. Сядем под ивами, отдохнем. Двух кабанов хватит.
Мюслим-ага увел своего пса. Собаку Рызы из Козака положили в лодку, отвезли на другой берег. Потом переправились сами охотники и наши деревенские. Кабаньи туши американцы повесили на суку ивы, сперва одну, потом другую. Сфотографировали, каждую по отдельности.
— Переводчик-бей! Они, верно, захотят их изжарить. Прямо сейчас, на угольях. — Член управы Камбер был человек образованный, знал арабский язык. — Жареный барашек хорош на столе, смелый йигит хорош в седле, — вспомнил он старую поговорку. — Надо развести костер, пусть жарят свою кабанятину.
Американцы собрались около родника, умылись.
— Гуд, гуд, гуд, — только и повторяли они все, мужчины и женщины, — и тут же начинали сокрушаться: — Ронг, ронг, ронг.
— Они очень огорчены, что поранили вашу собаку, — объяснил переводчик-бей. — И готовы заплатить за все любую сумму, какую вы назовете.
Карами замахал руками:
— Ничего не надо. Соленое масло уже принесли. Сейчас обмажу им рану. Если пуля застряла внутри, она выйдет. И за три дня рана затянется. Передай им: пусть не беспокоятся. Чобан мой, значит, и собака моя. Околеет — невелика потеря.
Я тоже переехал на одной из лодок. Подошел к деду и взял у него свою куропаточку. Чобаны перевязали рану Чопару. Из дома Карами принесли круглые столики, охапки дров и большие ножи.
— Пусть дорогие гости знают, что мы их уважаем и любим, — сказал Камбер. — Но религия запрещает нам прикасаться к свинине. Пусть на нас не обижаются. Вот ножи, вот точила — придется им самим разделывать туши.
Сторож притащил большой камень для разделки. Все наши отошли в сторонку и стали глядеть на американцев.
Американские охотники, мужчины и женщины, засучили рукава, освежевали кабанов и стали их разделывать. Работа кипела.
5. ГУЛЯНЬЕ НА БЕРЕГУ РЕКИ
Глава, в которой повествование ведется от лица Эльвана-чавуша, дедушки Яшара. Немало лишений выпало на долю этого человека, он участвовал в войнах, бывал бит в полицейских участках. Живым вернулся с войны, о побоях успел позабыть Эльван-чавуш, круглоглазый дед Яшара...
Яшар окликнул меня:
— Дедушка!
Подошел и взял меня за руку. Я отдал ему клетку.
Охотники-американы разделали кабаньи туши. Мясо было темно-розовым, с алыми прожилками. Наша вера не позволяет нам есть это мясо, но с виду оно — хоть куда! Развели огонь. Притащили от источника несколько бидонов воды, поставили рядышком с огнем, чтобы согреть. Вытащили куски духовитого мыла. Ишь, черти хитрые. Загодя припасли все что надо. В машинах у них и бутылки есть — вон горлышки виднеются.
— Порк! Порк! Порк!
Мясо они отбивают железными колотушками с деревянными рукоятками, навроде больших пестов. Ничего не скажешь, с умом снарядились, джаным. Положат кусок мяса на деревянную доску и лупят железными кулаками. Посыпают мясо тимьяном, натирают мятой, солят и кладут на огонь. Да, наша вера запрещает нам есть
это мясо, но, прости господи, вокруг разливается такой аппетитный дух, что сил нет терпеть. Мы, взрослые, ладно, для нас дело привычное перемогать себя, но ведь здесь дети тоже стоят, глазеют. Вон как жадно слюнки сглатывают, небось потянуло отведать запретного мясца. Плохо это. И у девок с бабами в глазах голодный огонек. От мяса на огне исходит нестерпимый дух. Как тут сдержаться? Ни одна еда не вызывает такого аппетита, как мясо, жаренное на тлеющих угольях. Есть ведь среди баб и брюхатые. Что, если им невтерпеж станет, захочется отведать?
В голове тесно стало от всяких таких думок. Парное розовое мясо скворчит и румянится на огне. У кого ж сил достанет стерпеть? Эх, не даст мне бог соврать, я и сам не прочь отведать такого мясца.
Карами своей угодливой повадкой смахивает на ручного медведя, разве что колокольцев на шее не хватает. Еще чуть-чуть — и в пляс, пожалуй, пустится. Врать не буду, не он один так держится — полдеревни не знает, как бы угодить американам. А я с внуком, да еще пара наших деревенских стариков стоим чуть поодаль и смотрим. Будто чужаки какие, будто промеж нас с американами кровавая речка разлилась. Мой сын Сейдо-эфенди как стрекоза какая носится взад-вперед, мельтешит, чтоб потрафить американам. Знаю, знаю, зачем он это делает. Надеется подмазаться к ним, сойтись поближе, авось работенку какую предложат в своей конторе. Но не видать ему этой работы как своих ушей. Уж коли американы кого и пригласят, так только такого, за кого Карами или Пашаджик словечко замолвят.
Вон Карами что-то нашептывает на ушко Юкселю Вонючке, и тот распоряжается, чтоб угощенье принесли. Кто-то подтащил здоровенный поднос со снедью — юфки, йогурт, сыры, крутые яйца, ломти дынь разных сортов, а следом бутылки с самодельной ракы. Карами через толмача объясняет, что это такое. А толмач американам втолковывает:
— Тёркиш ракы! Тёркиш ракы!
У них, само собою, есть привезенное виски да пиво. И тарелки есть бумажные, и стаканы бумажные, сыр в банках, а главное — мясо, страсть сколько мяса, и все жарится, проклятущее, никак не изжарится.
Наши деревенские накрыли для американов столики, а сами отошли подале.
— Сэнкю, сэнкю, большой сэнкю. — Спасибо вам, большое спасибо!
Американам речка наша пришлась по вкусу, расположились с удобством. Притащили из машин все, что с собой взяли, — ящики, пакеты, коробки. Стаканчики у них — загляденье. Они наполняли их апельсиновым соком и лимонадом — предлагали нашим угощаться, а ребятне — конфеты. Наших собралось десятков пять, вот американы и усердствуют. Глядите, мол, какие мы добренькие.
Кое-кто принял угощенье, только не я — не из таковских. Внучек мой Яшар слюну сглатывает, смотрит на них во все глаза. Что возьмешь с ребенка! Пришлось попросить этого прохвоста Бюнь-ямина, чтоб принес мальчику стакан апельсинового сока.
— Хоть десять стаканов, дядюшка Эльван, — говорит, — только прикажи.
— Десять ни к чему, а один для ребенка принеси. И внуку говорю, чтоб подбодрить его:
— Ничего, внучек, пей, я разрешаю. Раз все пьют, почему бы и тебе не отведать.
Ну что за малыш! Ласковый, послушный. Все бы ему отдал! Хоть бы половиной достоинств этого малыша обладал его папаша. Ох, ноет у меня душа!..
Американы тем временем уселись в просторный круг, все вперемешку — мужчины, женщины, девушки, и начали есть мясо, еще не вполне прожаренное, пить крепкое вино. Подливали им Бюньямин, брат чобана Хасана, и сторож Омер. Американы — мастаки пить, пиво что воду хлещут. Один из них, пучеглазый как жаба, заворачивает мясо с кровью в юфку и заглатывает, почти не жуя.
Не заметили, как полдень наступил. Солнце почти по-летнему припекает. Мы все наконец согрелись. Карами приволок патефон, и его дочки — Невин и Несрин — стали заводить пластинки.
Время идет, а американы все жуют и жуют. Наконец отвалились от еды, танцевать начали. Тут уж и наш молодняк не утерпел, в пляс кинулся. Весело танцуют американы. Дочери Карами не отстают от них, тут и он сам вышел в круг. Посмотришь со стороны — лучших друзей-приятелей не сыскать. Что правительство посеяло, то мы здесь пожинаем. Да убережет Аллах от дурного глаза. Выхватил я взглядом из толпы сына своего Сейита, кивнул ему: давай, мол, сюда. Послушался. '
— Ну-ка, делом займись! Нечего тебе там торчать!
— Хорошо, отец, сейчас поплыву на тот берег.
Смотри-ка, и ерепениться не стал! Молодец! Как-никак отец моему внуку, моя кровь, не совсем, видать, пропащий.
— Лучше бы ягнят проведал.
— Проведаю.
— Возвращаться будешь, прихвати с собой одного ягненка. Глаза Сейита так и полыхнули пламенем. Решил, поди, что я американам поднесенье сделать решил. Пусть его думает, быстрей
воротится. Он думает так, а мы — этак. Словом, окинул он быстрым взглядом реку, лодки американов у берега.
— Я мигом, отец. Глазом моргнуть не успеешь, как ворочусь. Побежал к переводчику-бею, стал ему что-то говорить. Мне
отсюда было не разобрать. Переводчик-бей в свой черед к америка-ну пошел, тому самому, пучеглазому, и стал о чем-то просить. Пучеглазый закивал:
— Окей-мокей! — Это по-ихнему «ладно».
И вот мой сын-дурила вскочил в одну из лодок и оттолкнулся от берега. Мне аж не по себе сделалось: он ведь грести не умеет, перевернется вверх тормашками чего доброго. Но я мигом взял себя в руки. Ну и что, ежели перевернется? Авось его глиняный черепок вдребезги не разлетится. Ох, дети, дети... Вечно за них душа болит. Ничего, управился. Выскочил на том берегу и помчался — пятки сверкают.
Американам плясать, видно, прискучило, опять за еду-выпивку принялись. А после развалились на траве, задремали. Мы же стоим себе, помалкиваем. Тут как раз подоспел мой Сейит с барашком на плечах. Выбрал черноухого, из последнего окота. Вот и славно.
— Лучшего выбрал, отец. — И ухмыляется, довольный.
— Молодец, сынок! Неси его домой, приколи. А я позже приду. Уставился сын на меня, будто человеческой речи не понимает.
— Делай, как я велю. И не вздумай перечить, люди смотрят, — тихонько говорю.
Однако он не спешит, хочет допытаться, что у меня на уме. Я насилу удержался от смеха. Не стал он больше допытываться, ушел. Чуть поодаль от нас стояла сноха моя Исмахан, я для начала к ней направился. А все вокруг напиталось таким нестерпимым мясным духом, что кого хочешь с ума сведет — хоть гявура, хоть правоверного.
— Видела, дорогая, Сейдо барашка принес? Поди за ним, помоги мясо разделать. Огонь запали, уголек как следует выдержи. Сейдо решил, будто я угощать американов намерился. Как бы не так! Только смотри не проговорись ему.
Сноха от радости чуть мне на шею не кинулась, да только я не позволил. Отыскал среди молодняка старшего своего внука Али и приказал:
— Через час чтоб домой воротился, слышишь? У нас мясо готовится.
А сам, взяв за руку Яшара, затопал к дому. Нечего нам здесь больше делать. Когда я вернулся, Сейит уже освежевал барашка и начал потрошить. А Исмахан приготовила воду в медном тазике, чтобы вымыть мясо. Огонь в очаге уже пылал вовсю.
Гляжу, Сейит собирается с разговором ко мне приступить.
Пришлось напустить на себя побольше суровости. Подействовало. Насупился он, набычился, но с вопросами не лезет. Если б мой сын хоть словечко промолвил, клянусь Аллахом, я не удержался бы и высказал ему все, что думаю, об этих пучеглазых прохвостах и о наших деревенских задолизах. Уж пусть лучше тишком своим делом занимается. Ничего, смекнул...
Что ни говорите, но и мы не из последних. Есть у нас и своя доска для отбиванья мяса, и колотушка. Я самолично отбил мясо вместе с каменной солью.
— Неси, Исмахан, тимьян да мяту. Лучше мяту мелкоцветную. А тут и Али, внук, подоспел кстати, следом — Бургач и Дуду.
Сноха начала стол накрывать посреди двора, а я мясо на угольях пристроил. И вот уже поднялся духовитый дымок. Жизнь у нас, конечно, не так чтоб очень легкая была, но как не радоваться, что и у нас пять-шесть баранов имеется и при случае мясцо на столе водится. Даже Сейит, как ни был расстроен, но и он, смотрю, повеселел малость, стоит облизывается.
— Иди вымой руки с мылом, — говорю сыну, — а вы, малышня, марш за стол! Налетай на мясо, пока с пылу с жару!
Я наготовил и кебаб, и кушбаши, и кюльбасты. (Кушбаши — мясо, жаренное небольшими кусками. Кюльбасты — мясо, жаренное на рошпере.)
— Ешьте, сколько влезет!
Я и сам с удовольствием приналег на жареное мясо — давненько им не баловался.
— Вот так-то, Сейдо-эфенди, — говорю. — Не одни американы, но и мы знаем толк в хорошей еде. Эх, будь у меня возможность, каждый божий день кормил бы вас мясом...
Наелись мы от пуза — половину большого барашка умяли.
— Из остатков мяса, дочка, приготовь кавурму (Кавурма — поджаренное мясо, хранимое в замороженном виде.), — сказал я матери Яшара, — сгодится к завтрашнему обеду. А ты, сын, молодец! Лев, настоящий лев. Хоть малость куцехвостый.
Сейдо, когда насытился, прочитал благодарственную молитву. Откинулся к стене, отдохнул, потом, смотрю, встал.
— Пойду я, отец. Может, им чем подсобить надо. Я тебе вот что сказать хочу: очень уж мне охота получить у них карточку. Авось работенку какую предложат. Жизнь у нас тут хуже некуда. Как ни вертись, не вывернешься. Всего одна корова. Как тут свести концы с концами? Ты меня понимаешь, отец?
— Иди, — кивнул я. — Иди. Скоро и я приду.
Время перевалило за полдень. Американы, что спали вповалку на лужайке, по одному просыпались и шли в кусты. И по новой принимались за жратву. Сызнова начали мясо на угольях поджаривать. И вдругорядь нашенские слюной исходить начали. Если б не стеснялись друг дружки, наверняка кой-кто подошел бы к америка-нам и напросился б на угощенье. Я даже угадываю, кто именно, — мне ль не знать своих соседей, всю их подноготную?
Сейит тем временем прилип к переводчику-бею, так и наседает на него: поди, мол, к американам, попроси у них для меня карточку. Это Насчет работы. А переводчик, знай себе, отговаривается:
— Неудобно как-то. Они к вам в гости приехали, отдохнуть, развлечься. Не могу я их беспокоить по такому делу. Вот погоди, через неделю снова приедут, тогда и потолкуем. Непременно приедут. У вас тут насчет дичи прямо рай. Да и места приличные.
Гляжу, сын мой окончательно сник, приуныл.
Американы засобирались домой, сложили вещички в машины и только солнце на закат пошло — укатили.
Едва они скрылись из виду, как Карами велел сгрести в кучу все тарелки, подносы, кувшины, отнести их к источнику и сполоснуть. Ах ты, притвора! Одному богу молится, другому кланяется. Опоганили, вишь ты, свиным мясом чистую его посуду.
И не поймешь, кому этот прохвост больше предан: американам ли, Аллаху ли нашему.
— Хоть бы какой святой человек очистил теперь наш источник! — вздохнул я.
Разошлись-разбрелись соседи по домам, а через часок-другой, чую носом, над некоторыми дворами поднялся дымок жареного мяса. Не дураки нашенские! Да ведь только барашков в тот вечер кто прирезал? Думаете, богатеи наши? Как бы не так! Бедняки вроде нас. Так-то!
6. КУРОПАТКА БРАТА
Рассказывает Али, старший брат Яшара. Ему семнадцать лет. Он нигде не учится, у него нет ни постоянной работы, ни специальности, нет ни скота, ни денег. Какое будущее ожидает его? Нет девушки, которая полюбила б его или пожелала б выйти за него замуж. Он ждет не дождется, когда его заберут в армию, мечтает исполнить свой долг перед родиной...
Гак-губуррак, гак-гак...
Гак-губуррак, гак-губуррак... гак...
Так поет куропатка моего братишки Яшара. Ранним утром и вечером заводит она свою славную песенку. Шейка у нее короткая, грудка пятнистая. Поверьте мне на слово, второй такой куропатки
во всей деревне не сыщется. Брат ее поймал птенчиком, когда пас скотину в Текинбюке, к востоку от деревни. Принес в дом крохотную, не больше воробушка, пичугу. Дед ему говорил: «Брось, не выживет она у тебя!» Но Яшар не послушался, раздобыл клетку, посадил туда куропатку и стал выкармливать кузнечиками, конопляным семенем, булгуром. Вон какая красавица выросла! Хоть куда! В ту пору отец нанялся по ночам сторожить мельницу. Случалось, дед подменял его, чтоб отец мог хоть изредка дома переночевать. Как сейчас помню, в тот год двадцать мальчишек завели себе птенцов куропаток, каждому хотелось вырастить птицу. Ни у кого из них ничего не вышло, передохли птенцы. Только Яшаров вырос, выправился. Тетушка Шефика, бывало, приставать начнет:
— Аи да молодец, Яшарчик! И как тебе только удалось вырастить куропатку? У всех птенцы передохли, а у тебя живет! Ну-ка, признавайся, какой такой секрет знаешь?
Братишка у меня — сама простота. Ему что ни скажешь — все на веру принимает. Вот и слова тетушки Шефики всерьез принял.
— Валлахи, тетя, нет у меня никакого секрета. Просто ухаживал за ней, кормил-поил. Вот и все.
А тетя трясется от смеха:
— Ах ты врунишка! Не может такого быть, чтоб секрета не было. Просто говорить не хочешь, а?
Яшар в грудь себя стучит, божится: нет у него никакого секрета. Смех, да и только.
Стала Яшарова куропатка совсем ручная. Скачет по дому, по двору и улетать не думает. Не было еще такого, чтоб она надолго из виду пропала. Люди диву даются: «До чего чудная куропатка! Второй такой не сыскать».
Помню, был такой случай. Послала мать братишку в лавку купить стекло для керосиновой лампы. Он, как всегда, прихватил с собой клетку с куропаткой. Но то ли дверцу забыл закрыть, то ли она сама собою открылась — выпорхнула куропатка из клетки и улетела. Я в тот раз чистил кормушки в хлеву. Слышу, мать меня кличет. Вышел я во двор и собственным глазам не верю: разгуливает Яшарова куропатка среди наших кур, будто так и полагается. Мы с матерью забеспокоились, не запропастилась бы она — без клетки как-никак. Будь Яшар дома, он бы мигом поймал ее, а нам она не очень-то в руки давалась.
Я скинул обувь и на цыпочках тихо-тихо стал подкрадываться к ней, чтоб схватить. Не тут-то было! Прямо из рук выскальзывает. Тогда я начал кур загонять в курятник, думал, она вместе с ними пойдет. Так нет же, порх крылышками — и вылетела на улицу.
— Беги, сынок, за ней. Ты тишком, тишком, сзади подбирайся, чтоб не заметила. Непременно поймать надо, — говорит мама.
Куда там! Только руки протяну, она — от меня. Я и заметить не успел, как она очутилась во дворе нашей тетки Шефики.
Все, решил я, больше не воротится, а мать никак успокоиться не может:
— Ты уж постарайся, сынок. Непростое дело — птицу поймать, ' но ты все-таки постарайся.
Уж я и так и эдак изловчался, а толку никакого. С теткиного двора она перелетела к роднику, оттуда — на тутовое дерево. Тут и мама сдалась.
— Бог с ней. Возвращайся, сынок. Ничего у нас не выйдет. Но я не из таковских, что на половине дело бросают. Я — к тутовому дереву, а она возьми да и взлети прямо у меня из-под руки. Так я и остался с открытым ртом, только издали вижу — села куропатка возле самой бакалейной лавки, где Яшар среди других покупателей в очереди стоял, ждал, пока ему хозяин стекло для лампы продаст. Увидел брат свою птичку, преспокойно взял ее в руки, погладил, приласкал. Вернулся я к матери, рассказал, она только головой покачала:
— Ну и дела, сынок. Отродясь не встречала такой чудной птицы и такого чудного мальчишки. Не иначе как промеж них тайный сговор.
Вскоре брат вернулся с покупкой. Мама ему ни слова не сказала, взяла стекло и стала протирать его, а я подозвал брата к себе:
— Вот что я тебе скажу, Яшар. Ты больше клетку не оставляй открытой, а то мама сердится.
— Я нарочно не запер клетку, — смеется брат.
— Смотри, улетит — не воротится.
— От меня не улетит. Она ко мне привыкла. Где бы я ни был — всюду меня отыщет, прилетит.
— Ну ладно, — говорю.
У мужа нашей тетки Шефики, Кадира, тоже живет куропатка, правда, старая уже совсем. Кадир возьмет, бывало, ее с собой на охоту, а она уже и петь не может, вот и возвращается он с пустыми руками. Отец частенько дразнил его:
— Не куропатка стара стала, ты сам уж немолод. Кадир на такие слова сердится, досадует.
Как-то раз, когда отец был в отлучке, пришел к нам Кадир, подозвал к себе братишку и давай его обхаживать:
— Ты, Яшарчик, умный, славный мальчик. Гляжу на тебя — не налюбуюсь, разумник ты наш. Сам диву даюсь, до чего ж ты мне люб. Послушай, Яшар, уступи мне свою куропатку. Я тебе за нее что хочешь отдам.
Брат, ни слова не говоря, отошел от Кадира, сел ко мне поближе.
— Ну продай, — не отстает тот. — Я тебе за нее целых десять лир отвалю.
— Нет, — говорит Яшар, — и за сотню не отдам.
— Ну зачем она тебе? Скоро лето, ты другую поймаешь, вырастишь. Я тебе двадцать лир дам.
— Вот ты сам летом и поймай себе куропатку, а моя не продается.
— Состарилась моя. Не поет совсем. Хочешь меняться? Я тебе барашка дам.
— У меня свой есть, не продам куропатку.
— Я тебе за нее ослика дам.
— У нас свой ослик есть. Говорю ж: не продается И Не меняется.
— Щенка дам. Породистого...
— Не надо. Не люблю я собак…
— Тогда жеребчика. Уступи, Яшар.
— Сколько раз повторять: не отдам.
Пришлось Кадиру ни с чем уйти. А мать удивляется:
— Ты ведь, Яшар, сынок, уступчивый. Чего у тебя ни попросишь — все отдашь. Почему ж на сей раз не уступил?
— Моя куропатка. Она ко мне привыкла. Ни за что не продам. На другой день Кадир опять заявился. Как ни улещал брата, как
ни умасливал — попусту время терял.
— Мне моя куропатка самому нужна, — отвечал брат. — Я и сам с ней охотиться буду.
— Давай тогда вместе на охоту пойдем, — предложил Кадир. — Согласен?
Долго думал Яшар, прежде чем ответить.
— Ладно, — наконец сказал, — согласен.
— А не передумаешь?
— Не передумаю.
— Вот молодец! Давай прямо завтра и пойдем. В Айватлы, хорошо? Мы твою куропатку спрячем на дубу, она петь начнет — все куропатки с округи слетятся. Добычу пополам разделим.
— Пополам так пополам, — кивнул брат. На том и порешили. А мама возмутилась:
— Кто тебя за язык тянул соглашаться? Уйдете с ним далеко от дома, он у тебя хитростью заберет куропатку.
— Не заберет. Я не дамся.
— Ах ты простота, простота, и не заметишь, как он тебя вкруг пальца обведет.
— Да как же он у меня заберет куропатку, если я по своей воле ни в жисть ее не отдам, — возразил братишка. — И потом, не забывай, мама, моя куропатка ни одному человеку, кроме меня, в руки не дастся.
Мать меня к себе подзывает:
— Поди, сынок Али, с ними завтра в горы. Последи за Яшаром, ты ведь старший. Он у нас простой чересчур. Даже Бургач прытче его. А Кадир хитер и плутоват. Уж если он позарился на чужое добро, хоть бы и на куропатку, не успокоится, пока не отымет. Помнишь, сынок Али, как восемь лет тому отец купил нашему Яшару новую шапку, красивую, нарядную. Не дождался Яшарчик праздника, надел ту шапку да пошел скотину пасти в Чюрюкташ. Этот самый бестия Кадир увидел на нем новую шапку и с расспросами приставать начал: «Где ты нашел эту шапку, Яшарчик?» А тот, в простоте душевной, и говорит: «Отец купил». Кадир не отстает: «Что ж ты, так прямо новую и надел? И постирать не успел?» «Не успел», — отвечает мой сын. «Никуда это не годится. Новую шапку нельзя нестираной надевать. Вот потому она тебе и не личит». Побежал мой мальчик к воде, сунул туда свою новоку-почку, отжал-выкрутил. Вернулся домой, я смотрю, а от шапки одно названье осталось. Весь в отца пошел, такой же простодушный. Боюсь, опять на Кадирову приманку попадется...
, Больше мать ни слова не сказала. Молчит и молчит, пока спать не легли. Только перед самым сном шепнула мне на ухо:
— Непременно завтра пойди на охоту вместе с ними. Не оставляй младшего брата одного.
На другой день мы спозаранок встали, мать накормила нас на дорогу супом, чтоб сытнее было. Яшар корм в клетку насыпал. Стали мы поджидать Кадира. Вскоре и он явился. В руках ружье и платок. Набросил он платок на клетку и потянул за ручку — сам нести хочет.
— Ты чего это? — вскинулся брат. — Ну-ка пусти. Я сам понесу.
— Дай понести куропатку, — просит Кадир.
— Не дам. Сам управлюсь. Ты лучше свое ружье неси. Поведение брата пришлось по душе нашей матери.
— Аи да молодец сынок! Зря, видно, я его дурачком считаю. Мы уже вышли из ворот, когда Кадир, увидев меня, всполошился:
— Зачем Али с нами идет? Мешать только будет.
— Нет, я тоже хочу с вами.
— И что ж ты собираешься делать в горах?
— Как и вы, охотиться буду.
— У тебя ж ружья нет.
— Зато у тебя есть. А у нас с Яшаром — куропатка. Тут мама вмешалась в наш спор:
— Кадир, не мешай мальчикам. Они вместе хотят быть. Али поможет брату клетку нести.
Огорчился Кадир, но виду не показывает:
— Ладно, пускай идет. Разве я против?
Когда мы вышли за деревню, Кадир язвительно так говорит:
— Не доверяет мне ваша мамаша.
— Разве есть у нее основания не доверять тебе, дядюшка Кадир? — прикидываюсь я этаким простачком.
— Зачем же она тебя послала вместе с нами? Ох, не доверяет...
— Я сам захотел идти. Скучно дома одному.
Крепится Кадир из последних силенок, виду не подает, как расстроился.
— Ладно, пошли.
Утро выдалось отменное. Мы перешли вброд речку Хеледже. Наконец-то наши поля дождались вешних денечков. Миндальные деревья на склонах холмов оделись листвой. В дубняке распустились лесные фиалки. На дальних горных вершинах укоротились снеговые шубы. Чистое, ясное небо раскинулось над головой. Лишь кое-где у горизонта вскипали белой пеной облака. Я всякий раз, как забредаю в эти места, радуюсь без меры, а чему — сам не знаю. Яшар тоже веселый стал, даже Кадир и тот беспричинно развеселился, песню завел:
Нету крыльев у меня, чтоб высоко взлететь.
Нет любимой у меня, чтоб ей песенку спеть.
Меня злая судьба заперла в черну клеть.
Ах ты, злая судьба, ты на лбу что клеймо,
Слезы льются из глаз, а на сердце темно.
Жалостная песня у дяди Кадира. Слушаю я его, а сердце так и щемит.
— Дядя, — спрашивает братишка, — у тебя же на лбу вроде нет клейма.
— Тебе этого не понять, малыш.
— И ты часто плачешь?
— Мал ты еще, Яшар, чтоб понять.
Повернулся ко мне Яшар, а у самого глазищи круглые, изумленные.
Кадир опять запел:
Ах ты, злая судьба, ты на лбу что клеймо,
Слезы льются из глаз, а на сердце темно.
— Скажи, дядя Кадир, — не унимается братишка, — когда ты ПО ночам не спишь и плачешь, тетушка видит это?
— Глупый ты, Яшар! При чем тут моя жена?
— Ты что, совсем не хочешь со мной разговаривать?
— Хочу, но сейчас не мешай, я ведь песню пою.
Кадир новую песню завел, за ней другую. Так мы и шли — он поет, а мы с братишкой слушаем, иногда потихоньку меж собой переговариваемся, но ему не мешаем. И не заметили, как миновали водомоины и пришли наконец в Яныкчам — Погорелую Сосну, лучшее место для охоты на куропаток. А называлось это место так, потому что там среди дубов и можжевеловых кустов стояла одна-единственная сосна, да и ту подпалило в грозу. Куропаток там не счесть. Охотники со всей округи именно сюда стекаются. То и дело слышны ружейные залпы.
Мы стояли посреди широкой лужайки. Дядя указал на крепкий дубок чуть поодаль:
— Вот там и укроем куропатку.
— Зачем? — удивился Яшар.
— Как же иначе охотиться?
— Может, без моей куропатки обойдемся?
— Не-ет, так ничего у нас не выйдет, — засмеялся дядя.
Он снял с клетки платок и пристроил клетку меж ветвей дерева, да так искусно, что в двух шагах уже было не видать, есть там что или нет.
Он отвел нас шагов на десять-двенадцать, велел лечь на землю, притаиться, а сам взвел курок и замер в ожиданье.
— Тихо, вы! — шепотом скомандовал дядя. — Нишкни! Будете болтать — не видать нам куропаток как своих ушей.
Мы в ответ только головами замотали: понятно, мол, молчок — зубы на крючок. И тут Яшарова куропатка голос подала. Сначала потихоньку, потом все громче, уверенней. Голос у нее звонкий, сладкозвучный. Дядя аж обомлел.
— Аи да певунья! Только лучшие из лучших куропаток умеют так петь.
— Ти-ш-ш-ше, дядя! Сам же велел помалкивать.
— Молчу, молчу, джаным.
Не успели мы притихнуть, как издалека донеслась ответная песня:
«Губуррак, гак-гак! Губуррак, гак-гак...»
Все больше и больше голосов включалось в хор. Все ближе и ближе звучали они.
— Теперь-то я покажу вашему папаше, как надо охотиться, — буркнул дядя. — Куропаток здесь — завались. Увидите, сколько настреляю.
— Добычу пополам! — напомнил я.
— Само собой, пополам, — согласился дядя.
— И мне дашь ружье, хоть разок пальнуть, — сказал брат. Вместо ответа дядя пихнул братишку локтем в бок:
— Глянь, глянь, сколько их!
— Тихо! Сам не велел разговаривать.
Наша куропатка не умолкала ни на миг. Что она говорила другим куропаткам на своем птичьем языке? Как знать. Но, видно, что-то очень интересное, раз они летели и летели на ее голос. Их там десятка два собралось. Кружили каруселью, гомонили, пытались сквозь листву добраться до нашей. Дядя Кадир прицелился.
— Ну! — скомандовал он себе и, раскрыв рот, нажал на спусковой крючок.
Бабах! Нас аж подкинуло. Сразу резко запахло порохом. Братишка зажал уши руками. А у дубка взлетели и стали, медленно кружась в воздухе, оседать куропаточьи перья. Дядя тотчас вскочил на ноги и побежал туда.
— Пошли, пошли! — кричал он на бегу. — Собирать надо!
Две куропатки, отчаянно трепыхаясь, пытались взлететь, но переломанные крылья не слушались их. Еще пара обреченно билась на земле — миг-другой, и они навсегда затихнут. Дядя вытащил свой охотницкий ножик.
— Хватайте подранков, не то улизнут в кусты!
Я кинулся за одной, поймал, отдал дяде. Он тут же одним махом отсек ей голову. Брат как был, так и замер на месте.
— Что, не нравится? — усмехнулся дядя. — Это охота, любезный Яшар-эфенди, о-хо-та! Бац, нажал на курок — и иди собирай урожай. Не для неженок дело. Ну-ка, сколько подбили?
— Раз, два, три, четыре, — сосчитал я. — Ого! Одним выстрелом четыре штуки! Вот это да!
— То-то, — ликует Кадир. — Посмотрим, что теперь скажет ваш папаша. Удавалось ли ему когда-нибудь вот этак — одним выстрелом — четверых уложить? Берите! Все четыре ваши. Дарю. Остальные, что подстрелим, — мои будут.
Кадир полез на дерево за клеткой.
— Пошли в другое место. Они сюда больше не прилетят.
Мы сложили куропаточьи тушки в сумку и потопали к речке Чигдемли. Откуда-то издалека доносились ружейные залпы. Не нам одним, видать, захотелось охотницкую удачу испытать. Горные склоны то и дело вздрагивали от раскатистых выстрелов. Настроение у дядюшки стало хоть куда. Всю дорогу он приставал к Яшару:
— Уступи куропатку. Я тебе за нее что хочешь отдам. Ружье хочешь? Бери, пожалуйста. Хоть это, хоть новое куплю. Ну что за упрямый мальчишка! Уступи, добром прошу.
— Нет, дядя Кадир, брат не отдаст куропатку, — вмешался я. — Вот он немного подрастет, мы сами ему ружье купим. Отец обещал купить, и дед тоже.
— У меня ружье пристрелянное, верное, — не отступается дядя. — Где вам такое взять? Сами видели — с одного выстрела четыре
птицы уложил.
— Ну и пусть! — хмурится Яшар. — Все равно такая охота не по мне. Не прячь больше мою куропатку на дереве.
— Ах ты дурашка, — трясется от смеха дядя. — На куропаток только так и можно охотиться. Они лишь на приманку и идут.
— Пусть другие так охотятся, а я не хочу, — упрямится брат. — Давай выпустим ее из клетки.
— Если выпустишь, можешь навек распрощаться со своей пичугой. Ни в жисть не вернется.
— Другая не вернулась бы, а моя прирученная, никуда не улетит.
— Мы только разок спрячем клетку, а потом, если хочешь, отпускай свою куропатку на волю. Хорошо?
И все повторилось сначала: Кадир отыскал удобное место, спрятал клетку в ветвях дерева, а мы легли чуть поодаль. Вскоре братнина куропатка подала голос, и вот уже разносится по лесу ее грустная песенка. Сначала издалека, потом все ближе и ближе стали откликаться ее лесные сородичи. Через некоторое время к дереву слетелась стайка куропаток, опять их было десятка два, не меньше. И опять Кадир прицелился и выстрелил. На этот раз замертво свалились три птицы. Радости Кадира не было предела.
— Если б ты, племянничек, не фордыбачился, до чего ж славно было бы. Сам видишь, ни одного пустого выстрела. С первого раза четырех уложил, со второго — трех.
— Не приставай! Говорю ж — ни за что не отдам.
— Ну что сам изводишься и нам покою не даешь? — вступился я. — Не уступит брат куропатку, вот и весь сказ.
— Эх! — махнул рукой дядя. — Заладил: ручная да ручная. Ежели она у тебя такая прирученная, то давай отпусти ее. Посмотрим, вернется ли. Отпускай!
— Вот и отпущу! — вскинулся братишка.
— Только, чур, меня потом не вини.
— И не подумаю. Она все равно вернется.
— За чем же дело стало? Отпускай.
Мы дошли по берегу Чигдемли до Топал-Турна-Юрду. Брат поставил клетку меж двух сучьев старого дуба и распахнул дверцу. Отошли мы немного, улеглись на землю. Кадир отдал ружье брату.
— Целься точнее, — говорит Кадир, — в свою собственную куропаточку не угоди.
Братишка прижмурил один глаз, прицелился.
— За кого ты меня принимаешь? Не слепой.
— Знаю, что не слепой, а все-таки предупреждаю: целы^я точней.
— Постараюсь.
Долго мы лежали в тишине. Наконец Яшарова куропатка запела:
«Гак-губуррак, гак-гак!»
И тотчас раздалось ответное:
«Гак-гак, губуррак! Губуррак, гак-гак!»
Из-под ближнего куста выпорхнула куропатка и прямиком к дубу. А наша метнулась ей навстречу. Казалось, встретились старые друзья, вот-вот обнимутся. Сели они на ветку рядышком друг с другом, крыльями бьют, головками друг к другу привалились, словно целуются.
— Наверное, братья, — шепнул я.
— Какое братья! — усмехнулся Кадир. — Жених с невестой, разве не видите?
— У птиц не бывает женихов с невестами, — говорит брат.
— Еще как бывает! И свадьбы бывают.
— Да ну? — удивился Яшар. — Как у людей?
— Если б они не женились, откуда б у них птенчики брались? — хихикает дядя.
— Из яиц вылупляются, сами собой, — отвечает Яшар. — Разве птицы свадьбы справляют? Для свадьбы барабаны и зурны нужны...
За этим разговором мы и не заметили, как улетела наша пара ь лес. Смотрим на дерево, а их там и в помине нет.
— Ничего, — говорит брат, — сейчас моя куропаточка вернется, и не одна, а с целой стаей.
— Ну чего ты расселся! — кричу я. — Пошли искать твою куропатку.
— Никуда я не пойду, — твердит брат. — Сама вернется.
Не хочет идти, и не надо, я один побежал в лес. Все деревья осмотрел, за все камни заглянул — нет куропатки, и все тут. Стал я ее подманивать. Тишина. Дальше пошел, зову, кличу. Никто не отзывается. Делать нечего, вернулся к своим, говорю:
— Все, дорогие охотнички, ищи ветра в поле. Пропала куропатка.
— Может, они не в лес, а в сторону поля полетели, — говорит дядя, а братец мой развалился на траве, ему хоть бы хны.
— Вернется, никуда не денется.
Я опять побежал, на сей раз в сторону поля.
— Гак-гак, губуррак! — кричу я на разные лады. Все до единого кусты осмотрел. Нет ее и в помине. Вернулся, а брат как ни в чем не бывало полеживает на спине.
— И чего тебе неймется, джаным? — ворчит дядя. — Было ж тебе сказано: ручная она, далеко не улетит.
— Вот именно, — говорит Яшар, — скоро вернется.
— И не одна, а с целой сотней куропаток. '
— И я так говорю.
— Можешь изгаляться сколько угодно, — рассердился я на Кадира. — Но только из-за тебя брат упустил куропатку. Ты подговорил его открыть клетку.
— Ничего я не подговаривал. Он сам захотел.
— Да, Али, я сам отпустил. Ты не волнуйся, она скоро вернется.
— Что ж, подождем — увидим, — говорю я и тоже уселся рядом с ними. Они сидят, травинки жуют, и я сижу. Долго мы ждали. Я уж и времени счет потерял. Не прилетела наша куропатка. Солнце за полдень перевалило. Дураку ясно: улетела она насовсем. Дядя поднялся.
— Проголодался я. Давайте-ка закусим, ребятки.
Достали мы еду из мешка — лук, яйца, вареную картошку, оладьи. Подкрепились, напились воды из речки. А куропатки все нет и нет.
— Что теперь делать будем?
— Давайте снова осмотрим все вокруг, — предложил дядя. Брат нехотя поднялся. Втроем осмотрели мы все деревья, кусты, булыги. Попробовали приманить куропатку. Пару раз прямо из-под носу у нас вылетали куропатки. Но поди тут разбери, наша ли, лесная ли.
— Да, не видать вашу птичку. Тю-тю...
— Что ж теперь делать?
— Что-то снова пить охота...
— Это ты все подстроил, ты обманул брата!
— А зачем он отпустил? Это ему урок будет. Пусть думает, прежде чем что-нибудь делать.
— Она, наверное, сама в клетку вернулась, — предположил брат. — Мы тут ходим, ищем, а она сидит и нас ждет.
— Ну-ну, кусай теперь локти, — ворчит Кадир.
Я не на шутку начал сердиться на брата — каков простофиля! Не спеша вернулись мы к тому месту, где оставалась клетка. Увидел Яшар, что она по-прежнему пуста, и только тут до него дошло, что дело нешуточное. Побледнел, в лице переменился. Кинулся туда-сюда, будто куропатка вернулась и затеяла с ним игру в прятки. Смотрю, у него уже и слезы на глазах.
— Не может быть, чтоб она не вернулась.
И в этот миг откуда-то издалека донесся ружейный выстрел. Братишка аж вскинулся:
Убили! Другие охотники убили ее! Она б давно прилетела, если б жива была.
И опять эхом прокатился дальний выстрел.
Не плачь, Яшар, — попытался я утешить брата. — Возьми-ка себя в руки. Видишь, что значит слушаться дурных советов. Давай лучше домой вернемся.
— Никуда я отсюда не пойду! Пока не дождусь своей куропатки, с места не двинусь.
— А вдруг ее и впрямь пристрелили другие охотники? Откуда им знать, что она ручная?
Я сунул брату пустую клетку и потащил его за собой по направлению к дому. Он шаг сделает — останавливается. Еще шаг — оглядывается, вслушивается в тишину.
— Убили мою куропаточку, — причитает. — Ох, убили...
Дядя шел молча впереди нас. За спиной у него болтался мешок с куропаточьими тушками, ружье на плече. Вот так мы и вернулись в деревню. Мама сначала ничего не поняла, думала — куропатка, как всегда, в клетке под платком. Отец был на мельнице. Увидела она, что у Яшара глаза на мокром месте, и спрашивает:
— Чего хнычешь? Не понравились горные куропатки? Рассказал я о случившемся, мама только руками всплеснула:
— Так я и знала! Обжулил его Кадир. А ты где был? Почему не удержал брата? Почему не сказал: «Не отпускай птицу, Яшар»?
— Я говорил, но он не послушался.
— Пусть теперь слезы льет! Поделом ему!
Молча ощипала мать две куропатки, осмолила на огне. Две другие отправила дяде Джеври. В тот год он служил у старосты Бага Хамзы. Дядя Джеври был беднее нас, и мама при случае всегда помогала их семейству. Думаю, будь у них хоть какая-то возможность, они бы и нам не отказали в помощи. Из куропаток мама сварила бульон, сделала плов с булгуром. До чего ж вкусно получилось! Но у меня кусок в горло не лез, до того я был расстроен. А Яшар и вовсе не прикоснулся к мясу. Сидел и плакал.
— Нечего хныкать! — сердилась мама. — До чего ж ты бестолковый! Весь в отца. Такой же простофиля. Век не забуду, как он затеял торговать вразнос с лотка, по деревням ходил. И что вы думаете — кому ни попадя в долг товар раздавал. Потом ходил, по пять курушей с каждого собирал.
Не было случая, чтоб мама упустила возможность пройтись насчет отца, особенно когда ни его, ни деда поблизости не было. Тогда она прямо удержу не знала. Вот и сейчас убирает со стола, а сама ни на миг не умолкает:
— Помню, сравнялось Яшару четыре года, и решили мы разумника нашего в цирюльню сводить. Снял ему цирюльник волосенки, пришел он домой, глянул на себя в зеркало и в рев пустился: «Где мои волосы? Не хочу лысый ходить!» И что б вы думали, он сделал? Обратно в цирюльню подул. «Отдай мои волосы, — кричит. — Приладь их обратно». Цирюльник зубы скалит: «Через пару месяцев верну, потерпи пока». Каждый день бегал туда, волосы клянчил. А через два месяца отросли лохмы-то, он и отстал.
Брат, забившись в уголок, горько плакал.
— А вот еще какой случай был, — продолжала мать. — Отдали мы его как-то на месяц бахчу сторожить. Идет раз мимо чобан Токур, стадо гонит. «Дай, — говорит, — мне одну дыню, я тебе взамен барана дам. А за арбуз — ягненка». Наш дуралей губы раскатал. Притащил чобану арбуз и дыню. А тот наелся, да и зашагал своим путем. «Эй, — кричит ему Яшар, — а где баран с ягненком?» Чобан знай себе посмеивается: «Осенью, — говорит, — пригоню. А ты жди!» Ну, видали вы такого простофилю?
Яшар все всхлипывал. Мать постелила нам.
— Иди спать, хватит слезы лить! — прикрикнула она и силком уложила брата в постель, а пустую клетку отнесла в чулан.
— Простачок он у нас. Помню, было ему пять лет, пора уже обрезание делать. Отец тогда тоже нанялся мельницу сторожить. Пришел в деревню сюннетчи. (Сюннетчи — совершающий обрезание.) Я позвала дядюшку Джеври. «Отведи Яшара, пусть и ему сделают». «Яшар, — говорит ему дядюшка Джеври, — там пришел какой-то человек, раздает ребятам перламутровые ножички. Сходи и ты к нему». Яшар — бегом туда. «Дай и мне ножичек», — просит. Сюннетчи ему и говорит: «Приспусти штаны». Хвать — и сделал ему обрезание. Наш прибежал весь в слезах. И, конечно, без ножичка. Отец ему потом подарил, но только Яшару он не понравился — с костяной рукояткой. А он хотел с перламутровой.
Пока мать рассказывала, брат уже задремал. Мне было грустно-грустно.
— Эх, будь наша куропаточка на месте, пела б она сейчас свою вечернюю песенку...
По утрам обычно мама раньше всех встает — так у нас заведено. Спозаранок задает корм скотине, выпускает кур из курятника, разводит огонь в очаге и принимается варить суп. Только потом мы встаем. Завтрак уже готов к этому времени. В тот день мать, как обычно, поднялась ни свет ни заря. Глянула, а Яшарова постель пустая. Она кинулась меня будить:
— Али, вставай! Яшар куда-то подевался.
Я насилу глаза продрал. И впрямь, постель брата была пуста.
— Пошел, наверно, свою куропатку искать, — догадался я.
— Ну-ка, беги быстрей за ним. Разве можно ребенка одного в горы пускать?
— Не волнуйся, мать, не пропадет. Я вот только свожу скотину на водопой, потом отцу еду отнесу — и за Яшаром следом побегу.
Ты, главное, не волнуйся.
— Быстрей, быстрей поворачивайся. Пока напоишь скотину, я приготовлю еду для отца. Ты только не мешкай. Бегом к отцу на мельницу, а оттуда — прямиком за Яшаром.
Это только говорится легко: сначала на мельницу, потом за Яшаром. Мельница — по одну сторону деревни, а место, где мы вчера охотились, — совсем по другую. Но, чтоб не огорчать мать, я, конечно, согласился. Погнал я скот на водопой, оттуда бегом обратно. Мама уже приготовила для отца торбу с едой. Я на ходу запихал в рот блинчик и понесся что было духу.
Отец с дедом в ту ночь вместе оставались на мельнице. Хоть было совсем еще рано, двое крестьян уже приехали с зерном на помол: один из нашей деревни, другой из Кавака. Дед стоял, говорил о чем-то с ними. Увидел меня еще издали, обрадовался:
— Эй, Али, внучек мой! Ранехонько нынче. Как там дома? Все в порядке?
Рассказал я отцу с дедом о том, что случилось, огорчились они оба, а отец разбуянился:
— Что за обманщик свояк мой! Ума у него меньше, чем у ребенка малого! Аи да Кадир! Облапошил нашего мальчика! Ты, Али, не мешкай, беги за Яшаром, отыщи его.
Дедушка до того пригорюнился, что и слова сказать не мог.
Я долго искал Яшара — на берегу Чигдемли, в Яныкчаме, в Топал-Турна-Юрду, кричал, по имени выкликал, по-куропаточьи гугукал, но все впустую. Так и не найдя ни брата, ни куропатки, вернулся к полудню домой. Часа через два приплелся Яшар. Глаза у него зареванные, опухшие, ресницы еще мокрые от слез.
— Не плачь, сынок, — говорит мама. — Я все понимаю: горько тебе, больно. Но ты не плачь больше. Сейчас в поле много выводков, отыщешь другого птенчика, откормишь, приручишь. Знаю, что трудно, но ведь поделать уже ничего нельзя. Птицы — они лучше нашего знают цену воле. Хочешь, завтра вместе с Али пойдете опять на реку, опять поищете. А сейчас уйми слезы, сынок.
Вечером к нам пришел дядя Джеври со своим семейством. А Кадир носу не казал. Допоздна пытались мы с дядей Джеври успокоить Яшара.
— С утра спозаранок пойдите, опять поищите куропатку, — говорил дядя Джеври. — Авось отыщется.
Кое-как уговорили Яшара лечь в постель. До утра он ворочался с боку на бок, глаз не сомкнул. Насилу мы дождались рассвета. И только небо побелело, отправились в путь. Хорошо еще, еды успели прихватить с собой. Миновали речку Хеледже. В который уж раз осмотрели каждый камушек, каждый кустик в Яныкчаме. Пели, приманивали. Нет куропатки, словно ее вовсе не было. Обыскали берега Чигдемли, Топал-Турна-Юрду. Будто в небо улетела или сквозь землю провалилась. Уже в сумерках вернулись домой, усталые, голодные.
Мама больше не укоряла Яшара в простодушии, обращалась с ним ласково, словно с хворым.
— Ежли кто поймал птицу, а затем отпустил ее на волюшку,
значит, сотворил дело, богу угодное, и ему воздастся. Ежли это сделал ребенок, то ему воздастся вчетверо, — говорила она.
Яшар плохо слушал маму, по всему видать было, что мысли о куропатке не идут у него из головы. Расскажи мне кто-нибудь, что можно так убиваться по обыкновенной птице, я бы ни в жисть не поверил. Правда, наша куропатка не совсем обычная птица, но тем досадней. Коль промеж них с Яшаром такая любовь, то зачем улетела? Выходит, предала его.
На третий день опять ни свет ни заря ускользнул Яшар из дому, никого не предупредил, только ломоть хлеба прихватил с собой.
— И как я не углядела за ним? — сокрушалась мама. — Не слыхала, не ведала, сердцем не чуяла...
— Пускай лучше ищет, иначе совсем паренек занедужит.
— Ох, боюсь, как бы дикое зверье на него не напало. Там кабанов много. Кто поможет, кто выручит, случись какая беда? Иди-ка, Али, за ним следом.
— Не пойду, — говорю я. — Надоело. Ничего ему не сделается. Места знакомые, кабанов он не боится.
— Скорей бы уж вечер, скорей бы возвернулся...
К ужину объявился Яшар. Смотреть на него жалко: еле ноги волочит, руки плетьми висят, глаза опухшие.
— Завтра опять пойду, — говорит.
— Ах ты мой горемыка горемычный! — чуть не плачет мать. — Улетела твоя птичка, не вернется больше. Все равно что померла. А с кладбища еще никто не возвращался. Возьми ты это в толк, наконец, сынок, успокойся. Скоро хлеба жать начнут, полно будет в полях птенцов. Подберешь, какой приглянется. Он тоже привыкнет к тебе, станет ручным. Теперь ты ученый, больше не станешь по злому совету отпускать птицу.
Вскоре отец вернулся с мельницы, оставив там деда. Он поцеловал братишку, погладил по голове:
— Чего ты убиваешься, сынок. Гляжу я на тебя, и сердце кровью обливается. Мал ты еще. Это был тебе хороший урок. Вот подрастешь, я куплю тебе ружье, сам пойдешь в горы на охоту, и будет у тебя с собой новая куропатка. Теперь, если тебе скажут: выпусти, Яшар, куропатку из клетки, ты этого делать не станешь. Ведь правда?
Мы поужинали, поговорили о том о сем и легли спать. В эту ночь братишка впервые спал крепким сном — уж очень он устал, бедный. Иногда вскрикивал, бормотал что-то, стонал, но не просыпался.
— Забудет свое горе, — говорил отец. — Забудет. Маленький он еще, а у детей память короткая.
И я тоже так думал.
Наутро мать, как всегда, проснулась раньше всех, проверила, здесь ли Яшар, и, убедясь, что он еще крепко спит, успокоилась. Хотела еще поспать, но тут вдруг слышит: кто-то тихонько стучится.
— Кто в этакую рань заявился? — удивилась она и пошла открывать дверь. Глянула, а это Яшарова куропатка на пороге стоит и клювиком в дверной косяк постукивает. Мать разбудила нас громким криком: — Вставайте, вставайте! Вернулась куропатка, вернулась!
Мы вскочили как ошпаренные, глядь, а это и взаправду куропатка! Яшар вырвался вперед, подхватил свою птичку на руки, чуть не задушил ее от радости. Уж он ее и тискал, и прижимал к себе, и целовал. Прямо как безумный сделался. Отец удивленно посмеивался. Но самое удивительное было вот что — Яшарова куропатка вернулась не одна. Чуть поодаль стояла другая, петушок. Уж не тот ли самый, с которым они познакомились в Топал-Турна-Юрду? Мы даже не сразу заметили его, а Яшар тот и вовсе никого и ничего вокруг себя не замечал. Уткнулся носом в перышки своей куропаточки, целует ее, расспрашивает:
— Где ж ты, миленькая, пропадала? Почему не отзывалась, когда я звал тебя?
— Эй, — кричу я ему, — погляди! У твоей куропатки дружок появился.
— Вот это да! — хлопает глазами Яшар. — Вот это да!
В то утро мы наконец-то завтракали с удовольствием. И куропаток накормили зерном, напоили ключевой водой.
— Что нам делать с петушком? — спросил Яшар маму. — У нас ведь всего одна клетка.
— Посади их вместе, их теперь разлучать нельзя.
Вечером дед открыл пчелиную колоду, одну из тех, что мы держали у мельницы, откачал кувшин свежего меду.
— После всего, что мы пережили, не грех и полакомиться, — сказал он.
7. АНКАРА, О АНКАРА, ВЕЛИКА ТЫ, ПРАВО,
ТЫ ДЛЯ СЕРДЦА МОЕГО ГОРЬКАЯ ОТРАВА
В этой главе повествование ведется от лица Сейита — отца Яшара.
Кто он — земледелец, мелкий торговец, мельник? Он говорит, в деревне нет ему житья. Ищет новую работу, в городе. Эх, найти б ему такую работу! Будь у него влиятельный покровитель или, на худой конец, хотя бы рекомендательное письмо, устроиться на работу было бы пустячным делом. В городе, говорит он, не то что в деревне — какое-никакое дело отыщется.
Наконец-то и наша богом забытая деревня прославилась на всю округу. А все благодаря чему? Кабанам да куропатке моего отпрыска. Только встретишь кого-нибудь из соседней деревни, как начинаются тары-бары: не собираются ли к вам опять на охоту американцы-холостяки? Может, приглянутся ваши девки. До чего ж они у вас все как на подбор, аппетитные, особливо после бани...
Ох, пустобрехи! Только и знают, что языки чесать про нашу деревню. А что проку от этих разговоров? Тоже мне слава! Настоящая слава — это такая, от которой жизнь лучше становится... Глазом моргнуть не успели, как лето опять пролетело. А в амбаре по-прежнему хоть шаром покати. Хочу в Анкару поехать. Но откуда деньгам взяться? Послушать отца, так денег у нас нет, потому что я непутевый, трутень я. Его послушать, я навроде того казенного бычка, только и знаю, что дрыхнуть под солнышком у стенки. По его словам выходит, что любой, кому работа люба, может ее в любой миг отыскать. Папаша, папаша, где ее, эту работу, сыскать? Или то, что мы здесь делаем, и есть настоящая работа? Мельницу по ночам сторожи, товарами вразнос торгуй, удобрение в поле вывози, мясо жарь, вместе с женой и детьми кизяк собирай, осенью паши, зимой сей, весной поливай, летом зерно собери, смели на мельне, муку домой привези... Ну ладно, сделаю все это, а проку-то? Насилу семью прокормишь. А задницу прикрыть нечем, ни себе, ни другим. Лишнего четвертака на чай не имеем. Завернут к тебе двое приятелей, а ты их и угостить не можешь. Срам один!
Я тут записался на работу в Германию или Голландию. Но ведь рак на горе свистнет, пока моя очередь подойдет. Я бы в долгу не остался, отплатил бы сторицей, пусть только пошлют на работу в Германию. Я бы как вол вкалывал. Если стану сачковать, от работы отлынивать, считайте меня последним человеком. Мне бы выложить пачку денег перед папашей — больше ничего не надо. Чтоб мне сдохнуть, если хотя бы одну монету потрачу — на немецких баб или на наших красоток, которые тоже туда на заработки подаются. Все, до последнего куруша, домой привезу. Знаете, каким я там буду? Покладистым, как пес, сильным, как конь» выносливым, как ишак. Для меня честь семьи, честь родины — превыше всего. Пусть кровь в моих жилах застынет, если их опозорю. Я не завидую тем, кто уехал, просто хочу того же, что и они. Вот, к примеру, Кривой Салих. Молодчага мужик! Уехал за границу, вкалывает там будь здоров, деньгу зашибает. И не он один такой. Многие из тех, с кем я в армии служил, с кем в полиции сидел и палкой бит бывал, купили теперь машины. Чего греха таить, иные и выпивать стали, и на дурную дорожку ступили. Но ведь не все ж такие. В семье не без урода. Я сам слышал, по радио говорили, что благодаря нашим заработкам в Германии покрываются расходы господ из Анкары. На эти деньги развивается и внутренняя торговля, и внешняя. Не такой я тупоголовый, кое-что смекаю. Уж если я туда попаду, ни от кого не отстану, работать буду как проклятый. Но не подходит моя очередь. Найти бы человека, который помог бы мне! Нет у меня денег, чтоб подмазать кого следует. Насилу двадцать лир наскреб, у жены моей Исмахан было в заначке шесть лир, так я пять себе взял. Пошел к Карами узнать, не собирается ли он свой джип в Кырыклы гнать. А он мне говорит:
— Наберется восемь человек, по пять лир с носу, чтоб вышло не меньше сорока лир, может, и поеду. По моей прикидке, дорога в Кырыклы встает в пятьдесят лир, не меньше. Хорошо бы еще парочку человек по дороге прихватить. Тогда овчинка выделки стоит. Дашь пять лир — садись, пожалуйста. Не дашь — и не проси. Тысяча американской фирме, две тысячи — за ремонт. Ведь это ма-ши-на, не ишак, ей не речная вода, а бензин нужен. К тому ж масло, шины, штрафы... Короче, есть у тебя пять лир — милости просим, а нету — так и наше вам с кисточкой, братец Сейдо.
Ха-а-ай, будь она неладна, эта жизнь распроклятая!
Короче, набилось в машину Карами десять человек — у каждого дело неотложное в городе. Были среди нас две женщины. И смех и грех с этими бабами. Али Деликурт везет свою Гюссюн к доктору, чтоб ей укол от бесплодия сделали, а Ашык Мехмед, напротив, тащит в город свою Дильбер, чтобы аборт сделать. Первый оставит у доктора сто лир, но будет ли прок от укола — как знать. Второй выложит три с половиной, а то и все четыре сотни, но после аборта все равно кровотечение может начаться.
А какой была Дильбер в юности! Как я любил ее! Но отец рассудил по-своему, женил меня на Исмахан. Ну, что было, то быльем поросло. Одного не пойму — это бог все на свете перепутал или люди сами перемешали? Один вот хочет, чтоб жена родила, другой хочет, чтоб жена не рожала. Одному ребенка вынь да положь, другому — и даром не нужен. Каким словом назвать все
это—религия, политика, судьба? Поди разберись...
В тесной, как коробка, кабине джипа не продохнуть, а Юксель Вонючка одну за другой цигарки курит. Наконец Ашык Мехмед не вытерпел, взорвался:
— Да перестанешь ты всех окуривать этой отравой?! И так дышать нечем.
Юксель возражать не стал, загасил свою цигарку. Карами поддержал Ашыка Мехмеда:
— В Анкаре городские власти не разрешают курить в общественном транспорте. Сами увидите: никто в автобусах не курит. Разве что в маршрутных такси какой-нибудь невежда закурит, да и то не часто. Наши кырыклынские власти не торопятся пока с запретом. Но мы сами о себе должны позаботиться. Сейчас каждый знает, как опасно для здоровья курение. И рак может развиться, и туберкулез. А к кому привяжется какая-нибудь из этих хвороб, тот, по-моему, и не жилец на этом свете. Крышка тому, братец. Жена схоронит бедолагу, а сама по рукам пойдет. Черт-те что получается. Я как-то фильм один видел. Про такого вот курильщика. Была у него жена, молодая, красивая. А он все курил и курил, кашлял жутко. Оказывается, у него в табак наркотик был подмешан. Аожится он с женой в постель, свет выключают. Бедная женщина и так и этак старается его расшевелить. Даже жаль бедняжку. Не помню точно, кто играет жену — не то Фери Джансель, не то Фатма Шорай. (Карами путает двух известных киноактрис: Фатму Гирик и Тюркин Шорай.) Так вот, по соседству с той супружеской парочкой жил один футболист, красавчик, он еще и в кино снимался. Проходит день, другой, муж по-прежнему кашляет — кхе-кхе, а жена тем временем шашни завела с футболистом. Он, прямо скажем, парень не промах, дело свое знает. По два-три раза на дню встречается с дамочкой. И в результате проигрывает в матче. Его исключают из клуба. Но ему на это плевать. Забыл, как фильм кончается, длинный такой...
Когда мы проезжали Айыдерси, спустила шина. Два часа чинили ее. А когда проезжали Ташан, нас остановили двое, попросили подвезти.
— Завтра, завтра подвезу, — отмахнулся от них Карами. — Нет у меня в машине ни одного свободного места.
Миновали еще несколько деревень. Уже перед самым въездом в Кырыклы Карами собрал с нас плату за проезд. Я торопился на минибус до Анкары, но Али Деликурт задержал меня:
— Не знаешь ли, где тут доктор принимает?
И Ашык Мехмед хоть и не лезет с вопросами, но тоже уши навострил, смотрит на меня. Тут я не выдержал:
— Слушайте, вы, олухи царя небесного, поменялись бы вы лучше женами, деньги целее будут. Пораскиньте-ка мозгами! Нет на вас дубины! — и зашагал прочь.
Они аж взвились, слышу, мне вслед понеслись проклятья. Уж как они крыли меня! Не с руки мне в чужих краях драку затевать с односельчанами, вот и предпочел отмолчаться.
Сел я в минибус, выложил восемь лир, и мы поехали. Одна за другой проносились мимо деревушки и городки — Кёпрюбаши, станция Ирмак, Эльмадаг, Кызылджакёй. А когда остановились у бензозаправки, я сходил в туалет и заглянул в местную мечеть, где совершали намаз .те, кто ехали из Йозгата в Самсун.
А дальше опять понеслись деревни, деревушки, поселки — Гюндегмез, Карабайыр, Юрегиль, Дутлук, Мамак, пока не вкатили в Анкару. Не знаю, кто как, а я люблю запоминать названия новых мест, мимо которых проезжаю. Когда-то, когда еще в армии служил, нас везли поездом в Курталан, так я названия всех станций и переездов запомнил. Потом, правда, забыл.
В Анкаре первым делом я решил направиться в контору по трудоустройству. Номер своей очереди — судьбы своей — я хранил в шапке. Я уже наперед знал, как будет. Поднимусь на второй этаж, там сидит одна женщина, служащая, поклонюсь ей, поприветствую по всем правилам, спрошу, не подошла ли моя очередь ехать в Германию. Если ее не окажется на месте, подойду к парню с наголо остриженной головой. А если и его не окажется, пойду к кривому Ирфану-бею.
На деле все оказалось совсем не так просто. Еще на подходе к конторе я увидел большую очередь на вход. Собрались тут такие же бедолаги, как я, — всем в Германию надо. Ничего не поделаешь, встал я в самый хвост. Все мы равны перед Аллахом.
Впереди меня стоял Ясин Кёроглу из деревни Табаклы близ Хаймана. Этот уже седьмой год обивает пороги конторы по трудоустройству.
— Если мне суждено вторично в этот мир вернуться, — говорит он, — то я еще младенцем запишусь в очередь, чтоб к тридцати пяти годам подошла.
Не успели мы с Ясином обменяться и парой фраз, как за мной пристроился Махмуд Кырлангыч из деревни Башёрен близ Бейпазары.
— Эх, не знал я, что жену надо было сперва записать, — начал он разговор. — Оказывается, у женщин очередь быстрей идет. А как только жена устраивается на новом месте, присылает мужу вызов. Тогда уж никаких проволочек — сразу посылают. Жаль, поздно узнал. Больше шести лет околачиваюсь я тут. Сколько времени потратил впустую!
За полчаса до закрытия подошла моя очередь. Там, за окошком, сидел новый, совсем не знакомый мне служащий. Старых, оказывается, уволили за взяточничество. Как будто что-нибудь изменится от этого! Не те, так другие будут взятки брать. Разве наши могут без взяток обойтись? Если б у нас в стране перестали взятки брать, я бы первый стал гордиться своим народом.
— Чего ждешь? — накинулся на меня служащий. — Быстрей номер подавай. Как имя?
Я протянул бумажку с номером.
— Зовут меня Сейит Бюкюльмез, то бишь «несгибаемый». Но это фамилия моего отца, а сам я давным-давно согнулся в три погибели.
Новый служащий недоверчиво взглянул на меня:
— Это твой номер? А где удостоверение личности?
— Нет его у меня с собой, господин.
— Откуда мне знать, твой ли это номер? Может, врешь. Многие приходят, получают заграничные паспорта по чужому номеру, а мы потом расхлебывай. Принеси удостоверение, тогда и говорить будем.
— Послушайте, почтенный бей... Господин...
Он перегнем постучал по стеклу и пригласил следующего — Махмуда Кырлангыча, но и у того не оказалось при себе удостоверения. Кто ж мог знать наперед, что они тут новые порядки заведут? Неужели опять тащиться в деревню, опять деньги на дорогу наскребать, опять врать отцу, что на рынок еду, опять как-то добираться до Анкары и, отстоявши несколько часов, услышать, что на этот раз нужно не удостоверение, а какая-то другая бумажка?! Время идет... Будь переводчик порядочным человеком, попросил бы для меня карточку у американцев. Я б и сам попросил, умей говорить по-ихнему, по-американски.
Вышли мы с Махмудом из конторы несолоно хлебавши. Обидно — слов нет. Хоть в голос вой, наподобие той псины, в которую по ошибке угодила пуля, предназначенная для кабана. Шли мы, шли, пока не пришли к Дому Армии. Большой дом с садом, под навесом, в тени, сидят офицеры с женами. На женах платья в цветочек, прически мудреные. У офицеров форма изменилась. Когда я служил, она была совсем другая. Вон сколько перемен в жизни! Выходит, старею я, если за всем уследить не успеваю, старею. Вот так и дряхлым стариком стану, а очередь не подойдет. Помнится, когда я службу проходил, мне майоры казались до того внушительными, представительными, а сейчас гляжу — совсем молодые они. Выходит, старею. Все мы стареем — я, лучи света, птицы, весь мир...
Мы с Махмудом зашагали в сторону Кызылая. (Кызылай — одна из центральных площадей Анкары.) И здесь все изменилось — не узнать. Появились новые магазины, новые витрины, а в них новые товары. Если продать всю нашу деревню, вырученных денег едва ли хватит, чтобы купить хотя бы часть этих товаров. Мы все шли и шли сквозь густую толпу. На женщинах прозрачные блузки, у мужчин новомодные прически — волосы гораздо длинней, чем раньше носили.
У Махмуда, как и у меня, нет никого, кто бы мог помочь.
— Мой земляк Теджир Али работает привратником в Кавак-лы, — говорю я. — Это рядом с американским посольством, возле водохранилища. Я в родстве с его женой Гюльджан. Не знаю, смогут ли они пустить меня на ночлег. Ты уж прости меня, приятель, но являться к ним вместе с тобой совсем неудобно.
Махмуд из Башёрена взглянул на меня:
— Что делать... Пойду в Хергеле, там и заночую на постоялом дворе. Пять лир отдам. Наверно, я больше не приеду сюда. Ума не приложу, как быть. А может, продам землю и запишу жену в очередь. Нет у меня другого выхода. Ну ладно, идешь к своему земляку Теджиру Али — иди себе, а я подумаю, как мне быть. Прощай.
Мы пожали друг другу руки и потопали в разные стороны.
И в прежние мои наезды в Анкару я раза два-три наведывался к Теджиру Али, еще в ту пору, когда он служил привратником в Бахчели, на Шестнадцатой улице. После он перебрался в район Эсат, а нынче, два года спустя, обосновался в Каваклы. Посмотрим, приветит ли он меня, не взглянет ли косо? Рада ли будет Гюльджан-ханым? Город, говорят, портит людей.
Одет я не ахти как — на голове драная шапка, брюки латаные-перелатаные, пиджак на локтях протерся до дыр, лацканы засаленные. Хорошо хоть, догадался постричься перед поездкой. И хорошо, что нужду справил, теперь нескоро понадобится.
На перекрестке у Кызылая, опасаясь машин, перешел я на другую сторону и побрел вдоль парковой ограды. Одну за другой проходил автобусные остановки, но сесть не решался — еще завезет куда-нибудь в другую сторону. Потом, в автобусах тесно, боюсь наступить кому-нибудь на ногу — стыда не оберешься. Лучше уж на своих двоих. На детских площадках полно малышни — качаются на качелях, играют в игрушки. До захода солнца еще много времени, но всякие конторы, учреждения, министерства уже закрылись. На улице стало многолюдно. Я шел осторожненько, обочь тротуара, чтоб никому не мешать, ни на кого не натыкаться. Шел и дивился, какой город отгрохали. Со всех концов страны, из Карса, Сиваса, из нашей деревни, из деревни Махмуда привезли сюда все самое лучшее, построили высокие дома, улицы асфальтом залили, поставили красивый памятник покойному Гази-паше. (Имеется в виду Гази Мустафа Кемаль Ататюрк (1881 — 1938) — руководитель национально-освободительной революции в Турции 1918 — 1923гг., основатель Турецкой республики, первый ее президент.) Что ни здание, то глаз не оторвать — красота такая! Вот Главное управление безопасности, вот жандармерия, меджлис. Красивые здания, ничего не скажешь. Правда, мне лично от этих учреждений проку никакого, ну да ладно, пускай себе стоят, улицы украшают. Были времена, когда господам из всех этих учреждений нужен был только наш хлеб, а сейчас подавай им наши голоса на выборах. Вечно они друг с другом не ладят, цапаются. А на тех депутатов, которые мне по нраву, всем скопом набрасываются — коммунистами называют. Пока что все блага на свете — им, а я, к примеру, дрожу над каждой хлебной коркой, из лохмотьев никак не выберусь.
А вот и русское посольство. Нет-нет, прошу прощения, не русское, а советское. Уберусь-ка от греха подальше на ту сторону улицы, не то сфотографируют, в бумаги занесут — проходил, мол, такой-разэтакий, совсем рядом от советского посольства.
— Что это за район, любезный? — спросил я прохожего.
— Район водохранилища. А тебе куда надо?
— Сам толком не знаю. Где-то в Каваклы работает привратником мой земляк Теджир Али. Точного адреса не знаю, но мне бы только до Каваклы добраться, уж там я его отыщу, один за другим все дома обойду.
— Если тебе в Каваклы, то иди вон в ту сторону.
Я повернул налево. На одной стороне углового дома написано: «Проспект Кеннеди», на другой — «Улица Бюклюм». Я пошел по проспекту Кеннеди.
— Селям алейкюм, любезный.
— Алейкюм селям.
— Скажи-ка, откуда родом будешь?
— Из Акдагмадени-Иозгат.
— А я ищу Теджира Али из-под Сулакчи. Два года тому назад он работал в Эсате, но вот уж около года служит в Каваклы. Не знаешь, случаем, такого?
— Каваклы — большой район. Ты уверен, что он работает на проспекте Кеннеди?
— Совсем даже не уверен. Знаю только, что где-то в Каваклы.
— Ты вот что, иди по правой стороне, пятый дом отсюда называется «Ионджа», его привратник родом из Кырыклы. (В Турции, как и во многих других странах, принято давать названия своим домам.) Может, он знает Теджира Али из Сулакчи.
Спасибо на добром слове. Пошел я по указанному адресу и нашел там Мумина из деревни Кавлак, того же Кырыклынского района, что и наша. Он тоже не знал Теджира Али, но послал меня к Исхану из деревни Кулаксыз, что на полпути к нашей.
Нашел я дом под названием «Айзыт», где тот самый Исхан служил привратником, он выслушал меня и говорит:
— В начале улицы Бюклюм работает некий Али, но Теджир ли его фамилия, не знаю. Он тоже родом из Сулакчи, но мы с ним почти не видимся — дел слишком много, чтоб в гости ходить.
— Как мне дорогу найти?
Он растолковал мне, я легко нашел нужный дом, но Али оказался не тот, кого я искал. И то слава богу, что этот Али знал моего Али.
— Теджир давно здесь не работает. Сейчас он на улице Йешильсеки в районе Чанкая. Ты иди, иди по этой улице, пока не увидишь кафе-кондитерскую, а дальше — колбасную лавку. Следующий дом и есть тот самый, где работает твой земляк. Раньше я сам работал в тех местах, а Теджир здесь. Теперь мы поменялись: я здесь, он там.
Мостовая была забита маршрутными такси, троллейбусами, автобусами, легковыми машинами. Я брел по длинным улицам, из одного конца в другой, поднимался, опускался, ноги уже гудели. Стало темно. До чего ж это тяжко — быть бедняком. До чего тошно чувствовать себя чужим, ненужным. Всякие нехорошие мысли лезли в голову, живот подводило от голода. Примут ли меня по-родственному Али с женой? Если они уже поужинали, то предложат ли мне закусить? Может, купить себе немного хлеба и заправиться? Денег жалко. Их у меня и так не густо. А вдруг я здесь останусь. На что жить буду? Крепись, друг мой Сейдо. Бог поможет. А вот и дом, который я ищу. Мраморные ступеньки ведут к парадному входу. Я нажал кнопку звонка.
Семейство Али было все в сборе, они ели макароны. Али радостно встретил меня, мы обнялись, поцеловались. Гюльджан почтительно поцеловала мне руку. Трое детишек тоже поднялись мне навстречу, поцеловали руку.
— Добро пожаловать, Сейдо-ага, — сказала Гюльджан. — Как поживаешь?
А Али сразу же пригласил к столу.
— Милости просим!
Я внимательно присматривался к ним, особенно к Гюльджан — женщины особенно меняются в городе. Похоже, она осталась такой же скромницей, как была.
— Не обессудь, Сейдо-ага, еда у нас простая, не ждали мы такого дорогого гостя.
— Да преумножит Аллах ваши блага, — сказал я.
Все они смотрели на меня с радостным видом: садись, мол, а то обидимся. Я и сел.
Гюльджан придвинула ко мне поближе наломанный кусками хлеб, а ее муж вытащил из кармана деньги и велел старшему сынишке:
— Ну-ка, Гюрсель, сбегай за хлебом.
Короче, накормили они меня от души, и только после этого Али, отведя меня в уголок и закурив, приступил с расспросами:
— Как там дела в деревне, Сейдо? ,
— Все хорошо, слава богу.
— Как здоровье отца?
— Хорошо. Привет вам передавал.
— За привет спасибо. А как поживает сестра наша Исмахан?
— С ней все в порядке, тоже вам привет передавала.
— И дети живы-здоровы?
— Слава богу.
— Что новенького в
деревнег
— Все идет своим чередом, плохих новостей нет.
— Жива ли куропатка Яшара?
— Живехонька, что ей сделается? — засмеялся я. — Да, тут пару дней тому назад приехали в деревню американцы, охотились. Двух кабанов пристрелили. И еще одна новость: Карами джип купил, теперь он возит односельчан в Кырыклы, по пять лир с человека берет. Я тоже на его машине доехал. Ну что еще? Во время охоты американцы промахнулись по кабану и угодили в собаку чобана Рызы. Пришлось накладывать ей на рану подсоленное масло.
— Того самого Рызы, что из Козака?
— Ты его еще не забыл? Больше никаких новостей, почитай, нет.
— Ну а ты-то сам как поживаешь? Что в город привело? Хорошо, он первый завел этот разговор. Я выложил ему все
начистоту: нет мне больше житья в деревне, тошно. Хочу найти работу в городе.
— Скажи, брат Али, разве в моем желании есть что-то зазорное? — под конец спросил я.
— Тебе хотелось бы устроиться привратником?
— Почему бы и нет? Вообще я на любую работу согласный. Повезло бы только...
— Послушай, что я тебе скажу: ищи любую другую работу, только не привратника, — вмешалась в наш разговор Гюльджан. — Врагу не пожелаю такой работы.
Али сердито взглянул на нее: |
— Молчи, жена! Не встревай, когда мужчины разговаривают. Гюльджан вспыхнула от смущения.
— Я потому говорю, — промолвила она, — что брат Сейдо не чужой нам человек. И Исмахан мне не чужая. Не выдержит она городскую жизнь, с ее-то здоровьем.
— А что, жена по-прежнему жалуется на боли?
— По-прежнему...
Опустив голову, Али надолго задумался, наконец сказал:
— Да, наша работа не сахар, но ведь и привратником не так-то просто устроиться, В Анкаре найти место трудней трудного, брат Сейдо. Сюда со всех концов страны народ тянется, навроде того, как реки — к морю. Люди, как мы, здесь похожи на маленькие аэродромы, а работа — на реактивный лайнер, который на малый аэродром не садится. Или можно еще так сказать: люди — маленькие полустанки, а работа — скоростной экспресс. Ума не приложу, как тебе помочь. Ты пока и сам не понимаешь, до чего трудное дело затеял. Одна надежда на Аллаха. — Али в задумчивости уставился в потолок. — Ты на нас не равняйся, мы уже здесь пообвыкли, смирились, да и выхода у нас нет другого. Верно говорит Гюльджан: врагу не пожелаешь такой участи. — Он опять помолчал и наконец в задумчивости произнес: — Есть тут у меня один знакомец, земляк бывший, шофером работает, водит городской автобус. Как-то он мне предлагал зайти к нему в гараж, авось, говорил, удастся и меня к ним устроить. Вопрос только, кем? Я ведь не шофер. В лучшем случае наймут сторожем. Это, пожалуй, выход из положения. Сторожу при гараже легче живется, чем привратнику. Завтра же, как выдастся свободный часок, поедем к нему. Повезет — так я перейду в сторожа, а ты — на мое место. Гюльджан криво усмехнулась:
— Еще вопрос, захотят ли наши «благодетели» принять его на твое место.
— Легко ничего не дается. На первых порах они, конечно, ерепениться будут, но мы хорошенько попросим Хасана-бея — он тут за старшего, — авось снизойдут. Мы ему скажем: «Он человек надежный, порядочный, чужих в дом не пустит». А о том, что жена больная, говорить не стоит. И вот еще что: если спросят, сколько у тебя детей, отвечай, двое. Вот и получится у тебя преимущество перед нами — у нас-то их трое. Здесь за воду и электричество приходится платить по количеству членов семьи. Будем надеяться, что выгорит наше дело. — Теджир Али снова уставился в потолок. — Ладно, с этим вопросом пока все ясно. Приступим к другому: где заночевать собираешься, брат Сейдо? Я тебе откровенно скажу: тесно у нас тут. Сам видишь, какая комната маленькая. Когда приходят знакомые, друзья, то не знаем, где и уложить. А случается, двое нагрянут в гости, так приходится поступать, как горожане поступают, говорим: простите, любезные, но вам лучше переночевать в гостинице. Однако нам ли не знать, что у деревенских неоткуда деньгам взяться на гостиницу. Ох, сложно все это, Сейдо, сложно... В нашей комнате нет окон, воздух спертый, солнечного света не видим. У нас с женой уже всякое терпение лопается, у детишек ревматизм. Не рвись ты в привратники, но, коли другой работы не подыщешь, придется за эту взяться. Через некоторое время, бог даст, подберешь себе другое занятие, а это место уступишь кому-нибудь другому.
— Ты прав, брат Али, — сказал я.
— А насчет ночевки не беспокойся, — вмешалась Гюльджан. — Найдется у нас для тебя матрас и одеяло. Ничего, что постелим на полу у входа, все лучше, чем под открытым небом.
— Сколько квартир в вашем доме? — полюбопытствовал я. Али тяжело вздохнул:
— Дом шестиэтажный, на каждом этаже по четыре квартиры, только на последнем — две. Выходит, всего двадцать две. Тяжело на верхние этажи подниматься.
— А сколько вам платят?
— Вроде бы и немало, но деньги здесь прямо в руках тают.
— Так сколько все-таки?
— Чистыми я получаю шестьсот лир, и Гюльджан — триста. Выходит, на двоих девятьсот лир в месяц. Но, как я уже говорил, мы этих денег почти что и не видим, жизнь дорогая.
От этакой суммы у меня аж дух захватило — слыханное ли дело, этакие деньжищи зашибать. У нас в деревне хорошо, если в год заработаешь тысчонку. Чобаны получают полторы тысячи в год. А Теджир с женой имеют без малого десять тысяч в год! Что бы он там ни говорил, как бы ни жаловался, а деньги это немалые. Но я ни слова не сказал ему об этом.
— По скольку ж тогда зарабатывают ваши жильцы? — спросил я.
— Кто как. Народ тут всякий проживает. Я бы так сказал: есть тут люди, и есть людишки. Но самый незначащий и тот три-четыре тысячи получает, есть и такие, что десять тысяч получают, а кой-кто и восемнадцать. Однако ты наших жильцов за пример не бери, тут народ, в общем-то, особенный. Слышал такое слово: «компрадоры»? Это они и есть. Большие люди. Наши жильцы — майор, полковник, генеральный директор, советник, сенатор, депутат, крупный торговец, дипломат и даже американец. В двадцатой квартире, к примеру, живет Сема-ханым, ей в наследство от отца и мужа Досталось большое богатство. А по соседству с ней — пятеро студентов в складчину снимают квартиру. Одну квартиру занимает хирург, другую — банкир, третью — ростовщик. Квартиры здесь очень дорогие, по полторы тысячи лир,в месяц, но скоро плата повысится до двух тысяч.
— Кому ж принадлежит весь этот дом?
— Сейчас у дома несколько совладельцев. Построил его Мехмед-бей, родом из касаба Пазар в вилайете Ризе. (Касаба — административный центр, город.) Три квартиры он отдал хозяину земельного участка, а остальные продал. В квартирах живут либо сами владельцы, либо съемщики. Вот так-то...
— И до каких же пор все это будет продолжаться, а?.. Теджир Али усмехнулся:
— Послушать студентов, так вот-вот конец наступит. Но разве дело дойдет до этого?
— Вот именно, вот именно...
— Не студенты заправляют в стране.
— И то правда...
— И слава богу, что не студенты.
— Разве они не правы, по-твоему?
— Какое это имеет значение — правы они или не правы? Правота в таких делах ни при чем. — И опять Теджир Али задумчиво уставился в потолок. — На втором этаже живет полковник из Главного управления безопасности. Послушал бы ты его! Это очень опасно — поддерживать студентов. Если у тебя завелись всякие такие мысли, выбрось из головы, пока не поздно.
— Как же я могу поддерживать студентов? Они городские, а я в деревне живу.
— Когда в город переберешься, сам увидишь, они захотят тебя подцепить на свой крючок. Не поддавайся, брат! Они и ко мне подкатываются со своими разговорчиками, но я не из податливых. С утра до вечера об одном и том же талдычат: буржуа, бюрократы такие-разэтакие... почему дом принадлежит им, а не нам?.. Почему один в привратницкой сидит, с трудом концы с концами сводит, а другой по восемнадцать тысяч в месяц получает?.. Житья нет от их пропаганды. Я и сам по тыще раз на дню повторяю эти «почему». Мы что, не такие же люди? Дайте нам хорошую работу — увидите, как мы можем работать. Плевать я хотел на такую справедливость! Разве студенты не правы? Однако не могу я такие вещи вслух говорить. Духу не хватает.
Прав Теджир. Вот я, к примеру, рвусь в город, чтоб как-то наладить свою жизнь. Не до мировых перемен мне. Свою бы шкуру спасти... Потому я и согласился с Теджиром:
— Твоя правда, земляк. Даже если это и несправедливо, все равно твоя правда.
За такими разговорами просидели мы до полуночи, но так ни до чего не договорились.
— Давай-ка лучше спать, — сказал наконец Теджир. — Не друг друга, а подушку послушаем.
— Давай, Али-эфенди, — согласился я.
***
На другой день спозаранку, еще до света, поднялся Теджир Али, выбросил мусор, до блеска надраил ступени из дымчатого мрамора. В половине седьмого включил насос для подачи горячей воды — здесь в каждой квартире течет из кранов горячая вода, и каждый прямо из постели лезет под горячий душ. Потом Теджир с женой стали разносить жильцам свежий хлеб и газеты. То из одной квартиры звонят, то из другой, одним одно подай, другим — другое. Примерно в девять хозяйки стали всякие поручения давать. Только успевай поворачиваться. До одиннадцати часов никакого продыху, а после одиннадцати начинается обеденное время.
— Придется нам с тобой после обеда поехать, — сказал Теджир.
От нечего делать я решил прогуляться по городу. Пошел вверх по улице и вскоре оказался в квартале, где всякая пишущая братия проживает — газетчики-журналисты. И банки там стоят, двери железные, ступени мраморные. Был там один замечательный дом, точь-в-точь корабль. Дети привратников играются возле подъездов, жены сидят на лавочках у входа, сторожат дома. Мне показалось, что Анкару строили как бог на душу положит. На вершине одного холма расположился полк охраны, на вершине другого — дворец президента. Новенькие генеральские особняки выделяются из прочих. И дома полицейских и офицеров не похожи на другие. Вокруг них полно цветов, зелени. Долго-долго смотрел я на город — одна часть чуть не в самое небо упирается, другая вдаль убегает, насилу строения разглядеть можно. На Кызылае, в Улусе, Дышкапы, Бахчели в основном высотки стоят, а в Кале, Топраклыке, Чынчыне вдоль каменистых русл рек теснятся геджеконду. А там, за ними, поля и холмы, а еще дальше — наши деревни: Дёкюльджек, Чюрюк-таш, Чайоба, Коюнлу, Кавак, Акбелен и еще Башёрен близ Бейпазары. А еще дальше деревни Агджин, Факылы вилайета Иозгат — там я проходил военную службу.
Интересно, кого опасается наш президент, что поставил вокруг своего дома такую сильную охрану? Ведь его народ выбрал, потому что любит. Может, боится какого-нибудь злоумышленника, покуси-теля на его жизнь? Честно говоря, мне стало обидно, что наш президент — глава всего народа — боится кого-то. Интересно было б взглянуть, как он живет, что ест, что пьет? Сколько получает? Любит ли созывать к себе в дом молодых певцов и музыкантов? Может, он, как и покойный Ататюрк, винцо любит? И нашим, деревенским, не брезгует? Известно ли ему доподлинно положение в стране? Не мучит ли его иногда совесть?
Вдруг я испугался, найду ли дорогу обратно. Пора возвращаться. Опять миновал квартал журналистов, спустился по людной улице. В городе богачам привольно, вроде как жукам в навозе. Да пойдет им на благо такое житье...
Я вот еще что приметил: в такси разъезжают господа-горожане, а водители — наши, деревенские. Только взглянешь на такого, сразу видать: наш брат, от сохи, прямо на лбу написано. Обгоняют друг дружку, жмут на педаль газа, сигналят: берегись, мол, везу дорогой товар — анкарцев. Зато дороги здесь и впрямь отменные!
Хоть и неловко мне было, но пришлось опять сесть за обеденный стол с семейством Али. Слава богу, они и виду не показали, что им лишний рот в тягость. Хорошие люди. После обеда мы вместе с Али вышли из дому. Теджир Али доложился жене управляющего Хасана-бея, что к нему приехал в гости земляк и он хочет повести его в Улус. А жене своей Гюльджан строго-настрого наказал никаких проходимцев, попрошаек или торговцев за порог не пускать.
Мы спустились немного вниз к автобусной остановке у здания турецко-американского общества.
— Как я заметил, Теджир-ага, здесь много всего американского, — сказал я, — разные общества, фирмы, машины, оружие. Никак в толк не возьму, они что, оккупировали нашу страну? Самих американцев хоть пруд пруди, даже в твоем доме проживают.
— Да, этого добра хватает, — усмехнулся Теджир. — Живет у нас один американец, инженер по самолетам, чудной какой-то с виду. Так вот, пристрастился он тут у нас к охоте, причем только на куропаток. Каждую субботу отправляется на охоту куда-нибудь, то в Коджасар, то в Карагедик, то в Карали, но чаще всего ездит в Полатлы и наши с тобой края. Почти все американцы увлекаются охотой. А в городе играют в теннис, купаются в бассейне, ездят на водохранилище. У них тут свои клубы, кино, есть даже свои церкви. Выпить они не дураки, ящиками покупают пиво, виски, джин, шампанское. И соки тоже любят: орандж джус, пайнэпл джус, априкат джус.
— Говорят, будто их жены тоже работают.
— Они ж свинину едят, любезный Сейдо! Значит, жен своих не ревнуют. И по вере их выходит: не обращай внимания, если твоя жена или дочь с другими мужчинами...
— Знал бы ты, Теджир-ага, какую возможность я упустил на днях, когда американцы к нам на охоту приезжали! Я мог у кого-нибудь из них получить карточку с адресом, но этот гад-переводчик не захотел передать мою просьбу. Поговаривают, будто американцы платят неплохие деньги тем, кто на них работает. Так ли это?
— Платить-то платят, да не всякому. Не такие они дураки, чтоб кому ни попадя большие деньги отваливать. Нашим следовало б у них поучиться расчету. У наших служащих ведь как? Время от времени им устраивают экзамен; успешно сдал — вот тебе прибавка к жалованью в пять тысяч лир, сдал похуже — три тысячи. И год от года сумма растет. Сначала депутатам, сенаторам, потом остальным... Дерьмовое дело — политика. Хоть и по душе мне то, что говорят студенты, однако...
В автобусе я еле уговорил Теджира Али разрешить мне оплатить проезд. От остановки в Улусе до гаража шли пешком. Нам предстояло найти Идриса-чавуша из деревни Гермедже вилайета Чанкыры. Гермедже недалеко от нашей деревни, за Кашлы и Карадайы, но промеж наших деревень — большая речка, поэтому мы с ихними не часто встречаемся. И где только судьба свела Теджира с Идрисом-чавушем? Я спросил его об этом.
— Так мы же с ним на пару в армии служили, — ответил Али, — в Хадымкёе под Стамбулом. Он был шофером, а я немного слесарничал. Жаль, все, чему научился в солдатах, забыл.
— А сейчас он что делает?
— Работает в моечном и смазочном цехе. Точней в проходной узнаем.
У мастерских стояла целая колонна неисправных автобусов, их потихоньку, по два-три за раз, пропускали в ворота. Автобусы все были похожи друг на друга как две капли воды, и как две капли воды похожи были друг на друга те, кто управляли ими, ремонтировали их, мыли и смазывали. Как и таксисты, эти люди были тоже наши, деревенские парни. Нам повезло — мы быстро отыскали Идриса. Вытирая на ходу руки ветошью, он вышел к нам, поздоровался, угостил хорошими сигаретами, дал прикурить от своей зажигалки.
Теджир не мог надолго оставить дом без присмотра. Вдруг он кому-то понадобится, вдруг Гюльджан одна не управится с делами? Да и Идрис-чавуш на работе, так что времени на долгие растабары У нас не было.
— Давно собирался тебя навестить, да все дела мешали, — начал Али. — А тут приехал мой земляк, и я больше не стал откладывать.
Нам помощь твоя нужна, Идрис. Нельзя ли у вас здесь устроиться на работу? Если нет, то, может, знаешь какого-нибудь влиятельного человека, лучше всего депутата, чтоб он смог подтолкнуть?
Идрис-чавуш был смуглым до черноты. Он избегал смотреть нам в глаза. По всему видно было, что ему неловко перед нами. Эх, не следовало сюда приходить!.. Зря только конфузим человека. Но разве есть у нас другой выход?
— В кои-то веки обращается ко мне друг за помощью, а я ничего не могу поделать, — наконец с трудом проговорил Идрис. — Нет у нас работы, брат. Здесь и так лишние люди есть. Некоторые виды работ вполне мог бы делать один человек, а держат по три-четыре работника. А за воротами — сотни желающих попасть на это место, и каждый просит: «Меня примите, меня!» Поверь мне на слово, при таком положении дел и депутат бессилен помочь, и управляющий банком, и генерал. Разве что рекомендация самого премьер-министра помогла бы. За одним ломтем хлеба тянется пять пар рук. Наша страна если не на грани катастрофы, то близка к этому. Казалось бы, власть в Турции принадлежит государственным органам — муниципалитету, государственному банку, управлению железных дорог. Чего проще — открыли б пяток-другой новых фабрик, шахт, металлургических заводов, наладили б выпуск станков, машин, моторов. Всем бы хватило работы. Так нет! Наши заправилы только тем и заняты, что устраивают вместо выборов показуху, депутаты чуть не с кулаками друг на друга набрасываются, образование в загоне, с неугодными учителями расправляются, неугодных чиновников ссылают, студентов расстреливают. А кто виноват? Да мы же сами и виноваты! Попустительство это называется — вот что! Нет чтобы активно заявить свой протест. Как наступают выборы, так мы же сами и голосуем за одни и те же ничтожества. Разве есть в парламенте люди, которые представляли бы наши интересы? Нам прежде всего нужна своя партия и свои депутаты. А мы боимся преследований и запретов. Естественно, что правительство не позволяет нам создать свою партию. На его месте мы тоже не позволили бы. Если мы будем безропотно ждать позволения, то никогда его не дождемся. Все в наших руках, мы сами должны создать свою партию... Вы, друзья, рассчитывали на мою помощь, а я вместо того читаю вам лекцию. Не обижайтесь. Нет у меня никаких прав, никаких возможностей помочь. Вот и завел речь о лечении общего недуга.
— Лечение общего недуга? — переспросил я. — Но я не понял, каким образом можно его вылечить.
— Нам следует организоваться.
— - Как?! Да ведь власть имущие нас, словно котят, утопят в луже. Они и так под любым предлогом разгоняют все наши организации. И партию, если мы ее создадим, разгонят. '
— А мы не позволим!
— Это только на словах легко говорится — «не позволим». А как до дела доходит, так нам сразу дают понять, на чьей стороне и сила, и закон, и суд. Большинство депутатов меджлиса заодно с ними, более того, они с потрохами купили независимых депутатов. Армия в их руках! Мы — народ, нас — большинство, а обходятся с нами так, будто мы в меньшинстве. Нас миллионы, но головы у нас задурманены побасенками, навроде такой: «Совсем не обязательно, чтобы все радости мира достались тебе еще на этом свете. Безропотно терпи бедность, и вкусишь плоды райской жизни. Справедливость Аллаха превыше земного суда». А мы уши развесили, трепещем перед страхом наказания. Стоит двум жандармам с ружьями крикнуть: «Стой!», как мы хвосты поджимаем...
До чего ж я все хорошо понимаю! Я и сам не знал, что во всем так здорово разбираюсь. И тем не менее будущее мое тонет во мраке. И не только мое, а еще миллионов моих братьев, что живут в десяти тысячах деревень. О чем толковать? Что попусту тратить время и силы на спор с Идрисом-чавушем? Нет у него работы для меня — вот и весь сказ...
— Ты-то сам, чавуш, участвуешь во всех этих делах? Может, придет время, когда мы захотим объединить свои силы, мы к тебе тогда придем.
— Что значит — «в этих делах»?
— Ну, в тех, о которых ты нам толковал.
— Между моими «делами» и вашими нет разницы. У нас у всех общее дело, Сейдо-эфенди. Все мы сидим в одной куче дерьма, все мы жертвы общего порядка вещей. Главное — понять это и сплотиться. Мы сами должны решить, кто с нами, а кто против нас. И нечего бездумно тащиться в хвосте у буржуазии. Вообще-то я не люблю такие слова, вроде «буржуазия», «компрадоры». Случайно с языка сорвалось. Есть богачи, и есть мы, народ. Ну-ка скажи, часто ли встречались тебе среди богачей такие, что готовы подхватить нашу песню? Мало того, что они друг за дружку горой стоят, так еще среди бедняков немало таких, что под их сурдинку пляшут. Вот в чем наша главная ошибка. Мы не должны идти у них на поводу, становиться их прислужниками. Одни попадают в зависимость от богачей из-за бедности, другие по темноте, третьи — из-за доверчивости, страха, но в основном — из желания подработать пару курушеи. Думаете, я другой? Такой же! Стоит представить себе, что я могу потерять эту работу, так чуть с ума не схожу. Я и впрямь погибну, если останусь без работы. А вот если б мы объединились, собрали свои силы воедино, они вынуждены были б считаться с нами, прислушиваться к нашим требованиям. Открыли б новые рабочие места, справедливо б распределяли прибыль... Чувствую, моя лекция чересчур затянулась, а помощи по существу я не оказал. Ни другу, с которым вместе служил в армии, ни его товарищу, который ищет работу шофера.
Мы с Теджиром Али переглянулись. Чавуш решил, будто я шофер. Разубеждать его не имело смысла. Мы напоследок выкурили еще по сигарете и распрощались. Мне показалось, что и Теджир немного смущается передо мной. Они оба выглядели как люди, которые отказали голодающему в краюшке хлеба. А отказать голодающему, право, не легче, чем самому просить...
Лучше б мне сквозь землю провалиться. Лучше б очутиться в том самолете, что недавно грохнулся об землю в Чайоба. Как я теперь домой вернусь? Как пройду по деревенским улицам? С каким лицом перешагну порог собственного дома? Всюду я лишний — и в городе, и в деревне. Лучше уж мне бродить по тугаям, среди зарослей тамариска, дикой малины, спать с кабанами и лисицами!
— Мне пора домой возвращаться, — сказал я Теджиру на улице, но он ни за что не хотел меня отпускать.
На сей раз Али сам расплатился за проезд в автобусе. Мы быстро доехали до Кызылая и сошли. К этому времени все конторы, учреждения, министерства опять закрылись. В кафе на бульваре сидело много народу, кто пил чай, кто кофе, кто просто лениво разглядывал прохожих, кто пялился на девушек, женщин. Уже у самого входа в дом кто-то окликнул Теджира:
— Эали! Эй, Эали!
Мы оглянулись, я не сразу заметил окликавшего, однако Теджир здорово навострился угадывать, кто именно и откуда зовет его. Он безошибочно подошел к одной из стоявших на обочине машин и заглянул внутрь.
— Слушаю вас, мистер Харпыр-бей. Что угодно?
— Возьми эта пакет и отдай мне в дом. А-а, ноу, полоджи у порог.
— Слушаюсь, мистер Харпыр-бей, йес.
Я сразу признал в Харпыре-бее американца — был он тонкий, как тростинка, подуй — согнется пополам. Волосы у него белесые, глаза голубые. Видимо, он был здорово под градусом, даже ко мне, за несколько шагов, доносился спиртной дух. Он неловко протянул Теджиру несколько пакетов. Они чуть не свалились на тротуар. Я кинулся, чтобы помочь, но американец замотал головой:
— Ноу, ноу! Эали есть наш привратник, а ты есть визитор, то есть гость.
- — Мы с ним земляки, — ответил я. — Какая разница — он или я отнесет эти пакеты наверх?
Удалось мне его уговорить — бормоча «сэнкю, сэнкю, спасибо», он сунул пару пакетов мне в руки, остальное отдал Али.
— Разве ж мне трудно, господин? — проговорил я. — Какой это труд? Может, вам еще в чем помочь надо, так я завсегда готовый. Хотите, дрова наколю и подниму наверх?
Сказал и тут же понял, какую глупость сморозил — в доме-то котельня есть, и ее топят мазутом, а еду они готовят на электрических плитах. О каких дровах может идти речь?! Ну и ляпнул!
***
Мы с Теджиром поднялись наверх, и он позвонил в дверь. Мешая турецкие слова с английскими, объяснил женщине, открывшей дверь:
— Бетти-ханым-абла (Абла (букв.: старшая сестра) — Почтительное обращение к женщине старшего возраста.), примите это. И вот это тоже. Сейчас и Харпыр-бей поднимется, он тоже несет пакеты. Пусть дом ваш будет полной чашей. Ешьте на здоровье, пейте на здоровье. Тут всего вдосталь — и пива, и джина, и виски, и шампанского.
А Бетти слушает нашего Али и заливается смехом, а из-за ее спины выглядывают двое малышей — мальчуган и девчонка. Сама Бетти — кровь с молоком, вся из себя круглая, да белая, да румяная. Видать, свиное мясо идет впрок женщинам. А тут и Харпыр-бей поднялся, нагруженный свертками. Теджир подскочил к нему, взял у него из рук пакеты. Я тоже хотел помочь, но Харпыр-бей отказался. И я не стал настаивать — едва ли ему придется по вкусу навязчивость.
— Спасибо тебе, Эали. У тебя имеется гость. У меня имеется бутилка. Хочу тебе делать гифт. Понимай?
— Понимаю, господин, — осклабился Али. — Вы хотите мне и мой гость подарить бутылка вина. Что ж тут непонятного? Спрашиваете, чего мне хочется — джина, виски или шампанского? Ничего мне не нужно, Харпыр-бей. Мой друг вино не потребляй. Я тоже не любитель вино. Так что ничего не надо.
Чтобы Харпыр-бей лучше понял, Али и сам коверкал свой родной язык. И мотал головой: мол, ничего нам не надо.
— Твой друг... это есть твоя деревня? Так, Эали?
— Йес, господин, мы с ним одна деревня. Мой друг хороший охотник. Пиф-паф, понимаете?
— Охотник?! О, я понимай. Он имеет руджио?
— Нет, ружья у него нету, но он очень любит охоту и охотник®» любит. Было у него ружье, но продать пришлось. Нужда заставила. Денег не было, вот и продал. Не было у него денег... Ноу мани, мани...
Поди угадай, понял ли американец моего друга Теджира, но лицо у него сделалось грустное, понимающее. А я в душе возликовал, сразу смекнул, что Теджир ради меня старается, авось мне счастье улыбнется. Наш Теджир не чета всяким этаким прохвостам, что как только в город переберутся, так с деревенскими и знаться не хотят. Не таковский наш Теджир.
— Очень хороший охотник, вери гуд. Первый сорт.
— Я рад, очен рад, — бормотал Харпыр-бей и стал жать мне руку.
— Только вот бедный он. Хотите, он возьмет вас с собой в деревню? Вот где настоящая охота! Куропаток там — не счесть. Много там куропаток, понимаете? Эх, кабы не нужда!..
— Слушай, Эали, твой друг иметь имя? Как его имя?
— Конечно, имеет. Сейит его имя, Сей-йит.
— Я есть доволен. Хочу давать вам подарок шампанское. Вы вместе пить...
Мне показалось, что нельзя обижать его отказом, еще оскорбится, чего доброго. И потому я сказал:
— Возьмем, спасибо. Приезжайте к нам в деревню, завсегда рады будем.
— Спасибо, сэнкю. Этот уик-энд могу ехать.
— Вот и сговорились! — обрадовался Али. — Нынче четверг, выходит, через два денечка можно ехать. Сейит подождет вас, господин. А в субботу утречком сядете в такси, за разговором и не заметите, как приедете.
— Твой друг будет ждать два день? — удивился Харпыр-бей.
— А что такого? Может и подождать.
— Нет, мне лучше вернуться домой пораньше и приготовиться к охоте, — возразил я. — Али объяснит вам, господин, как добраться в нашу деревню. А куропаток у нас и впрямь много. Поохотимся вместе. Много, много у нас куропаток, сами убедитесь. Раньше еще больше было, но последнее время зачастили к нам охотники из касаба, и опять же ваши, американцы, приезжают. А раньше столько было куропаток, что они стаями вились над посевами, спасу от них никакого не было. Сейчас в горах попрятались.
— Я машина имею, суббота приеду. Вдвоем будем хороший охота иметь.
— Конечно, конечно! Я у кого-нибудь ружье одолжу, у вас свое ружье есть, вот вместе и поохотимся. А куропатка есть у вас?
— Ноу, куропатка не имей. Раньше был один, но она не делал гуд охота. Я отпустить ее.
— Зато у меня есть! — сказал я. — У моего второго сына Яшара есть куропатка, увидите — ахнете. Во всем мире не сыщется такой куропатки.
— Слышишь, Эали, у него в деревне вери гуд куропатка есть! Суббота приеду, жди. Ты тоже ехать со мной, Эали?
— Нет, господин, я не могу. Вдвоем будете охотиться.
Вот и сладилось дельце! Нет, я пока о работе ни гу-гу. На охоте и потолкуем. Не хочу я сейчас этаким попрошайкой выглядеть. Всему свой срок.
Прихватив с собой бутылку шампанского и распрощавшись с мистером Харпыром и Бетти-ханым, мы спустились в каморку Теджира, где Гюльджан уже поджидала нас с ужином — макароны и жареная картошка. Я от радости ног под собой не чуял, и у Али улыбка не сходила с лица. Надо ж, какая удача нам выпала!
— Может, и повезет благодаря этой охоте, — размечтался Теджир. — Харпыр-бей — важный человек среди американцев. Он многое может. Авось и для меня подберет местечко получше этого. Он в Туслоге работает, продает самолеты нашему правительству. Он все равно что посол, если не больше. Ты ему растолкуй как следует, какую работу нам хотелось бы получить. Хорошо, что он поедет к нам в деревню. Вместе там будете. Ну да ладно... Смотри угости его как следует, ягненка прирежь. Не зря говорится, на сытый желудок дело спорится.
Али принял у меня из рук бутылку шампанского и стал возиться с пробкой. Долго у него не ладилось. Гюльджан уж и стаканы поставила, и дети пристально смотрели на отца.
— Аи да повезло! — приговаривал Теджир. — Повезло так повезло! До нынешнего дня Харпыр не то что шампанское, даже бутылку пива не подносил мне. А теперь ишь как расщедрился. Чудеса, да и только...
В этот миг пробка с оглушительным треском вылетела из бутылки, и белая пена полилась через край. Али облизал бутылку и разлил вино в три стакана.
Мы уселись за стол.
— А это тебе, жена, — сказал Али, подвигая один из стаканов Гюльджан. — Шампанское! Ты ведь у нас из шиитов , значит, вином не брезгуешь. (Шииты — секта мусульман, возвеличивающая Али, зятя Мухаммеда.) Я помню, как ты в деревне иногда пила, вот и сейчас можешь испить малость. Эх, наступит ли день, когда и мы заживем по-людски, когда и в нашем доме будет чем дорогих гостей попотчевать? Давай, Сейдо-эфенди, за твое здоровье! Пусть наш самый горький день будет не горше нынешнего. Выпьем за это.
Пришлось мне еще одну ночь провести в доме Теджира. Наутро, как ни уговаривал я хозяев разрешить мне помочь им, они и слышать не хотели. Даже мусор не позволили выбросить — гость как-никак.
Гюльджан первым делом пошла к жене хирурга Фуада-бея на стирку, потом вымыла всю лестницу, протерла окна и двери, а я пошел вместе с Али к бакалейщику, колбаснику и мяснику за покупками для жильцов. Ну что ж, не удастся устроиться на другую работу, стану, вроде Теджира, привратником. За то время, что я провел у них, я присмотрелся к этому делу, многое усвоил. Не все, конечно, но хоть половину хитрых его обязанностей усвоил.
После обеда я решил немного погулять по городу. Дошел пешком до министерства сельского хозяйства. Осмотрел особняк покойного Мендереса. Выкрашен дом в розовый цвет. Кто знает, сколько лир это стоило. А прожил Мендерес там недолго.
Я все время шел пешком, в маршрутное такси не садился. Не хватало еще на чужбине остаться без куруша в кармане. Да мне легче было б сквозь землю провалиться, чем попросить взаймы у Теджира, после всего, что они с женой для меня сделали. А с другой стороны, все мы в этом мире чьи-нибудь должники. Все в долг живем. Но положение у Теджира и впрямь незавидное. Здесь, куда ни сунься, всюду надо денежку выкладывать, задарма и прикурить не дадут.
Путь мой вновь лежал мимо Главного управления безопасности, жандармерии, генерального штаба сухопутных войск, воздушных и военно-морских сил. У каждого, кто здесь работает, есть собственный автомобиль. Я миновал управление шоссейных дорог, управление мелиорации, множество еще каких-то важных учреждений, больницу Гюльхане, ряд новых жилых домов на проспекте Генчлик, и у входа в каждый из этих домов видел то жен привратников, то детишек, то их самих — все наш брат, деревенские. Мимо так и шастают автобусы, маршрутки, такси — гляди в оба, чтоб под колеса не угодить. Я и сам не заметил, как добрался до мавзолея Ататюрка. У входа стоит молоденький солдат. Я поймал на себе его насмешливый взгляд: деревенщина, мол, а туда же... Дурашка ты вислоухий, чем же ты будешь от меня отличаться, если снять с тебя казенный мундир-то?
Давно уж я мечтал посетить мавзолей, прочесть молитву, но дела мешали, да и деревня наша слишком далеко от города — в кои-то веки наберешь денег, чтобы сюда приехать. Отец мой очень любил Гази-пашу и очень надеялся на него. До последнего отец верил и надеялся, что он принесет счастье простому народу. Но Гази-паша ушел в лучший мир, а вместо него стал править в стране
Исмет-паша. А отец мой все ждал и ждал. Казалось, конца-краю нет его вере. Не в этом, так в следующем году обретем мы счастье, думал он. А время шло, а годы текли, но ничегошеньки в нашей жизни не менялось, разве что ашар — десятину — отменили. Сколько нового в мире появилось! Как жизнь вперед шагнула во всем мире! Только мы, турки, какими были, такими и остались. Нет у нас никакого прогресса. В стране появились новые партии. Их сторонники в деревнях начали вести свою пропаганду. Они поговаривают, что Исмет-паша перевел свои деньги в швейцарские банки, что он обогатил всех своих сродников — братьев, сыновей и особенно зятя. И еще они поговаривают, будто Ататюрк ничем другим не занимался, кроме как вино пил.
Что до моего отца, так он разуверился в обоих. А вот я, в отличие от него, отношусь к ним неплохо, особенно мне жаль Ататюрка. Не повезло ему в женитьбе — детей у него так и не было. Еще при жизни на него поклепы возводили. Ни я, ни дети мои, конечно, ничего хорошего в жизни не видели, одно знаю: чтобы спасти родину, надо объединить весь народ. Может, и умереть за нее придется. Правда, война — она статья особая. Там попробуй не выполни приказ, вмиг пулю схлопочешь. Солдат должен приказы выполнять, а офицер — приказы отдавать, иначе — под трибунал, и весь сказ... Нельзя предавать родину.
Великий Ататюрк, в общем-то для меня как был, так и остался неразгаданной загадкой. Иной раз я думаю, уж не за богатеев ли он стоял? Они связали его по рукам и ногам, не допустили, чтоб он помог нам, бедноте. Я ни на йоту не доверяю богачам. Порой даже думаю, что это отцы наши во всем повинны. Четырнадцать лет бились, освобождали родину от врагов, потом собственными руками отдали ее во власть богачам — пусть те обманывают народ, — а сами разъехались по деревням.
Ну что поделаешь, былого не воротишь. И чтоб во второй раз не получилось точно так же, я хочу во всем разобраться, до всего дойти своим умом. Останусь ли я в деревне, переберусь ли в город — один черт, не выбиться мне из нищеты. И в городе буду жить в подвале, не подняться мне на верхние этажи. Жизнь наша коптит вроде керосиновой лампы. Покоптит-покоптит да и погаснет. Вот если б все крестьяне раскумекали это да повели б себя по-другому. Нашелся бы среди нас такой, чтоб его можно было поставить у руля государства, вот тогда другой разговор. Но увы...
У мавзолея посажены всякие-разные деревья и кусты — тут тебе и боярышник, и куколь, и кизил, и ежевика, и пихта, и бук, и сосна. Зелени, цветов — море. Земля щедро полита. Всюду множество Цветов. Одному садовнику такое не под силу, не иначе как их тут Целый отряд. Сколько ж деньжищ ухлопывается на такую красоту!
Сказали б нам — в один день пропололи бы сорняки, полили бы газоны и клумбы. За так сделали бы, и не пришлось бы тратить столько денег.
Громко клацают солдатские ботинки при смене караула, то и дело подкатывают такси, автобусы. Бродят нищие детишки. Вот из автобуса вываливается группа туристов, у многих на груди болтаются фотоаппараты. Я следом за ними поднялся по мраморным ступеням. Ей-богу, не вру, мавзолей больше, чем здание меджлиса. А колонн-то сколько! Стены аккуратно покрашены. Я стянул с головы кепку и потопал вместе со всеми. Куда ни взглянешь, всюду солдатские караулы стоят, а потолок такой высокий, что шею вывернешь, на него глядя.
У надгробия из черного мрамора кой-кто задерживается и подолгу молча стоит, кой-кто медленно проходит мимо. Я тоже постоял немного, прочитал молитву за упокой души усопшего. Может, и моя молитва будет услышана на небесах!
Я, признаюсь, все время чувствовал себя не в своей тарелке. Бедней меня никто не был одет. Встречались, правда, и бедные горожане, и крестьяне вроде меня, из глубинки, но столько заплат, сколько на мне, я ни у кого не видел. Хорошо еще, что меня не задержали на входе и не шуганули отсюда. Больше всего я этого боялся.
Тут мое внимание привлек небольшой отряд солдат, которые во главе с офицерами несли огромный венок. Они медленно, торжественно опустили венок перед надгробием. Следом за солдатами на некотором расстоянии шла группа человек в десять, все в гражданской одежде. Приблизясь к надгробию, они некоторое время постояли навытяжку, склонив головы. Зазвучала грустная музыка. Потом эти посетители отошли в сторонку, где на особом месте лежала какая-то большущая книга, и один из них стал что-то писать в этой книге. Мне показалось занятным, что этот человек, прежде чем начать писать, снял очки и надел другие. Я наблюдал за ними из-за узорчатой колонны. Но вот они удалились, и я вышел из-за колонны. Сначала я прогулялся по просторной площадке, где обычно проводят разные церемонии. Потом опять смешался с толпой, которая, оказывается, направлялась к музею покойного президента. Мне тоже захотелось туда попасть, но за вход брали плату — две с половиной лиры. За эти деньги можно почти досыта поесть. Интересно, на какие нужды расходуется столько денег? Долго я думал — входить или не входить. Знать бы наверняка, что деньги за вход в музей идут на какое-то доброе дело, к примеру на оплату садовников... Тут подошла группа туристов, и господин, который провожал эту группу, стал громко объяснять: внизу, под зданием, располагается множество разных помещений и комнат, есть там и залы, и спальни. Входные деньги идут на то, чтобы оплачивать воду и электричество. Что ж, вполне разумно. На такое дело и мне не жалко потратиться. Я достал из кармана пятерку, получил билет и сдачу.
Немало интересных вещей увидал я внутри. Были там под стеклом выставлены часы, ордена и медали Ататюрка, были и его сабли — штук сорок, не меньше. И курительные принадлежности были, и прибор для бритья, даже ножницы. Но вот ни одной бутылки не было. А фотографий в золотых и серебряных рамках просто не счесть. Посмотрел я и на его обувь, носки, шляпы, галстуки. Вот оно, оказывается, что такое музей. Мне самому и в голову подобное прийти не могло. Многого я не понимал — что это за вещи такие и для чего они, а потому пристроился к небольшой компании — два парня и несколько девушек, которые во всем тут разбирались.
Музей Ататюрка — отца нашего — изнутри не меньше, чем казарма Селимийе, а может, и поболе. Чего там только нет! Наконец я сподобился чести поглядеть, какую одежду носил покойный президент, в каких костюмах ходил в меджлис, в каких гулял по своему дворцовому саду, в чем загорал на песчаных пляжах Флории, в чем катался верхом, осматривая свои поместья. Любил покойник красиво одеться — одних пиджаков и порток на сотню мужиков хватило б. Да будь у меня возможность, разве б я отказался от красивой одежи? Разве б стал в своих обносках шляться? На особой витрине под стеклом выставлен пиджак песочного цвета. Его шил парижский портной по имени Тэйлор. Неужели Ататюрк специально ездил в Париж, чтоб заказать этот пиджак? А может, сам Тэйлор приезжал в Анкару на примерку? Наверно, понравился ему отрез, и он сказал: «Ладно, сошью пиджак...» Не покупать же президенту шитую одежу на Бит Пазары. (Бит Пазары (букв.: Вшивый рынок) — барахолка в Анкаре.)
Короче, странное осталось у меня впечатление от всего увиденного. А почему — сам не пойму. Давно, когда я еще сопляком был, довелось мне побывать на празднике в Сулакче. Ребята тогда читали стихи:
Мы, турки, покупать должны
Изделия родной страны.
Было тогда такое поветрие — товары покупать только отечественного производства, чтоб наши денежки не уплывали за границу. Сам Ататюрк говорил, что мы ничего не должны покупать за границей, в том числе и одежу. Как же понимать прикажете французский пиджак? Думал я, думал,да и решил, что французский портной из уважения к нашему президенту пошил ему пиджак бесплатно и прислал в подарок. Поди нынче узнай доподлинно, так ли оно было. А сейчас — я ведь не слепой — на всех, кто побогаче, на докторах, к примеру, на инженерах, костюмы из английской шерсти. На отечественные товары никто, кроме бедняков, да и то если есть деньги, и смотреть не хочет.
Вот с такими мыслями вышел я из музея, а там, на площади, полным-полно машин разных. Ну, посмотрел я на те машины, благо за погляд денег не берут. А потом пошел по аллее, где цветы всякие посажены и каменные львы стоят. Хорошо хоть ума хватило каменных кабанов не поставить. Ничего не скажешь, красивый парк при мавзолее. Брожу я, брожу, но чувствую, сильно проголодался.
Теперь у меня одна забота — как бы, не заплутавшись, попасть к дому Теджира Али. Наконец оказался я в Кызылае. Отсюда я уж хорошо помнил, как идти.
Слава богу, дороги здесь хорошие, гладкие, не как у нас в деревне, туфли с ног не соскакивают. Снова у советского посольства я перешел на другую сторону. От ходьбы у меня аж пальцы на ногах распухли. К дому Теджира я добрался уже затемно. Оказывается, пока меня не было, Харпыр-бей интересовался мною, хотел спросить, сколько километров от города до моей деревни, хорошая ли туда дорога, найдется ли у нас, где ему переночевать. Опять он уговаривал Теджира поехать с нами. Какая жалость, что меня не было дома.
— Не переживай, Сейдо-эфенди, я с толком ответил на все его вопросы, — сказал Теджир.- — Завтра с утречка выедете. Если хочешь, после ужина мы к нему еще раз поднимемся, чтоб окончательно договориться.
— Не стоит, — махнул я рукой. — Устал я очень. Давай лучше подготовимся к завтрашней поездке.
— Воля твоя.
***
В машине еле умещались сумки, коробки, запасы консервов, два ружья, бинокли. Итак, мы уже в пути. И зачем ему два ружья? Одет он тоже был чудно — в особый охотницкий костюм вроде того, что был на нашем генерале Салихе Омуртаке во время маневров. И так же, как генерал, он не расставался с картой. Раньше ему доводилось со своими приятелями ездить на охоту в Кескин, поэтому дорогу он знает. Машину он гоняет как бешеный.
В Кырыклы мы даже не задержались, после Балышиха свернули налево, птицей пронеслись мимо Кулаксыза, Батталоба, Кёседурака, Сулакчи. Хорошо, что вчера по пути из музея я купил пачку сигарет
с фильтром. И сейчас, в дороге, то он меня угощал сигаретами, то я его. Но почему-то наши «Чамлыджа» не пришлись ему по вкусу. Честно говоря, и мне они не особо нравятся. Вот и Сулакча осталась далеко позади. Пора, сказал я себе.
— Послушай, Харпыр-бей, если б ты помог мне устроиться на работу к вам, я бы стал возить тебя на охоту каждую неделю. Честное слово.
— Работ! Какой работ? Не понимай.
— Я на любую работу согласный. Могу быть сторожем, привратником, вахтером. У вас ведь много разных фирм, а меня любая работа устроит.
— Пожалуйста! У нас много работ. Много денег платить будем. Тебе надо инглиш понимай. Почему не понимай?
— Чего не знаю, того не знаю. Но я могу быстро выучиться. Если ты мне напишешь свои двадцать девять букв против наших двадцати девяти, я через пару месяцев все что хочешь переведу. Я ведь не дурак! А как только подработаю достаточно денег, перевезу семейство в Анкару. Мне для начала хватит и тысячи лир в месяц. Теджир Али — мой земляк, он поможет снять комнату в геджеконду. Эх, умел бы я водить машину! По правде говоря, устроиться на работу в турецкое учреждение — дело немыслимое. А вот в американских фирмах, говорят, это попроще будет. Все, кто работают в ваших конторах или прислуживают в домах, все до единого довольны.
Поди угадай, понимает ли он, об чем я ему тут толкую? Я старался говорить медленно, отчетливо, а он, ни слова больше не говоря мне, время от времени поправляя то очки, то шляпу, гнал машину в сторону Шами. А машина у него — зверь. Джип Карами в сравнении с ней просто дерьмо. Шины у нее зубчатые, по какому хочешь бездорожью проскочит, на какой угодно склон вползет. После деревни Сейдим дорога хуже некуда. Трудно поверить, но и эту дорогу мы одолели играючи.
— Ты говорить, Сейдо, у тебя куропатка имеется. Руджио не имеется. А я имею два руджио. Один ты будешь охотиться, другой — я. Сначала мы поедем брать твой куропатка, потом охота.
— Ты имеешь в виду куропатку моего сына Яшара. Да-да, сначала поедем к нам домой, возьмем клетку с птицей, а потом — в Чайырлы. А не понравится там, в другое место махнем. Всю округу обшарим, обещаю, никак не меньше десяти куропаток подстрелим, а может, поболе.
— Гуд, вери гуд!
— Угощайся сигаретой, Харпыр-бей. — И я протянул ему пачку.
— Я не любить «Чамлыджа».
— Верно, Харпыр-бей, неважнецкие сигареты.
Чобан Хасан гнал стадо коров в сторону холма Бедиль. Он издали смотрел на нашу машину. Знал бы он, с кем я там сижу, кого везу в гости! Но разве углядит он издалека?! Может быть, скоро приедут и те американцы, что охотились на кабанов. Они ведь обещались быть здесь опять в эту субботу. Приедут или нет, мне как-то это стало теперь безразлично. Бог с ними и с их визитными карточками. У меня теперь собственный американец имеется, уж этот-то, иншаллах, меня не подведет...
Курята и гуси разлетаются из-под колес нашего автомобиля. Собаки насторожили уши и подняли морды. Я важно сижу рядом с водителем и указываю на дорогу прямо к моему дому. Так мы и подкатили к нашим воротам. Я выскочил из машины, и тотчас знакомые и порядком опротивевшие мне запахи обступили меня. Обогнув машину, я почтительно взял гостя под локоть:
— Милости прошу. Харпыр-бей, выходи.
— Ноу, Сейит, спасибо. Я буду здесь ждать. Ты взять свой куропатка. Сегодня очень хороший охота будем иметь. Нельзя время теряй.
— Не хочешь войти в дом? Почему?
— Я хочу ждать.
— Ну хотя бы стаканчик айрана отведай.
— Ноу, Сейит. Иди взять куропатка.
Я вошел во двор, поднялся по лесенке. Дома все шло своим чередом. Отец, как обычно, сидел на юваге, Исмахан мыла посуду, Бургач и Дуду только что покончили с супом, Али куда-то запропастился, а Яшар, как всегда, примостился рядом с дедом. И куропатка на своем обычном месте.
— Селям алейкюм, отец, — приветствовал меня сын. — С приездом!
Исмахан с трудом разогнула поясницу.
— Ох, Сейдо, доконала меня болесть. Спасу нет от болей. Али Деликурт отвез свою жену в город на лечение, Ашык Мехмед тоже. Один ты не печешься о здоровье своей жены, Сейдо.
— Не болтай чего не знаешь! Их женам совсем по другому поводу уколы делали. Потерпи, и я тобою займусь.
— А как ты съездил, Сейдо? Набегался вдосталь?
Я не удостоил домашних ответом, а сразу приступил к делу:
— Ну-ка, Яшар, тащи сюда свою куропатку. Я не один приехал, а с американцем Харпыром-беем. Он ждет меня в машине, будем вместе охотиться.
Знал я наперед, что отец серчать будет. Но что мне оставалось делать? Вот и решил сразу брать быка за рога. Пусть хоть сердится, хоть не сердится — мне сейчас не до того.
— Ты, жена, приготовь обед получше, к полудню вернемся.
Неплохо бы и с собой еду прихватить. Как думаешь, отец, мы сможем их найти в Хелледже?
— Кого?
— Да куропаток же!
— Пока что они там попадаются. Не ручаюсь, что они там
всегда будут.
— Давай, Яшар, пошевеливайся! Чего расселся! В кои-то веки нам удача улыбнулась, а ты сидишь истуканом! Я там битых два дня околачивался, ждал, когда у этого типа выходной будет. По дороге все уши ему прожужжал. Вроде бы обещал. Те американцы, что на кабанов охотились, не дали мне свои визитные карточки. Зря я им задницу лизал. Зато этого я обработал как следует. Теперь для меня важней важного организовать ему хорошую охоту, тогда уж наверняка устроит меня на работу. А не для меня, так для Али постарается. Как только я начну получать тысячу или две тысячи лир в месяц, всех вас перевезу в Анкару.
— Сейдо!
— Что, отец?
— Охотники на кабанов с вами приехали?
— Нет, мы сами по себе, выехали очень рано.
Яшар нехотя поднялся, приблизился к клетке с куропаткой. Сразу было видно, как ему не хочется отдавать в мои руки свое сокровище, и потому он в нерешительности переводил глаза с деда на меня и опять на деда. И чего он кочевряжится?
— Это единственная прирученная куропатка. Если понадобится, мы ее выпустим ненадолго из клетки, и она приведет к нам других, лесных куропаток, а затем...
— Смотри, Сейдо, упустишь куропатку нашего сына, лучше домой не возвращайся! — вмешалась в разговор Исмахан. — Накройте клетку чем-нибудь, пристройте между ветвями дерева, но только выпускать не вздумайте! Она и без того приманит вам сколько угодно лесных куропаток. Понял?
Отец едва заметно улыбнулся Яшару. Видимо, они о чем-то сговорились взглядами.
— И я с вами пойду! — выпалил мой сын.
Каков негодник, отцу не доверяет! Сейчас мне недосуг, а то всыпал бы ему пару горяченьких! — рассердился я, но, чтоб не затевать скандала, примирительно сказал:
— С нами, сын, нельзя. Мы на машине едем.
— И я сяду с вами в машину.
— Еще вопрос, согласится ли Харпыр-бей.
— А ты попроси хорошенько, он и согласится.
— Тебе все равно там делать нечего. Не бойся, Никуда я твою куропатку не отпущу.
— Почему бы и не поехать мальчику с вами? — заступился за внука отец. — Он вам не помешает.
— Не о том речь! Как вы не понимаете — автомобиль не мой. Некрасиво получается. И самое главное — у него всего два ружья. Яшар будет только под ногами путаться, без ружья-то.
— Подумаешь, ружье! — опять вмешалась моя жена. — Глазом моргнуть не успеете, как он сбегает к Кадиру и попросит у него ружье.
— Нет! — отрезал я. — И чтобы больше разговоров не было! Кадиру только знать дай, так он сам примчится сюда и станет навязываться со своими услугами. Забыли разве, каков он, наш Кадир, охотник этот?
Харпыр-бей ждет в машине, а мы тут никак сговориться не можем. Я пошел и взял клетку — пора закрывать говорильню.
— Яшар останется дома, — железным тоном приказал я. — Мы с этим типом и вдвоем управимся. Третий лишний. За куропатку не волнуйтесь, я ее из клетки не выпущу и ему не позволю. Все!
Уже снизу я крикнул:
— К обеду вернемся, не беспокойтесь.
Пускай себе Яшар дуется, у меня другого выхода нет.
— Этот куропаточка вери гуд, — сказал я Харпыру-бею, показывая ему клетку.
— А нельзя ли слушать, как она поет? — спросил он.
— Придет время — услышишь, Харпыр-бей. Замечательно она поет. Тебе понравится. Полюбишь эту куропатку. Но только мой сын любит ее пуще всех на свете. Ну, поехали, что ли...
Яшар с крыши наблюдал за нами. И еще я заметил, как Карами заметался у себя по двору. Его, видно, распирало любопытство, что ж это такое делается без его ведома? Откуда взялась американская машина? Зачем Сейдо потащил клетку с куропаткой? Не знаю, смекнул ли он, что к чему. Догадался ли, что это я везу Харпыра-бея на охоту, чтобы заручиться его расположением к себе.
8. ДОМ КАРАМИ С ВИДОМ НА РЕКУ
Рассказывает Яшар
Дед осерчал на отца — больно тот самовольничает. Помешать ему дед не может, да и вряд ли отец станет слушать. У нас спокон веков ведется, что младшие делают все, как им скажут старшие, а мой отец в последнее время все чаще против него идет. Дедушка отмалчивается, не хочет, видимо, доводить дело до открытой ссоры и от этого еще пуще серчает. Я деда как себя самого понимаю.
Итак, сел отец в машину к американцу и уехал. Уж дед ни за что на свете не сел бы в такую машину. А оттого, что отец забрал с собой мою куропатку, я просто места себе не находил. До чего у меня погано на душе сделалось! Что ж это получается — отец может отнять у меня самое дорогое?! Само собою, у меня нет ничего такого, что не принадлежало бы отцу. Ничего, кроме куропатки. Она моя, только моя. Однако он и ее забрал... Не зная, чем занять себя, я бесцельно шатался из угла в угол. Дедушка велел отыскать моего старшего брата Али и сказал:
— Ну-ка собирайся, пойдем на наше поле в Еникесик, пора к пахоте приступать. Весной что-нибудь там посеем. Пусть поле будет готово.
Лицо у Али недовольно вытянулось:
— Куда спешить, дедушка? Никто еще в деревне за пахоту не брался.
Тут мы услышали голос Карами: ;
— Эльван-чавуш! Эй, Эльван-чавуш!
— Поди открой ему, — сказал мне дед.
У Карами в зубах зажат мундштук, куда вставлена сигарета с фильтром. Он приветствовал нас:
— Как поживаешь, Эльван-чавуш? Как твое здоровье, Исмахан? Боли поутихли? — Он и нас с братом не обошел вниманием: — А как твои делишки, Яшар-эфе? Что поделываешь, Али, тезка прославленного имама?
Мы поблагодарили его, а мама пожаловалась, что боли нисколько не утихли, наоборот, хуже стали.
— Что за машина приезжала к вам? — не утерпел Карами. — Разве Сейдо на золото напал? Неужели американец приезжал к вам?
— Да, американ, — неохотно ответил дед. — А ты как прознал об этом?
Дед с трудом удерживался, чтоб не брякнуть Карами напрямик: «Не вмешивайся-ка ты, брат, не в свои дела».
— Сейдо ведь только что вернулся из Анкары, не так ли? — продолжал Карами. — И чего он там делал?
— Откуда мне знать, что делал, — буркнул дед. — Знакомство свел там с этим американом, привез сюда на охоту. Взял куропатку, и они укатили.
— Хо-хо-хо!.. — затрясся в смехе Карами. — Знакомство, говоришь, свел с американцем? Еще, может, скажешь, в друзья к нему записался?
— Не веришь — не надо. Можешь считать нас за врунов. Сейдо нанялся к американу слугой.
— Вот это другой разговор! Слуга — это больше на правду похоже. Ваш Сейдо только в прислужники годится. Дорогу может указать, на охоте подсобить. Но чтоб дружбу водить — этому никогда не поверю. Не бывать такому, чтобы американец выбрал себе в друзья вашего Сейдо. Ладно, это я так, к слову... А когда они вернутся?
— Спроси чего полегче. Может, к вечеру вернутся, может, вместе в Анкару укатят. — Деду все трудней было сдерживать раздражение, но Карами будто и не замечал этого.
— Я тоже гостей поджидаю. Американцы обседались опять приехать, не сегодня, так завтра. Понравилась им охота на кабанов. Как только Сейдо вернется, дайте мне знать. У меня дело есть к его американцу.
— Какое еще дело? На что он тебе сдался?
— Как на что? Надо ж его на ночевку определить.
— Ишь ты! А мы, по-твоему, не найдем, где гостя уложить?
— Конечно, не найдете. Куда вам! У вас, поди, и чая не найдется, чтоб гостя напоить.
— Не волнуйся, найдется.
— Может, и кофе у вас есть?
— Может, и кофе... Не твоя забота.
— Американцы привычные перед сном молоко пить.
— Раздобудем для него и молоко.
— Ему мягкая постель нужна, кровать с пружинами, чистая простыня.
— Чем богаты, тем и рады. А не понравится — пускай в машине ночует.
— А по утрам им нужен сытный завтрак. Мед-то у вас имеется?
— Без меда обойдется...
— Ну хотя бы варенье?..
— Не водится.
— Вот видишь! Вы и гостя-то принять не можете по-людски. А у меня варенье из розовых лепестков.
Терпению деда подошел конец. Еще немного, и он вытолкает Карами взашей. Дед так раскипятился, что, пожалуй, назло Карами предложит американцу погостить у нас.
— Не упрямься, Эльван-чавуш. Я не корю тебя бедностью и не похваляюсь богатством. Речь о другом — нельзя нам перед иностранцем лицом в грязь ударить. Он должен увидеть нашу жизнь в наилучшем свете. Ему на любой вопрос надо дать правильный ответ. Вы же ни бельмеса по-американски не знаете. Как же беседовать будете? Я тоже, положим, не знаю. Но мои дочки в городе учатся. Они по-английски понимают, а английский и американский — похожие языки. Уж они-то с ним объяснятся. Вот почему я говорю: как только вернутся с охоты, дайте мне знать.
Дед промолчал. Все равно бесполезное дело — спорить с Карами, он отродясь никого не слушал. . .... .
Только Карами удалился восвояси, мама съязвила:
— Даром что этого пройдоху зовут Карами. Ему больше
подошло бы зваться Харами — грабитель. И куда мир катится? В прежние времена разве кто осмелился б с такими разговорами к людям лезть? Зазорным считалось. А от этого прощелыги только и слышишь: «Я, мне, мое». Аж звон в ушах стоит. Хоть бы покраснел разок! Совесть всяческую потерял. Где это видано — людям в глаза говорить, что у них в доме чистой простыни не найдется! Подумаешь, пружинной кровати нет! У него зато и кровати есть, и куча чистых простыней. Вот пускай и стелет своим ненаглядным американцам и пускай дочерей своих укладывает с ними спать. Сводник проклятый! Прости меня, господи...
— Молчи, сноха! — прикрикнул дед на маму. — Карами не виноват. А виноваты те, с кого он пример берег. Те, кто превозносит американов до небес. Те, кто зазывает их в нашу страну, кто нас им на посмешище выставляет. Виноват мой глупый сын, что сути их не видит. Он считает их добренькими, щедросердыми, заискивает перед ними. Да и не он один. Полдеревни таких глупцов. Тот от природы дурак, кто на их помощь рассчитывает. Сейит тоже надеется на помощь этого американа. Это и слепому видно.
Наступил полдень. Я по-прежнему места себе не находил. Знать бы наверняка, впрямь ли они поехали в Хелледже, я бы туда побежал. Но они могут быть совсем в другом месте. Сам не заметил, как очутился за деревней. Вдруг откуда-то издалека, со стороны деревни Кашлы, донеслись до меня крики: «К вам бегут!..», «Стойте!..», «Бегите!..»
Что бы это могло значить? Отсюда, из низинки, ничего не было видно, и потому я кинулся обратно к дому и пулей взлетел на крышу. Теперь я мог разглядеть в Чайырлы множество черных точек, а от Кашлы бежала группа людей. Ага, значит, началась облава на кабанов. Черные точки — это и есть кабанье стадо, и оно несется прямиком на нашу деревню. Я кубарем скатился вниз.
— Деда, деда! Кабанов гонят в нашу сторону!
— Приехали, значит... И не к нам, а в Чайырлы.
— Деда, а могут кабаны ворваться в деревню?
— Могут. Надо бы предупредить народ, чтоб спрятали детей и чтоб никто на улицу не выходил. Хотя, конечно, кабаны могут повернуть и в Чюрюкташ.
Я снова забрался на крышу и закричал что есть мочи:
— Эй, люди! Американцы гонят кабанов прямо на нас! Спасайтесь!
Ашык Мехмед тоже оказался на крыше своего дома и тоже во все горло кричал:
— Спасайтесь! Спасайтесь! Кабаны бегут!
Заскрипели створки ворот, захлопали двери, собак загнали с улиц во дворы. Женщины, дети поднялись на крыши своих домов. Я издали заметил Гюльнаре и помахал ей рукой, она улыбнулась в ответ.
Два зеленых автомобиля понеслись прямо к Еникесику и остановились. Из них вышли несколько человек, понеслись к тугаям и там залегли на полянке за большим валуном. Кабаны бежали на них. Хорошо, что дед не видит, наверняка бедные животные попадут под пули. Еще подкатили две машины, из них вывалились человек восемь-десять, в том числе две женщины. Они все тоже залегли неподалеку от первой группы.
Еще чуть-чуть — и начнется пальба. До чего ж мне этого не хотелось! Я мысленно заклинал кабанов развернуться назад, но ведь и там их поджидала опасность — со всех сторон обложили их охотники. На прошлой неделе убили двух кабанов, а нынче, видать, много больше поляжет. Эх!.. Черный день наступил для кабаньего рода...
Я и не заметил, как дедушка оказался рядом со мной. Он вздохнул и вслух повторил мою мысль:
— Черный день для кабанов наступил, внучек.
Тут-то и началась пальба. Те из кабанов, что успели выскочить на полянку, так и не развернувшись, резко взяли налево. Ружейные залпы пришлись им по правому боку. Клубы дыма взвились над поляной. Раз, другой, третий... Американцы стреляли без передышки. Пуль у них много, вот и не жалеют их. Один за другим повалились на землю четыре зверя, потом еще три. А когда появились детеныши, то пальба не только не ослабела, а, наоборот, усилилась. И с детенышами расправились. Я глаз не сводил с кабанов, которые изо всех своих сил неслись к тугаям. Кажется, им удалось спастись. Вот некоторые бросились в воду и быстро поплыли вниз по течению. Дым от ружейных выстрелов медленно рассеивался. Американцы больше не стреляли, они вышли из своей засады и не спеша приблизились к распростертым на земле кабанам. Не доходя до них нескольких шагов, они опять начали стрелять по уже недвижным животным. Потом, схватившись за кабаньи ноги, оттащили их в сторонку.
Я слез с крыши и побежал к охотникам. Многие из наших тоже спешили туда, но я оказался в числе первых.
Американцы смеялись и все время повторяли друг дружке: «Порк, порк, порк», «Порк пирзола, порк пирзола» (Свиная отбивная (англ.-тур.).). Смотрю, бегут Пашаджик и Мемишче. Около американцев стоял и староста Бага Хамза. Подкатил Карами на своем джипе.
Богатая добыча у американцев — четыре взрослых кабана и две амки с поросятами. Они не переставали смеяться и пожимать друг угу руки. Женщины обнимали и целовали мужчин, мужчины обнимали и целовали женщин.
Подкатил ихний грузовик, крытый брезентом, и они все вместе побросали кабаньи туши в кузов. Я приметил среди толпы Баки Ходжу и Пузатого Бехчета из Чайырлы. Они тоже помогали укладывать кабанов в машину.
Карами выскочил из своего джипа и, стягивая на ходу шапку, побежал к американцам.
— Добро пожаловать! — приветствовал он их. — Добро пожаловать, господа хорошие!
Он с каждым по отдельности поручкался. Некоторые из американцев узнали Карами и обрадовались ему как старому знакомому. Они вытащили из карманов сигареты и подарили ему. Несколько пачек, а кто знает, сколько штук в каждой пачке.
— Милости просим в нашу деревню. Мой дом всегда открыт для вас, — так и сыпал словами Карами. — Разведем огонь, как и в прошлый раз, сможете пожарить мясо. Уж мы вас ждали, ждали...
На сей раз с американцами был другой переводчик.
— Нет-нет, — ответил за американцев переводчик. — И не настаивайте на приглашении. Нынче они решили остановиться в Чайырлы. Там уж готовят застолье. А на следующей неделе будут гостить в Кашлы. Мы уже приглашены туда. Если хотите, можете присоединиться к нам. Пожалуйста, мы не против. Каймакам-бей уже поджидает нас там. Удачная сегодня получилась охота. Американцы не хотят здесь задерживаться, сегодня же уедут обратно в Анкару. Может, одного или двух кабанов поджарят здесь и съедят на обед, а остальных заберут с собой в город. Они говорили, что собираются одного поросенка поднести в подарок своему послу, чтобы показать, как удачно поохотились.
Пашаджик не прочь был присоединиться к гостям, но ему не хотелось идти одному, и потому он вопросительно взглянул на Карами, а тот замотал в ответ головой:
— Нет, к сожалению, не могу. У меня нынче вечером гости. Вот если б американцы приехали прямо к нам, тогда другой разговор. А так неудобно получается. Послушайте, приезжайте к нам на следующий выходной. Рады будем оказать гостеприимство. Приезжайте! Пора уже разделаться с этими погаными тварями, кабанами. Благодаря вам мы наконец избавимся от этой напасти.
Переводчик перевел американцам слова Карами, и они в ответ закивали головами:
— Спасибо, непременно приедем.
И сели в свои машины. Карами тоже завел свой джип, к нему подсели несколько наших, и они укатили обратно в деревню, остальные ушли пешком. А я с ребятами остался на полянке. Там до сих пор сильно пахло порохом и дымом, на земле кой-где виднелись лужицы крови. Интересно, где притаились те кабаны, которым все-таки удалось уцелеть?
В деревню я возвращался уже под вечер. Я нарочно пошел по той дороге, которая ведет к нам из Чюрюкташа — отец со своим американцем, по моим расчетам, могли вернуться только этой дорогой. На душе у меня по-прежнему кошки скребли. О чем только я не передумал, пока брел по пустынной дороге! А вдруг отец, чтоб похвастать перед американцем, выпустил все-таки куропатку? Если он гак и сделал, то она без меня ни за что не захочет вернуться в клетку. Ну почему он не взял меня с собой? Почему? После того случая с Кадиром я никогда не открывал клетку вдали от дома.
У меня за спиной заурчал мотор автомобиля, я повернулся и со всех ног кинулся ему навстречу. Но они промчались мимо меня, насилу успел отскочить в сторонку. Однако почти на въезде в самую деревню машина все-таки затормозила, отец, наверно, попросил об этом американца. Дверца распахнулась, и отец поманил меня рукой, а когда я подбежал, сказал:
— Вот, Харпыр-бей, это и есть мой сын Яшар, тот самый, что приручил куропатку.
Американец пожал мне руку. Пальцы у него холодные и мягкие, зато очень длинные.
— Хорош твой куропатка, мальчик. Очен хорош. Бери гуд. Он потянул меня за руку и усадил рядом с собой. Машина
тронулась. Я первый раз в жизни ехал в машине. Ужасно интересно, как она, слегка покачиваясь, несется вперед все быстрей и быстрей. На повороте к нашему дому вдруг выскочил Карами и замахал руками.
— Стой! — кричал он. — Остановитесь!
Харпыр-бей нажал на тормоз. Карами подбежал к водительскому окну, сунул руку, поздоровался с американцем. Потом, обращаясь к отцу, затараторил:
— Давай, Сейдо-эфенди, выходи из машины! Наш уважаемый гость собирается, видно, заночевать в деревне. Не так ли?
— Да, — растерявшись, ответил отец, но тут же взял себя в руки. — Да, собирается. А что? Мы отлично поохотились, завтра продолжим. Он подстрелил десять куропаток, и я пять. Он хочет завтра опять поехать на охоту и потому заночует у нас.
— Не у вас, а у меня! — ответил Карами. — Я уже говорил об этом с твоим отцом Эльваном-чанушем. Упрямый старик никак в толк не возьмет, что американцу в моем доме лучше будет. Но ты, надеюсь, понимаешь, что вам его и уложить негде будет. Они, эти американцы, привычные к хорошей постели, ему кровать нужна. Есть у тебя кровать с пружинами? То-то же, нету! Ему и еда особая нужна. И чистоту они любят. Что ты можешь ему предложить? Есть у тебя молоко, айран, чай, кофе, мед, варенье, сыр? Нету. А у меня — в избытке. Ты вот что, не обижайся на мои слова. Я говорю не для того> чтоб уколоть или попрекнуть. Боже упаси! Мы с тобой добрые соседи, односельчане. Вот я и хочу выручить тебя в трудный час. Помогу принять гостя как следует. Скажи, пусть заворачивает машину ко мне.
— Нет, Карами-ага, — замотал головой отец. — Неудобно мне. Мы с ним с раннего утра не разлучаемся. В Айватлы побывали, там он повстречал своих друзей, они уговаривали его остаться с ними, но он не согласился, потому как обещался у меня побывать. Как же мне сейчас сказать: не ко мне иди, а вот к этому, другому, человеку?.. Стыдно.
— Ничего не стыдно! Ведь и ты будешь с нами.
На этом отцовское сопротивление было сломлено. Он молча повесил голову: мол, делай как хочешь. Карами склонился над водительским окошком:
— Заворачивайте, почтенный, к моему дому, гостем будете. Харпыр-бей вопросительно глянул на отца и, убедясь, что тот не
имеет ничего против, кивнул головой. А Карами, как всегда, суетился, сыпал словами:
— Сегодня вы будете моим гостем у меня дома.
Отец сидел в машине мрачный и унылый.
А Карами показывал пальцем:
— Вот мой дом, разворачивайте машину. Туда, туда! Харпыр-бей развернул автомобиль, и мы сквозь распахнутые
широкие ворота вкатили на просторный двор Карами. Американец поставил свою машину рядом с джипом. Он первый вышел из машины, мы с отцом — следом. Клетка с куропаткой все еще стояла на заднем сиденье, рядом с ружьями. Я тихонечко потянулся и вытащил клетку из машины. Вот она, моя родненькая, опять со мной! Я прижал клетку к себе так, словно она была частью моего тела, которую оторвали, и я хотел, чтобы она опять прижилась. Харпыр-бей подошел ко мне и погладил по голове:
— Ты иметь очен хороший куропатка. Она есть очен хороший. — И опять провел рукой по моим волосам: — Гуд куропатка, очен гуд.
А Карами тем временем улещивал отца:
Знаешь, Сейдо-эфенди, мою веранду, ту самую, что выходит на реку? Красота! Мы там постелим толстую кошму, сверху ковры, мягкие ковровые подушки. А то можно, как у них принято, поставить посередке стол со стульями. Как лучше будет, Сейдо-эфенди? Давай поднимемся, ты мне посоветуешь. — Он и Харпыра-бея взял под локоток: — Милости просим наверх.
Пока они втроем поднимались по лестнице на веранду, я, не чуя под собой ног, понесся с клеткой домой.
— Дедушка, дедушка, смотри, я куропатку принес! — закричал я.
— Аи да молодец! — обрадовался дед. — Ну, ставь ее на место. Значит, уберег он твою куропаточку. И то слава богу. Беги, пусть мама даст тебе для нее пшеницы и конопляного семени. И воды налей ей. Они ведь небось не догадались за цельный день напоить-накормить птаху. Эх-хе-хе, народ!
Я подсыпал куропатке зерна, поставил плошку с чистой водой. Потом мы вместе с дедом долго любовались, как сумерки наступают на наши горы. Чобаны гнали скот к жилью. Издалека доносился звон колокольцев. А вот Хасан появился из-за холма Бедиль, погоняя коров. Становилось все темней. Над дворами завились дымки очагов — женщины готовили ужин. Я увидел Гюльнаре, она шла по воду. Над Шами поднялась в небо красная луна. Ночь будет ясная...
— А что, сынок, отец остался у Карами? — спросила снизу мама.
— Да. Карами уговорил его. Американец останется там ночевать.
— Не иначе как до утра пропьянствуют, — с досадой обронила мама.
— Наверно, — согласился я.
— Отец говорил, что будет пить?
— Нет, Карами говорил, что угощать будет. Значит, вино подаст.
Как раз в этот момент появился отец с тремя тушками куропаток.
— Я убил пять штук, — похвастался он. — Две оставил у Карами. А Харпыр-бей подстрелил десять. Ну и стрелок он, доложу я вам! Хоть бы разок промахнулся! У них в Балгате, оказывается, есть такое место, где они тренируются в стрельбе из ружей. Он мне рассказывал, как там все устроено. Летят гипсовые утки и куропатки, и они пуляют по ним. Чтоб глаз верней стал. Бери, жена, птицу, приготовь на ужин. А я ухожу обратно. Славно поохотились нынче. Да, американец почти наверняка пообещал мне работу. Я хотел привести его сюда, но Карами, проныра, к себе переманил. Уж чего только не сулил, как только не уламывал! Уговорил все-таки. Может, оно и к лучшему? Ладно, пойду я, вы меня не ждите. Ах, да! Хотите, по-американски говорить стану? Я уж по-ихнему выучился немного. Ви есть кушать, я есть уходить. Гуд, очен гуд. Ви есть не ждать меня, понимай? Не ждать.
Мы и не собирались ждать его. Мы вообще его не ждали и на его охотничью добычу не рассчитывали.
— Иди, Сейдо-эфенди, иди, — махнул рукой дед.
— Только не пей много! — крикнула вслед мама. — Еще чего доброго упьешься и блевать станешь в чужом-то дому. Сраму не оберешься. Слышишь, что тебе говорят? Не пропей остатки разума!
После ухода отца мать взялась за приготовление куропаток. Сначала ошпарила их кипятком, чтобы перо легче сходило, потом ощипала, осмолила на огне, выпотрошила. Через час она уже подавала на стол отваренных куропаток с булгуром. Вкусный получился ужин.
От еды я разомлел, и меня стало клонить ко сну. Но внезапно одна мысль пронзила меня, и сна как не бывало. Они ведь завтра опять пойдут на охоту и опять захотят взять мою куропатку! Нет, ни за что не отпущу ее. Чего бы ни стоило, уговорю отца взять меня с собой. С отца станется, захочет выхвалиться перед американцем и откроет клетку — никуда, мол, не улетит. А она как раз улетит. Ищи тогда ветра в поле. Может, спрятать клетку у тетушки Шефики и дяди Кадира? Однако нет у меня доверия к дяде. К тому ж отец без труда догадается, куда я спрятал куропатку.
Что же делать? Как быть?
9. АМЕРИКАНСКИЙ ДОЛЛАР
В этой главе рассказ ведется от лица Эльвана-чавуша
«Отчего бы мне не сходить в дом к этому мерзавцу Карами?» — сказал я себе после ужина. Сказал — и пошел. Любопытно мне было послушать своего сына-пустомелю, этого бахвала Карами, заезжего американа тоже занятно послушать. Об чем они там речи ведут?
Любопытство, может, и не одолело б меня, если б из нашего двора не была видна та самая веранда Карами, что выходит на речку. Хозяева зажгли большую керосиновую лампу и повесили ее под потолком, так что яркий свет заливал все вокруг — и накрытый стол, и танцующих дочерей Карами, и радиолу, на которой крутилась пластинка:
По дороге в Полатлы
Шли молодки, веселы... •
Карами не взял на цепь своего дворового пса, и тот со злобой кинулся на меня, аж захлебнулся лаем.
— Цыц, проклятущий! — прикрикнул я на него. — Чего на своих лаешь? — И шепотом добавил: — Ишь, весь в хозяина.
На шум выглянул сын Карами Невзат.
— Дедушка Эльван пожаловал, — сообщил он старшим. Карами в молодые годы довелось отсидеть срок в тюрьме, оттуда
он вернулся ласковым да обходительным в речах. Вот и меня встретил по всем правилам:
— Кого мы видим! Радость какая! Проходи, Эльван-чавуш, гостем будешь. — Он поднял рюмку с вином и громко произнес: — Вот человек, которого я больше всех в деревне люблю. Позволь поцеловать твою руку, дорогой Эльван-чавуш.
Мой сын-дурень тоже поднялся со стаканом в руках, голова низко опущена. Староста Бага Хамза и Пашаджик подошли ко мне и с притворным почтением поцеловали мне руку. Как-никак я им в отцы гожусь.
Американ поначалу и не думал вставать, но, увидев, как все приветствуют меня, тоже приподнялся — решил, видно, что важный гость пожаловал. Он уже порядком набрался, его качало из стороны в сторону. Телом он был сухой — палка палкой, а глазища круглые да выпуклые, ни дать ни взять пучеглазая жаба в очках.
Они вроде бы недавно приступили к выпивке, всего-то бутылку и выдули, но уже сильно захмелели. Хороши, ничего не скажешь. Среди разной снеди на столе возвышалось блюдо с жареными куропатками. Сидели они на миндерах (Миндер — тюфячок для сидения на полу.), опираясь спинами о подушки.
— Присаживайся к нам, Эльван-чавуш, — предложил хозяин. Виданное ли дело, чтоб отец с сыном вместе пьянствовал?
— Не беспокойтесь. Я тут, в сторонке, посижу. Я не ради выпивки пришел, просто хотел послушать ваши разговоры. Не обращайте на меня внимания.
Куда там! Разве их переспоришь?! Сейдо выбрался из-за стола и уступил мне свое место. Карами и Пашаджик меня силком усадили, а Сейдо, сказали они, пойдет в другую комнату, он уже свое выпил. Под конец все потеснились, и Сейдо тоже место отыскалось.
— Харпыр-бей подстрелил сегодня десять куропаток, — заливался Карами. — Пять отдал нам. Широкой души человек. А знаешь почему? Потому что он, можно сказать, из нашенских, из крестьян. Его отец у них там в Америке свиней выращивал. Но сам Харпыр-бей свинину не любит, никогда не ест. Ему куропатки больше по вкусу. Совсем как нам. Он долго учился и стал инженером по самолетам. Америка дает нашей армии самолеты. А он предлагает, чтобы Турция построила себе авиационный завод, но другие американцы с этим не согласны. И наши умники-разумники в правительстве тоже не согласны. «На что нам авиационный завод, — говорят они. — Построить его — дело трудное. Пускай лучше Америка снабжает нашу армию своими самолетами». Он все это рассказал моим дочерям, они с ним по-английски и по-американски говорили. Я все понял из их разговора. Короче говоря, мы пожарили пять его куропаток и остальных, что остались у него в машине, выпотрошили, чтоб не протухли. Правда, ничего бы с ними не сделалось всего за один день, но пускай он видит, что и мы не лыком шиты, понимаем, что к чему. Ну, за твое здоровье, самый старый аксакал нашей деревни! Выпьем!
Я подумал, что не будет большой беды от двух-трех глотков. Давненько я не пил. У нас в доме припрятано несколько бутылок, я их берегу для дорогих гостей. У богатых, ясное дело, вино да ракы рекой льются, и мяса у них горы. А нам, беднякам, хорошо, если раз в году доводится отведать. Карами и раньше в бедняках не числился, а в последние годы и вовсе в силу вошел. Удача так и валит к нему. Сын у него, пока в армии служил, научился машину водить, сам Карами тоже обучился этому делу. Вот и купил джип, трактор купил. Дочек старших послал учиться в городскую школу. Одну зовут Невин, другую — Несрин. Они тоже поцеловали мне руку. А потом сменили пластинку на радиоле. Оказывается, решили для гостя сюрприз устроить. Это была американская пластинка.
Мы на солнышке сидели,
Веселились, песни пели...
Мы в деревне уже знаем эти слова наизусть. С утра до вечера крутят дочери Карами эту пластинку, с души уже воротит. Но Харпыр-бей по-настоящему обрадовался:
— Сэнкю, большой сэнкю. Спасибо... Я имею жена Бетти, она очен любить эта песня.
Жена Карами принесла еще одно блюдо с куропатками. Мне положили на тарелку самые лучшие куски — ножку, грудку, но я отказался:
— Спасибо, сыт. Мы уже ели сегодня куропаток.
Однако слушать меня не стали, подвинули мясо в мою сторону. Я же в свой черед передвинул тарелку Харпыру-бею. Он уже расправился с двумя куропатками, но ломаться не стал, приступил к третьей порции. Пашаджик налил ему ракы, он единым духом опорожнил бокал.
— Гуд, вери гуд, — сказал он, облизывая губы.
И я хотел не хотел, а поддался общему настрою и сделал несколько глотков. Отлегло у меня малость от сердца, захотелось поболтать с диковинным гостем.
— Послушай, дорогой Харпыр-бей, растолкуй мне одну вещь. Никак я, старый, в толк не возьму, зачем вы, американы, к нам приезжаете? Ну, приезжали бы поодиночке — еще туда-сюда. Так нет же, целыми полчищами прибываете. Вам что, дела нет у себя в стране? Пока вы здесь, у нас, живете, кто же у вас землю пашет, зерно сеет?
— О, йес, в Америке много разных дел есть. Но мы имеем много, очен много машины. Земля пахать — машины, зерно сеять — машины, урожай собирать — машины. В Америке все работы делать машины. Человек работать мало, машины работать много.
— Здесь тоже вашу работу делают машины?
— Так, так, здесь мы тоже иметь много машин. Наша страна дает много разные машина для Турция. Турки — наши друзья. Мы делать прогресс для Турция, большой прогресс.
— А я гляжу, вы всё больше об охоте помышляете, не о прогрессе.
— О, йес, охота — вери гуд. Здесь есть много куропатка. Красивый, гуд страна!
— Мы за-ради тебя готовы всех наших куропаток перестрелять! — встрял в нашу беседу Пашаджик. — Раньше, бывало, мы из мяса куропаток готовили кавурму, теперь просто жарим. Хочешь, и для тебя кавурму приготовим? Возьмешь с собой в Анкару, всю зиму кушать будешь.
— Гуд! Вери гуд!
И Карами не утерпел, влез в разговор. Разве он даст себе труд удержать язык за зубами?
— Мы ради друзей жизнь отдать готовы! Ты, Харпыр-бей, — наипервейший наш друг, к тому же проживаешь в доме Теджира Али. Это ж надо — такая удача!
— Я очень полюбить куропатка Сейита. Красиво поет. Я влюбился...
— Да, славная птичка. Яшар, сынок Сейита, приучил ее к рукам. Второй такой не сыщете во всем нашем крае. Если отпустить ее в лесу, она на другой день сама возвращается домой и других куропаток с собой приводит. Вот такая удивительная птица!
При этих словах сердце мое екнуло. Таилось какое-то зло в таких разговорах. А какое — я пока и сам не знал.
— Я иметь желание покупать куропатка Сейита. Я иметь много денег. Хочу давать за куропатка много денег, много патроны, руджио. Вы будете продавать мне своя куропатка.
— Неправильно вопрос ставишь, Харпыр-бей. Разве Сейит не понимает, что у друзей денег не берут? Он тебе подарит куропатку — и весь сказ. При чем тут деньги? За так отдаст. Правда?
И Карами, и Пашаджик, и староста в один голос заладили:
подарит Сейит куропатку, и все тут. А Харпыр-бей тем временем завел разговор с дочерьми Карами, стал им по-американски расписывать, что за прелесть наша куропатка. У меня от этих разговоров сердце в комок сжалось.
— Нет, Харпыр-бей, — решился я наконец заговорить, — ты эти мысли из головы выкинь. Знаем мы цену настоящей дружбе и для друга впрямь ничего не пожалеем, но куропатка — статья особая. Не можем мы ее подарить тебе. Мой внук Яшар вырастил ее, приручил, он любит ее все равно как родную. Если отнять ее у него, он рассудок с горя потеряет. Проси любую другую вещь — ничего не пожалеем. Хоть глаза мои попроси, с радостью отдам. Но только не куропатку.
— Я буду давать много деньги.
— Не об деньгах речь, — вмешался мой сын Сейит. — Не об деньгах...
— И впрямь, при чем тут деньги?! — затараторил Карами. — Без денег отдаст, просто так...
И Пашаджик туда же:
— Деньги, они такие — то есть, то нету. Деньги — пустое! То ли дело настоящая дружба.
— Был человек — нет человека, были деньги — нет денег. Не в деньгах счастье, а в друзьях. — Это староста Хамза голос подал.
— Ради друга мы жизни не пощадим!
— Есть ли что в этом мире дороже дружбы?
— Я имею желание давать пятьдесят доллар за куропатка.
— Что-о? — опешил Карами. — Это ж на наши деньги будет семьсот лир! Сумасшедшие деньги! За семьсот лир можно, пожалуй, молочного бычка купить. Валлахи-биллахи!
— Хватит! — крикнул я. — Пустой это разговор. С чего вы решили, будто продается наша куропатка? Мы здесь разве для торгов собрались? Не продается куропатка, и хватит языки чесать!
— Я давать сто доллар!
У Карами аж зубы щелкнули.
— Ну и ну! Полторы тыщи лир! Столько взрослый буйвол стоит. Я свой джип за тыщу купил, за две тыщи отремонтировал. Он мне всего в три тыщи обошелся. А тут какая-то куропатка полавтомобиля стоит. Слыханное ли дело? В голове не укладывается.
•Ну, выпьем, друзья, еще по одной ради такого случая. Ваше здоровье! Живи сотню лет без горя, почтенный Харпыр-бей.
— Да, да, будем пить за дружба! — поднял свой бокал Харпыр-бей.
Дочки Карами по новой завели американскую пластинку.
Сделай потише, доченька, — сказал Карами, — а то за музыкой слов не слыхать. Где Сейит? Куда подевался? Сейит, иди сюда!
Слышал, наш гость согласен сотню долларов отвалить за твою куропатку? Что ты на это скажешь? Это по-нашему будет полторы тыщи лир. Жизнью клянусь, предложи мне кто пять долларов за моего охотничьего пса, не задумываясь отдал бы. Я бы его и даром отдал. А тут сто долларов!
— Не в деньгах дело, — промямлил мой сын Сейит. И вдруг окрепшим голосом докончил: — Мой Яшар души не чает в этой птице, а потому речи не может быть о продаже. Если Харпыру-бею понадобится моя душа — отдам, но куропатка не моя, а Яшарова.
— Болван! — вскрикнул Карами. — Зачем ему твоя паршивая душонка? Ему куропатка нужна, а не ты сам вместе со своей душой. Пойми наконец, об чем тебе толкуют, дурачина! Ку-ро-пат-ка! Долго будем мы тебя уламывать?
— А вы меня не уговаривайте! Я и без вас понимаю, что к чему. Мой сын любит эту куропатку как родную.
— Поймает мальчишка другую, приручит ее. Не сошелся же свет клином на одной этой пичуге.
— М-да, богаты наши края куропатками.
— Еще какими! На килограмм потянет каждая. И все крапчатые, голосистые. — И Карами тихонько завел песенку:
Отпустил я куропатку
На часок из тесной клетки.
Пусть приманит песней сладкой
Друга, что сидит на ветке.
Люблю, грешный, куропаток! Ох как люблю! Вот и Харпыру-бею пришлись они по душе. Тыщу пятьсот лир готов отвалить. Шутка ли! Нынче за две тыщи жену можно взять. Честно ли брать с него такие деньги? Попроси он мою куропатку, я бы ему просто подарил ее. Пускай завтра берет ее с собой на охоту и, если не передумает, пожалуйста, пускай в Анкару увозит. Быть мне презренным ослом, если возьму с него хотя бы один куруш! Пусть падет проклятие на весь мой род, если я возьму хотя бы один куруш.
Карами в такой раж вошел, что вытащил пистолет и давай палить в воздух. Одна гильза упала рядом со мной, я взял ее в руки. Теплая!
— Послушай меня, мистер Харпыр! Послушай, друг. У тебя есть автомобиль, у меня — джип. Оставим завтра твой автомобиль здесь, а сами на моем джипе махнем в горы. Возьмем с собой мою куропатку. Ей-богу, она не хуже Сейитовой. Там, около Айватлы и Хелледже, такие куропатки водятся — просто чудо! А пожелаешь, еще выше в горы поднимемся, где дубняк начинается. Приглянется тебе моя куропатка — отдам и глазом не моргну. Ты этим голодранцам сто долларов готов отдать, а они еще нос воротят. А видали
они когда-нибудь такие деньги? В глаза не видывали, нюхом не нюхивали!
Тут уж я не стерпел:
— Ну и что с того, что нам не довелось за американский доллар подержаться? Иншаллах, и не доведется. Не о деньгах речь. У куропатки хозяин есть — мой внук Яшар. Он без этой куропатки жить не может. Вот о чем речь.
— И я о том же толкую, — вмешался в разговор Сейит. — Деньги в этом деле ни при чем.
— А раз ни при чем, так чего вы фордыбачитесь? Чего, спрашиваю?
Ох и зло меня взяло! Совсем озверел, гад, — готов моему Сейиту в глотку вцепиться, ни слушать нас, ни понимать не хочет.
— Если не понимаешь, Карами-эфенди-ага, повторю, — повысил голос Сейит. — Мой сын души не чает в этой куропатке. В другом случае я бы и думать не стал, подарил бы Харпыру-бею и о деньгах не заикнулся. Не из таковских мы, чтоб жмотиться для друзей. Да пусть он попросит у меня что угодно, не пожалею. Но куропатка не моя. Тут уж я ничего поделать не могу. Ребенка я ни в жисть не обижу.
— Ребенок — святое. Ради дитяти и гордый йигит спешивается, Харпыр-бей.
— Перед младенцем и падишах на колени опустится...
— Послушайте, Эльван-чавуш и Сейит, мы вас обидеть не хотим. Просто беседуем. Послушайтесь доброго совета: не упускайте из рук такие деньги. Ведь задарма, можно сказать, идут к вам.
Ну что за бестолочи! Мы им про одно, они — про другое.
— Сколько раз повторять: не о деньгах речь! — перешел на крик Сейит. — И чего ты, Карами, заладил: деньги, деньги, деньги?.. Будто в них все счастье. И вообще, с чего ты взял, что мы собираемся продавать куропатку?
Молодчина мой сын! Ишь как отбрил! Что ни говори, а моя кровь! Но Карами так просто не прошибешь.
— Ладно, не хочешь брать деньги, так возьми хотя бы ружье и патроны. Он же предлагает...
— Ничего нам от него не нужно! Ни куплей-продажей, ни обменом не занимаемся. А если так уж вас приперло, спросите ребенка, хочет ли он отдать свою куропатку. Согласится — мы с легким сердцем подарим нашему гостю куропатку. Будь Яшар взрослый, мы бы приказали ему. Но ведь ребенок же, ребенок! Мы с отцом так полагаем.
— Выходит, ни денег, ни ружья взять не хотите?
— Богом клянусь, не хотим.
— Тогда попросите что-нибудь другое.
— Ничего просить не будем. Да предложи он нам хоть новехонький самолет, и то не взяли бы. Мы не корысти ищем. Для настоящего друга последней рубашки не пожалеем.
— А чем он тебе не друг?! Устроит на работу у своих же, американцев, тебя устроит, жену твою устроит, Али устроит, может быть, и для Яшара дело подыщет. Чем не друг? Он ведь большой человек, инженер по самолетам. Он все может.
— Погоди, Карами, — вмешался я. — Ты так говоришь, будто вопрос уже решенный. Зачем попусту языком молоть? Давайте лучше к закускам вернемся. Еда остыла, ракы согрелась. Выпьем-ка по маленькой. Гость устал, мы устали. Постели ему постель, да и нам на боковую пора.
— Постель для него уже готовая. Я ему кровать с пружинами уступаю, что стоит в моей комнате. Я купил эту кровать в Анкаре, оттуда аж пер, и ничуть не жалею. Знаете, как эта кровать называется? «Райское ложе», вот как! Пускай спит на этой кровати, а укрывается одеялом, купленным у кочевников. Дочери обрызгают одеяло розовой водой, чтоб пахло приятно. В изголовье поставим хрустальный графин с водой — пускай пьет, если захочет. Ему приглянулся мой войлочный ковер, так я ему с утречка этот ковер в автомобиль суну. Это будет мой подарок ему. Не зря говорится: человек человеку цену знает, а меняла — только деньгам.
И Карами по-свойски хлопнул американа по колену.
— Скажи-ка, Харпыр-бей, этот войлочный ковер гуд?
— Гуд, очен гуд!
— Раз гуд, бери себе! Дарю! Деньги — ноу, ноу мани. Понимай? Такой поступок Карами ошарашил моего сына (я видел это),
больше того — задел за живое. Вот, мол, думает он, Карами американу ковер дарит, а я в такой малости, как куропатка, отказываю... Ох, чует мое старое сердце, добром все это не кончится. И ничего я поделать не могу. Сейит цельных два дня ждал этого прохвоста в Анкаре, притащил к нам в деревню, в горы возил, обихаживал. А сейчас Карами ему поперек пути становится, отбивает у него американа.
А ведь это еще с какой стороны посмотреть, который из подарков ценнее — ковер или Яшарова куропатка. Я своего сына насквозь вижу. Мне ли не понимать, как он сейчас крутит в голове и так и этак, чтоб дело уладить. Не будь меня здесь, он наверняка не устоял бы. Но и я не собираюсь пускать все на самотек. Уж мы с моим Яшарчиком придумаем что-нибудь, чтоб уберечь куропатку.
Американ чего-то там болтал без умолку, дочери Карами одну за другой накручивали пластинки, хозяйка подала нам кофе, Пашад-жик затянул песню, а я все думал и думал, до сих пор думаю. Уйти бы из этого поганого дома, но как оставить Сейита наедине со всей этой сворой? Они его вмиг облапошат. «Терпи, Эльван-чавуш, ерпи!» — скомандовал я самому себе. Пускай сначала американ уляжется спать, пускай гости разойдутся, вот тогда и мы с Сейдо уберемся восвояси. С моего сына-дурня глаз спускать не след...
Думаете, мне не жаль сына? Еще как жаль. Он ведь, бедняга, весь истерзался. То руки потирает, то пальцы ломать принимается. Для него встреча с американом — редкое везение, и если он упустит свой фарт, то, почитай, всем его мечтам конец. Он станет навроде того кукурузного стебля, чьи корешки червяк источил, — на глазах зачахнет. Я себе душу наизнанку вывернул, чтоб хоть чем-нибудь сыну пособить. Наконец надумал кое-что.
— Время позднее, любезные, — говорю я. — И гостю и хозяевам пора спать, тем более что завтра с утра пораньше вам на охоту отправляться. А вечерком милости просим к нам, к нашему столу. Нынче Харпыр-бей отведал вино богача, пускай завтра отведает бедняцкого хлебушка. Позовем Мухаррема из Авшара с его сазом, хорошие песни послушаем. Будет и у нас застолье, может, лучше, может, хуже, но не так, как здесь.
— Уж если за что берешься, так делать надо наилучшим образом, — обозлился вдруг Карами. — Разве под силу вам принять гостя как следует? Где вы его посадите, где уложите? У вас и веранды в доме нет. А уж мягкой кровати и подавно.
Этот надутый гусак Карами никак в толк не возьмет, что такое человеческое отношение. Только и знает, что кичится своим богатством. Бедняков и за людей не почитает.
— Нет, гад Карами! — Я схватил свою трость. — Не тебя спрашивают, так помалкивай. Пускай Харпыр-бей отвечает. Нет при моем доме веранды, зато есть чистый двор, там и накроем стол. Нет у меня и «райского ложа», зато есть чистые шерстяные матрасы. На них тоже сладко спится. Это и дураку ясно, что ты — богач, а мы — бедняки. Но тебе лучше язык за зубами придержать, когда не тебя спрашивают. Жду твоего ответа, Харпыр-бей.
— Не понимай ваши слова. Ничего не понимай...
— А-а! Когда не выгодно, так «не понимай»! Хитрец ты этакий! Ты есть завтра на охота ходить, вечером в моем доме гостить. Теперь понимай?
— Я есть завтра ехать в Анкара.
— Послезавтра поедешь в Анкару. У меня в доме хорошее вино, куропатки, хорошая шерстяная постель. Переночуешь в бедном доме, а утром в город вернешься.
— Спасибо, спасибо! Большой сэнкю. Я есть очен довольный. Я есть очен просить куропатка Сейит.
Будь ты неладен! Никак его с этой мысли не собьешь. В могилу, видать, решил вогнать меня, старого.
— Эта куропатка не Сейита. Хозяин — мальчик. Он ее очень любит. Сколько раз повторять?
— Я много денег иметь. Я буду давать сто пятьдесят доллар за такой хороший куропатка. Очен гуд куропатка. Сто пятьдесят доллар!
— Хозяин куропатки — мальчик, ребенок. Понимай? Не можем мы отдать тебе чужую птицу. Не проси...
— Эх, будь эта куропатка моя...
— И я бы отдал, будь она моя...
— И я...
Сейит места себе не находил. Измучился, бедняга, навроде того кабана, которому пуля в легкие угодила. Он себя вдвойне униженным чувствовал оттого, что весь этот балаган разыгрывался на глазах Карами и Пашаджика. Не зря говорится: плюнешь вверх — усы обслюнявишь, плюнешь вниз — в бороду угодишь. Но меня он побаивается.
— Неужто, Карами, ты не знаешь простого: есть вещи, которые можно просить, а есть такие, что и просить-то грех. И ты, Пашаджик, должен знать это, — сказал я.
— Разве куропатка из таких вещей, что и просить нельзя? Вот это новости! Такого мы не слыхивали.
— Эта куропатка особенная. Ребенок в нее всю душу вложил. Куда ни пойдет, всюду ее с собой берет. Он без нее и дня не может, и она без него — то же самое. Ее из клетки выпустили в лесу, так она через два дня вернулась, да не одна, а с дружком. Вы помните этот случай. У кого ж рука поднимется отнять ее у ребенка? Попросил бы американ у меня быка — валлахи, отдал бы. Но куропатка не моя. И деньги тут ни при чем. Пускай он даже и не набавляет цену — только время понапрасну тратит. Мы куропатками не торгуем, и мы не из таковских, кто дружбу с деньгами путает. Я все сказал. Пошли, Сейит, отсюда.
Сейит вылез из-за стола.
— Хорошо, Эльван-чавуш... Хорошо. Пускай будет по-твоему, — обронил Карами, тоже поднимаясь.
Поднялся и Пашаджик.
— Какая жалость, что эта куропатка не моя... Право, другому человеку свои мысли в голову не вложишь. Из-за какой-то птички-невелички такой срам приняли — гостю отказали в просьбе! Да мы теперь на всю округу прославимся как последние сквалыжники. И не только на округу — в Анкаре о нас слава пойдет. Уедет завтра Харпыр-бей в столицу, там его спросят: ты чего такой невеселый вернулся?- — а он в ответ: в деревне Дёкюльджек попросил в подарок маленькую куропатку, а мне отказали. Какими глазами
теперь Теджир Али людям в глаза смотреть будет? На весь квартал ославится.
— Ничего страшного не случилось! Куропатка принадлежит ребенку. По-моему, я говорю понятно.
— Все ясно, Эльван-чавуш, — сказал Карами. — Ты прав. Не обижайся на нас. До свидания. До свидания, Сейит.
Встал и Харпыр-бей, пожал нам с Сейитом руки. Жена Карами проводила нас до лестницы. Пашаджик пока остался.
Домой мы шли, насилу ноги волоча.
— Эх, сын, ну и в историю же мы влипли!..
— Если б куропатка не была Яшарова...
— Что говорить! Отдали бы, не раздумывая.
Дом нас встретил сонной тишиной. Все спали, кроме Яшара. Я тихонько подошел к нему. Клетку с куропаткой он поставил в изголовье, и правильно сделал.
Прежде чем лечь спать, я самолично проверил запоры на своих дверях. Недаром говорится: «Привяжешь осла к столбу покрепче, так бог его и постережет». Много умного нам предки завещали.
10. ЗАПЕРТАЯ ДВЕРЬ
Рассказывает Сейит
Я лег в постель, но сна — ни в одном глазу. То на один бок повернусь, то на другой, а толку никакого. Бургач и Дуду что-то бормотали спросонья, Али дрых мертвецким сном. А я, ворочаясь с боку на бок, мешал спать Исмахан.
Ну и каша заварилась — теперь расхлебывай! Подонок Карами сманил у меня гостя, а с ним вместе единственную мою надежду. Навряд подвернется мне еще раз такой случай. Напоил его, накормил до отвала, да еще и войлочный ковер подарил. Попробуй теперь заполучи обратно американца. Теджир Али наверняка сказал бы мне так: «Взялся опекать американца, так будь любезен доводи дело до конца. Должен был у себя в доме его оставить, УГОСТИТЬ и спать уложить. А приглянулась ему твоя куропатка — нечего ломаться, отдать надо. Человек тебе полтораста долларов предлагает, а ты нос воротишь. Американские деньги — сильные деньги. На наши, считай, больше двух тысяч получается. Да, сплоховал ты, брат».
В самом деле, где это видано, чтоб за какую-то куропатку этакие Деньжищи отваливали? Помнится, на базаре в Кырыклы отличного сокола продавали за триста лир. А за нашу куропатку почти вдесятеро больше предлагают. Повезло тебе, Сейдо, цени! Лови удачу! Отдашь ему куропатку — вдвойне выгадаешь: и деньги привалят, и расположишь его к себе. Тогда он уж точно устроит тебя и сына на работу.
До первых петухов я так и не сомкнул глаз, все думал и думал. То ли еще будет утром! Яшар клетку с куропаткой поставил у себя в изголовье. Как взять ее, чтоб на охоту пойти?
Я прислушался к Исмахан. Вроде спит. Чтобы удостовериться, положил руку ей на живот. Если не спит, непременно повернется ко мне. Нет, не шелохнулась. Значит, крепко спит. Сейчас я потихоньку встану, тихонько пройду в комнату, где спят Яшар с дедом, возьму клетку и перепрячу ее. Утром пораньше возьму — и айда на охоту. Иначе два часа препираться будем, опозоримся перед людьми. А вечером видно будет, отдавать куропатку Харпыру-бею или не отдавать. Если будет возможность оставить ее, то не отдам. Я своему сыну зла не желаю. Но если американец по-прежнему будет настаивать, ничего не поделаешь, придется отдать. Какой бы она золотой ни была, эта куропатка, птица есть птица, и нельзя из-за нее обижать человека.
А вдруг отец проснется? Конечно, проснется. Он спит чутко, как лиса, от малейшего шороха просыпается. Что ж, ежели он лиса, мне придется стать лисом. Бесшумно открою дверь, бесшумно возьму клетку. И воздух не шелохнется от моих шагов. Не проснется отец.
Будто змея, которая вылезает из старой кожи, я выскользнул из-под одеяла. Поднялся на ноги, нащупал рукой стену. Темень — хоть глаз выколи. Сквозь окошко пробивается слабый лунный свет, но его мало, и я собственных пальцев не вижу.
Без единого шороха приблизился я к двери отцовой комнаты. Это у меня хорошо получилось. Осторожно взялся за дверную ручку, нажал на нее, но дверь не поддалась. Наверно, войлок, которым отец обил свою дверь, загнулся и мешает открыть. Я нажал сильней. Напрасно! Странно, почему дверь не открывается? Неужели отец заперся изнутри? Вот оно что! Когда мы вернулись, он что-то подозрительно долго возился с дверью. Значит, запер.
Ничего не поделаешь, придется ждать утра.
Вернулся и опять залез под одеяло. И тут боль шилом пронзила мне сердце: а вдруг отец не спал и слышал, как я пытался открыть дверь? А может, и Исмахан слышала? Проклятый дом! Живем здесь, будто посаженные в один сундук правоверный и гявур. Из-за этой куропатки — будь она неладна — совсем свихнулись.
Скорей бы уж утро наступало, там видно будет. А спросит меня отец, не пытался ли я ночью войти в их комнату, скажу, что это ему во сне привиделось. Как вернулись, мол, из гостей, так я и заснул без задних ног. Не станет же он настаивать... А если Исмахан спросит, вставал ли я ночью, почему до утра как на угольях вертелся, твечу: ошибаешься, жена, не можешь ты этого знать. Я тебя, мол, будил, добудиться не мог, спала как убитая. Не можешь ты знать, вставал я ночью или нет.
А что мне остается делать? Подожду до утра. Там видно будет.
11. ПОД ЛУННЫМ СВЕТОМ
Рассказывает Эльван-чавуш
Была глубокая ночь. Яшар пригрелся у меня под боком, сладко посапывал, а ко мне сон все не шел и не шел. Вдруг слышу, кто-то крадется к моей двери, пытается ее тихонько открыть. А вот и еще раз. Сейит! Не иначе как мой безмозглый сын ломится в комнату! Не придумал, видать, ничего лучше, как тишком стащить клетку с куропаткой, а с утра пораньше, пока мы еще будем спать, уйти на охоту. Весь день проведут в горах, а под вечер «Бери, друг!» — скажет проклятому американу. Еще небось уговаривать станет: «Бери, не сомневайся! Подумаешь, какая-то куропатка! Пускай теперь твоя будет». Он и денег принять не захочет, назло паразиту Карами. Вот, мол, ты ему ковер, а я куропатку!
Не выйдет! Ты хитроват, да отец башковит. Ты волк молодой, а я матерый. Молодец я, что дверь на засов запер. Да я ж тебя насквозь вижу, каждую твою думку, каждое хотение — сын ты мне или не сын? Первую рогатку ты одолел, Эльван-чавуш. Теперь бы и остальные осилить. Посмотрим еще, чья возьмет. Думай, думай, старый, что делать, как быть. Надобно нашу куропаточку из беды выручать. И ее, и нас самих. Колыхается вокруг море бед и горестей. Как выбраться на берег? Что не так сделаем, осрамимся перед всем честным народом. Не сбережем куропатку — Яшар, дитятко мое, рассудка лишится. И мы виноваты будем. Взыщется с нас за это! Ну, Эльван-чавуш, старый вояка, пораскинь мозгами, придумай что-нибудь! Мало ли тебе приходилось на своем веку из всяких бед выпутываться?! Всю жизнь, почитай, только и делаю, что на брюхе ползаю, от одной беды ускользаю — в другую вляпываюсь. Доля моя горькая... Были времена, когда тебе, сержант Эльван, надо было сметку проявлять с иноземцами — греками, англичанами. А нынче твои супротивники — родной сын, плоть от плоти твоей, да односельчанин, да гость, американ Харпыр. Придумай же что-нибудь, сержант!
Утром Сейит придет за куропаткой. Ни я, ни Яшар не сможем ему противостоять. Достанет ли у меня духу кинуться на сына с топором в руках? Что люди скажут? Ведь не его осудят, а меня. А слов моих он слушать не станет, за руку этакого здоровяка не удержишь. Посмею ли я внуку приказать поднять руку на отца? Не посмею. Нет, другой выход искать нужно. Как бы сделать, чтобы Сейит, проснувшись, не нашел куропатку в доме? Надо спрятать клетку, пока утро не наступило. Но как? Разве удастся выйти из комнаты так, чтобы он не заметил? Чутко спит, лисий сын, проснется, силой отнимет клетку и чуть свет побежит к Карами.
Значит, нечего и думать через дверь выходить. А в окошко? Оно прямо над навесом. Удастся ли мне самому спрыгнуть и клетку спустить так, чтобы шуму не поднять? Боюсь, не удастся. Не хотелось будить малыша, но, видно, придется. К тому же представляю, что с ним сделалось бы, если б проснулся, а ни меня, ни клетки с куропаткой в комнате нет. Испугался б, крик поднял. А тут вся штука в том, чтобы бесшумно дело провернуть. Положим, то, что Сейит ночью в мою комнату ломился, — это люди хоть и осудят, но поймут. А вот то, что я среди ночи, навроде ворюги, из окна выпрыгивал и тащил куда-то куропатку, — этого никто не поймет. Ославят на всю деревню. Ничего не поделаешь, придется будить внука, объяснять ему. Вдвоем управимся, вдвоем уйдем куда подальше...
Теперь надо решить, куда нам лучше всего податься. К Кадиру? Доверь лисе кур сторожить. У него у самого зубы чешутся на нашу куропатку. К Джеври, брату Исмахан? Больно далеко до их деревни. Не успеем к рассвету вернуться. Куда же, куда? Думай, старый, думай!
Вот! Решил! Лучше всего спрятать куропатку в загоне для скота на том берегу реки. Пускай кто-нибудь из чобанов, надежных ребят, посторожит ее. Больше всех я доверяю Рызе из Козака, Мюслиму-ага, чобану Пашаджика, и Кульоглу, чобану Мемишче. Но чем больше я думал, тем меньше хотелось мне доверяться чужакам — ведь все эти трое не из нашей деревни, и все они обижены на наших, деревенских, особенно на своих хозяев, и бедняки они хуже нашего. Положим, и этим людям нельзя открывать все наши карты. Придется сказать примерно так: «Мы беспомощны перед богачами, которые задумали отнять у нас куропатку и подарить американу. Помогите». Но ни в коем случае нельзя и словом обмолвиться, что американ готов выложить за нее полтораста долларов. Не могу я поручиться за этих людей, что они не отнесут куропатку американу и не прикарманят денежки. В наши дни люди и чужими резиновыми туфлями не побрезгуют. А уж даром их никому не отдадут.
Может, припрятать клетку в кустарнике погуще? Нет, нельзя. Ее могут учуять звери хищные, раздерут клетку — и все. Нет иного пути, как обратиться за помощью к чобанам. Хорошо бы посулить
им чего-нибудь в награду, но что?.. Страшно доверяться малознакомым людям, ох как страшно. Думай, Эльван-чавуш, думай! Авось додумаешься до умного. Вон сколько лет на свете прожил, все зубы потерял, а придумать ничего не можешь. Плох ты стал, Эльван-чавуш.
Я растормошил Яшара. В темноте его широко открытые глаза испуганно смотрели на меня.
— Яшар, йигит мой, — прошептал я ему на ухо, — вставай, одевайся.
Я встал, бесшумно отворил окно.
— Поднимайся, внучек. Не шуми. Твой отец спит чутко, как лис. Он пытался открыть нашу дверь, выкрасть куропатку.
Мы с Яшаром оделись. В темноте я отыскал свой старый пошу, которым зимой голову укутывал, и набросил на клетку. (Пошу — кусок ткани, которым мужчины повязывают голову.)
Я первый вылез в окно, принял из рук Яшара клетку. Мы затаились на навесе в тени крыши. Ярко светила луна, и было страшно, как бы нас не заметили. Вдруг собаки поднимут лай? Вдруг кому-то понадобится в уборную? А как на обратном пути вернемся в дом? Не проснется ли к тому времени мой шустрый сын? Все в голове у меня перепуталось от вопросов. Кажется, вот-вот рехнусь.
— Прыгай вниз, Яшар. Зацепись руками за край навеса — и прыгай.
Хорошо, что сонливость легко сошла с Яшара. Он ловко соскочил на землю, я передал ему клетку и приготовился сам прыгать. Только б руки не сорвались! Только б не упасть! Упаду — руки-ноги себе переломаю. Однако делать нечего, надо прыгать. Закалка у меня старая. В руках еще не вся сила иссякла. Короче, спустились мы вниз благополучно. Вот только в коленках дрожь началась. Мы крадучись прошли мимо каменной ограды Мемишче, мимо дома Пашаджика и дома Ашыка Мехмеда. Нырнули в тень ив, что на берегу реки. И зашагали в сторону Чюрюкташа. Уж теперь-то нас никто не приметит. Найдем место помельче — и на тот берег. Самое лучшее — возле мельницы Авшара. Спешим, торопимся, чуть не бежим.
Хоть бы луна не так сильно светила! Нет, окаянная, аж искрами сыплет. Днем наша речка серая-пресерая, а сейчас серебрится и сверкает, будто вода в ней драгоценная.
С давних времен так ведется, что наши деревенские бабы по два раза на дню переходят эту речку, даже беременные и старухи. Лень им искать брод, так они и в глубоких местах перебираются... Но где ни идти, надо раздеваться донага, чтоб не промочить одёжу. Как мне раздеться при внуке? Луна светит так, что и слепому все видно. Стыдно. Может, послать его первым? А, будь что будет. Не до стыда сейчас. Ничего страшного, я думаю, если при этой распроклятой луне мальчик увидит своего восьмидесятилетнего деда голым.
— Ты, внучек, отвернись, не гляди на меня. Я разденусь, и ты раздевайся. Одёжу под мышку сунем. Нам к чобанам надо, на тот берег. Оставим куропатку у них, пока американ не уедет. Понял?
Повернулись мы спиной друг к дружке, скинули одёжу. Пока не вошли в воду, и я и Яшар прикрывались одёжей. Вода оказалась холодней, чем я ожидал. Пробирало аж до костей. Чем же мы вытремся на том берегу? Я и на сей раз нашел выход из положения. Оботремся моим пошу. Мы теперь далеко от дома, и клетку не обязательно прикрывать. Хорошо, что догадался прихватить с собой пошу.
Серебристый поток обмывает наши тела. Когда-то давно я видел в кино похожее — двое людей под луной переправлялись через реку. Со стороны могло показаться, будто мы несем ценную кладь или мы — герои освободительной войны и несем командиру отряда важную шифровку. О господи, чего только на нашу долю не выпадает!
Посредине реки было глубоко, Яшару — аж до самого подбородка. Рубашки, безрукавки промокли до ниточки. Как просушим одёжу, как обогреемся? Будь у нас с собой спички, развели бы костерок. Не простыть бы. Из-за какой-то малой пичужки столько мук терпим — это ж надо! А впрочем, наша куропатка — не обыкновенная пичуга, она прирученная моим внуком. Ради нее не жалко и промокнуть. Ух, зуб на зуб не попадает!..
Вот, слава богу, и другой берег. И как только нашим женщинам сил достает каждый день переправляться? Помоги им Аллах в нелегком этом деле!
Первым чередом я насухо обтер Яшара, потом и сам вытерся. От волнения я напрочь забыл о стыде. Ребенок все видел. Ну да ладно, все равно теперь. И у него, у молодого, есть все то же самое, что и у меня. Мужская сила йигиту не в укор. Лучше бы, конечно, он не видал. Ну да что тут поделаешь! Что было, то было.
Мы выжали одёжу и, чтобы согреться, побежали в сторону загонов. Обычно там в ночной час никого посторонних не бывает. Залаяли собаки. Не хватало, чтоб они своим лаем разбудили полдеревни. Люди решат, будто волки напали на стадо, и переполошатся. Пришлось набрать в руки камней — на случай нападения собак. Но тут появились чобаны в своих бурках. Мы помахали им:
— Эй, Кульоглу! Мюслим! Мы свои, по делу пришли.
— А кто это?
— Эльван-чавуш с внуком Яшаром.
Я рассчитывал, что нам удастся поговорить с кем-нибудь одним из чобанов, с глазу на глаз. АН нет, придется, видно, суть дела излагать всем троим разом. Кто может точно указать, где, когда и при каких обстоятельствах человек должен выкладывать всю правду начистоту и когда может утаить часть правды? Бывают такие случаи, когда кое-что должно оставаться на совести человека. А с другой стороны, попросишь кого-нибудь о помощи, но затаишь малую толику, и люди начнут сомневаться, почуют, что ты умалчиваешь, хитришь да юлишь. Начнут домысливать и под конец решат, что дело нечисто и что лучше в него не вмешиваться.
Чобаны окружили нас, любопытно им знать, зачем мы пожаловали.
— Разведите огонь, братцы, — попросил я сначала. — Озябли мы сильно, надо бы согреться.
— Кульоглу, разведи огонь! — крикнул Мюслим-ага. — Да побыстрее!
Уже сидя у костерка и просушивая одёжу, я приступил к разговору.
— Вышла у меня, братья, стычка с одним дурнем — моим сыном. Задумал он отнять у ребенка куропатку и подарить охотнику-американу. Не обошлось тут без вмешательства паразита Карами, прости меня, Рыза, что так его называю, хоть он и твой хозяин. Но паразит, он и есть паразит. Науськивает моего сына супротив меня, отца.
— Чтоб ему пусто было, моему хозяину, — буркнул Рыза. — Лучше б заместо куропатки отдал американцу одну из своих дочерей ненаглядных.
— Этот дурила Сейит лез нынче ночью ко мне в комнату, чтоб хитростью или силой отнять куропатку. Бог видит, не хотелось мне рассказывать об этом, но вы свои, никому не разболтаете. Хорошо, я запер дверь на засов. Он туда-сюда, поторкался в дверь, да так ни с чем и ушел, а вскоре и уснул. Решил, видно, отложить свое черное дело до утра. Неужто нам с Яшаром следовало ждать утра? Нет, Дудки!
— Это вы правильно решили, что к нам подались.
— Одна надежда у нас осталась — на вас.
— Мы завсегда тебе рады, Эльван-чавуш! — хлопнув в ладоши, отвечал Рыза из Козака. — Все, что сможем сделать, сделаем, постараемся сберечь куропатку. Мы рады, что ты нам доверяешь. И все-таки, Эльван-чавуш, дозволь мне переговорить с остальными чобанами. Хоть пару минут. А вдруг они не поддержат меня? Не лучше ль тебе с мальчишкой податься в Эльмапынар или в Авшар? Или еще дальше, за Авшарскую мельницу. Не станет же твой бестолковый сын выслеживать вас, не станет сильничать...
— Нам бы всего на один денек спрятать птицу. Вечером американ уберется восвояси, а приедет ли еще раз и когда — это вопрос.
— Эх, Эльван-чавуш, прав ты, прав! Я бы этим американам и обрезки ногтей дарить не стал, — высказался молчавший до сих пор Кульоглу. Видать, и ему, как мне, эти иноземцы встали костью поперек горла. — Им палец в рот положи — всю руку оттяпают, — продолжал Кульоглу. — Они навроде тех сорняков, которых, если оставить хоть чуток, не сочтешь через неделю. Потом хребет сломаешь, пока очистишь поле.
Чобаны сгрудились в сторонке, стали совет держать. А я тем временем предложил Яшару:
— Ты возвращайся домой, ложись спать, а я уж как-нибудь один улажу тут дело.
— Нет, дедушка, я боюсь. Отец меня убьет, если вернусь без тебя. Я подожду.
Вскоре чобаны вернулись. И опять Рыза стал говорить за всех:
— Мы согласны помочь тебе, Эльван-чавуш. Но ставим условие: пускай твой внук останется с нами. Он сам должен присматривать за куропаткой. У нас тут дел выше горла, а птице присмотр нужен. Если говорить начистоту, то вот почему мы такое решение приняли: куропатка твоя — особенная, о ней всякие небылицы народ рассказывает. Не зря, видать, охотник-американ зубы на нее точит. Мы и за себя не можем поручиться. Вдруг да попутает шайтан кого-нибудь из нас?.. Пускай лучше при куропатке хозяин останется. За мальчика не беспокойся, мы его в обиду не дадим.
Что и говорить, дельный совет дал Мюслим-ага. Грех обижаться.
Оставил я внука на том берегу реки, а сам, пока деревня спит, тем же путем вернулся домой. В комнате стянул с себя мокрую одёжу и повесил сохнуть. Сам под одеяло забрался и решил не вылезать, пока вещи не просохнут.
Ну и крик поднялся утром! Мой сын-недоумок принялся тарабанить что есть сил в мою дверь.
— Отец! Спишь, что ли? Открывай! Открывай! Умер ты там, что ли? Или руки на себя наложил? Зачем дверь запер?
Пришлось встать, натянуть на себя еще волглую одёжу.
— Чего шум поднял? Что за спешка у тебя ко мне? Неужто нечем заняться? Собирался ведь с утра спозаранок со своим американом на охоту отправиться. Вот и катись подобру-поздорову! Небось Карами со своим джипом тебя уже поджидает.
— Возьму куропатку и пойду.
— Нету здесь куропатки! Была да сплыла! •
— Как это — нету? Куда могла подеваться? Ты мне голову не морочь! Я ведь знаю, что она у тебя в комнате.
— Ни куропатки, ни Яшара в моей комнате нет.
— Не морочь голову, повторяю! Куда мог мальчишка подеваться? Открой дверь!
Только я отодвинул засов, как Сейит, оттолкнув меня, ворвался в комнату. Водит бешеными глазами из угла в угол, головой мотает — нет куропатки!
— Куда ушел Яшар? Говори скорее!
— Не знаю. Ушел — и все тут.
— Куда он мог один уйти? Разве вы не вместе спали?
— Видно, мальчик почуял недоброе и ушел. А когда и куда — я не знаю.
Кинулся Сейит к окну, ощупал его, но, убедившись, что окно заперто, опять набросился на меня:
— Не бывает такого, чтоб мальчишка вместе с куропаткой мог уйти, тебя не разбудив. Он что, сквозь землю провалился?
— Я старый, сплю крепко — пушкой не разбудишь. Мудрено ли, что ничего не слышал? К тому ж под градусом был, с устатку.
— Меня, отец, вокруг пальца не обведешь! Куда подевался ребенок? Черт с ней, с куропаткой. Я ведь за сына переживаю.
— Не переживай. Не в первый раз он один из дому уходит. Под вечер вернется. Вот ежели не вернется, тогда шуми. На то ты и отец.
— Спрятали куропатку от меня! Вижу я тебя, отец, насквозь. Сам небось разбудил мальчишку, помог в окно выбраться, да еще и присоветовал, где спрятаться.
— Уж коли ты и впрямь такой сметливый, то тебе нетрудно догадаться и где он спрятался.
Нахлобучил Сейит кепку на голову и выскочил из комнаты, ни слова больше не сказав. Я видел в окошко, как он метался по двору, заглянул в хлев, в амбар, на сеновал, в сарай, где у нас дрова лежат. Под конец накинулся на Али и Исмахан: как, мол, упустили Яшара с куропаткой из дому. Он даже дал тумака по пояснице Исмахан, она, бедняжка, аж скрючилась.
— Ты здесь хозяйка, значит, обо всем знать должна! — завопил он.
Исмахан только застонала и рухнула на пол. Тут уж я раскипятился, бросился ей на подмогу.
— Вон из дому! — закричал я. — Вон немедля! Не то схвачу тебя за шкирку и выброшу. На всю деревню опозорю, сраму не оберешься! Катись отсюда подобру-поздорову.
— Что ты говоришь, отец?! Как я могу явиться к Карами с пустыми руками?
— Это уж не моя забота. Яшар, видать, догадался, что ты хочешь отдать куропатку американу, вот и убежал среди ночи.
Аллах, должно, просветил его разум.
— Аллах просветил его разум?! — взвился Сейит. — Аллах, говоришь? Да кто он такой, этот сопляк, чтоб Аллах ему, как святому, разум просветлял?!
— Вон, безумный Сейдо! Знаю я, с чьих слов ты песенки поешь, под чью дудку пляшешь! Это все паразит Карами сбивает тебя с пути истинного. Думаешь, Аллах не видит ничего? Думаешь, он только за таких паршивых, как ты, заступается? И такие бедняки, как мы с Яшаром, тоже под его защитой. Были и будем, иншаллах.
Солнце вот-вот поднимется над землей. Карами уж в сотый раз, верно, нажимал на сигнал своего джипа. Совсем как обезоруженный г солдат, развернулся Сейит и, сутулясь, зашагал к воротам. Мы слышали, как некоторое время он переругивался с Карами. Я ждал, что Карами пожалует ко мне, злобу свою выместить, — почему не знаю, но только он не пожаловал. Они все сели в джип и укатили.
12. ХУЖЕ ЛЮТОГО ЗВЕРЯ
Рассказывает Яшар
Ближе к полудню чобаны, благослови их Аллах, накормили меня хлебом. Я глаз не спускал с нашей дороги, с нашего дома. Машина Харпыра-бея так и стояла во дворе у Карами. Я боялся пропустить возвращение охотников. Время тянулось медленно. Солнце на исходе дня уже готовилось припасть к груди матери-земли. Склоны ложбин, обращенные к нашей деревне, подернулись тенью.
Наконец со стороны Чюрюкташа на холмистой дороге появилась неуклюжая зеленая черепашка и медленно поползла к деревне, то взбираясь на пригорки, то скатываясь вниз. За ней серой закорючкой поднимался к небу хвост пыли. Черепашка росла, росла, и вот уже ясно видно, что это джип. Перед воротами Карами джип остановился, кто-то выскочил из него и побежал к нашему дому, следом за ним кинулся второй. Третий пересел в машину Харпыра-бея и выкатил ее из ворот. Те двое, что побежали на наш двор, носились из стороны в сторону — мелькали то у хлева, то у сеновала, то забегали в дом. Я представил себе, как они набрасываются с расспросами на дедушку, маму, братьев, Дуду: где, мол, Яшар, где куропатка? Не догадываются, что меня и вовсе в деревне нету, что я на другом берегу реки, у чобанов.
Сижу я на большом валуне и смотрю, как эти двое так ни с чем и вернулись к Харпыру-бею. А через минуту-другую автомобиль
Харпыра-бея, ловко развернувшись, полетел стрелой по нашей улице, оттуда на проселок, оттуда — на главную дорогу. И вот он уже скрылся из глаз.
Ну вот... Можно и домой. Я отыскал Мюслима-ага, рассказал обо всем, что видел.
— Вы мне разрешаете, дядя Мюслим, домой пойти?
— Честно говоря, Яшар, мне бы не хотелось, чтобы ты сейчас уходил. Подвернешься отцу под горячую руку — он с тебя шкуру живьем спустит. Так или иначе быть тебе битым, но если вернешься завтра, он уже малость поостынет.
— Нет, дядя Мюслим, до завтра я никак не могу ждать.
— Что значит — не могу? Дедушка оставил и тебя, и клетку с куропаткой на наше попечение. Он тебя привел, он и уведет. Станешь один через реку переходить, упаси боже, поскользнешься, в водоверть угодишь или клетку уронишь. Что мы ответим Эльвану-чавушу? Сам знаешь, какая она, наша речка, сколько женщин, сколько скота сгубила. Народ об этом длинные дестаны слагает.
Что мог я возразить? Пришлось остаться. Сел я опять на камень, смотрю на наш дом. Вдруг вижу, дедушка вышел на крышу и стал махать мне рукой. Я сказал Мюслиму-ага:
— - Смотрите, дед зовет меня домой.
— Ну иди.
И я побежал. Дедушка уже поджидал меня на берегу. Высоко держа клетку над водой, я перешел реку, и мы вернулись домой. Знали б вы, как у меня кошки на душе скребли!
Отца дома не оказалось. Я взял куропатку в комнату, но дед велел отнести ее на обычное место. Я послушался. Сидим, ждем возвращения отца. Ой, что-то будет!
Вернулся отец, сердито посмотрел на меня, на деда, опять на меня.
— Где пропадал, паршивец?
Врать я не могу. Рядом со мной дед. Имею ли я право выдать отцу нашу с ним тайну? Опустил я голову, молчу.
— Тебя спрашиваю, куда уходил ночью? Где пропадал весь День? От кого и почему ты прятался?
Он ждал ответа, а я молчал. Не мог же я дедушку подводить. Еще ниже голову пригнул, а сам дрожу от страха и думаю: «Сейчас как врежет...»
Он придвинулся ближе и впрямь замахнулся на меня кулачищем, но тут дедушка подскочил.
— Не смей ребенка бить! Я тебя еще утром предупреждал, чтоб не смел малыша и пальцем тронуть! Сиди, где сидишь!
Пришлось отцу отступиться, но вижу я, как нелегко ему это далось. Лучше б ушел в свою комнату, побыл там один на один с собой, авось успокоился бы. Нет, не уходит... Вдруг уселся на сундук, куда мы постели свои складываем, голову руками обхватил. Я подумал, что ему полегчало б, если б расплакался. Но взрослые при других не плачут. Стеснялся он нас. Вижу, как он мучается. Лучше б поколотил меня, душу отвел. Но дедушка не позволит ему. Вон оно, оказывается, как человек может страдать из-за куропатки. Мне было совестно, и жалко отца, и жалко себя, и жалко куропатку. Но что я мог поделать?
— У нас за душой ни гроша ломаного. — Голос отца звучал глухо. — Бьюсь как проклятый, чтобы работу найти, чтоб прокормить вас. А вы что? Вы мне только поперек пути встаете. Я один тащу на себе весь дом, будь он неладен. Один корячусь, из сил выбиваюсь, чтоб самому в люди выйти и детей вывести. Я эту старую лодку вперед толкаю, а вы — назад.
— Давайте покушаем, — вмешалась мама. — Легче будет дом на себе тащить. Нам и впрямь негоже толкать нашу лодку в разные стороны.
В тот вечер отец не проронил больше ни слова. Дед тоже помалкивал. Отец даже в кофейню не пошел, где обычно просиживает все вечера. Дед туда вообще не ходит. Один только Али отпросился погулять с ребятами, мать его отпустила.
У меня от усталости глаза слипались, поэтому я ушел в нашу с дедом комнату и лег в постель. Вскоре и дедушка пришел, лег рядом со мной. На сей раз он не стал запирать дверь на засов и куропатку не стал заносить в дом, а оставил на обычном месте. Он, видно, решил, что самое страшное уже позади и можно ничего не опасаться. А мне по-прежнему было страшно.
— Деда, — прошептал я, — а ты не боишься оставлять там куропатку?
— Конечно, не боюсь. Наша взяла, внучек! Американ укатил восвояси, теперь раньше чем через неделю не заявится. Мы к тому времени вправим мозги твоему папаше. А не удастся — тогда и думать будем.
Я заснул. Ночью мне всякие-разные страсти снились, горел я как в огне, утром проснулся раньше всех — весь в поту. Я тихонько поднялся, будто мне по малой нужде надо. Напялил шапку и вышел.
Смотрю, а куропатки нет!
И отца нет. Мать с братьями и Дуду еще сладко спали. Я кинулся к деду.
— Дедушка, дедушка! Куропатки нет! И отца нет! — принялся я тормошить деда. Он спросонок вскочил и, как был, без порток, кинулся ко двор. Распахнул калитку, заглянул под навес. Клетки и впрямь нигде не было.
— Беги, Яшар, взгляни, стоит ли на месте джип Карами, — велел мне дед. — Посмотри заодно, не видать ли твоего отца на улице. Если он там, беги за ним. Я только оденусь — и за тобой следом.
Я бросился вниз по лестнице, а мне вслед несся голос дедушки:
— Вставай, Исмахан! Твой муж ушел из дому. Не слышала когда?
— Ой, не слышала! — всполошилась мама. — Если бы слышала, ни за что б не отпустила. Валлахи, не слышала.
Джип стоял на месте, но отца нигде не было видно.
«Ну что, нет его?» — спросил глазами подоспевший дед.
Я опустил голову.
— Беги на проселок! — крикнул дед. — Может, он недалеко от деревни ушел, автобус поджидает. А я тем временем спрошу Карами, не знает ли, куда подевался Сейдо.
Припустился я со всех ног, а у себя за спиной слышу насмешливый голос Карами:
— Откуда мне знать, куда ваш Сейдо-эфенди намылился? Может, он и видел, да только правды от него не дождешься. Проселок был пуст, пыль прибита ночной росой — ни отцовских
следов, ни куропаточьих. Хоть бы перышко валялось! Обвел нас отец вокруг пальца.
Дед — старый волк, а мой отец, стало быть, молодой волк, хитростью ему не уступит. Так оно выходит.
— Знаю, малыш мой, как тебе горько, — схватив меня за руку, сказал дедушка. — А мне еще горше, поверь. Тебе он отец, а мне сын. Ох, рвется душа на части, когда супротив ближайшего сродника надо идти. А ведь ничего не поделаешь, придется. Одно хочу сказать тебе: наберись терпения, малыш. Крепись изо всех сил, но не плачь. Вернется же он в конце концов...
Пока дед не сказал мне этого, я еще крепился, а тут не выдержал и заревел в три ручья. Так и пришел домой, весь зареванный, с глазами красными, как малина. Не помню, как я вечера дождался. Не в себе был. Уже в сумерках вернулся из своей обычной ездки джип Карами. И тут выяснилось, что в Сейдиме они нагнали отца, который почти всю ночь шел пешком. Оттуда на Джипе Карами он доехал до Кырыклы, а там пересел в минибус. Клетку с куропаткой он нес с собой.
— Везу подарок американскому другу, — похвалялся он перед попутчиками. — Я ему куропатку, а он меня на работу устроит.
Об этом нам рассказал уже не Карами, а другие люди — Сиркен Фатма, Джулук Али и Сефер из Хошафа.
В тот день отец, само собою, домой не вернулся. И весь следующий день не было его. Мы с дедом думали-гадали, что делать, как быть. Может, .стоит в Анкару податься следом за ним? Только ведь пустое это. Во-первых, нам даже остановиться не у кого. Денег на дорогу у нас тоже нет. Не оставалось другого выхода, кроме как ждать возвращения отца. Может быть, он по пути одумается и вернется домой с куропаткой. Может, совесть в нем заговорит. А может, Харпыр-бей оскорбился, что ему сразу не дали то, о чем он просил, и скажет так: «Раз не хотел сразу дать, то мне сейчас от тебя ничего не нужно! Не приму я от тебя эту куропатку!» Может такое быть? Вполне может.
Вот с такой надеждой жил я целых два дня. На третий отец явился.
— Где Яшарова куропатка? Куда ты ее подевал? — раньше всех накинулась на него мама.
— Будто не знаешь, где ей надлежит быть, — скривился отец. — Все прекрасно знаешь и не приставай с вопросами. Отдал я ее Харпыру-бею! Карами преподнес ему войлочный ковер, а я, видишь ли, должен выглядеть последним жмотом, перед людьми срамиться. Не бывать такому! Вот я и отвез вашу куропатку в Анкару и подарил Харпыру-бею.
— В последнем нашем разговоре он предлагал за нее сто пятьдесят долларов. Он что, набавил цену? Сколько ты с него получил?
— Ни единого куруша я с него не получил! Отдал просто так, в подарок.
— У тебя же нет ни единого куруша. Отчего ж не принял денег от американа?
— Он предлагал, настаивал, но я не взял. Единственное, что попросил, — на работу меня устроить. Он обещал. Как только найдет место, сразу даст знать. Адрес взял, письмо напишет.
— А дальше что?
— Что дальше? Ничего.
И тут со мной стряслось сам не знаю что. Закричал я и бросился на отца. Ухватился за его рубашку, затрясся сам и его трясу изо всех сил. Сперва отлетели пуговицы, а потом и сама рубашка с треском порвалась, и тогда я вцепился ногтями ему в лицо, чуть глаза не выцарапал.
13. СПОР НА БЕРЕГУ РЕКИ
И опять слово берет Эльван-чавуш.
Яшар набросился на своего отца, а тот, боясь меня, не решился врезать мальчишке. Яшар дубасил отца кулаками, царапал
ему глаза и щеки, оторвал пуговицы на рубашке, вырвал клок из воротника, а под конец впился зубами в руку.
Исмахан насилу оттащила ребенка от отца.
— Что ты делаешь, сын! Как смеешь! В доме ни единого лоскута
нет, ниток нет. Как я зачиню рубашку?
Лицо мальчика заливали слезы. Он дышал с присвистом, ноги его не держали.
— Садись, Яшар, — сказал я. — Садись, бесценный мой.
Только я назвал внука бесценным, как Сейит и вовсе взбеленился, глаза сделались совсем бешеные. Он кинулся на ребенка, ударил его пару раз тыльной стороной руки и ногой пнул в бок. У Яшара из носа хлынула кровь. Он побежал под навес. Исмахан догнала его, обмыла ему лицо и руки. Затем оба они вернулись. Сейит злобно смотрел на них, а у мальчика, хоть он и всхлипывал, взгляд был такой, что дай только волю — разорвет отца на части.
— Позор! — приговаривала Исмахан. — Стыд-то какой! Отец с сыном подрались!
— Вырастили звереныша на свою голову! — крикнул Сейит. Это он не Исмахан, а меня имел в виду — я, мол, распустил мальчишку. И добавил: — Нынче он на меня набросился, а завтра и тебе, отец, несдобровать от него.
Сейиту хотелось задеть меня побольней, чтоб я тоже вспылил, и тогда он, уже безо всякого удержу, устроит тут настоящий погром. Знаю я, он давно ищет повода, чтобы вконец отколоться от меня, выйти из-под моей власти. Соберет он тогда свои вещички и подастся в Анкару, а нас тут одних оставит. Будет там задницу лизать Харпыру-бею. Не дождется он от меня ответа! Не поймать ему меня на свою приманку! Потому я смолчал. Молчу я и молчу. Только прокашлялся: «Кхе-хе-хе», уселся поудобней и попросил:
— Дуду, детка, подай дедушке воды напиться.
Потом долго, не спеша пил, а выпив, положил левую ладонь себе на голову и проговорил:
— Бисмиллах, бисмиллах!.. (Бисмиллах (букв.: во имя Аллаха) — слово, произносимое обычно перед началом какого-нибудь дела.)
В доме повисла такая тишина, какая бывает только ранней зимой в поле, когда выпадет первый снег. В этой мертвой тишине еще сильней стали слышны всхлипывания Яшара. Бедный малыш никак не мог успокоиться. Я старался не глядеть в его сторону. Стоит ему поймать в моем взгляде ободрение, как тотчас опять кинется на папашу.
Наступили сумерки. Как всегда в этот час, над домами односельчан поднялись дымки от очагов — это хозяйки готовили ужин.
Исмахан тоже собрала на стол — поставила блюдо с пилявом, положила юфки, принесла из сада миску с гроздьями винограда.
— Пора кушать, — позвала она. — Без еды откуда силы возьмутся? А вам, драчунам, много сил надо...
Она усадила за стол Бургача и Дуду. Мне совсем не хотелось есть, но я пересилил себя и тоже подсел к столу. Ни Сейит, ни Яшар не тронулись со своих мест. Я подмигнул Яшару — иди, мол, сюда, но он только крепче прижался к стене, и слезы с новой силой потекли из его глаз. Сейчас бесполезны слова утешения.
Плохой получился ужин. Мне кусок в горло не лез, Исмахан даже не притронулась к еде — не могла же она есть без мужа. Только малыши вяло жевали. В таких случаях говорят: не мы хлеб, а хлеб нас поедает. Так и пришлось Исмахан убирать еду почти нетронутую.
Сейит то и дело громко вздыхал. Наконец он поднялся и направился к выходу.
— Пускай идет, — сказал я. — Пускай прогуляется. Ему тоску надобно развеять. Тоску и горе...
Исмахан мыла посуду, когда к нам нагрянули гости — моя дочь Шефика со своим мужем и детишками. И хоть не было у нас никакого настроения гостей принимать, но пришлось. Не скажешь ведь родным: не ко времени явились, уйти бы вам лучше. Встали мы, говорим: «Добро пожаловать». Исмахан и Шефика обнялись, дети поцеловали руки старшим. А Яшар все плакал и плакал, отвернувшись к стене. После того как мы обменялись с Кадиром приветствиями, он приблизился к моему внуку:
— Видишь, Яшар, что получилось! Сколько раз я просил тебя: уступи куропатку, а ты артачился. Лучше б она мне досталась, чем этому американцу.
До чего ж он все-таки черствый человек, мой зять Кадир! Нашел время поминать старые обиды! Шефика с укором посмотрела на мужа, но ему хоть бы хны. Ох, чужой болью сердце не болит, в чужом горе сердце не горит. Не стал я ничего говорить зятю. А он все не унимался:
— Я предлагал тебе меняться на жеребчика. Уступил бы мне — теперь верхом катался бы. И все-таки никак в толк не возьму: как это Сейит мог забрать у родного сына куропатку? Ладно бы еще кому-нибудь из своих отдал, а то американцу...
Исмахан горестно вздохнула:
— Ладно! Свою голову другому на плечи не посадишь. Не будем об этом больше говорить. У нас и так разлад в семействе из-за куропатки. Зачем ты, Кадир, соль на наши раны сыплешь?
— Тьфу ты! — сплюнул в сердцах Кадир и хлопнул себя рукой по ляжке. — Это ж надо — такую редкостную птицу отдать, и кому!
Американцу кособрюхому! Мне б отдали — она б завсегда у вас перед глазами была. Соскучился б Яшар, положим, или на охоту собрался б — я, пожалуйста, дал бы ему на денек. Да и мне самому она только для охоты и нужна была, не для потехи. Анкара далеко. Ищи-свищи теперь этого американца.
— Кому беда крохами сыплется, кому — горстями, а нас с головой завалила, — сказал я.
— Да перестаньте вы наконец! — не стерпела Исмахан. — Из любого положения выход найдется. Пойдут Яшар с дедушкой в Анкару, отыщут этого американца — будь он неладен! — и заберут обратно куропатку. Сейит за нее ни одного куруша не взял, а значит, ничего не будет зазорного в том, чтоб попросить обратно. Поживем — увидим...
— Аи да сказанула! — всплеснул руками Кадир. — Аи да ляпнула! Только вы и видели свою куропатку! Все! Конец! Вот что говорит Херифчиоглу: «С ветки на ветку птичка летала, пуля настигла ее, и бедняжка пропала». Вашу куропатку все равно что подстрелили. Выкиньте и мысли о ней из головы. Даже если поедете в Анкару, разве вы знаете адрес этого американца? К тому же можете вы поручиться, что Сейдо-эфенди не взял за нее денег? А?
— Мы же просили, Кадир-эфенди, не говорить больше об этом. У нас у всех и так сердце кровью исходит. Что за радость тебе бередить нашу рану? — сказал я. — Ребенок очень любил свою куропатку. Потому и не захотел тебе отдать. Что в том зазорного? Он и американу не отдал бы по своей воле. А найти мы его найдем — будь спокоен. Харпыр-бей живет в том же доме, где Али Теджир служит привратником. На улице Йешильсеки в районе Чанкая. А тебе не след укорять нас и колоть словами. Ребенок коли прикипит сердцем к чему-то, так навсегда, по-настоящему. Сейдо кругом виноват, но и его винить не след. Одним людям Аллах дал много разуменья, другим — мало. И не моя вина, что Сейдо неразумный уродился. Не у меня одного сын неслухом вырос. Молодые сейчас вообще мало слушаются старших, и редко кто за малышей заступается.
— Отец прав, — молвила моя дочь Шефика.
И Кадир ей вслед поддакнул:
— Прав, прав...
Ушли они от нас поздно вечером, а вскоре и Сейит вернулся. Я уложил Яшара в постель, сам рядом пристроился. Но разве уснешь, коли душа мечется промеж воды и пламени? Всю ночь мыслил-Размышлял, какой выход из положения найти. Навроде того бабуина, которого кнутом хлестали, крутился-вертелся с боку на бок. Яшар тоже плохо спал, стонал во сне, плакал. Только под утро затих. Я и сам задремал, когда небо начало светлеть, но вскоре проснулся, вышел во двор, умылся. Потом надел кепку, взял палку, без которой давно уже из дому не выхожу. Сейдо издали наблюдал за мной. Я махнул ему рукой:
— Я иду на Чюрюкташ, приходи за мной следом. Поговорить надо. — Спустился по лестнице и пошел, не оглядываясь.
Напротив Авшарской мельницы Сейит стал догонять меня. Река здесь бежала под уклон, то влево кидаясь, то вправо. Над водой пучился густой пар, небо было еще серое, а в низинках засел туман.
Я стоял и смотрел, как приближается мой сын, смотрел и думал: жаль, ушли старые времена, не то я сейчас схватил бы его за шкирку, потащил бы в заросли погуще и велел: «Копай яму, сучий сын!» Стоял бы и смотрел, как он копает, а потом велел бы: «Целуй землю, подлец! Прощайся с жизнью!» И заставил бы молитву прочесть, а потом всадил бы пулю в его пустую голову и пулю в его ненасытное брюхо. А после, когда свалился бы он в яму, ногой заровнял бы землю. Только после этого унялся б мой гнев. Не до конца, конечно, но немного унялся б. И не было б во мне никакой жалости к этому мерзавцу, ничто не говорило бы мне: «Опомнись, Эльван-чавуш, ведь это твой сын!» Вот до чего довел он меня! Вот каким сделал!.. Может, оно и к лучшему, что старых порядков не воротишь... А теперь всюду ложь. Чуть что, свидетелей зовут. Всякими бумажками прикрываются. Штраф накладывают. И все в пользу богатеев. Кто силен, тот и прав.
Развернулся я и пошел дальше. Бреду, на палку опираюсь. Сейит топает у меня за спиной. Наконец подошли к Чюрюкташу. Здесь острые скалы уступами сбегают вниз, туда, где в лощинках чобаны уже развели костры. Жухлая трава примялась и отяжелела от утренней росы. Река облизывала шершавым языком сухие берега. Я остановился на уступчике, что нависал над бегущей внизу рекой, и подошел к самому краю. Теперь стоит Сейиту легонько толкнуть меня в спину, и я свалюсь вниз, прямо в воду. Ну и пусть! Я встал еще ближе к краю, так что носки башмаков свешивались над обрывом. Пускай сбросит он меня в реку, пускай я захлебнусь!
Сейит стоял у меня за спиной и молчал. Долго мы так стояли. Солнце уже поднялось над горизонтом и начало пригревать отвесную скалу, к которой притулился наш уступ. Отошел я от кромки, сел на землю, так, чтоб солнце било в грудь. Палка у меня в руке зажата. Сейит тоже сел неподалеку. Достал я свой кисет, свернул цигарку и перекинул кисет сыну:
— Хочешь — покури:
Видно, не до конца потерял он совесть — не стал в моем присутствии курить.
— Кури, кури... Лучше б о приличиях помнил тогда, когда и
впрямь нужно проявить сыновнее почтение. А сейчас что? Сейчас пустяки. Кури, тебе говорят.
Рассердился Сейит:
— Не нужен мне твой табак! Наш с тобой табачок давно уж врозь. Ишь каков — и не скрывает своей враждебности!
— Не хотел я при детях в доме свару затевать, потому и позвал тебя сюда. Что ж, говори, Сейдо-эфенди, выкладывай начистоту!
— Говори первый. Я готов тебя выслушать.
— Не ты меня будешь слушать, а я тебя. Говори, как осмелился на такое дело без моего согласия?
— Ты бы все равно не согласился. Потому что ты упрямый, меряешь мир старыми мерками. Заладил одно: «Америка плохая, американы плохие!» Чем они тебе не угодили? Я вот хочу подружиться с американцем, он мне работу поможет найти в городе. Что в этом плохого? Зачем ты меня назад тянешь? Все, кому удается, в город уходят. Чем не угодили тебе земляки, которые в город подались? Они семьи свои не бросили, честно трудятся — привратниками устроились, даже женам работу нашли. Дети ходят в городские школы. Люди на ноги встают, геджеконду себе построили, а мы тут гнием, как гнили...
— Ты же знал, как твой сын привязан к своей куропатке. Он жить без нее не может. И совесть не гложет тебя?
— Херифчиоглу подарил американцу козу, а ты жадничаешь куропатку! Мало ли что мальчишка привязан к ней, что влюблен в нее! Погорюет да и успокоится, забудет. Детская память короткая. А ты, отец, заместо того, чтоб отвлечь мальчишку, напоминаешь ему без конца, настраиваешь супротив меня. Не перевелись еще, слава богу, куропатки в наших краях.
— Стой, стой! Сыплешь словами, как эти ваши автоматы, пулями — трах-тара-рах, трах-тара-рах! Говори потихоньку, внятно. Херифчиоглу козу отдал? Выходит, и ты должен отдать? Кто тебя нудил к этому?
— Вот он-то как раз и не обязан был подарок делать. Ему это ни к чему. У меня же — прямой интерес. Я с самого начала голову ломал, чем бы ублажить американца, чтоб его расположением заручиться. Только нечего мне было предложить ему. А тут, как на грех, Карами встрял, чуть было совсем не переманил американца на свою сторону. Сам видел, какой он ему прием оказал.
— Выходит, ты любой ценой готов устроиться на работу в городе? Окончательно решил покинуть деревню?
— Я должен сделать это! Какая тут жизнь и сколько мы тут зарабатываем всем семейством? Тысячу лир, две тысячи в год, в редчайших случаях доходит до трех тысяч. Херифчиоглу и тот в год имеет до пятнадцати тысяч. А в городе полным-полно людей, которые за один только месяц получают десять тысяч лир.
— Кто ж тебе будет платить такие бешеные деньги?
— А я на такое и не рассчитываю. С меня и тысячи лир в месяц хватит.
— Кто же тебе их даст?
— Кто бы ни дал — любому рад буду служить. Американцы — так американцам буду служить. И нет ничего зазорного в том, чтобы честным трудом зарабатывать себе на хлеб. Я ведь ни воровать, ни грабить не собираюсь. Люди взятку дают, чтоб их только на работу приняли. Нет у меня денег, чтоб взятку дать. Вот и пришлось отдать куропатку. А ты из-за такой пустяковины готов меня со свету сжить.
— Но ведь куропатка не твоя, а Яшарова.
— Что из того? С каких это пор отец не может взять у сына нужную позарез вещь? Мы что — чужие друг другу? У собственного сына взял. И разговору-то всего-навсего о какой-то пичуге.
— Он в ней души не чает.
— Тоже мне Ашык Гариб или Керем выискался! Завтра все позабудет. (Ашык Гариб, Керем — герои дестанов.)
— В доме Карами ты другую песенку пел. Или забыл свои слова?
— Не мог я при посторонних тебе перечить. Пусть думают, что мы всегда и во всем заодно. Вот почему я взял твою сторону, а не потому, что и впрямь так думал.
— Все твои помыслы, Сейдо-эфенди, об том только, как работу найти у американа. И за всем этим перестал о душевном думать. Твоя душа словно бы ослепла, бельмами покрылась. Скажут тебе: лижи задницу американам, ты лизать начнешь. Пускай они тебе спервоначалу помогут, пускай работу дадут, потом уж стелиться им под ноги пухом будешь. А то гляди, при своем интересе останешься.
Усмехнулся криво мой сын на такие слова.
— Я работу ищу, жить хочу лучше, не бедовать. По мне, так один черт — на американцев спину гнуть или на кого других. Пусть только платят. Ты говоришь, о душевном думать перестал? Может, так оно и есть. В душе пусто, коль в брюхе негусто. И потом, о какой душе может речь идти, когда дело всего-навсего куропатки касается? Вот ежели настоящая любовь, тогда другой разговор. Положим, парень души не чает в девушке, и она его любит, а родители против свадьбы. Тогда и впрямь о душевном говорить можно. Яшар еще чересчур мал, чтоб о таком помышлять. Даже Али еще слишком молод. Всему свой черед. Пускай сначала в армии отслужит.
— Мы с тобой о разном толкуем.
— О разном?
— Да. У тебя только о городе все помыслы, а у меня — о деревне.
— Не ради удовольствия я о городе думаю. Жизнь наша такая...
— Жизнь, она везде есть жизнь. Кто хочет, тот и в деревне
достойно живет. Вот и ты постарайся.
— В деревне только богачам неплохо живется, а беднякам нет ...
тут никакого житья. Оттого и стремятся в город. Не желают люди напрасно хребтину гнуть. Едут в Голландию, в Германию. Оттуда королями возвращаются. Есть у нас в деревне такие, чтоб на твоих глазах из бедняков богачами сделались?
Не нашелся я, что возразить сыну. У нас и впрямь бедняки не богатеют. Напротив, середняки теряют достояние.
— Положим, переедешь ты в город. А что с нами будет? Со мной, к примеру?
— Я ведь не собираюсь окончательно рвать с деревней.
— Как это?
— А вот так. Сам в город уеду, а вы останетесь здесь.
— И Исмахан останется?
— Останется, что в том особенного?
— Как же ты без жены жить будешь?
— Устроюсь с работой, с жильем и заберу ее к себе.
— А дети?
— Детей тоже. Али пока в солдаты пойдет, Яшар пусть ремеслу какому-нибудь учится.
— Меня, выходит, решил здесь оставить?
— Захочешь — поезжай с нами. Разве я против?
— Я не смогу жить в городе. Бросишь ты меня тут одного...
— Не я первый уезжаю, но никто родителей на произвол судьбы не бросал. Не видел таких.
— А я вот не видел таких, кто, уехав из родных мест, счастливым заделался бы.
— Но и здесь нам счастья не видать.
Мне изрядно надоел этот спор, поэтому я сменил тему:
— А как с домом, с полем решил обойтись? Неужели продавать?
— За них много не получишь. Но и оставлять за собой нет смысла. Скорей всего, в аренду сдадим. Как, по-твоему, лучше?
— Не знаю.
— Вот и я не знаю.
— Какой же выход?
— Лучше всего отдать испольщику аренду. Земля не захиреет, уход за ней будет. А ты в доме будешь жить. Того, что будешь получать с испольщика, вполне хватит, чтоб с голоду не помереть.
— Выходит, разделимся с тобой?
— Это в том случае, если ты откажешься к нам в город переехать.
— Кто будет за землей смотреть, кто к ней руки приложит, если каждый-всякий в город уйдет?
— Останется же кто-нибудь в деревне...
— Дожили! Вот что, оказывается, ждет нас!
А про себя подумал: «Не допусти, Аллах, с сумой по миру пойти, стать приманкой волкам да собакам».
— Не горюй, отец. Что ни делается, все к лучшему. — Сейдо обвел взглядом горы, и реку, и небо, вздохнул и продолжил: — Не оставлю я вас в беде. Если хочешь знать, так это за-ради вас уехать хочу, чтоб вам лучше жилось, и тебе, отец, в первый черед. Тебе, и жене моей Исмахан, и детям моим...
— И поэтому, несмотря на мольбы, отнял куропатку у ребенка?
— Подумаешь, куропатка!
— Но мальчик днем и ночью слезами заливается.
— Потому что несмышленыш еще.
— Знаешь, сын, мне даже хочется, чтобы ты был прав. Но ведь все, что ты говоришь, — неправда. И Яшар никогда не согласится с тобой.
— Я — отец, ты — дед. Поговори с ним, растолкуй.
— Не в моих силах. И никогда я не расположусь к американам. И куропатку не хочу оставлять им. А ты глазом не моргнув отдал им самое дорогое.
— Не думай, что мне легко. Горит у меня все нутро. Будь у меня деньги — отдал бы деньги, будь имущество — отдал бы имущество. Но нет ни у меня, ни у тебя ничего.
— Выходит, ради работы готов отдать все?
— Все, без чего обойтись можно.
— Но куропатка была самое дорогое для Яшара, — продолжал я гнуть свою линию, все хотел пронять его словами. — И ты не имел права так поступить.
— Не так уж она ему нужна!
— Он умрет без нее. Плачет и плачет.
— День-другой поревет, а там, глядишь, и успокоится.
— Тяжкий грех берешь на душу, сын.
— А наша нищета — не грех?
— Можно было и другой выход найти. Возьми куропатку обратно.
— Ни за что! Я собственными руками отдал ему куропатку. Сказал: «Вот тебе, друг, мой подарок». Разве можно теперь обратно просить?
— Дня через два-три поезжай к нему и скажи: «Не могу
ставить у тебя куропатку. Ребенок плакать не перестает, больной сделался. Чего доброго умрет». А так оно и будет на самом деле. Увидишь — умрет.
— Не умрет. Ничего с ним не сделается.
— Не могу я видеть, как ребенок слезами исходит.
— А ты не растравляй его горе.
— Не такие у меня годы, чтоб у тебя уму-разуму учиться. Все, что я говорю, мне сердце подсказывает. Ребенок прав. Не имел ты права отнимать у него куропатку. Не по чести ты поступил, отдав ее американу. Прямо тебе говорю.
— Сердце твое подсказывает, что мальчишка прав, а я не прав.
Врет твое сердце!
— Сердце не может ошибиться. Никого еще сердце не обманывало. Оно либо молчит, либо правду говорит.
— Может, сердце и говорит правду, да вот глаза твои правды не видят.
— Это мои-то глаза правды не видят?
Ничего не ответил Сейдо. Река под нашими ногами катила свои мутные красноватые воды. Временами то тут, то там всплескивала рыба. Горы вдали, казалось, кто-то обтесал топором. Ни единого деревца на них не держалось, ни кустика, только голый камень, щебенка да песок. Говорят, будто давным-давно все эти места были морским дном, колыхалась над ним соленая вода. Потом то ли море отступило, то ли горы поднялись. Люди, случается, находят морские ракушки. В дальней дали виднелись вспаханные поля и жнивье. Стаи птиц неслись по поднебесью вроде как хлопья легкого серого пепла. Скворцы на юг летели, голуби — на север. В прибрежных камышах толпились длинношеие и длинноногие цапли. Ниже по течению с шумом взмыла пара дроф и полетела в сторону нашей деревни. Виноград созрел, пора за сбор приниматься. Палую листву в садах надо будет в кучу собирать да скоту скармливать. А мой глупый Сейдо хочет все это бросить и в город уехать. Ах ты горе мое неуемное! Смотрит мой сын на мир не моими глазами, видит не то, что вижу я. У Яшара с тоски чахотка может открыться, а его отцу и дела нет до родного сына, словно он ему совсем чужой, словно не его это плоть и кровь.
Поднялся я и тихонько пошел в обход скал. Сейит рядом идет как ни в чем не бывало. Деревья еще зеленые, но скоро пожелтеют. Поодаль высятся бугры, где мы обычно берем мел для побелки, а там — и окраина Чайоба. Кружится, кружится земля. Кружится, кружится небо. Жизнь полным ходом вперед несется. Мир меняется прямо на глазах. И мой неразумный Сейит меняется. Мир меняется и меняет моего сына. Один только я никак не оторвусь от старых своих привязанностей, от внука Яшара, от его куропатки. Порой и я себе говорю словами Сейита: «Успокойся, ведь это всего-навсего куропатка! Сам успокойся и внука успокой: упущенного, мол, не воротишь. Найди, мол, другую куропатку, а о прежней забудь». Так говорю я себе. Но сердцу ведь не прикажешь. Не могу я пойти против совести.
Пошагал я в сторону нашей деревни. Скотину давно уже прогнали на пастбище. Соседи возят навоз в поля. На крышах домов сушатся красный перец, тыква, кукуруза, лук-репка. Народ готовится к сбору винограда. Женщины занялись кто стиркой, кто готовкой. Вот уже тысячи лет, как деревня живет одним и тем же заведенным порядком, одной и той же привычной работой.
Сейит шел за мной с виду смирный и послушный. На самом же деле над его головой трепыхалось на ветру невидимое глазу мятежное знамя. Не следом за мной идет мой сын, а,обогнув меня, устремляется другим путем — в город.
14. ПОДАРКИ
Рассказ продолжает Эльван-чавуш
Как ни пытался, не мог я успокоить Яшара. Ложится ли спать, просыпается ли, уходит, приходит ли, одно знай твердит: «Где моя куропатка?» Только когда отец поблизости, малость притихает, но стоит тому удалиться, как опять заводит: «Деда, где моя куропатка? Верните мою куропатку. Давай, деда, поищем ее». Ему казалось, будто я все на свете могу, будто все мне подвластно, как главному жандармскому начальнику. Будто для меня не существует запертых дверей и я могу проникнуть в любой дом, будь то даже дом Харпыра-бея в Анкаре. Я надеялся, что со временем ребенок начнет забывать свою потерю, перестанет плакать. Но день ото дня его слезы становились все горше и горше, и все жадней пожирал огонь его детскую душу. Мальчик таял на глазах, вроде того, как истаивает кус масла на жару.
Сейит посматривал на сына без особого волнения. Он был другим занят: ожиданием весточки от Харпыра. То и дело наведывался к Карами и спрашивал:
— Ты часто бываешь в Кырыклы. Не слыхал ли каких-нибудь новостей для меня? Может, почтарь в Сулакче передавал для меня письмецо или записку от Харпыра-бея?
Али тоже не находил себе места от волнения: в эту осень его олжны были призвать в армию. Исмахан металась промеж нас, как меж огней. Однажды она не вытерпела и набросилась на Яшара:
— Пора за ум браться! Сколько можно терзаться и нас изводить
из-за какой-то куропатки? Замолчишь ты наконец или нет!
Оно, конечно, проще — накричать на ребенка, сорвать на нем свое раздражение...
По ночам Яшар плакал. Днем часто уходил в тугаи, один-одинешенек, или бродил на речном берегу. А то переходил на другой берег и забирался в дальние расщелины, а то карабкался на холм Бедиль, где валился прямо на землю и долго лежал под палящим солнцем. Приходилось мне идти за ним, поднимать с земли. Там, где он лежал, уткнувшись щекой, виднелась лужица слез. Я брал его за руку и отводил домой.
— Деда, придумай что-нибудь, — просил он. — Ну придумай же!
Если б я мог! Если б нашел выход из положения, разве не достал бы я его куропатку хоть из-под земли? «На, бери свою куропатку, — сказал бы я. — И не плачь больше. Пора уже и посмеяться, малыш!» Так я сказал бы любимому внуку.
Односельчане останавливали меня на улице:
— Эльван-чавуш, пора виноград собирать. Даешь свое добро на это дело? Мы только твоей команды ждем.
Так у нас спокон веков ведется — старейший должен благословить людей на труд, а я был самым старым в деревне.
— Посоветуйтесь с Мемишче, он тоже старый, — отвечал я.
Но люди упорно продолжали приходить ко мне. Значит, ценят мое слово, дорожат моим советом. Честно говоря, Карами, Пашад-жик, Мемишче и староста Бага Хамза особого уважения ко мне не проявляли, но все остальные относились почтительно. День шел за днем, и наконец я увидел, что больше нельзя тянуть со сбором винограда. Скажи я людям: подождите еще немного, и они, пожалуй, не послушались бы меня. Всему есть свой срок, и винограду тоже подошел его срок.
— Пора, — сказал я. — Завтра приступим.
О принятом решении я сообщил своим домочадцам. Исмахан достала все корзины и решета. Шефика с Кадиром должны были помочь нам. Так уж у нас заведено — сначала они помогают нам в сборе урожая, потом — мы им. Виноградник у нас не особо большой — всего на полдёнюма. За один день управимся и с нашим, и с ихним, думал я. Яшару тоже на пользу поработать — отвлечется, забудется. Однако я просчитался относительно внука.
На уборке было весело: девушки пели, танцевали. Дочка хромого Махмуда пришла нас проведать, принесла гостинцы — гёзлеме, испеченные ее матерью, свежий чёкалек, как раз подоспевший к сбору винограда. Яшар принял гостинцы, но молча, и отошел в сторонку. На сгибе руки у него болталась корзина, куда он складывал спелые грозди. Наберет корзину дополна и относит нам а мы перекладываем в кюфе. (Кюфе — большая плетеная корзина для переноски груза на спине.) Ни разу мой мальчик не улыбнулся ни единого словечка не проронил.
А Сейит работал с прохладцей, то и дело смотрел на дорогу, будто всенепременно сегодня должна прибыть весточка от Харпы-ра. В глазах у него бегал голодный огонек. Жди-жди, авось дождешься...
Яшар тоже нет-нет да и кинет взгляд на дорогу, словно тоже надеется на что-то. Может, куропатка тоскует по Яшару и, денно-нощно не умолкая, поет свою грустную песенку, не давая покоя новым хозяевам, и дрогнуло их сердце — поняли, что птица не может жить в разлуке с тем, кого она любит. И вот соберется американский охотник, возьмет клетку и приедет к нам в деревню: «Забирай, мальчик, свою куропатку. Ты и впрямь приручил ее так, что она нигде, кроме как рядом с тобой, жить не может. Правы были твой отец и дед, что не хотели отдавать ее мне. Забирай!»
Ну почему бы такому не случиться? Неужто вовсе нет на свете справедливости? Или я, старый дурак, дожил до седых волос, а все еще в сказки верю?..
Примерно из половины собранного винограда мы вино надавили, а остальной перегнали и приготовили богма, которое разлили по бутылкам и пластмассовым канистрам. А вот для бекмеса винограда не хватило. (Богма — крепкий алкогольный напиток из винограда. Бекмес — напиток из вываренного виноградного сока.)
Над домами и дворами в эти дни роились пчелы и мухи, привлеченные запахом свежего виноградного сока. Даже сам воздух, казалось, захмелел от густого аромата. До чего ж я люблю этот запах жатого винограда! Вдохнешь — и чуешь в нем дух самой земли и солнца. А что может быть лучше, чем богма и молодое, еще не набравшее силу вино?!
Тем горше было мне видеть залитое слезами лицо Яшара. Веки его опухли, белки покраснели. Как ни тщился я, а отвлечь внука мне не удавалось. Бургач, как все малыши, потешно передразнивал соседей и знакомых, Исмахан пела веселые песенки, Али шутил и подпевал матери, но Яшар и Сейит не сводили глаз с дороги. Я, бывало, переделав все дела, отправлялся погулять, и Яшар, как хвостик, увязывался за мною. Ни на шаг от меня не отставал, точь-в-точь как прежде куропатка — от него. Сердце у меня на части рвалось.
—Деда, придумай что-нибудь! Придумай, чтоб вернулась куро-
атка. Я не могу без нее больше... Ты же умный, деда. Придумай!
Джулук Али выдавал замуж дочку за сына Хайдара из Чюрюкта-ша К свадьбе готовились еще с середины лета. Нас тоже пригласили Насилу уговорил я Яшара пойти со мной. Там играла музыка — давул (Давул — барабан.), саз, зурна, в доме были накрыты столы, народ веселился. Один только Яшар не улыбнулся, не стал играть со сверстниками.
За пару дней до этого опять в деревню нагрянули американские охотники на кабанов. Яшар первый кинулся к ним — надеялся, что этот окаянный Харпыр-бей тоже приехал и привез с собой куропатку. Но Харпыра-бея не было.
Ни одной толковой мысли не приходило мне в голову, не видел я никакого просвета. Ночи напролет лежал без сна и думал, думал. Мы надеялись, что со временем Яшар успокоится, забудет свою потерю. Но он день ото дня становился все печальней, и неугомонный пламень съедал ребенка прямо на глазах. Уж лучше б он к отцу обратился, потребовал от него вернуть куропатку. Но он на отца даже не смотрел, говорить с ним не желал. К матери он тоже не подходил и не разговаривал — ни с ней, ни с Али. Я единственный, кому он душу изливал. Но чем я мог облегчить его страдания? Я объяснял Яшару, что не можем мы сейчас поехать к американу — не найти нам его в большом городе, денег нет на дорогу, негде будет остановиться...
Свадьба была в самом разгаре. Яшар с прочей ребятней остался во дворе, а я со стариками сидел в доме Хайдара, где нас потчевали вином. Уже кончили читать молитву. Осталось поздравить Хайдара, нарядить его сына в свадебную одёжу, поднести пяток-другой лир. Так у нас заведено — одаривать молодоженов деньгами. Вдруг в комнату ворвался Яшар, подскочил ко мне:
— Деда! Деда! Вставай!
— Что случилось, йигит мой?
— Пошли! Он приехал! — И тянет меня за руки. Я не сразу сообразил, о чем говорит мой внук.
— Кто приехал? Объясни толком.
— Харпыр-бей. Пошли скорее. Может быть, он привез куропатку.
— Откуда ты знаешь, что он приехал?
— Он к Карами приехал. Карами умчался на своем джипе. По правде говоря, я растерялся. Как это так — при всем честном
народе подняться и уйти? Решат, чего доброго, что я не желаю Делать подарок Хайдару. Если уж уходить, так только с тем, чтоб вернуться не позже чем через полчаса. Но управимся ли мы за полчаса?
— Откуда ж ты все-таки узнал, что он приехал?
— За Карами прибежали, велели скорей домой возвращаться.
— Отца твоего тоже позвали?
— Он вместе с Карами сел в джип.
— Не напутал ли ты чего, йигит мой?
— Не напутал. Собственными глазами видел.
И мы пошли. Яшар тянул меня изо всех сил за собой — нипочем ему ни каменистая дорога, ни стерня. Я насилу поспевал за ним, а он тянул и тянул меня за руку. Когда Чюрюкташ остался позади, я вдруг услышал за спиной голос старосты Бага Хамзы:
— Погодите! И я с вами!
Но Яшар не замедлил шагу, тем более что, срезая дорогу, мы пошли напрямик, по ухабам да рытвинам, а старосте привычней торная дорожка. На подходе к деревне нам попались навстречу несколько женщин и девушек.
— Приехал американский охотник! — еще издали закричали они. И стали наперебой хвастаться: — Конфетами нас угощал, бисквитами. Ох и вкуснотища! И еще привез ситец, нейлоновые платья.
Они так говорили, будто и нам это в радость — гостинцы американа. А какое нам до того дело? Насилу отделались от балаболок. В деревне первым мы повстречали Бюньямина. Знаком руки я остановил его:
— Не видал, Бюньямин, привез американ нашу куропатку? Ничего не ответил Бюньямин, только осклабился, негодник. А я-то надеялся, что уж кто-кто, а бедняк поймет нас. Махнул я рукой и зашагал дальше к дому Карами. По пути нам еще повстречался сторож Омер.
— Привез он куропатку Яшара, не знаешь? — спросил я.
— Кто? — удивился Омер.
— Американский охотник Харпыр-бей.
— Валлахи, не знаю, дядюшка Эльван.
Еще попались нам по пути Юксель Вонючка и Джулук Али, но и они ничего толком не ответили нам. Чужая беда глаза не ест.
Солнце только перевалило за полдень. Мы спешили к дому Карами.
Низкая деревянная тахта на веранде Карами была устлана ковром, завалена подушками. Гости сидели лицом к реке и тугаям. Жена, дочери и невестка Карами суетились, бегали взад-вперед с подносами. Народу на веранде собралось много, я и разглядеть-то не мог, кто именно. Мы с Яшаром, держась за руки, вошли во двор, где рядом .с джипом Карами стояла голубая машина Харпыра-бея. У входа мы разулись и босые — чулок-носков у нас не было — однялись по лестнице. Сторож Омер увязался за нами. Чего он десь потерял? Жена Карами стряпала у очага, дочери ей помогали, невестка накрывала на стол. Рядом с Харпыром-беем сидела нарумяненная его жена. Голова у ней не покрыта платком, руки голые. Два белобрысых ребятенка жались к матери. По мне, так американская женщина чересчур румяная, вроде как жареная куриная гузка. Вся эта семейка нагрянула к нам, будто на паломничество — Хабиль из Улупынара не так давно тоже совершил паломничество в святые места вместе со всем своим семейством. Рядом с американом лежит его ружье, а рука покоится на клетке с куропаткой. Наша клетка была из прутьев, а он сменил ее на стальную, и она сверкала как драгоценная. И в этой сверкающей клетке сидела наша куропатка. Уж не знаю как — по запаху, верно, — учуяла куропатка Яшара, встрепенулась и запела: «Гак-губуррак, гак-губуррак! Губуррак-гак-гак!» Повторив раз пять или шесть эту запевку, она перешла на жалобное: «Кьюй-кьюй, кьюй-кьюй!» И до того красиво она пела, что жена Харпыра-бея не выдержала и сказала:
— Гуд, гуд поет...
Мой Сейдо-эфенди пристроился с краю тахты, рядом с ним уселись Пашаджик и Мемишче, Карами же — с другого краю. И все эти люди сидели промеж нас с Яшаром и куропаткой. Я покрепче сжал руку мальчика, не то он сразу же кинулся бы к клетке. Стоим мы и слушаем, как изливает свое горе горькое птица, стоим и поделать ничего не можем.
Все идут, и идут, и идут караваны
Вслед за птицей, умчавшейся в дальние страны.
Ты подругу свою не зови, не зови —
Между ней и тобою — тьма да туманы.
Меня от волнения дрожь проняла, не знал, что делать с собою — то ли сесть вместе со всеми, то ли остаться стоять. Одно только знал наверняка — нельзя отпускать руку Яшара. Он раз дернулся, другой, но я только крепче сжал его ладошку. Я больше всего боялся, что он сейчас наделает глупостей, и тогда нам уже не вернуть куропатку, только осрамимся.
До Харпыра-бея, видно, не доходило, что с нами делается. Завидев меня, он поднялся с места и радостно закричал:
— О-о-о! Вот мои друзья пожаловать!
Следом за американом поднялась и его супружница. А поскольку гости поднялись со своих мест, то и остальным неудобно было не встать. Даже мой неразумный Сейдо поднялся, хоть и без видимой охоты. Харпыр-бей приблизился к нам.
— Друг пожаловать! Мой вери гуд друг!
Он протянул мне руку для приветствия. Что оставалось делать? Одной рукой я о трость опираюсь, другой держу Яшара. Не было у меня иного выхода, кроме как отпустить внука.
— С приездом, Харпыр-бей, — только и успел я сказать и протянул руку, чтоб пожать его протянутую руку, а Яшар в тот же миг стрелой метнулся к клетке и вцепился в нее.
Не успел я и глазом моргнуть, как подскочили к ребенку с одного боку Карами и с другого — Бага Хамза. Они зажали мальчика, а мой неразумный сын вцепился в клетку и давай тянуть на себя. Однако ему не удавалось выхватить клетку у Яшара, так как он впился в нее мертвой хваткой и придавил всем своим телом. Что тут началось! Взрослые кричат, ругаются, а Яшар молча отбивается от них, лягается, а я тем временем трясу руку Харпыра-бея: как, мол, поживаешь?
В один миг закружилось все, завертелось на веранде дома Карами — дочки визжат, американские дети разверешались и вцепились ручонками в мать. Жена Харпыра-бея выпучила от удивления глаза. Один только Харпыр-бей мотает головой и улыбается как ни в чем не бывало — не дошло еще, видно, до него, что происходит. Да и не верилось ему, что Яшар может посягнуть на куропатку. Но остальные сразу смекнули, что к чему. Каковы мерзавцы! Набросились всем скопом на малыша, за шею схватили, стали ему руки выворачивать. Наконец одолели, вырвали из заломленных рук клетку. И кто больше всех старался? Мой сын! Завладев куропаткой, он поднял клетку высоко над головой, будто победитель — награду. Стоит и зубы скалит, болван! Тут наши взгляды скрестились, смутился он, сник, опустил клетку, спрятал за спину и попятился к стене. Не видя, налетел на жену Харпыра-бея, чуть с ног не сбил. Карами продолжал сжимать шею Яшара, и Бага Хамза заламывал ему руки.
— Отпусти ребенка, скотина ты этакая! — закричал я. — Сломаешь шею, медведь.
Ничего не ответил мне Карами, только пошли у него по щекам желтые да багровые пятна. Наконец разжал он губы и скомандовал сторожу Омеру:
— А ну-ка спусти с лестницы этого щенка! Чтоб духу его здесь не было! И вообще встань у ворот и не впускай сюда посторонних!
И хоть был я в его доме на правах гостя, но не сдержался:
— Заткни свою грязную пасть, Карами! Кто дал тебе право называть моего внука щенком?! В моем роду только одна собака и водится — Сейдо, да и тот опаскудился из-за того, что с тобой якшаться начал. Не смей Яшара щенком называть, не то горько пожалеешь об этом!
Засмеялся Карами — постарался на шутку дело вывернуть. Ах ты шакал криводушный!
— Не кипятись, Эльван-чавуш. Все они — что твои, что мои
чада—все щенята. Я и своих сынов щенками называю — и Намыка,
Невзата, и старшего — Нуреттина. Вот и вырвалось у меня по привычке. Не серчай, Эльван-чавуш. Проходи лучше, присаживайся вместе с нами. А о том, что случилось, и думать забудь. Кто осудит ребенка за неразумный поступок? Отняли мы у него клетку, чтоб сраму не вышло. Проходи, Эльван-чавуш, садись.
А тут еще Харпыр-бей подтолкнул меня к своей жене:
— Этот человек есть мой прима друг!
С каких это пор стал я «прима другом» американа? Ну и народ!
Бесстыжая супружница американова встала предо мной, присела, согнув колени, опять поднялась и стала жать мне руку.
— Этот дедушка очен гуд! Он есть очен красивый дедушка, — сказала она.
Тем временем сторож подхватил Яшара под мышки и поволок вниз по лестнице. Что делать — уйти вслед за внуком или остаться и попытаться еще как-нибудь отвоевать куропатку? А пока я стоял в нерешительности, Карами подошел ко мне и, надавив на плечи, силком усадил.
— Садись, Эльван-чавуш, отведай нашего угощенья. Харпыр-бей опять настрелял куропаток. Он выехал сегодня из Анкары рано утром, в Сейдиме свернул к берегу реки, а там — видимо-невидимо куропаток. И в Хелледже, и в Айватлы их тоже, говорят, без счету водится. Вот он и настрелял их. Дочки мои их почистили, приготовили отвар, на бульоне пиляв сделали. Попробуй!
Тут и Пашаджик вмешался в разговор:
— Слушай, Эльван-чавуш, разговоры о куропатке затянулись сверх всякой меры. Сын твой от всей души сделал подарок нашему другу, а внук ястребом накинулся на куропатку, хотел отнять ее. Стыдно перед гостем. Да и перед соседями тоже. Ты же мудрый человек, Эльван Бюкюльмез, не допусти до скандала, посовестись.
Его слова были мне как удар под дых — каков негодяй, к совести моей взывает!
— А что мне с той мудрости? Лучше уж дураком быть, как вы все. Никто из вас не желает понять, что происходит. Один я заступаюсь за ребенка. Неужели до вас не доходит, что происходит — нельзя отнимать у мальчика куропатку. Для него ваши Рассуждения о гостеприимстве и о совести — пустой звук.
— Ах, дети, дети... — встряла жена Карами. — Все они одинаковые.
— И все неслухи, — добавил Мемишче.
Меня рассердили эти слова, и я изо всех сил стукнул тростью по полу, да так сильно, что у собравшихся огоньки вспыхнули в глазах
— Уж коли вы меня пригласили остаться с вами, то не оскорбляйте ни меня, ни внука! Не то мне придется покинуть этот дом.
— Нет, нет! Мы до этого не допустим. Мы рады тебе, Эльван-чавуш. И Харпыр-бей рад тебе. Он полюбил тебя. Как приехал, так не перестает спрашивать: «Где Эльван-чавуш? Когда придет Эль-ван-чавуш?» Если б ты сам не пришел, нам надо было б срочно посылать кого-нибудь за тобою. Он и жене своей все уши прожужжал о тебе. Сам видел, как он обрадовался твоему приходу — встал навстречу, за руку поздоровался. А ты говоришь: оскорбляем тебя. Какое ж это оскорбление? Ну, а то, что мальчик силой пытался отнять клетку, так это, как ни крути, вышло некрасиво.
— Ребенок просит вернуть ему куропатку, и пускай Харпыр-бей вернет ее. Над ребенком нельзя сильничать, нельзя отнимать у него самое дорогое. Разумный человек не должен так поступать, а наш гость, видать, человек разумный, вот только когда дело касается куропатки, он ведет себя неразумно.
— Ох-хо-хо, Эльван-чавуш! «Неразумно»! Нельзя так говорить про гостя. Харпыр-бей — человек достойный. Так веди же себя и ты достойно. Не говори слова, которые могут задеть его.
— Чем же мои слова недостойные? Я только сказал и сейчас повторяю, что у моего внука против его воли отняли куропатку и пускай Харпыр-бей вернет ее. Каких еще более достойных слов ждете вы от меня?
— Вот эти-то слова как раз и недостойны тебя, Эльван-чавуш. Где это слыхано, чтоб подарок назад отнимали? Даже помыслить об этом и то дурно, а уж говорить... Ни я, ни соседи не осмелимся на такое.
— Может, вы и не осмелитесь, а я осмелюсь, так как имею право. У мальчика силком отняли прирученную птицу. Мой сын Сейдо совсем одурел, украл ее у Яшара.
— Но ведь Сейдо — отец Яшара. У маленького мальчика не может быть ничего такого, что не принадлежало бы его отцу.
— Куропатка не имущество. Она не корова, не баран, не земельный участок, не поле, не конь, не ишак. Это куропатка! Ребенок сон потерял, день и ночь плачет. Будь эта куропатка моей, я бы и слова не сказал вам в укор, сам бы ее подарил Харпыру-бею, без вашей просьбы.
Долго еще мы пререкались, но так ни к чему и не пришли. Думаю, Харпыр-бей хоть и плохо понимал по-турецки, но стал догадываться, о чем спор. Он изменился в лице, аж позеленел весь, и взгляд у него сделался скучный. На жену свою он избегал смотреть — неловко, наверно, стало. Но тут Сейдо подвинул ему клетку и рука Харпыра-бея сама собою легла на нее по-хозяйски. И с этого мига его лицо больше не выражало смущения. Жена уселась удобней на прежнее место промеж детишек. И прочие гости, весь тот дрянной народец, потянулись к столу. Пришлось и мне, хоть и не хотелось, присоединиться к ним и сесть на миндер. И гости и хозяева притихли, никто не хотел заговаривать первым. Тогда Харпыр-бей произнес своим тоненьким бабским голосишком:
\_ Я иметь большой огорчение. Я полюбил Сейита и отца Сейита вери матч. Я привозил много подарки. После еды я хочу давать эти подарки — Сейиту и его отцу, а также дочкам Карами. Но я сейчас есть очен голодный. Я уехал из Анкара рано утром. Каждый утро я очен мало кушать, поэтому я сейчас есть очен голодный. Я хорошо стрелять. И моя жена Бетти тоже есть голодный.
Карами хлопнул в ладоши и крикнул вниз:
— Быстрей! Принесите еду. Все, что есть наготове, подавайте!
Юфки, пиляв, бекмес, виноград и свежий овечий сыр. Если каймак найдется, несите и его. (Каймак — пенки, снятые с топленого молока.) Пошевеливайтесь, Невин, Несрин! А ты, невестка Гюльсюм, проверь, не сварились ли яйца. Несите все, что есть.
Женщины принесли спрыснутые водой юфки, поднос с пилявом, поверх которого горкой уложено куропаточье мясо, две большие чаши с йогуртом. Еды было много, и шел от нее аппетитный дух, но будь я проклят, если хоть один кусок положу себе в рот. Хоть бы пахлаву с медом мне тут предложили, и то не осквернил бы свой рот едой, приготовленной в доме этого негодяя.
Жена Карами подсела с краю, рядом с Бетти-ханым.
— Кушайте, гости дорогие.
— Угощайтесь, пожалуйста, — подпевал ей Карами.
— Пусть первыми начнут гости, а мы потом приступим, — угодничал Пашаджик. — Приятного аппетита!
— Все вы наши гости дорогие, все вместе и начинайте, — отозвалась жена Карами, хотела взглянуть на меня, но так и не решилась, только добавила: — Кушайте, Сейдо-эфенди, пожалуйста.
И мой продажный сын в ответ почтительно прижал обе руки к груди.
— Да будет всегда изобильным ваш стол! Приступайте к еде, а мы — после вас.
Пока они друг перед другом выказывали почтительность, Харпыр-бей начал есть, и супружница его без стеснения брала лучшие куски мяса, заворачивала их в юфку и совала детишкам. Малыши — их было двое, мальчик и девочка, — уплетали за обе щеки. Девочку звали Джейн, мальчика Роджер. Ну и чудные имена у этих американов! У обоих — да простит меня Аллах — глазенки были узкие, волосенки желтые. Недаром говорится: каждой твари родной детеныш кажется пригожим. А мне со стороны видней — некрасивые дети у американов. Сама Бетти-ханым больше на йогурт налегала и детям совала ложку за ложкой.
— Йогурт есть очен гуд, очен хорошо! Харпыр-бей тоже нахваливал:
— Пиляв очен, очен гуд!
— Кушайте, кушайте, гости дорогие. Вы уж простите, что пиляв получился суховатый, в спешке готовили. Если, иншаллах, останетесь до вечера, мы ягненка прирежем. Гюльсюм, невестушка, принеси виноград!
Огромное блюдо с перемытым сочным виноградом появилось на краю стола. Гости уминали вареные яйца. Харпыр-бей ел пиляв совсем как Баки Ходжа из Чайырлы — набивал полный рот и, давясь, глотал почти непрожеванный. При этом жилы у него на шее напрягались. Если б не запивал йогуртом, то непременно подавился б. Яйца он тоже засовывал в рот целиком.
— Я есть большой любитель деревенские яйца!
— Конечно, конечно, деревенские яйца очен гуд.
— Я есть большой любитель деревенский хлеб тоже!
— Да, деревенский хлеб тоже очен гуд.
— Мы вам в дорогу дадим деревенский хлеб, и яйца дадим. Для Теджира тоже дадим хлеб. Передайте, пожалуйста. Гюльджан, наверно, соскучилась по домашнему хлебу.
— О, ты знай Гюльджан? Бетти очен любить Гюльджан.
— Как же нам ее не знать? Она ведь из нашей деревни, мы даже в родстве с ней состоим.
— Вы, Харпыр-бей, живете в одном доме с Теджиром? — с важным видом спросил Карами.
— Да. В Анкара есть улица Йешильсеки, там есть наш дом. А наш квартир номер десять.
Американские дети все еще жевали пиляв. Видно, вкусный получился. А с чего ему быть невкусным — на чистом масле сготовлен, на бульоне из куропаток. А булгур на пиляв пошел свежего помола. Юфки тоже испечены из муки нового урожая. Детям вкусная еда завсегда в охотку.
Тут жена Харпыра-бея достала из своей сумки большую коробку и, подозвав сноху Карами, протянула коробку ей.
— Ты открой это и угости всех. Здесь, как это по-турецки?.. шекерлеме. (Шекерлеме — конфеты.)
— Приготовлено из какао, ванили, банана, — добавил Харпыр, закуривая сигару.
Гюльсюм открыла коробку и стала обносить всех по очереди — Мемишче, Пашаджика, Бага Хамзу, моего Сейдо. Она и ко мне подошла, но я приложил руку к груди: спасибо, мол, не хочется. Ту конфету, что мне причиталась, Гюльсюм дала сторожу Омеру. Угостила она и Невин с Несрин, затем протянула коробку обратно Бетти-ханым.
— Ноу, ноу, — заулыбалась Бетти-ханым. — Ты меня не понимай.
Я давать тебе эта коробка насовсем. Это есть мой маленький презент. Ты оставляй конфеты для детей. Это очен гуд для детей.
Гюльсюм непонимающе улыбалась, и тогда вмешался Пашаджик.
— Бери, бери, Гюльсюм, — почти закричал он, — отнеси к себе в комнату. Неужели не понимаешь — Бетти-ханым подарок тебе сделала! До чего ж мы все-таки темные! Ни словечка по-американски не понимаем.
Харпыр-бей подвинул клетку поближе к Карами, поднялся из-за стола:
— Я должен ходить к своя машина. Идем со мной, Сейит, помогать будешь.
Карами головой мотнул сторожу:
— Поди-ка и ты, Омер, с ними, поможешь, если понадобится. Они втроем спустились во двор. Харпыр-бей открыл автомобиль
и с помощью Сейита и Омера достал оттуда большую картонную коробку. Наверх он ее занес сам, без чьей-либо помощи. С трудом опустил коробку на середину стола, который к тому времени успели освободить от посуды и подносов с едой. Медленно, не спеша вскрыл коробку и первым делом достал блестящие прозрачные пакеты, в которые были упакованы женские платья.
— Карами-бей, это есть для твои дочки.
Следом появилась шерстяная безрукавка.
— Эльван-бей! Это есть для тебя.
Сейиту протянул шерстяную шапочку:
— Это есть тебе, Сейит-бей.
Пашаджику досталась упаковка с бисквитом:
— Будешь кушать, Пашаджик-бей.
Вторая такая же коробка досталась старосте, третью поделили между собой Мемишче, Сейит и сторож Омер.
— Эге, да он сюда всю Анкару привез!
Каждый взял свой подарок, только я один не захотел взять безрукавку, которую Харпыр-бей положил передо мной, и отодвинул ее подальше. Я глаз не спускал с клетки с куропаткой.
— Мне от него только одна-единственная вещь нужна. И ничего больше!
Пашаджик сунул безрукавку Сейиту. А тут как раз и кофе подоспел. Гюльсюм каждому подала по чашечке, только мы с Сейитом отказались — хотя бы в этом он последовал моему примеру. Я же крепко держался своего решения — ни есть, ни пить в доме Карами.
Не успели гости выпить свой кофе, как наше внимание привлек какой-то шум 'и громкие голоса внизу. Глянули мы вниз и обомлели — это заявились к дому Карами Исмахан и Али с Яшаром. У Сейдо лицо сделалось аж пепельное. Опираясь на палку, я с трудом встал и пошел им навстречу. Сторож Омер на лестнице обогнал меня.
— Нельзя! Сюда нельзя! — закричал он, преграждая дорогу нашим.
— Американец взял куропатку Яшара, чтоб поохотиться, — сказала Исмахан. — Подержал — и хватит. Пора и честь знать. Пускай возвращает!
— Пусть отдает нашу куропатку! — выкрикнул Али. И Яшар, не умолкая, повторял:
— Верни мою куропатку! Не отвози ее в город!
Я так и замер на середине лестницы. Оттолкнув меня, Сейит кубарем слетел вниз.
— Ни стыда у вас, ни совести! Людям от вас только беспокойство. Кто вас звал? Кому вы здесь нужны? Решили меня на посмешище выставить? А ну кыш отсюда! — зашипел он.
Схватив Али за шкирку, он силой развернул его лицом к воротам и наподдал коленом пониже спины так, что парнишка отлетел к воротам. Исмахан вмазал кулаком. Он и на Яшара замахнулся, но тот резко согнулся пополам и рывком кинулся ему под ноги. Сейит не ожидал такого и потому грохнулся всем телом на землю. Омер пытался помочь ему подняться, но Яшар не давал — молча и остервенело кусал он отцову руку. Я не знал, куда деваться от стыда. Ах, какой срам, какой срам!
— Аман, что это творится из-за какой-то паршивой куропатки! — закричала сверху жена Карами. — Эй, Карами, скажи Харпы-ру-бею, пусть отдаст им куропатку, чтоб духу их здесь больше не было! Позорят нас только перед гостями.
Али оправился от удара и, подойдя к лестнице, вознамерился подняться наверх.
— Не надо, внук! Не ходи туда!
— Не запрещай, дедушка! Я заберу у них куропатку брата, больше мне ничего не надо.
— Не дадут тебе. Их там слишком много — целая стая шакалов. Тебе с ними не совладать, Али. Потерпи, подожди...
Сейит с Яшаром разошлись наконец. Омер набросился сзади на Али, схватил его за плечи и стал тянуть вниз с лестницы.
Сверху спустился Пашаджик.
— Что это такое?! Кто дал вам право нарушать покой людей?!
Ишь, разбойники каковы! Чего вам здесь надо?
Я схватил Пашаджика за грудки.
— Уйди с лестницы, Эльван-чавуш! — закричал сверху Карами. —
Надо разобраться сперва, зачем они явились. Если с добром — одно дело. Если бучу хотят поднять — другое дело. Мы им тут, пожалуй, такую бучу поднимем, что долго помнить будут.
— А хоть бы и бучу хотят поднять. Уж не возомнил ли ты, что любого под себя подмять можешь?! — сказал я как мог спокойней. — Нет уж, мы себя ограбить не позволим. Иди-ка садись на свое место и не вмешивайся куда не просят. Бросил горящую головешку в сухую траву — жди пожара. С твоего благословения мой сын выкрал куропатку у ребенка. Вот ребенок и негодует. Ежели для тебя так уж важно соблюсти приличия, то почему бы не отдать куропатку настоящему хозяину?
— Говоришь, с моего благословения Сейит отнял куропатку у Яшара? — взвился Карами. — Да какое я имею к ней отношение? Может, скажешь, это я привез Харпыра-бея из Анкары? Твой сын пригласил его, а я принял у себя в доме. Да и то потому только, что вас же и пожалел. Вам нечем было напоить-накормить гостя, негде было уложить его. И что я получил взамен благодарности? Одни попреки!
— С какой это стати ты решил принять американа у себя в доме? Ты кто, староста нашей деревни?
— Староста не староста, а человек не последний. Насилу я удержался, чтоб не плюнуть в его рожу поганую.
— Пустите нас! — сказал я, спускаясь с лестницы. — Пусти, Омер! Мы уйдем. Дело-то пустяковое, а, глядишь, большой бедой обернется. Лучше нам уйти.
Харпыр-бей с супружницей тоже заметно скисли:
— Мы тоже хотеть ехать. Спасибо, сэнкю...
Сейит стал выталкивать нас на улицу.
— Идите, идите! — приговаривал он. — Дадите вы мне наконец поговорить с ним? Ну что за народ! О Аллах!
— И не стыдно тебе, Сейдо-эфенди, отца родного взашей гнать? — сказал я, прижав палку к груди. — Поди спроси у этого американа, может, он тебе в пакетах с платьями работу привез?
— Да, да, есть для Сейит работа, — сказал Харпыр-бей, спускаясь По лестнице. — Сейит надо приехать Анкара, надо заполнять анкет. Я иметь разговор с наш управляющий по кадрам. Он сказал: есть Работа. Сейит надо срочно ехать Анкара.
— Ну и прекрасно! Поезжай, сын, в Анкару, будет тебе работа.
Но только нас у тебя уже не будет — так и знай! Уезжай в Анкару один. Об одном прошу напоследок — скажи ему, чтоб вернул куропатку. Иначе не будет ни тебе, ни ему покоя от нас до самой смерти. Пускай вернет куропатку, а потом можете ехать куда угодно.
Растерялся Сейдо, не знает, что сказать, как быть. Тем временем Омер вывел Исмахан, Али и Яшара за ворота и запер за ними как следует. А они давай камни швырять через забор.
— Еще не хватало, чтоб в машину Харпыра-бея угодили, — заволновался Карами. Он подошел ко мне и обхватил за плечи: — Послушай, Эльван-чавуш, мы почитаем тебя за твой возраст. Скажи своим, чтоб не швыряли камнями в машину Харпыра-бея. Иначе за себя не ручаюсь — могу выстрелить! Ей-богу, могу.
— Хорошо, я уведу их отсюда. Ты же в свой черед скажи Харпыру-бею, чтоб отдал куропатку мальчику. Только так, и не иначе.
— Харпыр-бей не отдаст куропатку. Да вам и не следует брать ее. Послушай, Эльван-чавуш, не стоит какая-то паршивая куропатка того, чтобы из-за нее такой шум поднимать.
— Карами! Ты что, по-турецки понимать перестал? Ты просишь, чтоб я запретил моим мальчикам швырять камнями. А я говорю: скажи Харпыру, чтобы вернул куропатку. Только посланца Аллахо-ва все слушаются беспрекословно, а я не посланец Аллаха. Поговори с американом, пусть отдаст куропатку мальчику. А не хочешь — я сам поговорю с ним. — И я оборотился в сторону Харпыра-бея, который стоял вместе со своей супружницей и детьми неподалеку от нас. — Харпыр-бей, свет очей моих, послушай меня, старика. Ты видишь, сколько шума поднялось из-за какой-то негодящей куропатки. Отдай ее, дорогой, добром прошу. Понимай меня? Ты есть отдавать куропатка! Мои внуки требовать своя куропатка. Понимай?
— Ты хотеть куропатка?
— Да, да!
— Я получать куропатка от Сейит.
— Но она принадлежит не Сейиту, а Яшару, моему внуку.) Понимай?
— Да, понимай. Внук — это маленький мальчик. Он на улице... Я иметь хороший охота, вери гуд охота. Я буду давать деньги, а куропатка ноу давать. Я не буду давать куропатка обратно.
— Но мальчики ждут на улице. Если не вернешь им куропатку, они поколотят камнями твою машину. Понимай?
— Моя машина?
— Да!
— Они хотеть мой автомобиль?
— Нет-нет! Ты не понял.
— О, я все понимай. Я есть согласный отдать мой автомобиль. Йес!
— Аллах великий! — вскинул руки Карами. — Он им готов машину дать! Что ж это делается на белом свете? — И Карами хлопнул себя ладонями по ляжкам. — Не бери грех на душу, Эльван-чавуш! Забудь ты про эту треклятую куропатку. И влюбленному наскучит привередливая красавица. Сколько можно об одном и том же талдычить? Харпыр-бей почитает нас за хороших людей, потому и приехал в нашу деревню. Он большой человек, инженер по самолетам. Он укрепляет воздушные силы нашей армии. Одно слово — ин-же-нер! А вы роняете честь нашей деревни. Больше того, честь всей страны. Имейте же совесть!
— Честь страны тут ни при чем. Пусть вернет... Однако терпению Карами пришел конец, и он завопил:
— Эй, староста! Иди сюда! Возьми-ка этих ненормальных и посади под замок, чтоб не позорили нас перед гостем. Запри их как следует.
Вон он как заговорил!
— Эта деревня, Карами, не твоим отцом закуплена была, и не тебе в ней командовать! Даже старосте права такого не дано — сажать людей под замок. Смотрите, беда будет. И гость пускай не забывает, что он всего лишь гость, а не хозяин здесь. Пусть оставит куропатку и катится отсюда подальше! Не то я первый брошусь на него и кости все переломаю. Добром не хочет, так силой клетку заберем! Вот так-то!
Харпыр стоял на лестнице, крепче прежнего сжимая клетку в руках.
— Попробуй только! — взвился Карами. — Попробуй! Покажи, что ты мужчина!
Что тут поделаешь?! Харпыр стоит наверху, я внизу, между нами — взъяренный Карами. Он меня не пропустит, а американ ни в жисть не спустится ко мне. Выходит, я только на словах горазд...
— Харпыр-бей! Спускайся вниз! Ты будешь отдавать мне куропатку, потом .ехать в Анкара! Понимай? Отдавать куропатку и катись к чертовой матери!
— Я не понимай! — кричит сверху Харпыр-бей. — Я есть отдавать свой автомобиль, а куропатка ноу давать. Она делать вери гуд охота. Я очен любить хороший охота с гуд куропатка.
Ну как ему растолкуешь, чего мы требуем? Он ни бельмеса по-нашему не смыслит, а мы по-американски. Гиблое дело, видать...
— Ладно, Карами, черт с тобой! Вы все тут спелись, сволочи! И ты у них коновод. Да обрушится крыша твоего дома вам всем на головы! Я ухожу. Еще не известно, чья возьмет. Наступит же когда-нибудь час, когда мы сможем поквитаться с тобой и со всеми твоими подпевалами!
Я вышел на улицу к своим.
— Пошли отсюда! Их тут целая свора, нам с ними не совладать. Будь нас хотя бы человек десять-пятнадцать, может, и управились бы. Если бы, конечно, они из ружей палить не стали. Нет у нас помощи, нет поддержки. Эх, были б тут хотя бы Кадир с Джеври... Пошли! Не бросайтесь больше камнями. Все равно бесполезно.
Хоть я и велел больше не бросаться камнями, Яшар с Али отошли к ограде и остались стоять, зажав камни в руках. Исмахан не отставала от них ни на шаг.
Мы издали видели, как Харпыр-бей, его жена и дети под охраной Карами спустились вниз и сели в машину. Домочадцы Карами засуетились, уложили в багажник автомобиля узелок с юфками и корзину с деревенскими яйцами. Первым из ворот выехал джип Карами, следом машина Харпыра-бея.
Али с Яшаром стали кидать камни, некоторые из них попали в стекла и кузов, но машины не замедлили хода. Остановись Харпыр-бей, не известно, чем бы дело кончилось. Но оба автомобиля набирали скорость и, окутанные облаками пыли и дыма, вскоре скрылись за холмом Бедиль.
Через полчаса Карами вернулся.
— Мужичье вы неотесанное! — набросился он на нас. — Опозорили меня, всю деревню и правительство наше! Валлахи, я этого вам не спущу! Каймакаму сообщу, в управление безопасности сообщу! Дождетесь вы у меня! Вас еще как неблагонадежных под контроль возьмут.
Поздно вечером приплелся домой Сейдо. Ни слова не говоря и не глядя ни на кого из нас, сел возле очага, задумался. Еще хорошо, что у него ума хватило не приносить в дом подарки американа. Знал, видно, какая участь их ждет. Ни минуты не потерпел бы я эти поганые вещи у себя в дому. Кинул бы в огонь — и весь сказ! Сейдо не стал ужинать с нами.
Вот так оказались под одной крышей заклятые враги. Мы друг другу в лицо не смотрели.
15. У ВХОДА В ТУСЛОГ
Рассказывает Сейит
На другой день отец с Яшаром надумали ехать в Сулакчу. Они решили подать прошение каймакаму.
— Не хотите меня слушать, — сказал я, — так посоветовались бы с умным человеком. Ничего каймакам не сможет сделать Харпыру-бею, тем более что речь идет о куропатке. Посмешищем себя выставите. Сидите лучше и не рыпайтесь. Хватит того, что над нами вся деревня потешается.
Но разве они послушаются? Я и жене велел:
— Не вздумай денег им давать, следи, чтоб зерно из амбара не взяли. А я в Анкару еду. Харпыр-бей говорил обо мне с управляющим, мне велено заполнить анкету. Мешкать нельзя. Как только покончу с делами, тотчас вернусь. Потом меня вызовут, и я начну работать. Хватит, надоело мне терпеть тут насмешки!
Наутро сел я в джип Карами, через пару часов был уже в Кырыклы, а еще через пару часов — в Анкаре. Говорят, язык и до Каабы доведет. Так оказался я у Туслога. Что за здание! Начал этажи считать — со счету сбился. Попробовал внутрь войти — не тут-то было! У входа стоят два полицейских, из наших, турок. Оба смуглые, с огромными усищами. А кроме того, двое американских полицейских негров. У всех четверых пониже спины кобуры с заряженными пистолетами. Стоят, руками кобуры прикрывают. По улице снуют машины, маршрутные такси.
— Чего тебе надо? — спросили полицейские-турки.
— Есть у меня друг, американец Харпыр-бей, — начал я. — Он охотник, к тому же инженер по самолетам. Он мне сказал: приходи сюда, тебе работу дадим, надо только анкету заполнить. Вот я и пришел к нему.
Американские полицейские, само собою, не поняли меня, а турецкие хоть и поняли, но сделали вид, будто не понимают.
— Здесь такое место... — сказали они. — Как тебе растолковать? В общем, такое, что тебе сюда входить нельзя. И не тебе одному — вообще никому постороннему, даже нам не позволено. Да и вообще, кто он такой, этот Харпыр-бей? Сюда не любого на работу принимают, парень. Даже американцев пропускают после тщательной проверки.
Не иначе как атомную бомбу здесь хранят, подумал я.
— Какую работу обещал тебе Харпыр-бей? Он управляющий, что ли?
— Сам не знаю, какую работу. Он инженер по самолетам, укрепляет воздушные силы нашей армий. Большой человек. Он приезжал к нам в деревню, был нашим гостем. Хороший человек. Обещал: приезжай, устроим тебя на работу, но сначала анкету надо заполнить. Если я его найду, увидите, он меня вмиг признает.
— Как же ты его найдешь? Тебе вход запрещен. Да если б мы тебя и пропустили, разве ты его сыщешь? Может, знаешь, в каком °н отделе, в каком кабинете сидит? Здесь все не так, как тебе представляется, — сказал один из наших, турецких, полицейских, а второй молча помахал свистком на цепочке.
— Шел бы ты лучше отсюдова. Нечего тебе тут делать.
— Вы только передайте ему, пришел, мол, твой друг Сейит Бюкюльмез из деревни Дёкюльджек, сами увидите, он сразу придет. Уж он-то знает, что надо делать. Может, скажет: пропустите этого человека, ему надо анкету заполнить у нас наверху. Он ведь мой приятель. Мы ему куропатку подарили, очень красивую куропатку для охоты. Он все твердил: гуд, очен гуд. Доволен был очень. А ведь куропатка не простая, а ручная...
— Ах-ха-ха! — заржали полицейские. — Выходит, подаришь куропатку — тебе за это работу в Туслоге дадут?! Ах-ха-ха! Тогда и мы не прочь подарить хоть десять куропаток, чтоб перейти на работу в Туслог! Ну, насмешил! — Оба аж захлебывались смехом. — Да знаешь ли ты, сколько тут платят? По две-три тыщи в месяц! Даже одаджи получают полторы тыщи. И при том каждый месяц, хоть за тридцать дней, хоть за двадцать восемь в феврале.
Меня тоже смех пронял:
— Что ни скажу, вы все равно не поверите. Эта куропатка не чета другим, особенная! Видели б, какая она красивая, к тому ж приученная к охоте. Он предлагал за нее сто пятьдесят долларов. Но мы денег не взяли. Замечательная куропатка. Шурин давал за нее жеребенка, но и ему мы отказали. А знаете, что он предложил за нее под конец? Свой автомобиль!
— Кто?
— Как кто? Харпыр-бей. Тот самый, что тут наверху сидит.
— Ты ври, да не завирайся!
— Не верите? Мы не продавцы, не торговцы. Мы просто так, за здорово живешь, подарили ручную куропатку. Говорю же — она не обычная. Ее, бывало, отпустишь на волю в лесу, так она на другой день возвращается, да не одна, а с другой куропаткой. У меня есть сын Яшар, это он приручил ее.
— Аи да молодец твой Яшар! Хорошо приручил. Однако тебе все равно нельзя сюда входить, хоть ты и подарил американцу куропатку. Ничем мы тебе помочь не можем. Ты все равно не отыщешь здесь своего Харпыра-бея. А если мы даже и пропустим тебя, на других постах задержат. Здесь все не так, как ты думаешь.
— Слушай, любезный, чего вы боитесь? Съем я, что ли, ваше заведение? Мне бы только повидаться с Харпыром-беем, перемолвиться с ним парой слов, и все. Как бы устроить так, чтоб он спустился сюда? Вот вы мне не верите, а мы с ним и впрямь большие друзья.
Полицейские больше не смеялись, один из них сказал другому:
— Давай пропустим его, пусть пройдет в справочную.
— Делать им там больше нечего, в справочной, как только его
выслушивать.
— Поймите вы меня правильно, — вмешался я. — Я же не по собственному хотенью явился сюда. Это он мне сказал: приходи.
Иначе откуда мне знать про этот ваш Туслог? Откуда бы я узнал, что здесь передаются американские самолеты для нашей армии, что здесь служит такой инженер — Харпыр-бей?
Полицейские окинули меня взглядом с головы до ног.
— Слушай, браток, у тебя такой вид, что... Одежда латаная-перелатаная. Ты что, не мог приличней одеться? Знал ведь, в какое . место направляешься. И ты в таком виде собирался сюда войти, на работу устраиваться? Не о себе, так хоть о чести нации подумал бы. Что за народ!
— Ты прав, — тихо молвил я. — Но знакомо ли тебе такое слово — «бедность»?
— Бедность, говоришь? Быть бедным не стыдно. Кто может с уверенностью сказать, что завтра не обеднеет? Но любой может в городе на рынке подобрать себе хоть и не богатую, но вполне приличную одежду. Вы, деревенские, ходите в отрепьях не столько по бедности, сколько по невежеству. Не обижайся на меня за правду.
— Я не обижаюсь. Ты прав: где бедность, там и невежество. Вот я и хочу избавиться от темноты своей. Если начну работать в городе, вся моя жизнь переменится. Ты прав. Как мы живем там, в своей глухомани, за горами, за реками? Из года в год не ведаем никаких перемен. Кто нас видит, кроме гор? И кого мы видим, кроме тех же гор?
— Ладно, слушай. Мы тебя пропустим к справочной, объясни им там свое дело. Они сообщат Харпыру-бею. Если он спустится вниз, ты сможешь поговорить с ним и, может быть, анкету заполнить. Наверх тебя все равно никто не пропустит, и не рассчитывай. Здесь с этим строго.
Прошел я всего десять шагов и оказался перед обитой железом Дверью. Два негра-солдата преградили мне путь. Ни слова не сказали, только мотнули головами: стой, мол, ни шагу дальше. Я попытался сделать еще шажок, но они уперлись мне ручищами в грудь. Смотрю я на них, ни слова не говоря, а они на меня смотрят. Я им рукой показываю: пропустите, мне туда надо, а они:
— Ноу, ноу, ноу! Нельзя!
Один из полицейских-турок приблизился.
— Информейшн, только информейшн. Ему надо информейшн. Он раз двадцать повторил это чудное слово, так что я запомнил его как следует.
— Ему надо Харпыр-бей. Информейшн.
Солдаты стали о чем-то переговариваться промеж себя, я попытался рассказать им обо всем — и про куропатку, и про охоту, и про Харпыра-бея, который пригласил меня сюда, и про то, что ни в жисть не явился б, если б меня не вызвали. Я говорил и говорил так, словно они могли что-то понять.
Потом они стали какие-то вопросы задавать. Но я ни бельмеса не понимал. Тут только я впервые вообразил, каково приходится моим землякам, которые попадают на работу в Германию или другую страну, где их никто не понимает и они никого не . понимают. Ох, несладко, должно быть, им. А солдаты то и дело повторяют имя Харпыра-бея. Спрашивают, наверно, откуда я его знаю, кто я такой, где познакомился с ним. Ну и в дурацкое же положение я попал! Попробуй выкрутись!
— Да, нужен мистер Харпыр, — сказал я. — Мистер, мистер там... — И я указал рукой вверх: мол, большой он человек. В этом здании, наверно, этажей десять, и Харпыр сидит на самом верху, не иначе. — Он инженер по самолетам... рыжий... хороший охотник. Гуд охота, гуд охота!
Солдаты в ответ лишь толкнули меня в грудь:
— Ноу! Нельзя!
Не знаю, что бы я делал, если б в этот миг дверь не открылась и не появился человек, на груди у которого висел засунутый в прозрачный конвертик пропуск. А сам человек был без шапки, с тяжелым подбородком. По виду не сразу разберешь — то ли американец, то ли турок. Остановился он, посмотрел внимательно на меня, на охранников, потом спросил их о чем-то по-ихнему, а меня — по-турецки:
— Зачем тебе нужно войти сюда?
Слава богу! — обрадовался я. Наконец сыскался хоть один, понимающий по-нашенски. Я почтительно сложил ладони у груди:
— Мой эфенди! У меня здесь один знакомый работает, американский охотник, инженер по самолетам. Зовут его мистер Харпыр. Он мне сказал, чтобы я пришел заполнить анкету. Мы с ним вместе охотились, он у нас в деревне бывал. Наша деревня — Дёкюльджек Сулакчинского ильче Анкарского вилайета. Мы с мистером Харпы-ром стали друзьями. Нехорошо хвастаться, но я подарил ему замечательную куропатку. Он был очень доволен, хотел дать мне денег, но я отказался. «Устрой меня лучше на работу», — попросил я. И он сказал: «Приходи ко мне в офис, мы вместе заполним на тебя анкету». Вот зачем я пришел сюда и хочу повидаться с Харпыром-беем.
— А свою визитную карточку он не дал тебе?
— Врать не буду, не дал. Но велел: приходи.
— Ладно. Но каков он из себя, этот твой Харпыр? Здесь таких Харпыров сотни работают. В Турции сорок тысяч американцев. Из их пожалуй, тысячи две зовут Харпырами. Среди американцев Харпыры так же часто встречаются, как среди турок — Демир или Кая. Инженер, говоришь? Но и инженеров тысячи. Надо точно нать имя, фамилию, иначе не найти.
— Турецкие полицейские говорят, что здесь имеется справочная Уж там-то наверняка отыщут нужного человека. А вот эти, — и я указал на американских охранников, — не пускают, говорят: ноу
входить...
— И правильно делают. Ты должен точно указать имя и фамилию своего знакомого, номер его пропуска, комнату, где он сидит, название отдела. У тебя должна быть хотя бы визитная карточка. Тогда его вызовут сюда, вниз. Иначе ничего не выйдет, и не пытайся. Тут с этим серьезно.
Сказал — и ушел. А я остался при своем интересе. Этот господин, наверно, работает здесь переводчиком. Все-таки он больше смахивает на турка.
Подумав, я решил не уходить отсюда, постою, подожду, может, увижу Харпыра-бея, когда все начнут расходиться после работы. Остановлю его у машины, поговорю. И хоть до конца рабочего дня оставалось немало времени, я решил все-таки не уходить. Подумал было, не сбегать ли мне на улицу Йешильсеки, где живет Харпыр-бей, повидаюсь с Бетти-ханым, попрошу ее позвонить мужу. Трудно ль ей сказать в трубку: «Дорогой Харпыр, спустись вниз, тебя Сейит дожидается»? А я тем временем вернусь сюда, вот мы и встретимся. Но меня останавливала мысль, что я могу наткнуться на Теджира или Гюльджан. Опять затащат меня к себе в гости, начнут угощать. Я и так в неоплатном долгу перед ними.
Думал, думал и все-таки решился. Сел в маршрутное такси и поехал в район Чанкая. Вышел на углу, прошел мимо кондитерской, и — дальше, вниз. А вот и дом, где Теджир Али работает привратником. Тишком прокрался я мимо входа, отыскал квартиру номер десять, нажал на кнопку звонка. Дверь открыла сама Бетти-ханым. Она выглянула в узкую щелочку, так как дверь держалась на железной цепочке. Сначала она смотрела на меня удивленно, потом вдруг признала:
— О-о-о! Ты есть Сейит? Велкам! Тебе надо Харпыр?
— Да-да! Точно! Мне надо повидать Харпыра-бея. Бетти-ханым засмеялась:
— Мой муж есть в офис.
— Ты, Бетти-ханым, есть позвонить Харпыру-бею, а я есть ходить к нему в офис. Там полицейские, они есть говорить: «Ноу, Сейит, ноу входить». Ты есть звонить мужу, он спускаться вниз. Я хотеть работа. Вместе с Харпыром-беем мы будем заполнять анкета. Понимай?
— Да, я все понимай! — подняла руку Бетти-ханым. — Я есть хорошо понимай. Очен гуд. Входи! — Она сняла цепочку, и я вошел в квартиру.
Бетти-ханым набрала по телефону номер. Харпыр-бей сразу же отозвался.
— Дорогой, — сказала она, — Сейит приходить. Он есть ждать тебя внизу. О'кей, о'кей! — и положила трубку. — Ты есть быстро идти в офис, — сказала она мне.
Я бегом спустился по лестнице. Слава богу, никого из семейства Теджира не встретил. К стоянке маршрутного такси я мчался как угорелый. Наконец я опять в Туслоге. До чего ж оно здоровенное, это окаянное здание!
— Откройте дверь! — сказал я полицейским. — Сейчас Харпыр-бей придет. Ну-ка, протрите глаза, сами сейчас увидите, врал я вам или нет.
Американские охранники аж опешили, но тут из-за двери просунулась рука Харпыра-бея, и он чуть не силком втащил меня внутрь.
По коридору мы шли с ним рядом. Миновали одну комнату, вторую, третью. И еще и еще. Я удивился — до чего ж там тяжкий дух стоит. Везде табачищем воняет, хоть топор вешай. Ну и накурили, заразы! И еще меня удивило, как много там женщин, и все до единой сверкают голыми коленками. У них и руки голые — аж до подмышек. А юбки до того короткие, что стоит нагнуться — ягодицы завиднеются. И все эти беспутницы, как на подбор, длинные да худющие. Ни одной такой, чтоб в теле была. А впрочем, какое мне дело до ихних баб?! У меня другое на уме — работа. Из-за работы я поссорился с отцом, женой, детьми. Никто из них меня понять не хочет. Им бы только встать у меня поперек дороги. Ничего, начну работать, получу деньги, налажу дела дома, тогда посмотрим, как они запоют. Небось нахваливать меня еще станут: аи да молодец, Сейдо, аи да разумник!
Одна из дверей, мимо которых мы проходили, открывалась сама по себе: к ней только приблизишься, а она раздвигается. Только перешагнешь порог, и она у тебя за спиной сама собою закрывается. У этих паршивцев каких только чудес нет! Такое разве что в кино увидишь. А вот еще одна такая самораздвижная дверь, мы прошли в нее и оказались в кабинете управляющего по кадрам. Мы сели на стулья рядом с его столом. Харпыр-бей о чем-то потолковал с ним по-своему, потом они пригласили переводчика и стали задавать мне разные вопросы и заполнять анкету. Вот тут-то и пошли неувязки.
Переводчика звали Фарук, родом он из Испарты.
— В деревне проведут проверку на предмет твоей личности, — сказал Фарук. — Американский полицейский поедет в Сулакчу, побеседует в местном управлении безопасности и контрразведки. И еще вот какое правило: ты должен назвать двух людей, которые могут поручиться за тебя. Есть у тебя такие люди?
Ну и ну! Не ожидал я такого. Кого бы назвать? Кадира? Он обо мне слова доброго не скажет. Карами-стервятника? Или Ашыка Мехмеда? Джулука Али? Или Сефер из Хошафа скажет хорошо? Или Юксель Вонючка? Долго размышлять не следует. Могут, чего доброго, заподозрить, что водятся за мной какие-нибудь грешки и потому я не решаюсь никого назвать. Не хватало еще попасть им на заметку. Вот так история!
— В нашей деревне все меня знают и уважают, — сказал я наконец. — Кого ни спросите, любой хорошо отзовется. Да вот хотя бы у старосты спросите или у Карами по фамилии Джымбыл. А старосту зовут Бага Хамза. Еще можно спросить у Мемишче, Пашаджика, Юкселя, у шурина моего Кадира.
— Так, хорошо. А в ильче кто может за тебя поручиться?
— В ильче меня никто не знает, и я никого не знаю. Но можно ведь спросить у начальника полиции, у жандармов и каймакама, у муфтия. (Муфтий — высшее духовное лицо.) Иншаллах, они не осудят меня за то, что я из деревни алевитов. (Алевиты — мусульмане-шииты.)
— Может, в Анкаре у тебя есть знакомые?
— В Анкаре есть Теджир Али, мой односельчанин. Он уже лет восемь или десять как живет в столице. И еще в гараже работает Идрис-чавуш из деревни Гермедже, что расположена в вилайете Чанкыры. Он в цехе смазки работает. Больше никого не знаю.
— Хорошо, Сейит Бюкюльмез, а какое жалованье хотел бы ты получать?
— Вам видней. У меня четверо детей, жена, отец-старик. Всего нас семеро. Нам здесь придется жилье снимать. Не знаю, сколько вы мне положите, но на жизнь должно хватать.
— А какую работу можешь делать?
— Я уж говорил Харпыру-бею: какое дело ни поручите, за любое возьмусь. Могу обслугой работать: отнести, принести, убрать, подать, купить, сбегать куда. Могу быть и садовником. С этим делом я> пожалуй, лучше всего справлюсь. Когда в армии служил, довелось нести охранную службу при складах, потому мог бы и кладовщиком работать. Хорошо печи растапливаю, дымоходы чищу...
— Ладно, учтем... Однако имей в виду, проверка личности будет очень серьезной. Займутся этим делом американская и турецкая полиция. Если результаты окажутся положительными, мы тебя примем на работу. А пока возвращайся домой и жди ответа.
После этого мы с Харпыром-беем спустились вниз, и он угостил меня кофе. Я так и не повидал кабинет, в котором он сидит.
К Теджиру я решил не заходить. Здесь, в Анкаре, полно автобусов, минибусов. Коли водятся денежки — никаких тебе проблем с транспортом, так что я довольно быстро добрался до Кырыклы, но, к сожалению, незадолго до моего приезда джип Карами ушел обратно к нам в деревню. Ничего не поделаешь, придется заночевать в Кырыклы. Но и назавтра меня поджидала неудача — Карами в тот день вовсе не приехал, напрасно я его высматривал до полудня. После обеда я отправился в Сулакчу — оттуда уж как-нибудь доберусь до дому.
Когда в Сулакче я выходил из машины, то представляете, кого 1 первым увидел? Отца с Яшаром! Не знаю, заметили они меня или нет. А может, и заметили, но виду не подали. Они шли мимо сельскохозяйственного банка вниз по улице. Я не стал подходить к ним — не хватало еще здесь, при посторонних, затеять скандал. Мы разминулись, будто чужие, будто никогда друг друга в глаза не видывали. Ну и пусть. Тем лучше.
16. У КАЙМАКАМА-БЕЯ
Рассказывает Яшар
Листва на чинаре, мимо которой мы шли, пожелтела, ее ветки были залиты солнцем, и множество птиц сидело на этих ветках. Медленно кружась в воздухе, опадали на землю листочки. Дед крепко держал меня за руку, будто боялся, что я куда-нибудь подеваюсь. Так он и шел — одной рукой опирался на свою палку, другой держал меня. Наконец мы пришли к зданию, которое называлось «правительственный дом».
— Скажи-ка, любезный, — обратился дед к одаджи, — здесь ли принимает каймакам?
— Здесь, — не очень-то любезно отозвался тот. — Зачем он вам? Пришлось объяснить:
— Нам надобно поговорить с ним насчет куропатки. — И мы рассказали ему нашу историю.
— Ну и дела! — удивился одаджи. — Сколько лет работаю здесь, чего только не повидал, а такое — впервые. Ну, дай вам бог удачи.
Он открыл дверь и подтолкнул нас вперед. Так оказались мы в комнате, где за большим столом сидел еще не старый человечек с обвислыми усами. Волосы у него были гладко прилизаны, и одет он был в рубашку с жестким воротником и галстук цвета перезрелого инжира. Перед ним на столе громоздились кучи бумаг, в руке зажат карандаш. Нахмурив брови, он что-то читал, при этом ничего и никого вокруг себя не замечал, будто сидел на дне глубокого колодца. Прошло довольно много времени, пока он наконец поднял глаза на нас.
— Пожалуйста, я слушаю, — сказал он. — Вы по какому вопросу? — И при этом смерил нас с дедом изучающим взглядом.
Дед сглотнул слюну, прокашлялся и мягко так, вкрадчиво начал:
— Мой бей! Эфендим! — Деду опять пришлось прочистить гордо. — Мой бей! Красивый мой эфенди!
— Не волнуйся, отец. Говори свободно обо всем, что тебя тревожит. Я слушаю.
— Да послужат наши головы, наши сердца жертвой за тебя, —
начал дед.
— Спасибо, отец, рассказывай, что тебя привело сюда. Чем смогу — помогу.
— Этот мальчик, которого ты видишь перед собой, он же тише воды, послушный ребенок...
— Хороший мальчик. Ты хочешь определить его на учебу?
— Какая там учеба! Не до того нам сейчас. Зовут его Яшар...
— Пусть жизнь его будет долгой... Рассказывай побыстрей, отец. С трудом подбирая слова, дед поведал о случившемся:
— У этого мальчика была куропатка. Он сам ее поймал, сам вырастил, приручил. Даже если эту куропатку отпускали из клетки, она сама возвращалась домой, потому что очень любила мальчика. Отец Яшара, Сейит, вздумал получить работу у американов. Об этом знает и твой секретарь, он часто приезжает на охоту к нам в деревню Дёкюльджек. У нас кабанов много, и куропатки водятся. Так вот, одному американу-охотнику приглянулась Яшарова куропатка. Этот охотник работает в Анкаре в Туслоге. Зовут его Харпыр. Он пообещал моему неразумному сыну Сейиту, что устроит его на работу, а взамен попросил куропатку. Сейит и отдал ему. А сейчас мой внучек Яшар плачет денно и нощно, глаза у него не просыхают, об одном только и твердит: «Верните мою куропатку». Не далее как вчера приезжал этот гявур Харпыр в нашу деревню. Мы сказали ему: «Верни нашу куропатку. Две недели охотился ты с чей, пора и честь знать. Верни обратно». А он и слышать не хочет. «Нет, — говорит, — не отдам». Сел в свой автомобиль и укатил обратно в Анкару. А внучек совсем покой потерял. Мы по-хорошему просили Сейита забрать у американа птицу, но и он слушать нас не желает. Что нам сейчас делать? Какой выход найти из такого положения? Вот почему пришли мы к вашему превосходительству — как к человеку правительственному. Помоги нам — позвони куда следует, телеграмму пошли. Пускай вернут ребенку куропатку. Вот какое дело у нас...
Пока дед рассказывал, каймакам не переставал грызть кончик своего карандаша. Дед уже умолк, а он все продолжал в задумчивости покусывать карандаш. И тогда дедушка произнес:
— Этот самый Харпыр работает инженером по самолетам в Анкаре, в Туслоге. Живет в Чанкае. Наш односельчанин Теджир Али работает в его доме привратником. Харпыр живет в квартире под номером десять. Окажи нам поддержку. Ты большой человек, правительственный человек. Прикажи вернуть куропатку.
На сей раз каймакам отложил карандаш и вперил взгляд в деда.
— Слушай, старик, что ты тут мне плетешь?! Какая куропатка? Какой ребенок? При чем тут его отец? Кто просит работу у американцев? Кто охотится с куропаткой? Отец подарил куропатку американцу, а дед просит вернуть подарок! Так?
— Нет, не так. , '
— А как же тогда? Ничего не понимаю!
— Не я прошу, а ребенок. Вот этот мальчик; — настоящий хозяин куропатки.
— Сколько лет ребенку?
— Двенадцать... Тринадцать...
— Так не бывает — и двенадцать, и тринадцать одновременно. Скажи точно — сколько ему лет?
— Тринадцать.
— Значит, он еще несовершеннолетний. Кто его опекун?
— Не опекун, а Сейит! Его отец!
— Отец отдал куропатку, а ты хочешь забрать обратно! Этого делать нельзя!
Каймакам с таким нажимом произнес слово «нельзя», что мы с дедом опешили. Почему нельзя?
— А потому нельзя, — пояснил каймакам, — что ребенок отдал свою вещь без принуждения, к тому ж опекун не возражал.
— Нет, бей, по принуждению! И нет у него опекуна, а есть только отец.
— Ты что, старик, артист? Чего комедию ломаешь? Мы с тобой друг с другом по-турецки говорим, так что мог бы и понимать меня. Я как говорю? Ребенок не хотел отдавать, но отец отдал. Выходит, отец отдал вещь по собственной воле, без принуждения. Ребенку нет еще восемнадцати. Ты ему дед, а по закону отвечает за него отец. Вот почему мы не можем принять от тебя претензию. Нет, не можем!
— Но, эфенди...
— Никаких «но»! Все! Разговор закончен! Уходите!
Дедушка совсем потерялся, тут я выступил вперед:
— Мой отец не приложил никакого труда, чтобы приручить
куропатку. Я сам вырастил ее.
Каймакам рассердился, он взглянул на меня так, будто вот-вот набросится и съест.
— Ты в школу-то хоть ходил?
— Пять классов окончил.
— А что такое закон, знаешь?
— Вот пусть по закону и вернут мне куропатку.
— О Аллах, пошли мне терпение! Твой отец, детка, отдал куропатку, которая принадлежит ему.
— Нет, эфенди, она принадлежит мне.
— Ты, мальчик, несовершеннолетний, ты еще маленький. По закону тебе ничто не принадлежит, а только твоему отцу.
— Я пять классов окончил. Отец забрал ее ночью, тайком. Помогите вернуть мою куропатку.
— По закону ты не имеешь права идти против воли отца. Как он решит, так и будет. Раз отец добровольно, без принуждения отдал куропатку другому человеку, мы не можем вернуть ее назад.
— Но если ты по телефону скажешь, чтоб он вернул, он должен будет послушаться тебя и вернет куропатку, — вставил дед.
На столе у каймакама стояло два телефонных аппарата, и дед указал на них.
— Кому же я должен позвонить?
— Американу Харпыру-бею, конечно.
— Но я не знаю ни его номера, ни вообще как звонить в Туслог.
— Если ты не знаешь, то закон знает. Послушай, бей, разве это справедливо — отнимать у ребенка куропатку? К тому ж отец Яшара сделал это тишком, против воли всех домашних. О, бей, не принимай нас за бессловесных тварей. Мы полагали, что наши законы справедливые, что люди, которые стоят на страже закона, сильные и честные. Потому и пришли искать у тебя защиты от несправедливости. А ты на дверь указываешь. Разве так можно, эфенди? Ведь мы честью и правдой служим своему правительству, так пусть и оно в трудный для нас день поддержит нас. Ты здесь поставлен, чтобы законы блюсти, так пошли телеграмму американу, да построже: так, мол, и так, хоть ты и американ, а верни, сукин ты сын, куропатку мальчику. Этого будет вполне достаточно, сам увидишь. Как получит телеграмму, так на другой же день примчится сюда в своем автомобиле и привезет куропатку. А почему? Да потому что испугается! Это ему не шуточки — приказ самого каимакама, правительственного человека. Не мы у них в гостях, а они у нас, не так ли? Так пусть будут добры подчиняться нашим законам.
— Это уж ты чересчур загнул, старик, — сказал каймакам.
— Нет, не чересчур, мой бей, а в самый раз! Или, может, ты за них, за американов, и против нас? А если ты настоящий турок, то должен уметь постоять за справедливость. Когда американы справедливы, мы воздаем им по справедливости, но и сами себя не должны давать в обиду. Настоящий турок не допустит, чтоб шакал одолел льва.
— Кто научил тебя таким речам? Ваш учитель?
— Нет у нас учителя. Был, но в прошлом году выслали.
— Кто ж посеял злостные семена в ваших умах?
— Никто. л
— Ты говоришь так, словно я враг справедливости.
— Что ты!.. Я только говорю о своих законных правах и о правах моего внука.
— А за что ты американцев ненавидишь?
— Я их не ненавижу. Я вообще никому зла не желаю.
— Американцы наши гости. Туслог занимается укреплением наших воздушных сил.
— Знаем... Они к нам на самолетах прилетают, всю округу прочесали, чтоб кабанов отыскать. По нашей реке проплыли на резиновых лодках, перестреляли кабанов. И еще собираются приехать. Они всю нашу живность сничтожили — и кабанов, и куропа-Г ток, и уток, и дроф. Что им ни попадается под руку — в лесах, реках, в полях, — все истребляют. Разве гости ведут себя так? Гость должен знать свое место, а хозяин — свое. Мы понапрасну не стали бы обиду в сердце вынашивать. Но этот американ отнял у мальчика куропатку. Заморочил голову его отцу обещаниями на работу устроить, а все только для того, чтоб завладеть куропаткой. И вот пятнадцать дней прошло, как он держит ее у себя, запер в стальную клетку. Подержал, и хватит! Пускай теперь возвращает. Я ему зла не желаю и ничего плохого не сделаю. Но если не вернет, то и мне придется силу применить. Вот об этом я предупреждаю тебя. Кому же, как не нашему правительству, постоять за нас?
— Ох, чует мое сердце, без подстрекательства тут не обошлось, — сказал каймакам и вновь принялся грызть карандаш. Он долго глядел на деда, будто птицелов добычу высматривает. — Хорошо, старик! Я помогу вам вернуть куропатку, но и ты в свой черед помоги мне. Скажи, кто занимается подстрекательством в деревнях?
— Договорились. Ты помоги вернуть куропатку, а я, как только замечу, что в деревне кто-то занимается подстрекательством, тотчас приду к тебе и доложу. А на сегодняшний день мне нечего сказать
Никто нас ничему плохому не учит. Наоборот, все в один ос твердят нам: «Бросьте вы свою затею, не стоит из-за одной Г° патки такой шум поднимать!» Но ведь куропатка куропатке рознь. Эта — особенная.
Каймакам, не выпуская кончик карандаша из зубов, продолжал сверлить деда взглядом.
— Ладно, — бросил он наконец, — пиши прошение, по всей форме мы откроем дело. А сейчас идите, — и он глазами указал на дверь.
Мы с дедушкой так и не поняли, поддерживает он нас или нет, однако делать нечего, покинули кабинет. Обдумывая наш разговор с каймакамом, мы вновь прошли под чинарой, ветки которой были залиты солнцем и на них сидело множество разных птиц. Мы пришли к Кериму-эфенди, который писал прошения. С полчаса растолковывали ему суть нашего дела, он слушал нас, слушал, наконец не вытерпел, взорвался:
— Чего вы мне голову морочите! Из-за какой-то паршивой птицы нельзя подавать прошение властям! Отвяжитесь от меня!
— Твое дело выполнять порученное! — рассердился дед. — Каймакам велел написать по всей форме, вот и пиши.
— Я с первых дней Республики сочиняю прошения для граждан, но по такому пустячному поводу еще не доводилось. До чего ж у нас бестолковый каймакам! (Республика в Турции была установлена в 1923 г.)
Вот так, ругая на чем свет стоит и нас, и каймакама, Керим-эфенди вложил чистый листок в пишущую машинку и начал строчить прошение. В конце вышла небольшая заминка — чью подпись ставить под прошением: дедушкину или мою. Решили — все-таки дедушкину. И дед уверенно подписался, так, как я его научил. После этого отнесли документ каймакаму.
— Надо в канцелярии зарегистрировать, — сказал он. Мы так и сделали и опять принесли бумагу.
— Хорошо, — сказал он на сей раз и продиктовал какое-то письмо своему секретарю, это письмо он отдал нам: — Теперь поезжайте в канцелярию вилайета и передайте письмо самому вали. Как он решит, так и будет. Идите, идите...
— А разве ты не будешь звонить в американский Туслог?
— Не буду. У меня нет таких полномочий.
— А вали позвонит? Вправит он мозги этим негодяям?
— Я же сказал: как вали решит, так и будет. Идите. Письмо каймакама вместе с нашим прошением вложили в
конверт, запечатали и отдали нам.
Мы вышли на улицу. Время уже перевалило за полдень. Нам сказали, что в Кырыклы пойдет минибус. И тут мы увидели отца.
Дед подтолкнул меня в бок:
— Погляди, Яшар, это твой отец или я обознался?
Я всмотрелся внимательней. Да, это был он. Мы с дедом сделали вид, будто не замечаем его, и прошли мимо.
17. В ВИЛАЙЕТЕ
Яшар продолжает рассказ
Только одно и было на уме у деда — хватит ли нам денег? У него припрятано в поясе немного — из отложенных на черный день. Он потихоньку доставал их, когда надо было расплачиваться за проезд в автобусе или минибусе. С тех пор как мы покинули родную деревню, деньги таяли, словно снежок под теплым ветром. На Саманпазары мы вышли из автобуса перед ханом (Хан (на Востоке) — постоялый дом, гостиница.), на котором висела вывеска: «Отель „Йалчын-палас"». Там мы заночевали. Утром, напившись пустого чаю, направились к дому, где принимает вали. Полицейские охранники преградили нам дорогу.
— Вали уехал в Эсенбога, идите к его заместителю. Оказывается, наш президент Джевдет Сунай на обратном пути
из Стамбула должен был заехать в Эсенбога, и вали отправился встречать его.
— А где принимает заместитель? — спросили мы.
— У него много заместителей. Идите вон туда, — и полицейские указали на длинную очередь.
Мы встали в хвост и начали ждать. В кабинет попали только в полдень. Заместитель вали оказался видным мужчиной, ростом повыше, чем каймакам, белолицым, безусым и с брюшком. Дед вручил ему конверт и стал рассказывать нашу историю. Тот не сразу понял, в чем суть дела, и дедушке пришлось рассказать во второй раз. И опять заместитель не понял. Дед собирался уже в третий раз начать, но заместитель остановил его:
— Понятно, понятно! И чего ты без конца одно и то же талдычишь?
Дед промолчал, а заместитель вали надолго задумался. При этом он, как и каймакам, покусывал кончик карандаша. Интересно получается: все большие начальники, когда размышляют о чем-то, непременно грызут карандаши. Я подумал, что они, верно, побаивается американцев и, желая спрятать страх, начинают кусать карандаш.
.— Вам лучше обратиться к самому вали-бею, — сказал наконец
заместитель. — Я не могу вам ничем помочь. Вы хотите, чтоб вам вернули куропатку? Честно говоря, я не думаю, что вам удастся добиться этого законным путем. Может быть, вам следовало б найти влиятельного человека в партии Справедливости (Партия Справедливости — одна из ведущих буржуазных партий в современной ТУРЦИИ, образована в 1961 г.), он бы помог вам. Правда, у вас имеется заявление по всей форме, но толку от этого не будет. Вы знаете своего депутата от Сулакчи? Его зовут Алихсан. Я-то его знаю, вряд ли он возьмется помочь вам. А если б и взялся, не в его силах решить такой сложный вопрос. Послушайтесь моего совета, только никому ни слова, ладно? Отправляйтесь-ка вы прямиком в Каваклыдере, там отыщите Назмийе-ханым, жену премьер-министра. Она очень душевная женщина. Попросите ее замолвить словечко доктору Атилле, сыну Джевдета Суная. Он пользует американских работников Туслога, да и других тоже. Замечательный человек, образованный и добрый. Говорят, он помогает нашим во всяких трудовых делах. Я лично с ним не знаком, но наслышан всякого хорошего. Говорят, будто он не раз помогал тем из наших, кто имел заведомо проигрышное дело с американцами. Надо полагать, он и ваше дело найдет как уладить. Конечно, можно было бы обратиться напрямую к Атилле-бею, но я плохо представляю, как это можно сделать. Потому и советую сначала отыскать Назмийе-ханым. Это один из путей, а второй — законный, им тоже пренебрегать не следует. Дождитесь уважаемого вали-бея. Я напишу на письме каймакама: «На усмотрение высших инстанций». Передадите это письмо вали-бею, может, ему что-нибудь более удачное придет на ум. Вах, вах, вы приехали из деревни Дёкюльджек. Деньги-то у вас хоть есть?
Разве дедушка скажет «нет»?
— Есть, — коротко ответил он.
— Тогда с богом. От души желаю вам удачи.
Дед поблагодарил заместителя вали. Он прижал шапку к груди и несколько раз низко поклонился. Я сделал то же самое. Наверно, так полагается выказывать уважение. На том мы покинули кабинет заместителя. Настроение у нас заметно улучшилось. Какой-никакой, а все-таки появился просвет. Не знаю, как решил дедушка — идти сперва к Назмийе-ханым или напрямую к доктору Атилле-бею, сыну Джевдета Суная. Уж они-то помогут нам. Я бы на месте деда пошел сперва к жене премьер-министра, тем более что заместитель сказал о ней: душевная женщина. Но ведь мой дед не слишком жалует ее мужа. Однако ради дела, может, и пойдет.
Но для начала дедушка решил все-таки дождаться самого вали. В большущей комнате — приемной перед кабинетом — собралось множество народу. Кого здесь только не было! И с какими только горестями и бедами не пришли сюда люди. Дед, притихший, сидел в уголке и ждал. Когда я пытался сказать ему что-нибудь на ушко, он часто-часто моргал глазами: молчи, мол, а то кто-нибудь услышит. Но я все-таки не утерпел и зашептал:
— Деда, пошли сразу к Атилле-бею. Он ведь сын самого президента. Американец только услышит его имя, задрожит от страха, самолично прибежит к нам с куропаткой: возьмите ее поскорей!
Дед на этот раз толкнул меня локтем в бок.
— Молчи, малыш, молчи! Ни слова больше, ради бога.
Какой-то человек, который здорово смахивал на нашего односельчанина Ашыка Мехмеда, следил за порядком в очереди. Он просматривал у всех бумаги, а потом предупреждал:
— Будьте краткими. Ожидающих много.
Наконец подошел наш черед. Мы перешагнули порог кабинета вали. Я отродясь не видывал такой огромной комнаты, таких высоких стен. Дедушка молча положил на стол конверт с письмом.
— Говорите, я вас слушаю, — сказал вали.
И дедушка начал рассказывать. А я с интересом поглядывал на вали- — будет ли и он грызть карандаш? Он вертел в пальцах длинный заточенный карандаш. И вот — я собственным глазам не поверил! — он медленно-медленно поднес карандаш к губам и начал его осторожно покусывать. Вот те на! «Если мне только доведется учиться, — подумал я, — то не хотелось бы мне стать каймакамом, вали или его заместителем — чересчур много карандашей придется мне грызть изо дня в день». Вали думал, думал, потом глянул на нас в упор:
— Что ж, эта куропатка и в самом деле такая ценная?
— В самом деле, — ответил дед. — Мой внук не перестает плакать из-за нее, глаза у него опухли.
— Значит, вы настаиваете, чтоб мы забрали ее у американца?
— Иначе ребенок изойдет чахоткой.
— Ну а если он добром не захочет отдать?
— Как это — не захочет?! Позвони ему, вали-бей, скажи, что так это ему с рук не сойдет. А не ему, так начальнику его позвони. Есть же у этого самого Харпыра начальник. Позвони начальнику, скажи, чтоб немедля вернули куропатку мальчику.
— Будь это так просто, я бы сей миг и позвонил, — засмеялся вали. — Я знаю английский язык, сам бы растолковал им, что к чему.
Но, к сожалению, не так это просто, как тебе думается. Дело-то деликатное. Как бы чего не вышло. Не хватало еще испортить наши тношения с американцами. Разумеется, я как вали мог бы доложить министру внутренних дел, а он в свой черед напишет в министерство иностранных дел. Оттуда, если сочтут нужным, сделают запрос в американское посольство. А это, да будет тебе известно, называется «правительственная нота». Когда дело касается отношений между двумя государствами, то ноты делаются не так уж часто и по особо важным случаям. А может быть, обойдутся приглашением американского посла в министерство иностранных дел. Министр изложит послу суть вопроса, и не как-нибудь, а в особо мягкой форме, так, чтобы это звучало не как официальное заявление, а как личная просьба. Видите, как непросто... Впрочем, подождите минутку.
Вали нажал кнопку на столе, появился его секретарь, тот самый, что сильно смахивал на нашего Ашыка Мехмеда.
— Пригласите сюда моего заместителя Вели-бея. Вели-бей явился очень быстро.
— Скажите, — обратился к нему вали, — подумали ли вы, как уладить это дело по частным каналам?
— Эфендим, мы могли бы обратиться в официальном порядке в министерство внутренних дел. Но вопрос непростой, и думается, его будет лучше решить в частном порядке. Я кое-что придумал, но не знаю, одобрите ли вы мой план. Мне кажется, этим людям следует обратиться к Атилле Сунай-бею. Он работает в американском госпитале. Служащие Туслога лечатся у него. Не так давно одному из моих друзей понадобилось редкое лекарство, которого у нас в стране нет. Он обратился к Атилле-бею, и тот организовал все — лекарство доставили из Америки. Может быть, он и в данном случае поможет? Но выйти на доктора не так-то просто. Вот почему я посоветовал им найти подход через кого-нибудь из политических деятелей. Депутат Алихсан из Сулакчи едва ли поможет им. А вот госпожа супруга премьер-министра — женщина замечательная, вы знаете это не хуже меня. Надо бы заручиться ее поддержкой, она замолвит словечко Атилле-бею, и тогда дело, можно сказать, решится само собою.
— Я вижу, вы искренне хотите, чтобы отношения между нашими двумя государствами не оказались осложненными. Не так ли?
— Так, именно так, господин вали.
— Прекрасно! — Вали хлопнул ладонью по столу. — Прекрасно. Значит, так, первым делом пишем письмо в министерство внутренних дел. Пускай они решают этот вопрос по своему усмотрению, в официальном порядке. Рано или поздно мы получим от них ответ и в свой черед отпишем в канцелярию каймакама, а оттуда ответ придет к вам в деревню. Но вы гораздо скорей добьетесь своего ежели обратитесь к Назмийе-ханым. Только никому не говорите что это мы вас надоумили. Она даст вам рекомендацию к Атилле-бевд. Ему тоже не говорите, что действуете по нашему совету, д может, Назмийе-ханым расскажет о вашем деле самому премьеру Демирелю. Ей видней. Лучше всего, если она посвятит своего супруга. Он сам родом из деревни и как никто другой понимает крестьян. Трудно заранее сказать, что он предпримет — обратится ли непосредственно к американским властям или воздержится от этого. Может, он поручит господину Чаглаянгилю, министру иностранных дел, разобраться во всем. Тот вызовет американского посла или позвонит ему. Уж они-то найдут общий язык. Не зря говорится: птица с птицей всегда споется. А не удастся вам заручиться поддержкой Назмийе-ханым — ищите другие подходы к Атилле-бею. Он быстренько вразумит американца, и куропатка снова станет вашей. Ну, давайте!.. Не обижайтесь.
Вали широко нам улыбнулся. Добрый, видать, человек. Мне, правда, не понравилось, как он грыз карандаш, зато он подкупил меня своей улыбкой.
Спустились мы с дедом по лестнице и оказались на площади. Стоим посреди этой площади, смотрим друг на дружку — я на деда, он на меня.
— Ты понял что-нибудь? — -спросил меня дедушка.
Не могу сказать, что после разговора с вали нам стало ясно, как действовать дальше. Вот мы и стояли, держась за руки и не зная, куда направить свой путь.
— Надо идти к Назмийе-ханым. Но как ее отыскать?
— Надо отыскать Атиллу-бея, но как?
Подумавши, мы вернулись в гостиницу на Саманпазары.
18. БЕСЕДА С ХОЗЯИНОМ ПОСТОЯЛОГО ДОМА
И опять рассказывает Яшар
На полтораста курушей купили хлеба, на двести пятьдесят — халвы, заказали чаю на двоих. Так мы заморили червячка. После этого подсели к хозяину постоялого дома. Дед начал; разговор издалека:
— Если ты сейчас не очень занят, Ахмед-эфенди, давай поговорим. Почему бы тебе не спросить, как наши дела, что нам сказал
что — его заместитель? Спроси также, что сделалось с письмом аймакама, которое мы привезли, сколько у нас денег осталось? Мы, о_твоему, большие чудаки, не так ли? Но ведь ты — хозяин хана, де остановились такие чудаки. Отчего ж ты нас ни о чем не спрашиваешь, свет моих очей?
— Ах, отец, — ответил хозяин, — будь я адвокатом, получил бы патент, открыл бы консультацию для всяких бедолаг. Повесил бы вывеску и стал получать денежки за то, что выслушивал бы всякого и давал советы. Однако я не адвокат. Но ежели тебе так уж неймется, рассказывай, отец. Может, присоветую что-нибудь.
В который уж раз дед начал подробно рассказывать нашу историю. Долго длился его рассказ, а он только до середины добрался. Тут по радио начали передавать народные песни. И тогда хозяин прервал его:
— Давай молча послушаем. Поет-то сама Джемиле Джевхер! Голос у ней замечательный. Вот кончит петь — продолжишь свою историю.
Дед, вижу, обиделся, но сдержал себя — как-никак беседуем с хозяином постоялого дома. Он дал нам кров над головой, готов выслушать, помочь советом. К тому ж сказал, что он не адвокат, за советы денег не берет. Он нам ничем не обязан, наоборот, мы ему. Я так считаю: человек уж тем хорош, что готов выслушать другого, посочувствовать ему. Немало хороших людей попадалось нам на пути. Что бы мы делали, если б они нас и слушать не пожелали, если бы прогнали ни с чем? Хотя, если разобраться, никто нам до сих пор ничем дельным не помог, только слушают. А проку никакого.
Джемиле Джевхер пела:
Вот и вечер подошел, а друга нет и нет...
В Гиресуне все дома — словно кружева.
Наигралась ты со мной — и едва жива.
Хозяин от наслаждения покачивал головой, вздыхал:
— Что за голос у этой женщины! Медовый! А собой какова? Толстая как бочка. Я ее видел. Посмотришь, и не верится, что у нее может быть такой голос. Все в божьих руках. Бог как рассудит, так и будет — голос и внешность будто двум разным людям принадлежат. Мне знаешь какие женщины по вкусу? Высокие, с тонкой талией. И еще у женщины должен быть красивый голос. Да, Женщина должна быть высокая, в поясе тонкая, но не тощая, чтобы, к°гда трогаешь, кости не прощупывались. И голос должен быть не как у телки, а как, к примеру, у Джемиле Джевхер. Когда окликаешь женщину, она не должна отвечать: «Чего тебе-е-е?» А должна мягко так отозваться: «Слушаю, дорогой». И пусть она подойдет к тебе тихонечко, присядет перед тобой, заглянет в глаза и по ним прочтет, чего тебе хочется. А тело у женщины должно быть не холодным, как баклажанная долма, которую только что достали из ледника, а горяченьким, как пиляв с черным изюмом Нет, лучше всего, если она вроде халвы: положил в рот — и тает. И вот что еще...
— Ахмед-эфенди, свет очей моих, — не выдержал дед, — много разных людей я встречал, но такого болтливого хозяина хана — впервой. А еще говорят, будто в Анкаре знают цену слову! Да вы все здесь — и вали, и его заместитель, и хозяин гостиницы, — все мастаки языки чесать. Пожалуй, было б лучше перенести столицу в Иозгат.
У хозяина глаза на лоб полезли:
— Да что ты такое говоришь, старик?!
— Правду говорю! Я начал рассказывать тебе о нашем деле, ты слушал меня, а потом перебил — меня, восьмидесятилетнего старика перебил, чтоб песенки послушать. Ладно, думаю, пускай послушает. Но вот песни кончились, и ты начал перечислять, чем тебе бабы любы. Будь же мужчиной, сынок! Выслушай меня до конца, я ведь к тебе с открытой душой.
Хозяин, хлопнув в ладоши, вскочил на ноги и стал круги описывать вокруг стола.
— Нет, вы только послушайте! — возмущался он. — Я тоже много чего в жизни повидал, но такого нахального постояльца — впервой. Ладно, не будем ссориться. Рассказывай дальше. Ты остановился на том, что у твоего зятя Кадира слюнки текли при виде такой замечательной куропатки.
— Вот это другой разговор! — обрадовался дед. — Значит, на Кадире остановились. Продолжаю...
И дедушка во всех подробностях рассказал обо всех наших злоключениях и про беседу с вали рассказал. А под конец добавил:
— А насчет женщин я вот что тебе доложу. В прежние времена, бывало, встречались в Анкаре удивительные красавицы, не чета нынешним. Теперь женщины тощие да корявые, вроде засохлых сучков. Измельчала порода. М-да. И нищих на улицах стало больше прежнего. Ну, так что ты нам присоветуешь?
— Не знаю, что и сказать, дядюшка Эльван. Тебя ведь так зовут?
— Точно. Эльваном кличут.
— Так вот, не знаю, что тебе посоветовать. У меня и так в голове мысли перепутались от усталости. А ты хочешь, чтоб я в таком хитром деле разобрался. Не под силу мне, дядя Эльван.
— Трудно ль тебе совет дать? Как-никак ты хозяин гостиницы.
Сколько разного люда мимо тебя проходит! С одним, другим словом перекинулся — вот уже и ума набрался. Так не молчи же, скажи что-нибудь.
— Нечего мне сказать. В моем постоялом дому умных людей не бывает, все больше дураки да простаки. Нечему мне у них яучиться. Вот почему не могу я вам дать дельного совета.
— В этом ты, наверно, прав: умникам-разумникам незачем в постоялых домах останавливаться. Но ты-то сам не дурак, иначе не управился бы с таким трудным делом, как содержание гостиницы. Тут немалое умение потребно.
— Никакого особого умения не нужно. Дело-то как раз нехитрое. Я самый обыкновенный человек, и ума у меня только и хватает, что на содержание маленькой гостиницы. Решить, куда вам лучше идти — к Назмийе-ханым или к Атилле-бею, я не могу. А уж тем более не могу угадать, что скажет министр Чаглаянгиль американскому послу или что напишут из министерства внутренних дел в министерство иностранных дел или вали — каймакаму. Я для того и заделался хозяином хана, чтоб не забивать себе голову подобными вопросами. Зачем мне все это?! Живу-поживаю в свое удовольствие.
— Так нам, значит, перво-наперво пойти к Назмийе-ханым?
Говорят, она хорошая женщина.
— Идите к ней.
— Или к Атилле-бею?
— Идите к нему.
— К кому же?
— Как сами решите.
— Может, не стоит ходить ни к ней, ни к нему, а взять да и вернуться в деревню?
— Возвращайтесь в деревню.
— А не лучше ли отыскать дом американа на улице Йешильсеки и вместе с нашим Теджиром пристыдить его? А то можно к жене американа обратиться.
— Обратитесь к жене.
— Не лучше ли пойти к американскому послу, а?
— К послу так к послу.
— Что же делать?
— Вон сколько дорог перед вами! Выберите одну — и шагайте!
— Подскажи хоть словечко.
— Эх, дядюшка Эльван! С какой стороны ни подступись к твоему делу, в одну и ту же дверцу упираешься. А на той дверце надпись: «Политика». Чего только не претерпел я в жизни из-за этой самой политики! За одно-единое словечко три с половиной года отсидел. С тех пор пять лет миновало, а я тогда еще зарекся с политикой связываться. Все! Ученый я! Язык-то мне поукоротили.
Не задавай больше вопросов — все равно не отвечу. А вы хотите — так занимайтесь политикой. Я — простой хозяин гостиницы. Идите к своему депутату. Чем занимается этот ваш толстобрюхий Алихсан?
— Аи да молодец, Ахмед-эфенди! Здорово тебе мозги вправили! Вот каким, оказывается, делается человек, отсидев три с половиной года в тюрьме! Молодец, мой родненький! Что бы я ни сказал, ты отвечаешь: «Правильно».
— Не-е-ет! — взорвался хозяин постоялого дома. — Я тебе ни-че-го не говорил. Это ты говоришь, а я только подтверждаю. Ты мне не приписывай слов, которых я не говорил. Пойми меня верно, старик. И у земли есть уши. За мной и так хвост тянется, до сих пор состою на учете в полицейском управлении. Я тебе ни-че-го не говорил. Понял?
— Выходит, мы сами должны решать, как нам поступить?
— Решайте сами. Так оно будет правильней всего.
— Что ж, начнем с того, что завтра пойдем к Назмийе-ханым. Расскажем ей о своих бедах. Посмотрим, что она скажет, что посоветует. Где она живет, не знаешь ли?
— Не знаю. Даже если б знал, все равно не сказал бы. Дашь вам адрес премьер-министра, а потом головой отвечай. «Кто дал адрес?» — спросят вас. «Хозяин постоялого дома на Саманпазары Ахмед-эфенди», — ответите вы. Не дождетесь! Я и в самом деле не знаю, где она живет. Да и откуда мне знать? Я с ней дела не вожу.
— Ладно, тогда пойдем к Атилле-бею. Хоть его-то адрес ты можешь назвать?
— Кто такой Атилла-бей? Не припомню такого.
— Сын Джевдета Суная.
— А-а-а, этот! Но я и его адреса не знаю. И опять повторяю: даже если б знал, не стал бы вам говорить. «Откуда вам ведом адрес Суная?» — спросят вас. А вы ответите: «Хозяин постоялого дома дал». Нет, нет и нет! Не такое нынче положение, чтоб о таких вещах говорить. Поди угадай, у кого что на уме. Спросят тебя: «Где тут американский госпиталь? Мне нужно повидать Атиллу-бея». Ты скажешь в простоте душевной, а они пойдут и подбросят бомбу, и полетит все вверх тормашками. Вот так и попадаются на удочку к анархистам.
— Скажи хоть, как добраться до Йешильсеки.
— Не знаю. Ей-богу, не знаю.
— Какой же ты хозяин гостиницы, если, о чем ни спросишь, у тебя один ответ наготове: «Не знаю»?
— Какой я хозяин — тебя это не касаемо. Я со своим делом хорошо управляюсь! Я тебе выделил комнату, записал в специальный журнал — больше от меня и не требуется. Спроси номер своей коммнаты — скажу. Спроси, где уборная, — скажу. Но лишних вопросов не задавай. Все это политика, а я вне политики. Так-то!
—Молодец! — опять презрительно бросил дед. — Комната-то хоть осталась за нами прежняя?
—Прежняя.
—. А ключ где, в замке?
.— Нет, здесь у меня.
— Давай! Пойдем к себе.
Хозяин снял с крючка на доске наш ключ и протянул дедушке. — Пожалуйста, эфенди. Спокойной вам ночи. Желаю хорошо
отдохнуть.
Дед ничего не ответил. Мы поднялись по деревянной лесенке, отыскали свой номер и легли в постель. Дедушка долго не мог заснуть, крутился с боку на бок и ворчал. То ему вспоминался вали, и он начинал его ругать, то заместителя вали ругал, то нашего хозяина. Я лежал и ждал, когда он вспомнит остальных, но так и не дождался. Он даже не упомянул Харпыра-бея. А может быть, и припомнил его, но я уже не слышал. Я спал.
19. ДОМ НА УЛИЦЕ БУГДАЙ
Рассказ Яшара продолжается
Наутро дедушка еще раз попытался выведать у хозяина, где живет Демирель. Напрасно.
— Скажи хоть, где можно узнать его адрес.
— Не знаю.
Он получил с нас за проживание и отпустил. Мы шли и шли по Длинной улице, потом оказались на площади, где раньше вешали преступников, потом на проспекте Анафарталар. И дальше, дальше... А вот и площадь Улус. С четырех сторон непрерывными потоками несутся автомобили. Сколько их — не сосчитать! А народу сколько! Настоящая давка. Дед был прав — красивых девушек и женщин здесь не видать. Все бледные, худосочные, никто не может сравниться с моей Гюльнаре. /
— Кого бы нам спросить?.. — буркнул дед.
— О чем?
— Как о чем? Где дом Назмийе-ханым.
— Надо не ее адрес спрашивать, а Демиреля.
— Но ведь нам нужна только она. Если спросим, как найти Демиреля, нас пошлют к нему на службу. Зря только время потеряем. Как думаешь, может, полицейских спросить? Уж они-то знают наверняка.
— А вдруг и они не скажут?
Долго мы еще ходили взад-вперед, оглядывая дома и прохожих.
— Слушай, может, спросить вон того коротышку, что торгует лотерейными билетами?
— Сам, дед, решай, я тебе в таком деле не советчик.
— Говорят, будто такие коротышки — все злюки. Не буду я его спрашивать.
Я ни на шаг не отставал от деда и в то же время глаз не сводил с памятника, что стоял на площади, — верхом на коне сидел покойный наш президент Ататюрк. Мне, честно говоря, стало малость не себе от того, что его посадили так высоко. При жизни Ататюрк называл себя отцом народа, всегда и во всем был заодно с народом, и сейчас, хоть он и восседает верхом на коне, ему было бы самое место в гуще толпы.
Там, на постаменте, рядом с Ататюрком изображены еще трое — два солдата и женщина со снарядом на плечах. Один из солдат зорко всматривается в даль, словно стоит на страже. Кто они — эти трое, из какой деревни родом? Люди толпятся кругом, фотографируют памятник. Много их тут. Но ведь в освободительной войне участвовали не только эти трое!
Деда вдруг обуяло волнение. Он, обхватив меня за плечи, зашептал на ухо:
— Вот я и догадался, у кого спросить. Пошли-ка, Яшар, в комитет Народной партии (Имеется в виду Народно-республиканская партия, находившаяся в то время в правительственной оппозиции.). Там наверняка подскажут точный адрес.
— Ой, дед, ведь Народная партия и партия Справедливости соперничают друг с другом. Боюсь, не пожелают они сказать, где дом Демиреля.
— Пожелают, сам увидишь! Уж в таком-то деле они нам с охотой помогут. Мы так и скажем: нам не премьер нужен, а его супруга. В Народной партии женщин уважают.
— А ты разве знаешь, где находится комитет Народной партии?
— Не знаю, придется справки наводить.
— Зачем же идти окольным путем? Не лучше ли сразу спросить, где живет Назмийе-ханым?
— Нет, внучек, нельзя так. У кого б мы ни спросили ее адрес, нам могут и не сказать. Начнутся расспросы, подозрения: откуда мы, такие-этакие, взялись, нет ли у нас замысла подбросить бомбу в ее дом? Еще, чего доброго, полицейских вызовут. А вот адрес партии нам без труда дадут. Там и разведаем, где живет Назмийе-ханым. Чересчур сложный ход! Но в конце концов должно же нам повезти!
Дед решительно зашагал вперед. У Сумербанка он обратился с вопросом к продавцу газет:
.— Где находится комитет Народной партии?
— В двух шагах отсюда, на улице Рюзгарлы, по левую руку сразу увидите.
Мы и впрямь легко отыскали нужный дом. Никто нам не помешал войти внутрь — полицейской охраны там не было. Какой-то человек высунулся из небольшого окошка, над которым висела табличка «Справочная», и окликнул нас:
— Кто вам нужен?
Дедушка сказал, что хотел бы узнать адрес Назмийе-ханым.
— Зачем вам Назмийе-ханым?
— Хотим попросить у нее немного денег, мы сильно нуждаемся, — ушел дед от прямого ответа. Впрочем, в его словах была доля правды — мы и в самом деле нуждались в деньгах. А вот другие лгут безо всякого зазрения.
— Ступайте наверх, — ответил человек из справочной.
Мы поднялись на второй этаж, там сидел мужчина по имени Ибрагим-бей. Он был до удивления похож на нашего Карами, поэтому мне сразу не очень понравился. Дед подробно, с начала до конца, поведал ему нашу историю.
— Интере-е-е-есно, оч-очень интересно! — то и дело повторял Ибрагим-бей и качал головой. А когда рассказ кончился, произнес: — Выходит, так: приехал к вам охотник-американец, забрал у мальчика куропатку и уехал. Сейчас вы хотите, чтоб он вернул птицу. Я правильно понял? Для этого хотите пойти к Назмийе-ханым, она перенаправит вас к Атилле-бею, тот доложит начальнику Харпера. И кто вас только надоумил, а?
— Мы плохо поступим, если назовем имя человека, который дал такой совет, — ответил дедушка. — Тем более что нас просили никому не говорить об этом. Знаешь, где живет Назмийе-ханым, скажи. А не знаешь — скажи, где можно узнать. Если можешь предложить нам другой путь — предложи. Мы рады будем выслушать.
— Ох-хо-хо! Насмешили! Подождите минутку, сейчас узнаю для вас ее адрес. Надеюсь, вам удастся своего добиться. Мне помнится, Демирель живет на улице Бугдай, но номера дома не знаю. Лучше всех осведомлен в таких вопросах наш Недждет, он журналист.
Ибрагим-бей потянулся к телефонному аппарату, набрал какой-то номер и заговорил:
— Недждет, золотко, это ты? Ну-ка, скажи быстренько, где живет Демирель? Ага, на углу улиц Бугдай и Гюниз... Там полицейские стоят... Спасибо, дорогой!.. Да, я прочел, очень понравилось. Поздравляю, отлично у тебя получилось. Ну пока, до свиданья.
Ибрагим-бей написал для нас адрес Демиреля на бумажке.
— Выйдете отсюда, сядете в маршрутное такси в сторону Газиосман-паша, — сказал он, передавая нам бумажку с адресом. — Д впрочем, садитесь лучше на автобус, это стоит дешевле. Отыщете улицу Бугдай, там спросите, где дом Демиреля. Смело спрашивайте, никого не бойтесь, даже полицейских. Ступайте!
Деду моему не нравится, когда вот так говорят: «Ступайте».
На остановке мы сели в автобус, заплатили за два билета по полсотне курушей. Ехали долго, по многолюдным улицам. Когда автобус проезжал мимо Дома Армии, я успел заметить, как оттуда выходил один офицер с женой и дочкой. На жене был костюм чернильного цвета, а на дочке — белый жакет и белая кепочка. Дочка была прехорошенькая. И еще мы видели высоченный домище — небоскреб называется. И еще — парк, где живут лебеди. Ехали мы, ехали, потом сошли и ходили пешком, тоже долго. И вот наконец оказались перед двухэтажным домом с палисадником. Четыре полицейских охраняли вход в дом Демиреля. Они обступили нас с дедом со всех сторон и давай допрашивать: кто мы такие, откуда взялись, не воры ли мы, не грабители?
— Выбирайте слова! — рассердился дед. — Разве похожи мы на воров? Вот адрес, который нам дали в партии. — И дедушка сунул полицейским под нос бумажку с адресом, однако не сказал, в какой именно партии мы ее получили. — Нужно нам повидать Назмийе-ханым. Есть у нас к ней дело...
— Кто дал вам адрес?
— Ибрагим-бей.
— Какой такой Ибрагим-бей?
— Чего не знаю, того не знаю. Назвался тот господин Ибрагимом-беем, а может, ослышался я, и зовут его Исмаилом-беем. Какая вам разница? Сами мы родом из деревни Дёкюльджек в Сулакче. Оттуда пришли. И хоть мы не из деревни Исламкёй вилайета Испарта (Исламкёй в вилайете Испарта — место рождения Демиреля.), однако ж такие в точности простые крестьяне, как тамошние. Беда с нами приключилась. Непременно надо повидать жену Демиреля — она одна может выручить нас.
— Пожалуйте вот сюда, — предложил один из полицейских и провел нас в закуток, огороженный камышовой оградкой. Там он внимательно осмотрел нас, ощупал одежду. Наверно, искал оружие или бомбу или еще чего-то. — А теперь проходите, — сказал он. — Нажмите на кнопку звонка, вам откроют. Не обижайтесь, такая у нас служба. Времена сейчас, сами знаете, неспокойные, а живет тут как-никак премьер нашего государства. Долг есть долг.
— Да пошлет вам бог здоровья, и всегда выполняйте свой долг так же прилежно.
На звонок дверь открыла какая-то женщина в шальварах, вся из себя гладкая да чистая, однако сразу видать — деревенская. Верно, прислужница.
— Что угодно? — спрашивает.
— Нам бы повидать Назмийе-ханым... Мы ненадолго, минут на пять, не больше.
— Полицейские осмотрели вас?
— Осмотрели и отняли бомбы.
— Вспомоществование будете просить у ханым?
— Нет, у нас другого рода дело.
— Секретное?
— Прости, доченька, но мы стольким людям рассказывали наше дело — и каймакаму, и вали, и полицейским, — что у меня уже язык заплетается, а ведь еще предстоит с госпожой беседу иметь. Не проси, милая, чтоб мы и тебе рассказали.
— Ну проходите. Перед лестницей сбоку вход в залу, там и подождете, а я тем временем доложу ханым.
Мы оказались в просторной комнате. Ах, какая то была комната! Какие окна, занавеси на окнах, кресла, шкафы, стеклянные витринки! Я такой красотищи в жизни не видывал. Вот каков он должен быть — дом для жилья.'Мы глянули на эти кресла, на свою одёжу и решили, что не след нам сидеть в этаких креслах. Ничего, подождем стоя. А придет госпожа, увидит, каковы мы, — пускай сама решит, предлагать нам сесть или нет. Предложит — сядем. И вот стоим мы, стоим, ждем. Входит в залу та же самая женщина, что дверь нам открыла.
— Вы чего стоите? Ну-ка, садитесь! Эти кресла для того и поставлены, чтобы сидеть в них. Госпожа велела спросить, не голодны ли вы. Хотите кушать — принесу пирожки и чай. Или кофе лучше? Я не от своего имени спрашиваю, госпожа велела.
Дед, довольный, улыбнулся.
— Ничего нам не надо, дочка. Повидать бы только госпожу, передать ей нашу просьбу.
— Нет, уж коли пришли, будьте любезны отведать чаю или кофе. Без этого никак нельзя. Я принесу чай с пирожками.
Эта женщина была чернявенькая и худая. Она очень легко ступала по коврам. Через минуту она появилась опять, неся на подносе чай и блюдо с пирожками. Она придвинула к деду поближе Низкий столик, а на другой такой же передо мной поставила чашки и пирожки. Они были с мясом и с сыром.
— Здесь неподалеку есть кондитерская, — сказала она. — Там пекут эти пирожки и доставляют сюда специально для угощения посетителей. Раз в месяц приходит счет от кондитера, и мы расплачиваемся. Не думайте, будто госпожа сама печет их. Назмийе-ханым только и умеет, что за собой ухаживать да на свежем воздухе гулять. А ежели господин премьер куда направляется, он непременно берет с собой супругу. Детей у них нет. Мое дело — следить за порядком в доме, чтоб чисто было. Я и в спальной комнате убираюсь. Ах, уж коли быть на этом свете чьей-нибудь женой, так только премьер-министра...
— Что ты такое говоришь, дочка! Не знаю, как тебя зовут. В каждой стране есть свой премьер, и у каждого премьера есть жена. Не забывай, чей хлеб ты ешь. Я, честно говоря, не слишком жалую партию Справедливости. Но то, что ты говоришь, не очень хорошо.
— Ну-ка, повтори, что ты сказал! — вскинулась служанка, уперев руки в бока. — Повтори! Не жалуешь, значит, партию Справедливости?! И откуда ты такой выискался? Зачем сюда пришел? Кто тебя звал?
— Да-а, я не член партии Справедливости. Что из того? Но я ведь турок, не чужеземец какой! Уродился я в деревне Дёкюльджек Сулакчинского ильче. Я гражданин этой страны. И как гражданин имею право прийти к Назмийе-ханым. Не так ли?
— Пейте, пейте чай, пирожки ешьте. Небось с утра голодные ходите. А уж решится ваше дело или нет, это еще неизвестно.
Ну и народ в этих городах! До чего ж люди быстро меняются, как только переселяются на жительство в город! Двуличными становятся. На лице одно написано, а в душе — другое. Трудно понять, какие они по сути своей. Не то что мы, деревенские. Вот эта женщина только что открыла перед нами свое истинное лицо. Она так говорила о Назмийе-ханым, будто та у ней в должницах ходит. Уж то хорошо, что она не прикидывается этакой овечкой, а в открытую лепит, что думает. Не знаю, как деду, а мне эта женщина понравилась. Мне даже показалось, будто она чем-то на мою маму смахивает. Только мама попроще, не такая разбитная. Зато мама самая умная, самая лучшая на всем белом свете.
Как раз в этот миг дверь залы отворилась, и вошла Назмийе-ханым. Она словно бы утопала в целом облаке ароматных запахов. Я хорошо знаю деда и потому уверен, что он сейчас мысленно воскликнул в адрес Назмийе-ханым: «Аи да молодец!» Женщина она была рослая, в теле, вся из себя аппетитная, как баклажанная долма. Мы быстро поднялись на ноги.
— Сидите, сидите, пожалуйста! — нараспев произнесла Назмийе-ханым.
Она не спеша оглядела нас с дедом с головы до ног, потом спросила:
— Вы из Испарты?
— Нет, из Сулакчи.
Еще раз скользнув взглядом по дедушкиной одежде, она переведа глаза на меня.
— Какой славный мальчик. Как его зовут?
— Яшаром его зовут, госпожа. У него приключилось большое горе.
— Отчего вы не едите пирожки? Угощайтесь, пожалуйста. Как от яда есть противоядие, так и на горе, беду управу найти можно. Если будет в наших силах, развеем мы вашу заботу. Так в чем дело?
— Многим мы рассказывали о нашей беде. Кто на смех нас поднимает, кто отмахивается: какая, мол, это беда? Что говорить, на каждую гору свой туман садится: на большую гору — большой, на маленькую — малый. Но ведь и малой горе ее туман большим кажется. Так и мы — никак не можем просвет в тучах сыскать.
Назмийе-ханым дедушка понравился, решил я. Вон как умно разговор повел, и голос у него сделался мягкий, как масло, уважительный.
— Покороче, пожалуйста. Чего вы у меня просите? Издалека повел дед свой рассказ, с того самого дня, как я поймал птенца, как выходил его, как приручил. О нищете в деревне рассказал дед, об отце, который промышлял торговлей вразнос, как он нанялся сторожить мельницу, как записался поехать в Германию, но только его очередь никак не подходит. Поведал и о семействе Теджира Али, и о поездке отца в Анкару, об его знакомстве с американским охотником, о приезде Харпыра в нашу деревню, о приеме, который ему оказали в доме Карами, об охоте, о том, как американцу понравилась моя куропатка, о подаренном ковре. И еще о том, как отец соблазнился обещанием работы и решил отдать мою куропатку Харпыру. И наконец о том, как отец украл куропатку, хоть и знал о моей привязанности к ней, как самолично отвез ее в Анкару и вручил американцу. Обо всем рассказал Дедушка — о том, что Харпыр работает инженером по самолетам в I услоге, что мы ходили к каймакаму, как он отделался от нас, но мир не без добрых людей, и нас надоумили обратиться к ней, Назмийе-ханым, такой доброй и милосердной. И вот мы пришли и просим помочь.
Слушая долгий дедушкин рассказ, госпожа то низко склоняла голову, то вскидывала взгляд на меня с дедом, то руками теребила свое платье, то в задумчивости поджимала губы. Надо отдать ей Должное — она не грызла карандаш.
— Значит, вы пришли ко мне, потому что не видите возможности законным путем вернуть куропатку? Но ведь и я не всевластна Я не знаю этого американского инженера. Если б я была знакома с его женой, то поговорила б с ней, попробовала б объяснить, как ребенок привязан к птице и как это важно — вернуть ее ему. Но ведь я не знаю этих людей... Как же я могу помочь вам?
— А вот как, дочка, — ответил дед. — У Джевдета Суная есть сын Атилла-бей, он доктор и работает в американском госпитале. Работники всяких там туслогов-муслогов ходят к нему, когда хворают. Атилла-бей знает все их начальство. Говорят, он вообще всех американов знает. Хорошо бы замолвить ему словечко, пусть вызовет к себе этого американа, отчитает как следует и прикажет вернуть куропатку. Ежели мы сами попросим Атиллу-бея, то он просьбу нашу вряд ли уважит. Нам не хочется идти супротив закона, не хочется поднимать бучу. Но все, к кому до сих пор мы обращались, только смеются, заслышав, что речь идет всего лишь о куропатке, и никому из них дела нет до того, что ребенок может умереть в разлуке со своей птицей. Но суть-то, ежели разобраться, вовсе и не в куропатке, а в том, что какой-то инженер, потому только, что он американ, что богатый, что на его стороне сила, ведет себя у нас в стране, как ему вздумается, пренебрегает справедливостью и законом. Тот, кто может отнять самое дорогое у тринадцатилетнего ребенка, способен и на худшее. В другой раз он отнимет игрушку у трехлетнего младенца, обидит его отца с матерью. А нам говорят, будто мой внук несовершеннолетний и будто отец является его опекуном, следовательно, имеет право отнять у него куропатку. Вот почему мы пришли к тебе, Назмийе-ханым. Можешь и ты посмеяться над нами — воля твоя. Но ведь ты могла бы шепнуть словечко Атилле-бею, он в свой черед — начальнику Харпыра, а тот найдет способ вправить мозги подчиненному...
Деревенские шальвары все туже обтягивали колени служанки, а в ее глазах вспыхнул лихорадочный огонек, она сверлила взглядом то меня, то деда, то Назмийе-ханым. Казалось, попадись ей сейчас, под горячую руку, Харпыр-бей, уж она бы его отколошматила! Эта женщина явно на нашей с дедом стороне. Проняли ее, видать, дедушкины речи до глубины души.
— Немало на этом свете людей неуважительных, — вставила свое слово прислуга. — Даже среди американцев. А нам без конца твердят: они такие культурные, такие развитые...
Кровь отлила от смуглых щек Назмийе-ханым.
— Я расскажу обо всем Сулейману, — молвила она наконец. — А при. удобном случае поговорю и с Атиллой-беем. Наберитесь терпения. А пока угощайтесь, пейте чай. Я благодарна вам за то, что вы видите во мне свою опору. Чем смогу, помогу. А сейчас
извините, меня наверху ждут. О результатах вам сообщат. Ну, мне пора.
И Назмийе-ханым покинула комнату. Тут служанку как прорвало:
.— В Испарте, Анкаре, Адане, Адыямане — по всей нашей стране, а может статься, по всей Азии и Африке, тяжко живется беднякам-крестьянам. И кто только взвалил столько горестей и бед на наши плечи? Кто зазвал к нам американцев? Они зарятся на наше добро, подавай им уж и наших куропаток! А сами не дадим, так силой отнимут. Отнимут и обратно не вернут. Да! Вряд ли Назмийе-ханым поговорит с Атиллой-беем, а если и поговорит, не станет Атилла-бей заступаться за вас перед начальником инженера. Гиблое ваше дело. Берите пирожки, не стесняйтесь. Мои хозяева получают жалованье из наших с вами денег, так что можете кушать как собственное. А получают они в месяц поболее, чем десять, а то и тридцать таких, как мы, получаем в год.
Мы поели пирожков, напились чаю и уже собирались распрощаться, как вдруг зазвенел звонок: «Дзинь!» Служанка стремглав кинулась наверх, а мы решили дождаться ее возвращения — еще, чего доброго, пропадет что-нибудь, и подумают на нас. Через минуту-другую служанка вернулась, неся в руках столировую бумажку.
— Ханым передает эти деньги вам, — сказала она и протянула деньги дедушке.
Нету, ну ей-же-богу, нету на всем белом свете человека столь же гордого и достойного, как мой дед! Видели б вы, как он отпрянул назад при этих словах служанки. Будто его током ударило.
— Нет! Ни за что! — вскричал он. — Мы не за подаяньем пришли сюда. Мы не нищие, у нас есть деньги. А если б и не было, то ничего в том постыдного нет, обойдемся. Обходились же до сих пор, не померли.
Служанка, сощурив глаза, смерила нас с дедом взглядом.
— Где ночуете?
— В хане на Саманпазары.
— Чем питаетесь?
— Хлебом. Иной раз халву покупаем, маслины.
— Так вот что я вам скажу: берите эти деньги и тратьте как свои. Того, что у вас есть, ненадолго хватит. Кончатся — что будете Делать? У кого в долг возьмете? У вас же здесь никого нет. Назмийе-ханым сказала: «Мне очень понравились эти люди — и старик, и мальчик, особенно мальчик. У него такие добрые глаза». <4а> у моей хозяйки с уст мед течет.
И служанка силком всучила нам столировую бумажку.
20. В АМЕРИКАНСКОМ ГОСПИТАЛЕ
Опять рассказывает Яшар
— Нет у меня никакой уверенности в том, что Назмийе-ханым поговорит с Атиллой-беем, — сказал дед, когда мы вышли на улицу. Он надолго поник головой, задумался о чем-то, наконец произнес: — Давай-ка сами пойдем к этому господину.
Мы подошли к полицейскому и спросили, где находится американский госпиталь. Он удивленно взглянул на нас:
— Зачем вам американский госпиталь?
— Там работает Атилла-бей, наш земляк. У нас к нему дело.
Оказалось, госпиталь расположен совсем неподалеку. Полицейский подробно объяснил, как добраться туда, и мы легко нашли дорогу. Вскоре мы очутились перед огромным угловым зданием. На этой улице все дома огромные, один больше другого. Госпиталь был обсажен акациями, перед главным входом стояло множество машин. В дверях нас задержали:
— Стой! Кто такие? Чего вам здесь надо?
Наверно, нас приняли за попрошаек. Дед уверенно объяснил, что нам надобно повидать Атиллу-бея.
— Здесь работают два Атиллы-бея. Который вам нужен?
— Атилла Сунай. Направила нас сюда Назмийе-ханым. У нас к нему важное дело.
Охранники при входе были турками, и большинство врачей, которых мы увидели внизу, тоже были турками. Но временами по лестнице торопливо пробегали медсестры-американки в белых халатах.
— Атилла-бей знает вас?
— Нет. И мы его тоже не знаем. Но вали, его заместитель и супруга нашего премьера Назмийе-ханым знают Атиллу-бея.
— Ладно. Здесь имеется специальная комната для свиданий, , идите туда. Атилла-бей, как только освободится от приема больных, спустится к вам. Мы известим его. Но он еще не скоро может освободиться.
— Ничего, подождем. Только б он не уехал сразу домой.
В комнате, где нам пришлось ждать Атиллу-бея, на стенах висели разные картинки, в том числе и голые женщины. На некоторых изображались гнойники и нарывы, на одной лицо девушки с высунутым языком, еще была картинка, где изображался ребенок с опухшей селезенкой. А еще на одной был нарисован какой-то плод вроде персика, изъеденный червями. За окнами слышался уличный шум. Мимо госпиталя проносились такси, минибу-сы, грузовики. Здесь было прохладно, как в горной пещере.
Долго нам пришлось ждать, пока наконец на пороге комнаты появился человек в очках.
— Я доктор Атилла. Кто ждет меня?
— Мы, — отозвался дед. — Присаживайся, Атилла-бей, у нас к тебе долгий разговор. Мы пришли с просьбой.
— О чем же вы хотите просить меня?
— О куропатке. У этого мальчика, моего внука, отняли куропатку.
— Простите, но какое отношение имею я к вашей куропатке?
— Сейчас объясню. Дело в том...
— Постойте, кто вас направил ко мне?
— Не задавай вопросов, на которые мы не можем ответить. Тот, кто направил нас к тебе, просил не называть своего имени. Мы побывали и у Назмийе-ханым, просили ее поговорить с тобой о нашем деле, но, честно говоря, нет у нас уверенности, что она поговорит. Вот почему пришли сами.
Трудно было разобраться, сердится ли Атилла-бей, нет ли. Он покачал головой, сел на стул рядом с нами и сложил руки на коленях.
— Итак, я слушаю. Рассказывайте.
И вновь пришлось деду рассказывать обо всем, что с нами приключилось, не упуская ни одной подробности. Он даже назвал номер дома и квартиры, где живет Харпыр-бей, сказал, что супругу американца зовут Бетти. А закончил рассказ такими словами:
— Говорят, будто в нашей стране блюдут законность. Так ли на самом деле? Есть у нас каймакамы и вали, которые обязаны блюсти законы. Но ведь получается, что все это — пустые слова. Куда только мы ни обращались с нашим делом, нигде поддержку найти не можем. Не можем вернуть себе то, что нам принадлежит по праву. Случается, несколько бедных крестьян распашут и засеют землю, принадлежащую какому-нибудь бею. Уж такой трам-тарарам поднимается! Тут-то все и припоминают о законах, о священном праве на собственность. А когда у тринадцатилетнего ребенка отнимают куропатку, никто и глазом не моргнет. Просим тебя, Разберись.
Атилла-бей с тяжелым вздохом отвернулся и надолго притих. Я видел, как за стеклами очков часто-часто дергаются его веки.
— Мой отец — президент, и люди думают, будто я тоже наделен Властью. Но ведь это не так! Я работаю обыкновенным врачом. И моя жена врач. Мы собственным трудом зарабатываем себе на жизнь. Зачем же люди обременяют меня различными просьбами? У Меня нет времени заниматься всеми этими делами. У одних земельные споры, у других — имущественные, у третьих — дела
астных фирм, фабрик, заводов... Мне пишут, донимают телефонными звонками. Сильна в народе привычка считать, что члены семей политических деятелей причастны к управлению государством. Моей матери тоже докучают разными просьбами. Однако ваше дело несколько иного рода. Ни вали, ни каймакам не могут его решить. Куропатку американцу отдал отец этого мальчика, так? Давайте рассмотрим вопрос не с законной точки зрения, а просто с человеческой. Я учился в Америке, хорошо знаю американцев. Чудной народ, скажу я вам. Стоит им выехать за границу, как сразу начинают вести себя совсем не так, как дома. Становятся самоуверенными, развязными, нахальными. Есть в этом отчасти и наша вина — сами же и потворствуем им. Вот твой сын, старик, самолично взял и отвез Харперу куропатку. По твоим словам, куропатка совершенно замечательная. Так мог ли американец устоять от соблазна и не принять ее в подарок? Любой на его месте повел бы себя точно так же... У американцев в руках доллары — самая стабильная в мире валюта. Так вот, случается, некоторые девушки с готовностью отдаются им за доллары, а потом начинаются разговоры: где, мол, законность, где справедливость? Виноваты ли в таких делах американцы? На мой взгляд, не виноваты. Вот и твой сын собственными руками отдал куропатку. Виноват ли Харпер-бей?
— Две недели продержал он ее у себя. Пусть теперь возвращает. Ведь просили же его, умоляли. Так нет, укатил в своей машине и увез птицу.
— Куропатка, говоришь, замечательная? Честно говоря, я сам, наверно, не захотел бы такой подарок возвращать. И мой отец — большой ценитель куропаток. Доведись ему увидеть такую редкостную куропатку, и он, может, захотел бы ее купить. У каждого из нас свои слабости, свои пристрастия. Так люди устроены... Вам следовало беречь свое сокровище. А сейчас поздно сокрушаться. После драки кулаками не машут... — Атилла-бей достал из кармана какой-то листок и начал писать. — Однако я сделаю себе заметку на память, — сказал он. — Значит, так: авиационный инженер Харпер из Туслога, жену зовут Бетти, проживает: Йешильсеки, квартира номер десять, привратника в его доме зовут Али. Пока достаточно. Будет возможность — займусь этим делом. А сейчас, с вашего разрешения...
Он встал, потирая руки, и вышел. Тотчас появились служители и выпроводили нас на улицу.
Стоя перед госпиталем, мы в растерянности озирались по сторонам: куда идти, что делать? Не оставалось нам ничего иного, как возвращаться в постоялый дом. Поживем — увидим. Аллах милостив, подскажет нам дальнейший путь.
И снова предоставили мы наше дело на волю Аллаха.
21. ПОИСКИ В ДЕРЕВНЕ
А дальше рассказывает Сейит
Значит, так: анкету я заполнил, вернулся в деревню и стал ждать ответа. Одно из двух, думал я: либо Харпыр-бей письмецо мне отпишет, либо сам заявится на охоту, заодно и ко мне наведается. Пренепременно заглянет, хоть на десять минуточек. Разве что испугается, что наши опять на него нападут. Ну и сраму я натерпелся! Стыдно ему в глаза взглянуть. Впрочем, он человек разумный, понимает, что к чему, одно слово — инженер. Неужели не поймет, что каждый только за самого себя в ответе?..
А в Сулакче я и впрямь видел наших. Вот уже несколько дней прошло, а они все не возвращаются. Забыли дорогу домой, что ли?
Честно говоря, я не слишком переживаю. В конце концов поймут отец с Яшаром, на чьей стороне правда. Получу вот работу, тогда посмотрим, кто из нас по-настоящему благородный, а кто — бессердечный. Я ведь не о себе одном хлопочу, не за себя одного болею душой. Никому из нас нет больше смысла оставаться здесь, в деревне, и гнить заживо. Не я один в город тянусь. Народ туда валом валит. Есть в этом, значит, какой-то резон. Выгода? А кто не гонится за выгодой? И почему именно я должен оставаться здесь? Чем плохо жить в Анкаре и работать у американцев? Не беда, что не удалось в Германию уехать. Бог даст, и здесь своего добьюсь. Тогда они убедятся, кто прав. Эх, только б с полицейской проверкой прошло все гладко. Карами говорит, это самое обычное дело. Одного спросят, другого, запишут с их слов, подошьют записи в личное дело, а там, глядишь, и милости просим на работу. Не я один такой, всех, оказывается, проверяют. А как только начну жалованье помесячно получать, вот тут-то отец и увидит, каков у него сын. Пожалеет еще, что из-за какой-то негодящей куропатки всю душу мне выел. Кто еще, как не я, обогреет его последние денечки? Что ж я, злыдень какой? Сердце мне говорит, что я прав, что на верном пути стою. А когда сердце что-то говорит, это и есть совесть. Моя совесть чиста перед отцом и перед сыном.
Да, совесть меня не мучит, и потому я спокойно сплю по ночам, а когда надобно по дому что-нибудь сделать, я делаю. Ну, а когда дел никаких нет, спокойно гуляю по берегу реки. Терпения мне не занимать. Жду весточки от американского охотника.
В Похренке живет мои давний приятель по армейской службе, Джемаль. Есть у него сынок Али, тезка моего старшего. Так вот, Решил Джемаль обженить своего Али, пока в армию не призвали. Получил я от него приглашение на свадьбу. Нельзя не уважить. Из всей нашей деревни меня одного пригласили. Как-никак мы с Джемалем давние дружки-приятели, на службе сроднились, прямо как братья. Кой-как наскреб несколько курушей и отправился в Похренк. До Сулакчи доехал в джипе Карами, оттуда уже рукой подать, моторка ходит. Пока ждал лодку, повстречал на берегу знакомцев из деревни Агайли. Они туда же путь держали. Ну вместе и поехали.
А в Похренке нас встретили с музыкой. Пришлось подать давулджи целую лиру. Поздравил я Джемаля, поцеловал сынка его Али в глаза.
Когда парень женится, считай, конец его волюшке пришел. Не потому ли перевелись у нас в деревнях такие смельчаки и герои, как Кёроглу? В дом Сулеймана, старшего брата Джемаля, пришел курд Осман. Мы там как раз сидели с еще несколькими мужчинами, вели беседу. Один из гостей по имени Халло рассказывал остальным, как десять лет тому назад у него чиновники министерства все деньги вытащили. В это время с улицы донеслись какие-то крики.
— Пойду взгляну, — говорит курд Осман, — что там случилось? Мы тоже вышли. Оказалось, прямиком в нашу сторону бежит кабан. Адило — за ним следом.
— Эх, мне бы коня да ружье! — вскричал курд Осман.
Но до Османова дома неблизко — вниз по склону. Тогда привели коня Халло, кто-то протянул свое ружье, патроны. Курд Осман вскочил в седло и погнал коня. Они с кабаном шли в лоб друг дружке. Осман чуть заметно потянул узду, и конь взял немного вбок. Я уже слышал, какой отличный охотник курд Осман, и вот довелось увидеть его в деле собственными глазами. Женщины, девушки забрались кто куда мог повыше, чтоб лучше видно было, — кто на веранду, кто на крышу. Ребятня вскарабкалась на холмы да пригорки. Кабан, значит, идет аж от дубняка, от Эскикале. Выходит опять же, все кабаны в округе берутся из нашей деревни и ее окрестностей. Но если сейчас я скажу об этом, подумают, будто я хвастаюсь.
Курд Осман заставил кабана свернуть к речному берегу, а сам понесся следом. Сначала он вроде как не спешил, только позже прибавил ходу. Вот это охотник! Знает свое дело! На полном скаку всадил он одну за другой несколько пуль в зверя. Интересно, сколько ему придется еще стрелять, пока уложит кабана? Тут Осман развернул коня и, описав петлю по склону, вышел навстречу зверю со стороны дубняка. Взяв еще немного вбок, опять выстрелил. Кабан пробежал шагов десять и замертво свалился на песок. Музыканты со всех ног кинулись к тому месту. Адило тоже побежал, он на ходу достал свой пистолет и давай палить в воздух. Джемаль подбежал к курду Осману, помог ему спешиться, поздравил с удачной охотой. Народ обступил Османа со всех сторон, все поздравляют его, хлопают в ладоши.
— Ну и здоровенный вепрь! Мяса в нем, что в восьми баранах. Ну, Джемаль, в самый раз хватит гостей накормить! — смеясь, казал курд Осман, и все, подхватив его шутку, весело засмеялись.
А тут и угощенье подоспело. Кто-то исподволь, этак с подходцем, поинтересовался у хозяев, подадут ли к столу напитки покрепче? Сам не пойму отчего, но на душе у меня было неспокойно. Курд Осман включил и меня в число гостей, желающих выпить покрепче. Принесли богма и вино, подали кебаб из молодого барашка. Мы приступили к трапезе. Курд Осман не знал меня по имени, но почему-то решил, что меня зовут Хайдар, так он меня и называл. Мне не захотелось поправить его. Хайдар так Хайдар. Какая разница? Он рассказывал, как три месяца тому назад он пристрелил кабана в Шами, около мельни Халима. Тушу он не стал забирать, оставил где была. Чобаны подобрали ее и отнесли американцам. Те дали чобанам деньги за кабана. — Говорят, будто сейдимлинцы едят кабанятину, — обронил Осман. Никто его не поддержал. — Эти паршивцы никогда не выбрасывают отстрелянных кабанов, — продолжал он. — Что ж они делают с ними, как не съедают?
Слышали мы уже такие разговорчики! Только не больно верится. Однако курд Осман не унимался. Ну и трепач! Ему б только языком молоть, никому слова не даст вставить.
— Вот что я вам скажу, братья: пить нужно умеючи. Сначала надо съесть мяса, потом выпить ракы, а потом — закусить чем полегче. Кто безо всякого смысла принимает спиртное, тому быстро в голову ударяет, и он начинает почем свет ругаться на товарищей-сотрапезников. Такой, глядишь, и дорогу домой не сыщет... Вот ты, дорогой Хайдар, — обратился он ко мне, — навроде как из деревни Дёкюльджек, так? Скажи, есть там у вас такой Сейит? Тут на днях приезжали господа из службы безопасности. Интересовались этим вашим Сейитом. Специально меня вызывали, выспрашивали. Говорили, будто он собирается устроиться на работу к американцам. «Я с ним близко не знаком, — ответил я, — но могу поручиться, что он хороший человек. Отца его знаю, он из благородной семьи». Ко мне частенько по таким вопросам обращаются. Наш староста всегда ко мне направляет. Только имей в виду, Хайдар, этот разговор должен остаться промеж нас. Смотри, не проболтайся Сейиту, он ничего знать не должен. Думаю, они еще кой-кого поспрошают.
У меня внутри так все и оборвалось. Вон оно, оказывается, как серьезно дело поставлено, даже у курда Османа справки наводят!
Я вернулся из Похренка со свадьбы, а отца с Яшаром все нет и нет. Миновало еще два дня. Американский самолет низко пролетел над тугаями.
— Они с самолета польют заросли бензином и подпалят, — сказал Карами. — Сгорят дикие маслины, тамариск. Все здесь в пепел обратится.
Так оно и вышло на самом деле. Вскоре нагрянули охотники на джипах, пикапах, других машинах. В основном американцы, но попадались среди них и турки. Они развели костры, подпалили тугаи. Пламя взметнулось аж под небеса. Бог ты мой, что началось! Тамариск и дикие маслины пылают как спички. А охотники выстроились рядком и приготовили ружья. Некоторые из наших деревенских присоединились к ним, кто с ружьем, кто с топориком. Первыми взлетели дрофы, следом выскочили зайцы, а там и кабаны. Было их не меньше дюжины, неслись они, не разбирая дороги. Змеи, скорпионы, прочие мелкие твари в отчаянье кидались в реку или зарывались в песок. Некоторые неслись прямиком на охотников, некоторые свернули в сторону деревни. Пальба ни на миг не прекращалась. Такое только в аду привидеться может. На некоторых зверях пылала шкура, но они из последних сил пытались бежать. Птицы, хлопая крыльями, пробовали взлететь, но не всем удавалось. Прямо у меня на глазах кабаниха с двумя поросятами заживо сгорели в огне. Запах горелого мяса напитал воздух. Похоже на праздник курбан. (Курбан — праздник жертвоприношения у мусульман.) Странное у меня было ощущение. Горько мне сделалось...
Однажды, когда я служил в армии, мне довелось видеть лесной пожар. Помнится, и тогда сделалось у меня на душе горько, и тогда мне было жалко зверье. Но такого, как сейчас, не было. Такого я отродясь не видывал. И, может, не увижу никогда. Те звери, что чудом избежали огня, попадали под пули охотников. А тамариск и дикие маслины все полыхали и полыхали. Много ль надо, чтоб под корень спалить тонкие деревца да кустарник? Очень скоро наши тугаи превратились в пепелище. Уцелевшие кабаны бежали в сторону холма Бедиль. Они, наверно, искали спасения в дубовых лесочках, деревенских садах и огородах. В наших тугаях прежде полно было всякой живности — и кабанов, и лисиц. Ничего теперь не осталось. Если не трогать это место, то лет этак через тридцать опять поднимутся деревца. Но будет ли здесь водиться дичь — еще вопрос. Раньше со всей округи к нам приезжали на охоту, а теперь самим придется куда-то на охоту ездить.
И всего-то трое или четверо негодяев так испоганили землю! И какую прекрасную землю!
Пашаджик и Карами пригнали свои тракторы. Кое-где еще шились костерки, но они все равно начали дележ земли и пахоту-
— Все это наша земля, — заявили они. — Наша и Мемишче со
старостой...
Деревенским оставили только узкий клин на берегу.
— Можете запахать свои участки, — сказали они.
— Почему так делите? — спросили их.
— Потому, — ответили, — что это мы пошли к американцам и по
нашей просьбе они направили сюда самолет, полили все бензином и подожгли. Иначе было не справиться с тугаями. А решили мы так, поскольку большая часть этих земель — наша. Догадались бы вы первыми — большая часть земель была бы ваша.
Члену сельской управы Камберу и еще нескольким досталось по небольшому участочку, они и этому были рады. Мне тоже предложили клинышек. Пошел, посмотрел — хуже не бывает. Но мне, в общем-то, плевать. Если отец останется в деревне, пускай сам поднимает эту землю, пускай хоть лук посеет. А мне она ни к чему. Однако ж задело меня за живое, что даже сторожу Омеру досталось больше земли, чем мне. «Хотя на что мне земля в Дёкюльджеке? Будет желающий купить ее — с удовольствием уступлю», — подумал я и успокоился.
В общем-то, я не из таковских, что любую обиду проглотить готовы. Но тут особый случай. У нас ведь какой народ? Им что с неба ни свалится — тому и рады. Бухнется на них заместо дождя хомут, они и его на шею напялят. А начнешь ерепениться, никто не поддержит. Вот потому я и смолчал.
Несколько дней спустя заявились к нам тосйалынцы.
— Сдайте нам эту землю в аренду, — сказали они, — мы тут рис начнем выращивать.
Следом за ними хасандеделинцы нагрянули:
— Отдайте нам, мы тут бахчи разведем.
Земли тут хватит и тем и другим, и на рис, и на бахчевые. Значит, деревенские наши богатеи-пролазы заранее все обсчитали. Когда просили американцев спалить тугаи, они уже наперед знали, что придут к ним из Тосйи и Хасандеде. Вон они какую игру затеяли! Кто больше земли себе оттяпает, тот и больше наживется, кто меньше — тому и доход меньше, а кому земля вовсе не достанется — тот фигу с маслом получит. Большинство крестьян Довольны были, что им хоть немного землицы выделили. По сей День в деревнях ни о каких законах да правах и слыхом не слыхивали. Это студентишки в городах мастаки права качать. У нас такое не пройдет!
Вот заговорил о студентах и вспомнился мне один из них — некий Вахдет из Сулакчи. Он в Анкаре учится, в Академии изящных искусств. Приехал он как-то к себе в Сулакчу вместе с четырьмя приятелями. Взяли они в свою компанию Зию из Чайырлы и пошли в кофейню. И начались у них там всякие разговоры, земля, мол, принадлежит тем, кто ее обрабатывает, кто кормится ею. Случилось так, что в ту же самую кофейню зашли и наши Пашаджик с Мемишче. Карами в тот раз с ними не было.
— До чего ж у нас народ слепой! — начали задираться студенты. — Собственными руками, можно сказать, отдали огромную площадь из-под тугаев трем-четырем богачам. Будут теперь там хасандеделинцы бахчевые выращивать, а тосйалынцы — рис. А самим что осталось? Пожелают, допустим, американцы эти земли сами обрабатывать, и им уступят? И все молчком да тишком?..
Пашаджик молчал, молчал, потом не стерпел:
— Послушайте-ка, ребятки, убирались бы вы отсюда подобру-поздорову, пока головы целы! Есть у меня трактор, я и запахал, сколько мог. Я и есть один из тех богатеев, о которых вы толкуете. У кого тоже трактор имеется, пускай хоть больше моего запашет. Трактор — машина хорошая, его можно взять да купить, были б только денежки. А вам незачем нашу землю считать. Пришли сюда и попусту языками мелете. Дождетесь, что я жандармам на вас пожалуюсь, заарестуют вас. Тогда посмотрим, скоро ль из тюрьмы выйдете. Вы студенты, вот и занимайтесь уроками, учитесь. А учителя ваши пускай занятия ведут как следует, а не забивают вам головы всякими глупостями. Не совали б вы нос не в свои дела!
Народ слушает, но помалкивает. Поогрызались малость студенты да и ушли ни с чем, только бросили напоследок:
— Мы из Анкары приехали, чтоб ваши права отстоять. А вы нас не поддерживаете. Ничего не поделаешь, придется уйти. Сколько ж времени потребуется, чтоб вы от спячки очнулись?
В последние дни я начал замечать, что односельчане у меня за спиной о чем-то шушукаются. Только подойду — умолкают. Может быть, это все результаты проверки, которую мне устроили работники безопасности? Интересно, глубоко ль они копают? Неужели и сплетнями не погнушаются? Время идет, а ответа все нет. Будет ли конец этой проверке?!
И отец с сыном не возвращаются. Вот опять вечер наступил, еще один день отошел, а их не видать, не слыхать. Эх, позабыли они дорогу в дом родной!..
22. О ТОМ, КАК МЫ УГОДИЛИ В ПОЛИЦЕЙСКИЙ УЧАСТОК
Рассказывает Яшар
«Ищи-ищи, и всенепременно отыщешь — либо желанное, либо горе нежданное», — частенько говаривал дед.
Вот и мы: искали Харпыра, а наткнулись на Теджира. Поначалу он обрадовался, завидев нас. Однако дед оборвал его на полуслове:
— Ты нам сперва скажи, Теджир, на чьей ты стороне? Мы приехали за куропаткой. Жизни, клянусь, не пожалею, но раздобуду ее. Не допущу я, чтоб мой неразумный Сейит поступал, как его левой ноге заблагорассудится. Мы уже много дней как уехали из деревни. Живем пока у Ахмеда-эфенди, целую вечность живем у него, надоело! Ты нам наперед скажи: чью сторону держишь, Теджир? Как бы не вышло так, что сначала пригласишь нас к себе, а потом предашь. В таком разе нам от тебя ничего не надо. А вот ежели вникнешь в наше дело, поможешь да присоветуешь добром, тогда заранее благодарны тебе. Тогда мы примем твое приглашение, угостимся чаем в твоем доме. Видишь, я с тобой не хитрю, не навожу тень на ясный день. Будь и ты любезен отвечать мне напрямик. Так как же?
— Я-то думал, отец, вы ко мне в гости пожаловали, а вы с первых же слов на ссору нарываетесь. Я здесь живу, свой хлеб отрабатываю. На моем попечении двадцать с лишним квартир, в ' том числе и Харпыра-бея. Сейит пришел ко мне, просил помочь ему работу отыскать. Я, чем мог, помог земляку, повел его к знакомым людям. Сейит сам отдал Харпыру-бею куропатку. Я что, по-вашему, должен был отговорить его? Вы мне дороги-любы, но, врать не стану, работа мне дороже. Я своим куском хлеба дорожу. Говорю, руку на сердце положа: пришли с добром — милости просим. А задумали силой ворваться в квартиру Харпыра-бея, то знайте, я вас через порог не пущу, гуляйте себе на улице. Ты хотел услышать прямой ответ на свой вопрос, Эльван-чавуш, я тебе прямо и
отвечаю.
— Нам, видно, лучше на улице остаться, — заключил дед. — Подождем возле дома. Приедет же этот негодяй домой обедать. А не приедет, до вечера подождем. Вот тут-то мы его и ухватим! Ничего, не улизнет! Мы и супружницу его, Бетти-ханым, знаем. Ежли она выйдет из дому, мы и ее ухватим. «Ну-ка, возверни нам куропатку! — скажем. — Живыми отсюда не уйдем, но куропатку получим!» Все! Ни к вали, ни к каймакаму, ни к Назмийе-ханым, ни к Атилле-бею больше не пойдем. Кто сам за себя постоять не может, того и добрый дядька не отстоит.
В ближней лавочке купили мы полбуханки хлеба, поделили поровну и стали есть. Сухой кусок горло дерет, но ничего це поделаешь, хоть всухомятку, а кушать нужно. Хозяин постоялого дома берет плату за день вперед. В автобусах мы не разъезжаем, все больше на своих на двоих топаем, однако деньги тают как снег Одёжа наша совсем обносилась. Стали мы с виду такие, что некоторые прохожие милостыню протягивают.
— Мы не нищие, — обычно говорит дед и в знак благодарности прикладывает руку к груди.
Вот и полдень, а Харпыра все нет и нет. Бетти-ханым тоже не появляется. Не будь здесь Теджира, мы бы вошли в дом и позвонили в квартиру десять. Время идет и идет, мы крутимся возле дома. Уж и полуденное время давно миновало...
Вдруг смотрим — из-за угла показались двое полицейских. Чуть поодаль на улице остановился джип, весь из себя такой зеленый-зеленый, прямо как ящерица. И новенький. Сразу видать — только что из Америки прислали. Честно говоря, я не уверен, что все джипы — американские, но почему-то всегда так думается.
Заложив руки за спину, полицейские медленно приближались к нам, потом остановились, а сами глаз не спускали с меня и дедушки. Мы тоже на них посматривали, но ни слова не говорили. Время от времени полицейские поднимали глаза и смотрели в окошко на втором этаже. Тут мы с дедом приметили, что из того окна, из-за занавески, тоже выглядывает кто-то, усатый такой, мордастый. Нам интереса до этого не было, этот человек явно не Харпыр-бей, да и окно не его — дед говорил, что квартира десять не на втором, а на третьем этаже.
Вдруг, мы и глазом моргнуть не успели, полицейские подскочили к нам. Один взял деда под руку, другой — меня за плечи, и потащили нас к своему джипу.
— Эй, что вы делаете? — возмутился дед. — Отпустите!
Как бы не так! Молчком запихнули нас в автомобиль, сами вскочили и поехали. За рулем сидел третий, тоже в полицейской форме. Джип понесся по каким-то улочкам, переулкам и наконец остановился перед двухэтажным домом. Нас ввели внутрь. Там полным-полно полицейских и другого народа. То и дело распахиваются двери, и кто-то входит или выходит. Телефоны звонят беспрерывно. Я услышал, как кто-то говорил в телефонную трубку:
— Нам сообщили, что в одном доме на Ашагы-Айранджи прячутся студенты-анархисты. А какие новости в других полицейских участках? Так... Да, в Технологическом начались беспорядки... Левые с правыми воюют. На естественном факультете то же самое...
Сюда, видно, со всех сторон — и по телефонам, и по рациям — стекаются всякие малоприятные сообщения. Я прислушивался к разговорам.
— Что?.. Из одного только Демирфырка сообщают, что у них не спокойно и никаких происшествий нет? — говорил один. — Черт ет что случилось в этом городе! Да и по всей нашей прекрасной стране.
— Ни с того ни с сего ничего не случается, — возражал ему другой. — Значит, исподволь зрело недовольство. Может быть, и не один год. Мы просто не замечали.
Один из тех двоих, что задержали нас, остался нас сторожить, а яругой вошел в дверь с табличкой «Комиссар». Мы ждали под дверью. Зачем нас сюда привели? Чего хотят от нас? В чем мы провинились? Неужто они каким-то путем проведали о наших намерениях? Что теперь будет?
Полицейский, что сторожил нас, закурил сигаретку. Усы у него в рыжину, глаза зеленые, а сам здоровенный, много выше среднего роста. Я пригляделся: он, пожалуй, вовсе и не старый. Ишь с какой жадностью тянет свою сигаретку! И щеки у него при этом западают. На левой руке он носит желтое колечко. Вид у полицейского довольно усталый. Курит, а сам глаз не спускает с нас. Что-то долго не выходит его товарищ от комиссара.
Мимо нас провели задержанного — совсем еще молодой парень, лет под двадцать. Потом еще одного. Этот весь в собственной крови замарался — и шея, и уши, одёжа лохмотьями висит. Их обоих втолкнули в одну дверь. А мы все ждем и ждем. Дед молча так, с прищуром наблюдает за всем происходящим. Он ведь и сам, было дело, полицейским работал. Я тоже смотрю и диву даюсь. Но слова проронить мы не смеем.
За окнами полицейского участка сгустились сумерки. Включили электричество. В соседних домах тоже вспыхнули лампочки. Здесь, в участке, ужас до чего накурено и пылища столбом стоит. Тот, что нас с дедом сторожит, топчется с ноги на ногу — устал, видно. У нас ведь тоже ноги не казенные. Дед присел на корточки, спиной привалился к стене, и я точно так же. Эх, ни от чего так не устаешь, как от пустого ожидания. Наконец появился второй полицейский.
— В центральной все забито, мест нет, — сказал он. — Придется этих здесь оставить. Утром допрос. А там разберемся, сделаем, что положено.
Нас схватили и повели по коридору. У того, что впереди, болтался в руке ключ. Довели нас до самого конца коридора. Там была уборная, умывальня. Мне очень хотелось по маленькому, и я повернул было туда, но полицейский дернул меня за руку:
— Нельзя!
— Мне тоже нужно, — сказал дед. — Дайте справить нужду, потом уж запирайте.
Полицейские перекинулись взглядами.
— Бог с ними. Пусть сходят, — сказал рыжеусый.
Они нас и в уборной одних не оставили, глаз не спускали. Дед пока мочился, спросил, повернув голову:
— Послушайте, любезные, за что вы нас привели сюда? Или это священная тайна, а? Узнаем, за что, — хоть уснуть сможем спокойно А то так и отпустят нас завтра, не сказав, в чем подозревают.
— Ха-ха, а вы, я погляжу, уверены, что вас завтра отпустят?! — засмеялся один из них. — А задержали вас потому, что тот самый тип, что живет в квартире номер семь дома, перед которым вы шастали взад-вперед, позвонил Халдуну-бею и пожаловался. Они с Халдуном-беем еще однокашниками были. Ох, и шумиха началась! Всю службу безопасности на ноги подняли. Думали, вы собираетесь бомбу подбросить.
— Так взяли бы да обыскали нас.
— Успеется. Сейчас и обыщем.
— А мы уже перепрятали бомбу.
— Ничего. Пару раз электрическим током тряханем, вмиг расколетесь.
— Как же его зовут, этого, из седьмой квартиры?
— Торговец Нежат-бей. Жена у него... прости господи.
— Со своей женой пусть сам разбирается. Мы-то при чем?
— А при том, что он никому не доверяет, тем более сейчас, когда в городе беспорядки творятся. Взбаламутились студентишки, работяги, деревенщина всякая. А такие, как Нежат-бей, готовы в штаны наложить при одной мысли о революции.
— Хватит! — остановил своего товарища второй полицейский. Вывели нас из уборной и подвели к двери рядом.
— Руки вверх! — скомандовал один из полицейских.
Мы подчинились. Они вдвоем ощупали нас с головы до ног — и под мышками, и по поясу, и карманы вывернули. Вставив ключ в замок и открыв дверь, они втолкнули нас внутрь.
— Спокойной ночи, дедуля! Приятного сна, молодой человек! Да что это — неужели они потешаются над нами?
В камере стоял желтоватый полумрак, в котором мы с трудом различали друг друга. Вскоре глаза пообвыкли, и мы разглядели, что, кроме нас, тут еще двое. Они пристроились на низкой скамье, которая стояла вдоль одной из стен. Больше ничего в узкой и длинной камере не было. В дальней стене почти под потолком — крохотное оконце, забранное решеткой. Пол цементный, стены побелены известкой. Захочешь присесть — и негде: на узкой скамейке с трудом помещаются двое. При нашем появлении один из заключенных поднялся, внимательно осмотрел дедушку, скользнул по мне взглядом и махнул рукой:— Садись, пожалуйста, дед.
С виду ему было лет восемнадцать-девятнадцать, второй выгля-постарше. Меж собой они не разговаривали и даже не смотрели друг на друга, будто незнакомые.
Дедушка сел на скамью, я приладился у него под боком. Ужасно отелось пить, и на душе у меня было пакостно, как никогда. Я с труД°м сглатывал горькую слюну.
С тех пор как мы вошли, старший ни разу не шевельнулся, не проронил ни звука. Его, наверно, здорово поколотили — все тело и лицо в кровоподтеках и ссадинах. С трудом сунув руку в карман и пошарив там, он достал сигарету, чиркнул спичкой и закурил. Дым он втягивал в себя точь-в-точь как тот полицейский. Первый парень, что уступил дедушке место, опустился на пол рядом со мной. Я чувствовал, что деду очень хочется поговорить с нашими соседями по камере, но он не решался. Избитый все так же жадно тянул сигарету, даже не заметил, что она погасла. Несладко, видно, ох как несладко, сидеть в тюрьме!
— Да отступятся от вас беды, сынки, — произнес наконец дедушка.
Они ничего не ответили. После довольно долгого молчания младший из парней отозвался:
— И наши беды, и ваши...
Дедушка, похоже, не так сильно, как я, удивлялся всему, что мы здесь видели и слышали.
— И отчего столько горестей обрушилось на наши головы? — вздохнул он.
— Во всем виноват американский империализм.
— Что ж это за штука такая — пирализм, сынок? Какое к нему касательство имеют американы?
— А такое, что они по всему свету лапы свои протянули. Заграбастали себе полмира, в том числе и нашу страну. Кровопийцы проклятые!
Дед этак с прищуром глянул на парнишку:
— Растолкуй-ка мне, старому, как это им удалось?
У меня тот же самый вопрос вертелся на кончике языка — как это им удалось? Я навострил уши.
— Между нашими странами заключено двухстороннее соглашение. Еще во времена Инёню заключили, а в правление Джелаля Баяра закрепили. И по сей день продолжается.
— И Гюрсель-паша поддерживал? (Гюрсель Джемаль (1895 — 1966) — президент Турции в 1961 — 1966 гг.)
— Конечно! По этому соглашению выходит, что Америка нам должна оказывать помощь в виде денежных кредитов. А на деле получается, что дают они нам, положим, тридцать миллионов, а забирают сорок. Какую только помощь они нам ни оказывают — и техническую, и военную, и в области образования, и всякую другую тем самым ставят нас в зависимое положение, намертво привязывают к себе. Дело до того дошло, что наша страна существовать без их поддержки не может. Всякими уловками заманили нас в НАТО, тем самым втянув в немыслимые военные расходы. На наших северных границах понастроили сотни баз, да и по всей стране — тоже. Под одним только Стамбулом их шесть, под Трабзоном — четыре, в Эрзруме — две, в Самсуне — четыре, в Хатайе — три, в Конье — шесть, в Манисе — четыре, в Адане — шесть, в Коджаели — одна, в Карамюрселе — две, в Афьоне — одна, под Анкарой — двадцать девять, под Измиром — аж тридцать две! Случись мировая война, знаешь, какая страна первым делом попадет под удар? Турция!
Этот парень так и сыпал словами, будто школьник, выучивший урок на «отлично» и отвечавший теперь без запинки. Здорово шпарил! Нам с дедом очень понравилось.
— Нам, туркам, спрашивается, это надо? И ведь, главное, не всякому ясно, к чему это может привести. Под видом специалистов в нашу страну наехали тысячи американцев. И до всего им есть дело, всюду свой нос суют. Где только они не засели — и в министерствах, и в управлениях. Главная их задача — мешать нашей экономике развиваться. Им выгодно, чтобы мы остались слаборазвитой аграрной страной. Они и нашим политическим деятелям мозги запудривают, вынуждают делать заявления, какие им, американцам, выгодны. Каждого такого деятеля они сначала -у себя в стране обучают, воспитывают в своих интересах. А потом с помощью денег и других средств обеспечивают им победу, на выборах. Ну а потом, когда у власти оказываются их ставленники, преспокойно выдаивают нашу страну, запутывают в долгах. Знаешь ли ты, дед, что нынче у каждого новорожденного турка уже имеется долг в три тысячи пятьсот лир?! Вот к чему привело господство американского империализма.
Второй заключенный, выплюнув окурок, бросил презрительный взгляд на молодого.
— Еще молоко на губах не обсохло, а туда же! Хорошо же ты вызубрил свой урок! Да, роль американского империализма немалая! Но тебя послушать, так получается, что наша собственная компрадорская буржуазия тут ни при чем. Давай-ка рассмотрим вопрос с классовой точки зрения. Мустафа Кемаль тоже относился ко всему, как ты. Заигрывал со всякими святошами. В результате, сам знаешь, прогорел. Важна прежде всего классовая основа.
Ох, и сцепились тут наши соседи! Мне даже показалось, что промеж них вот-вот потасовка начнется. Они без конца повторяли друг другу одни и те же слова, так что мне даже запомнилось многое
Слава богу, хоть не подрались. Что до меня, так я окончательно обессилел — голод и усталость доконали меня. Сам не метил, как меня сморил сон. Уткнулся я головой деду в колени да задремал. Проснувшись, никак не мог сообразить, где нахожусь и торый час. Проспал я, наверно, не так уж и долго. Соседи по ямере угомонились. Дед потихоньку разговаривал со старшим из них Я прислушался. Оказывается, этот парень — студент юридического факультета. Через два года мог бы стать прокурором. Но он ого не хочет — ни стать прокурором, ни служить буржуазии. Его цель в жизни — служить народу. Что такое буржуазия? Вот как он объяснил это деду:
— Попросту говоря, богачи. Хозяева. Владельцы рудников,
заводов и фабрик, торговых центров, универмагов, крупные чиновники, помещики, шейхи, директора учреждений. Все они и есть буржуазия. А те, у кого нет собственного капитала, — рабочие, крестьяне, ремесленники, мелкие чиновники — все это класс трудящихся.
Дед горестно вздохнул:
— Да, я трудящий человек. Всю свою жизнь, слава богу, кормился своими трудами, не чужими. Пока что ни единый съеденный кусок не достался мне задарма. Все сполна отработал. Аллах свидетель, я правду говорю.
Потом дедушка поинтересовался, знакомы ли промеж себя наши соседи.
— Нет, — ответил тот, что постарше. — Я знаю о нем только, что он учится на факультете общественных наук. После окончания станет каймакамом. Он, видите, совсем еще не оперившийся птенец. Все, что говорит, в общем правильно, однако многого недопонимает. По правде сказать, все мы не без изъяна, многому нам еще предстоит научиться. И притом учиться не только по книгам, но и на практике, занимаясь живым делом. Только так можно обрести опыт. Хоть бы и набивая себе шишки да ссадины...
— Скажи-ка, сынок, тут сильно бьют?
— Тут не очень. Вот в центральной — там действительно бьют. Я уже второй раз попадаюсь им в лапы. У них там специальные камеры для пыток. А в обычных полицейских участках только слегка поколачивают.
— Здесь так много полицейских. Откуда только деньги находятся, чтоб им платить?
— Буржуазия боится за себя. Чтоб уберечься, богачи никаких Денег не пожалеют. Однако не думай, что они из собственного кармана расплачиваются. Все эти деньги у нас же и берут — налоги всякие, доход от наземных и подземных богатств.
— Неужели всему этому учат в институтах, прокурор-бей?
— Не называй меня прокурором. Вот кончу учиться, может, и стану. Ах, дедушка, если б таким вещам в институтах обучали, Турция давно освободилась бы. Есть книги, которых нам ^ университете и не показывают. Вот по ним-то и учатся настоящие патриоты. А на занятиях нам преподают римское право, законодательство Швейцарии, уголовное право Италии. Нас учат древней истории чужих государств, а нужные знания скрывают.
— Откуда ж ты родом?
— Родился в Стамбуле, а прописан в Бурсе, учусь в Анкаре. Отец мой — чиновник.
— За что тебя посадили?
— За пропаганду. Мы ради революции стараемся. Но есть среди нас продажные шкуры, стукачи. Они продают нас.
— Кто такие — стукачи?
— Людишки такие. Приходят куда следует и доносят обо всем, о чем мы промеж себя говорим.
— А этот, второй, тоже из-за стукачей сюда угодил?
— Он листовки расклеивал, кричал на улице: «Свободу Турции!» А может, распространял прокламации на Кызылае. Точно не знаю. Мы тут познакомились. Если это можно назвать знакомством...
— А нас с внуком за что взяли?
— Кто знает? Есть, наверно, причина.
— Полицейский говорил, будто на нас донес какой-то торговец Нежат-бей, приятель Халдуна-бея. Кто такой — не знаю.
Будущий прокурор удивленно глянул на деда.
— Неужто сам Нежат Сойтырак?
— Не знаю. Одно только могу сказать: этот самый торговец Нежат проживает на втором этаже в доме по улице Иешильсеки. Он увидел нас из окна и позвонил Халдуну-бею.
— Самому Халдуну-бею?! Эге, старик, не так-то просто будет вам выбраться отсюда. Придется вам позабыть родную деревню.
— Мы уж и так позабыли...
— Тот, кто велел арестовать вас, — большой человек. Влиятельного врага вы себе нажили. Тут не до шуток.
— Наш наипервейший враг — американский охотник Харпыр. И не припомню в который раз начал дед рассказывать нашу
историю. Как всегда, повел рассказ издалека, с того самого дня, как я принес в дом птенца куропатки. Слушая его, будущий прокурор не переставал смеяться. Он так хохотал, что разбудил задремавшего было будущего каймакама. Тот оторопело смотрел на нас, а будущий прокурор, подтолкнув его в бок, насилу выдавил сквозь смех:
— Вставай, вставай! Ты только послушай этого человека! Ока-
204 - •
ьшается, он тоже угодил сюда из-за американского империализма!
— Э-э-э! — махнул рукой будущий каймакам. — Куда ни сунься, всюду эта Америка. Ты сам не из-за нее ли здесь оказался? Кому служат стукачи? Кто засылает в любую деревню своих агентов? Кто обирает нашу страну, скупая за бесценок подземные и наземные богатства? Кто лапу наложил на наши ископаемые, на нашу нефть? Кто, я тебя спрашиваю?!
Снова промеж них разгорелся спор. Они никак не унимались. Дедушка, притомившись, уснул сидя и проспал часа два. А мне никак не удавалось уснуть; трудное это дело — спать, привалясь спиной к холодной стене. Среди ночи будущий каймакам подошел к двери и начал изо всех сил тарабанить по ней. Послышался недовольный голос полицейского:
— Чего расшумелся, придурок?
— Это я-то придурок?! — вспылил студент, однако сдержался и скандалить не стал. — Господин охранник, будьте любезны, откройте дверь, мне в туалет надо.
— Не имею права открывать. Разве не знаешь, что это запрещено?
— Очень уж хочется по маленькому, господин охранник. Откройте, пожалуйста.
— По маленькому! — передразнил его полицейский. — Какие мы нежные, прямо целомудренная девица! Других слов не знаешь, что ли?
— Ну будьте добры, откройте дверь. Сил нет больше терпеть. Было слышно, как охранник вставил ключ в замочную скважину,
повернул, и дверь распахнулась. Молодой человек вышел, и дверь снова захлопнулась. Вскоре он вернулся.
— Может, еще кому надо? — спросил полицейский.
— Мне тоже, — отозвался будущий прокурор. Вскоре и он вернулся.
— А вам не надо? — спросил полицейский деда.
— Хочешь? — повернулся ко мне дед. '
— Нет, — замотал я головой.
— Нам не надо. Утром отольем, как привыкли, — ответил дед.
— Ну и грязища там, — обронил один из студентов.
— Бог даст, вскоре вернетесь к занятиям, — сказал дед, когда охранник ушел.
— Конечно, вернемся, — отозвался будущий прокурор. — Нас тут продержат не дольше чем до завтрашнего полудня. Потом переве-^Ут в центральную. Там дней пять или шесть бить и пытать будут.
олько после этого устроят суд. А ведь по закону они не имеют права держать нас больше двадцати четырех часов. Однако им девать на закон. Я ведь уже второй раз попадаюсь, так что все доподлинно знаю. Конечно, если ты из влиятельного семейства, если тебе найдут известного адвоката, если поднимется шумиха в газетах, тогда, конечно, через двадцать четыре часа предстанешь перед судом. А в прошлый раз меня мурыжили семь суток. Суд признал невиновным, и освободили.
— Слава Аллаху! Выходит, есть все-таки великодушные судейские.
— Судейские есть, а вот законов нет! На чьей стороне наши законы, ну-ка, скажи!
Дедушка хитро глянул на студента.
— Откуда мне знать? В школах-университетах я не обученный.
— На стороне сильных!
— То есть на стороне буржуазии, — уточнил будущий каймакам. Мы спали, притулившись друг к другу. Что за бесконечная ночь!
Ноги у меня онемели, под утро я сильно озяб.
23. ЗВАНЫЙ ОБЕД
Рассказывает Нежат Сойтырак
Я, конечно, человек коммерческий, однако только по бумагам. Я никогда этого не скрывал и сейчас скрывать не собираюсь. Занимаюсь я котировкой. Что это такое? Извольте, объясню. Мои бывшие однокашники в большие люди выбились. Среди них и министры имеются, и ответственные чиновники. Они-то меня и приохотили к нынешнему делу. При случае я беру выгодные подряды. Самые разные. Но всегда с непременным условием: не один, а на пару с компаньоном. Проходит некоторое время, и между нами наступает разлад. Что в таких случаях делают? Переуступают подряд другому человеку. Не было еще случая, чтоб я потерял на этом деле. М-да, только с опытом приходит умение заранее угадывать, что, где и когда будет в цене, что станет дефицитом. Я, можно сказать, торгую своим опытом. Заодно промышляю и разными ценными сведениями, которые мне поставляют бывшие соученики, друзья-приятели, что засели там, наверху, у самых истоков власти. Сам я член торговой палаты. У меня теперь две конторы — в Стамбуле и в Анкаре. Может, вам доводилось видеть в газетах — в «Тиджарет газетеси» или в «Хюррийет» -^ рекламу моей фирмы или поздравления с праздником от лица моей фирмы? Тем не менее вся моя коммерция — только на бумаге.
Один из моих близких приятелей — Халдун-бей. Мы с ним еще в лицее учились. Знаком я и с Сулейманом-беем. Немалые суммы
еревел я на счет его партии. На ежегодных приемах, которые •страиваются в дорогих отелях, мне отводится почетное место. Отношение ко мне благосклонное. Что ж, ты мне — доброе дело, я _ два. Мы поддерживаем партию, она — нас.
Личная жизнь у меня тоже интересная. Я живу на улице Йешильсеки. Женат. Кроме того, у меня на содержании обычно две-три женщины. Я этого никогда не скрывал и скрывать не собираюсь. Без этого не обойтись коммерческому человеку. Связи с женщинами нужны, чтобы ум не застаивался. К тому же способствуют повышению тонуса. У меня так заведено: одна женщина — в Стамбуле, одна — в Анкаре, и одна — в Измире. С женой Незахат я чрезвычайно редко бываю близок. Однако на люди выхожу только с ней. Она в курсе всех моих дел, и тайных и явных. И у нее нет от меня секретов. Моя жена прекрасно понимает, что пора ее цветения миновала. Я догадываюсь, что у нее сейчас романчик с одним из студентов, что живут в нашем же доме, над нами. Ну и пусть. Я в высшей степени терпим к тому, что она нашла путь, как удовлетворить себя, и в то же время помогает обрести определенный опыт молодым людям. Я не из тех, чьи мозги с годами покрываются плесенью, да и времена сейчас совсем другие. Главное, чтоб дело процветало и чтоб рос мой авторитет как коммерсанта. Все, что не мешает этому, вполне приемлемо для меня.
Что же касается моих политических убеждений, то верно будет сказать: все они сводятся к одному-единственному слову — «деньги». Я ведь капиталист, и значимость любого явления измеряю только в денежных знаках. Если сотня лир в течение года ни разу не побывала в обороте, то коэффициент ее полезного действия равен нулю, то есть как было сто лир, так и осталось. А вот если пустить ту же самую сотню в оборот, да еще дважды, она очень быстро превратится в двести лир. Так вот, нужно дело поставить так, чтобы одна и та же сотня побывала в обороте сто, тыщу раз. Тогда и прибыль увеличится соответственно. Я продаю и покупаю информацию, ценные сведения и опыт. Истинное сотрудничество возможно только с теми политическими партиями и руководителями, которые поддерживают такое направление. И я всегда был и буду против тех руководителей, которые не разделяют моих жизненных принципов. Я с ними воюю всеми доступными мне средствами — и легальными, и нелегальными. Капитал должен уметь постоять за себя и соблюсти свои интересы. Это священное право Капитала.
Мое правило: держаться по возможности в тени, на втором плане. Пока программа Народной партии не шла вразрез с моими интересами, я поддерживал ее. Готов был отдать обеих своих дочерей за видных политиков этой партии. Я и Мендереса поддерживал, пока меня удовлетворяла его политика. И ведь до такой степени поддерживал, что даже женил одного из своих сыновей на дочери министра-демократа.
Как Народной партии, так и Демократической оказывал финансовую поддержку. А когда нужно было отстранить от власти демократов, я сыграл не последнюю роль. Однако держался в тени на втором плане, поскольку действовал в соответствии со своими принципами. В свое время я оказывал поддержку и движению двадцать седьмого мая. (Имеется в виду военный переворот 27 мая 1960 г., в результате которого было смещено антинародное правительство Баяра — Мендереса.) Коалиционное правительство Инёню меня и мне подобных тоже не устраивало, мы и его свергли. Сейчас наша главная задача — поддержка Америки и поддержка партии Справедливости. А почему? Потому что они блюдут наши интересы. Мы против РПТ, СУТ, СРР, против Девгенча — это все не нашего круга люди. (РПТ — Рабочая партия Турции; СУТ — Синдикат учителей Турции; СРР Синдикат революционных рабочих. Девгенч (букв.: «Революционная молодежь») — организация революционной молодежи.) По той же причине я выступаю против анархистских организаций, будь то студенческие, рабочие, военные или крестьянские.
Я враг тех, кто бросает бомбы, грабит банки, похищает людей, объявляет бойкоты, пытается захватить предприятия. Анархизм, социализм и прочие «измы» надо давить в самом зародыше. Да, это я позвонил Халдуну-бею и донес на двух подозрительных типов, что, прикинувшись этакими простофилями, крутились под окнами моей квартиры. Поди угадай, что у них на уме, Может, попались на удочку студентам-анархистам и готовились подложить взрывчатку или бомбу с часовым механизмом. Только и слышишь о всяких таких историях — дня не проходит без того, чтобы где-нибудь что-нибудь не взорвали. Лучше перестраховаться, чем оказаться застигнутым врасплох. Не зря говорят: береженого бог бережет. Я никогда бдительности не теряю.
Откровенно говоря, я не уверен, что этот старик и мальчик — анархисты. Но было в них что-то подозрительное. Меня насторожило, что они четыре часа кряду не отходили от нашего дома, стояли, сидели, прохаживались. Я звонком вызвал к себе привратника Али. Я мало знаком с этим человеком, но соседи неплохо о нем отзываются, например полковник Сабахаттин из службы безопасности. Полковник наверняка проверил как следует этого самого Али, и если он говорит о нем хорошо, значит, так оно и есть. Привратник сразу же явился на мой звонок, бегом, видно, поднимался по лестнице — с трудом дыхание переводил. Он всегда так прибегает на мои вызовы, не успеешь глазом моргнуть — уже стоит, запыхавшись, под дверью. И ничего в том удивительного. Попробовал бы он помедлить! Город наводнен тысячами безработных.
Только свистни — прибегут, как голодные псы, и будут хвостами вилять.
— Кто эти люди.'' — спросил я привратника Али.
— Кого вы имеете в виду, мой эфенди?
— Тех самых, что крутятся перед домом.
Он приблизился к окну и глянул на улицу.
—. Я тоже обратил на них внимание, но кто такие — не знаю.
— Они тебе не кажутся подозрительными?
— Кажутся, мой эфенди. Я даже подходил к ним, спрашивал: чего вам здесь надо? Но они ничего толком не ответили.
— Какие же меры предосторожности ты принял? — закричал я.
— Я заявил в полицию, а мне ответили: приведи их сюда. Как, спрашивается, могу я привести их? Да мне и отлучаться из дому нельзя.
— Значит, ты ничего не предпринял?!
— Я собирался вечером доложить Сабахаттину-бею и господину управляющему Хасану-бею. А пока я глаз не спускаю с этих людей. Разве я пропустил бы их в дом? Ни за что. Я им сказал: убирайтесь отсюда, но они меня не послушались.
Незахат дома не было. То ли в парикмахерской задержалась, то ли к какой-нибудь из своих подруг зашла. Мне не оставалось ничего другого, как снять телефонную трубку и набрать номер.
— Алло! Халдун?
К сожалению, Халдуна не оказалось на месте. Пришлось передать через секретаршу, чтоб он позвонил мне, как только появится. Вскоре он позвонил. Я доложил ему о двух подозрительных типах. И двадцати минут не прошло, как приехали полицейские и забрали их. Я сделал все, что от меня зависело, а выяснять, кто они такие — анархисты или нет, — это уж обязанность полиции. Подержат их денька три-четыре в камере, пройдутся по ним своими дубинками, и если выяснится, что никакие они не анархисты, выгонят взашей — нечего, мол, околачиваться под чужими окнами. Да, надо быть постоянно начеку. Кто сам себя стережет, того и бог бережет. Я еще не все сделал, теперь, пожалуй, примусь за студентов, что квартируют над нами. Таких впору на край света засылать, а там пусть хоть черту служат. Им что, негде больше жить? Пускай перебираются в любой другой дом. Препоручу-ка я это дело полковнику Сабахаттину. Он примет нужные меры. Тем более что на днях с полковничьего автомобиля поснимали какие-то Детали, и он подозревает студентов. Все они на один лад скроены, эти студентишки. Кого ни возьми, любой левацким духом пропитан.
Одни по дурости, другие по бедности.
Нынче вечером я приглашен на торжественный обед в отель «Бульвар-палас». Там будет Сулейман, будут коммерсанты, промышленники, партийные деятели. Короче, те, кто внесли в партийную кассу крупные суммы. Я с удовольствием согласился пойти. Принял горячий душ, побрился. Тут как раз вернулась домой жена.
— Собирайся, — сказал я ей. — Пойдешь со мной.
— Может, ты без меня пойдешь?
Я сразу догадался, что у нее любовное свидание. Значит, ее студент уже вернулся. А может, она встречается с инженером из управления шоссейных дорог?
— Твое присутствие желательно. Не понимаю, почему отказываешься?
— М-м-м... Ты же знаешь, я не люблю этого деревенщину.
— Тебя что, просят жизнью за него пожертвовать? Кто по шаткому мосту переводит, того и зови дядюшкой. А впрочем, не хочешь идти — не надо.
Я позвонил Нурджанджик, предложил ей составить мне компанию.
— Я с тобой, дорогой Нежат, хоть на край света, — обрадовалась она.
Сразу видно — дочь паши. Эта женщина ради меня развелась с мужем и переехала сюда из Лондона. А держится как! С ней не стыдно хоть где показаться. Сядем с ней в уголочке, пропустим рюмку-другую.
Однако во время обеда нам с Нурджанджик так и не удалось уединиться. То один подойдет, то другой, только и слышно со всех сторон:
— Поздравляю, бей-эфенди!..
— Примите мою благодарность, бей-эфенди!..
Ихсан Сабри поцеловал меня в обе щеки, следом за ним подошел Халдун, мы с ним тоже расцеловались, и с Шинаси Оманом, и с Садыком Перинджеком, Низаметтином-беем, Исметти-ном Сезгином. А как меня Сулейман приветил! Положил свою руку на мою, долго не отпускал. Он был на приеме с супругой. Мне показалось, что Назмийе-ханым немного поправилась с тех пор, как я ее видел последний раз. Сулейман тоже раздобрел. Я наклонился к уху Назмийе-ханым и прошептал:
— Назмийе-ханым, не перекармливайте своего мужа. Лишний вес вреден для сердца, а вы нам оба очень нужны...
Я представил им Нурджанджик:
— Эта дама — из числа моих самых близких друзей., Потом к нам подошел Халдун.
— Ну как, — спросил он, — забрали тех двоих анархистов, что
караулили под твоими окнами?
—Забрали. Спасибо большое, друг.
0 чем тут речь? — полюбопытствовал Сулейман.
— Тут, понимаете ли, два подозрительных типа, явно анархисты, выслеживали меня. С виду крестьяне. Один совсем старик, другой мальчишка, — ответил я тихо. — Я вызвал привратника, спросил кто такие. Они и ему подозрительными показались. От таких жди какой-нибудь беды — то ли бомбу подбросят, то ли динамит подложат. Глядишь, и весь дом взлетит на воздух. Вот я и решил принять надлежащие меры предосторожности, позвонил Халдуну-бею. Спасибо ему, тут же прислал полицейских, и старика с мальчишкой забрали. Вот об этом мы и говорили сейчас.
— Я велел посадить их в камеру, — сказал Халдун, не выпуская из рук стакана с виски. Ему, видимо, хотелось порисоваться перед премьер-министром.
Назмийе-ханым прислушалась. Пристально оглядела меня. Потом скосила глаза на Сулеймана.
— А вы знаете, кто они такие? — спросил Сулейман.
— Может, они и не анархисты, — опередил я Халдуна с ответом. — Но ведь они могли попасться анархистам на удочку, могли стать слепым орудием в их руках. Право же, бей-эфенди, безденежье может вынудить человека на что угодно.
Назмийе-ханым расхохоталась:
— А не живет ли в одном доме с вами американец по имени Харпер?
— Кажется, живет. В десятой квартире, если не ошибаюсь, ь
— Точно, это они! — воскликнула Назмийе-ханым.
— Напрасно вы задержали безобидного старика и его внука, — сказал Сулейман. — Они приехали из Сулакчи и к анархистам никакого отношения не имеют. Пусть бы себе гуляли на свободе.
— Браво, бей-эфенди! И откуда вы только все обо всех знаете? Сулейман, польщенный, от души рассмеялся:
— Как-никак я премьер-министр и должен знать все, что происходит в этой стране. Если где-нибудь хрустнет сухая ветка, мне и об этом будет известно.
С этими словами он отошел от нас.
Наконец нам с Нурджанджик удалось уединиться, и мы выпили немного вина. Прием подходил к концу, народу заметно поубавилось. Я выбрал подходящий момент и подошел к Сулейману, который вел беседу с Ихсаном Сабри и Халдуном.
— Простите, бей-эфенди, но все-таки хотелось бы узнать, будут ^и приняты меры против студентов? Они вконец распоясались.
что вздумается. Мало того, что они требуют реформ в университете, так они еще и призывают к бойкоту и захвату предприятий рабочими.
— Пускай. Собака лает — караван идет.
Мне, честно говоря, не нравится это качество Сулеймана: о каком важном деле ни шла бы речь, он предпочитает отшутиться отделывается прибауткой. Как-никак он инженер по образованию Значит, должен во всем в первую очередь видеть рациональное зерно. Есть в нем какая-то легковесность...
— Не придавай значения пустякам, Нежат-бей, — добавил он. — Наша цель уже не за горами... Куда спешить?
Я присоединился к группе своих стамбульских друзей. Поговорил о том о сем с Шахапом-беем, с Бехчетом-беем, оба они очень влиятельные люди, поздоровался с Али Сайакчи из Балыкесира, перекинулся парой слов и с Неджимом-беем, с Ихсаном Чилимом из Измира.
Наконец мы с Нурджанджик покинули зал приема.
— Не хочешь выпить по чашечке кофе в отеле «Бююк Анкара»? — предложил я.
Она согласилась, и мы пошли вверх по бульвару. В «Бююк Анкара» мы расположились в холле, я заказал кофе. Как бы между прочим шепнул старшему официанту Селяхаттину:
— Позаботься, чтоб нам выделили номер. После кофе хочется отдохнуть.
Этот отель был построен с тем, чтобы затмить «Анкара-палас». По-моему, им это удалось. Современное здание, модная мебель, прекрасное обслуживание. Номера, впрочем, немного тесноваты, но вполне комфортабельные. Правда, долго жить здесь мне не хотелось бы — надоест.
Нурджанджик, что называется, женщина зрелая. Если сравнивать женщин с молоком, то она в том возрасте, когда сливки уже сняты. Однако людям моих лет врачи рекомендуют обезжиренное молоко, так что меня вполне устраивает такой напиток — простой, легкий, немного прохладный.
Мы провели в номере полтора часа. В результате я почувствовал приток сил, мой коммерческий ум получил новый заряд бодрости. И потому я сразу же стал обдумывать будущие торговые операции.
Есть такие глупцы, которые готовы назвать мой образ жизни безнравственным. Но ведь они говорят так только потому, что не знают толк в таких вещах. Это во-первых, а во-вторых, они просто завидуют мне, ибо сами не смогли ничего добиться в жизни. Но я-то, слава Аллаху, ценю вкус таких вещей. Что-что, а жить я умею. А что может быть лучше умения жить? Разве что деньги.
24. ПРИШЛОСЬ ИМ ВСЕ ЖЕ ОТПУСТИТЬ НАС
Рассказывает Яшар
Наступило утро, и полицейский участок опять ожил. К нам камеру доносились голоса полицейских. Я выглянул сквозь небольшой глазок в двери. Все полицейские как на подбор — одного роста, одеты в одинаковую форму. Нашу дверь долго не открывали. Наконец повернулся ключ в замке. Первыми вывели нас с дедушкой. Будущий прокурор и будущий каймакам остались пока на своих местах.
Двое конвоиров привели нас в кабинет комиссара. Он в это время разговаривал с кем-то по телефону, зажав трубку в одной руке, а в другой — листок бумаги. Вид у него гордый, грудь колесом. Один конвоир вышел, другой остался нас сторожить. Третий как стоял рядом с комиссаром, так и остался стоять. Они на пару изучали какие-то документы.
Комиссар взглянул на нас и спросил: / м
— Кто вас направил к дому на Йешильсеки? Дедушка обрадовался — наконец начался допрос.
— Никто. Мы сами пришли, — ответил он.
— Откуда вы знаете коммерсанта Нежата-бея?
«Наверно, какого-то человека по имени Нежат-бей обворовали, и заподозрили нас», — подумал я.
— Мы не знаем этого человека, — ответил дед.
— Повторяю вопрос: кто вас направил к его дому?
— Никто нас не направлял. Мы сами по себе пришли.
— Вы связаны с Девгенчем?
— Кто это такой — Девгенч? Часто слышим это имя, но кто такой — не знаем.
— Какие у вас связи с РПТ, СУТ, СРР?
— Только слышали названия, но никак не связаны с ними.
— За кого ты голосовал на прошлых выборах?
— Ни за кого. Я вообще не стал опускать бюллетень в урну.
— Значит, бойкотировал выборы? По чьей указке?
— Никто мне не указ, я сам так решил.
— Почему?
— А больше не за кого.
— Кому отдашь свой голос на будущих выборах?
— Рабочей партии.
— Почему?
— Она говорит правду народу.
— В третий раз спрашиваю: кто вас направил к тому дому?
— Никто, мы сами по себе пришли.
— Кем доводится тебе этот мальчик?
— Он сын моего сына. Внук, выходит.
— Откуда вы?
— Из деревни Дёкюльджек.
— Это в вилайете Малатья?
— Нет, в Анкарском.
— Говори правду, откуда вы? -
— Я сказал правду. Мы из деревни Дёкюльджек.
— Где она находится?
— Возле Сулакчи. Это за Кырыклы.
— Кто вам сказал, что Рабочая партия говорит народу правду?
— Все так говорят. Да и сами не слепые — видим, что к чему.
— Что же именно вы видите?
— Все.
— Как относишься к партии Справедливости?
— Никак.
— А к Народной партии?
— Тоже никак. Я вообще мало интересуюсь разными партиями. Но голос свой отдам только Рабочей партии!
— Еще раз спрашиваю: кто вас направил на улицу Йешильсеки?
— Никто.
— Предупреждаю: лучше будет, если скажешь правду.
— А я и так говорю правду. Мы сами пришли.
— Скажи, к вам в деревню, случается, приезжают молодые люди, бородатые, с усами и в куртках?
— Наша деревня на отшибе. К нам вообще никто чужой не приезжает.
— Еще, бывает, бродят по деревням парочки, парень с девушкой, — бродят да народ мутят разговорами. Прикидываются, будто они супруги, спят вместе. Таких не видел?
— Нет, не видел. А почему бы им и не спать вместе? Дело молодое, горячее. Говорится не зря: не клади порох близко к огню. Будь я молодым, и я бы спал с девушками...
— Ты коммунист?
— Нет.
— Кто ж ты тогда? Ишь как рассуждаешь...
— Я ничего особенного не сказал. У любого человека своя охота имеется. Почему бы и не делать того, что в охотку?..
— Но ведь от этого дети появляются!
— Не наша это с тобой забота, комиссар. Пускай сами молодые думают, пускай их родители думают. У меня есть еще один внук, старше этого. Мы его до сих пор не женили, хоть и пора ему. Выполнит долг перед родиной, отслужит в армии, вернется домой, тогда и женим. Нельзя молодому парню холостым оставаться. И девушек надо вовремя замуж отдавать. А те, о ком ты говоришь, что и бродят по деревням и спят вместе, им тоже пора семью создавать. На месте их родителей я бы давно их обженил. Вот как я разумею.
— Что, по-твоему, лучше — Америка или Россия?
— Америка, по-моему, и пяти курушей не стоит. Русских я не знаю и об их стране судить не берусь.
— Как это — не знаешь русских. Разве ты не воевал на Кавказе?
— Я на другом фронте воевал.
— Однако об Америке судишь.
— Американцев знаю. Они к нам в деревню на охоту приезжают.
— На кого ж они охотятся?
— На кабанов, на куропаток...
— Ну, охотятся они у вас. А чем еще занимаются?
— В двух словах не скажешь. Долгая история.
— Ладно, не хочешь говорить — не надо. И все-таки кто вас направил к дому на Йешильсеки?
— Хоть тысячу раз спрашивай, ответ один: никто. Комиссар нажал на кнопку, в комнату вошел полицейский.
— Вызовите Кадира, — приказал комиссар.
Полицейский вышел, и через минуту в кабинет вошел другой и расположился за столом с пишущей машинкой.
— Пиши! — скомандовал комиссар. — В соответствии с телефонограммой, полученной из канцелярии министерства, в районе улицы Йешильсеки были задержаны двое подозрительных, которые вели наблюдение за домом, где проживает коммерсант Нежат Сойтырак. Имена задержанных: Алиоглу Эльван Бюкюльмез, тысяча триста шестнадцатого года рождения (То есть 1898 г.), и его внук Сейитоглу Яшар Бюкюльмез. Оба — жители деревни Дёкюльджек, ильче Сулакча, Анкарский вилайет. Поскольку во время предварительного допроса задержанные давали отрицательные ответы на все вопросы, считаем целесообразным провести допрос с применением технических средств. Поведение задержанных внушает недоверие, они явно скрывают истинные намерения и побудительные мотивы. Есть основания считать их причастными к анархическим кругам... Так... На чем, значит, я остановился?..
— ...причастными к анархическим кругам...
— Хорошо. Заканчиваем. ...что и доводим почтительно до вашего сведения. Все.
Нас перевели в другую комнату, где завязали глаза какими-то плотными черными повязками. Я так и не разобрался, что это было — резина, кожа или еще что-то. Руки нам тоже связали.
— Вперед! — скомандовали нам.
И мы пошли. Нас запихнули в кузов джипа и повезли. Ехали мы довольно долго. Наконец остановились. Нам велели выйти и ввели в какое-то помещение, где сняли повязки с глаз. Комната оказалась небольшой, свет проникал сквозь два маленьких оконца под потолком. Здесь полным-полно было молодых ребят — лет По восемнадцать-двадцать. Почти все по виду студенты.
— Ох-хо-хо, — вздохнул дед, — кто ж на занятиях остался, если всех учащихся сюда перевели?
Некоторые из студентов выглядели так, словно вот-вот помрут да и остальные не лучше — в лице ни кровинки, губы и уши распухли, стали синюшные, будто они объелись синего лука. Многие лежали на полу пластом, не в силах ни приподняться, ни повернуться на бок. Одни стонали, другие потихоньку растирали спину и ноги. Нам с дедом не по себе сделалось.
— Ой, дедушка, неужели и нас так будут? — шепотом спросил я. — Страшно...
Сначала я думал, что студенты засыплют нас с дедом вопросами. Но никому до нас не было дела. Каждый был занят только собой... Неужели и с нами так же?..
Вскоре дверь открылась — это пришли за нами. Впервые нас разделили — дедушку повели в одну сторону, меня — в другую. Я шел будто бы по подземелью, вдоль мрачных коридоров тянулись трубы, у стен стояли котлы, баки. В темном сыром проходе мы остановились, и меня втолкнули в узкую комнату, где за столом сидел тощий сухопарый человечек, похожий на мышиный хвост. Рядом с ним стояли двое здоровенных чернявых верзил. Тощий начал допрос:
— Тебя зовут Яшар?
— Да.
— Кем доводится тебе Эльван?
— Он мой дедушка.
— Кто направил вас к дому Нежата-бея?
— Никто. Мы сами пришли.
— Не будешь говорить правду — плохо для тебя кончится.
— Никто нас не направлял, мы сами пришли.
— Говори правду, не то тебе будет очень и очень плохо! — Он ударил меня по лицу. — Правду говори, не то...
Он ударил меня еще и еще. Я попытался руками прикрыться от его ударов, тогда он стал пинать меня ногами. Один из ударов пришелся в низ живота. Нестерпимая боль пронзила все мое тело, слезы брызнули из глаз.
говори правду! Иначе — предупреждаю — тебе будет очень Ишь, сопливый поганец, будет еще передо мной характер выказывать!
Он ухватил меня за уши и отшвырнул к стене. — Вон! Уведите его!
Мне заломили руки, ударили в спину. Почему они так рассердись? Разве я вел себя недостаточно почтительно? В соседней комнате меня бросили на пол, задрали ноги, сорвали бувь, носки. Ноги привязали к деревянному стояку и стали бить по ступням тяжелой дубинкой. Ноги от ударов пылали как в огне, я чуть не потерял сознание. Сильно хотелось плакать, но я изо всех сил сдерживался. Ведь если я зареву, они начнут потешаться надо мной. Я стиснул зубы. Но чем упорней я молчал, тем с большим остервенением они били меня. Один навалился на меня, другой бил полицейской дубинкой. Если они и дедушку бьют так же, то... И за что? За куропатку?! Он же старенький, мой дед! Его нельзя бить! Не знаю, сколько раз они ударили меня, я не мог считать. Может, они сами вели счет, потому что вдруг остановились, развязали ноги и привели обратно к тому тощему.
— Ну как? Сейчас расскажешь, кто вас послал?
Я молчал. Какой смысл повторять одно и то же — они все равно не верят, когда говоришь правду.
— Будешь отмалчиваться — опять бить будут, и гораздо сильней. Дождешься, что пропустим через тебя электричество. Расскажи лучше, как все было на самом деле. Если ты не виноват, отпустим. Признавайся, вы собирались бросить бомбу? Или хотели выкрасть Нежата-бея? Зачем следили за ним? Кто вам это велел? Что замышляли?
— Мы хотели забрать свою куропатку.
— Ну и врешь! Какую куропатку? При чем тут куропатка? Ну-ка, уведите его.
Опять меня потащили куда-то, втолкнули в другую комнату, где я, сам не знаю сколько, провалялся на полу. Я лежал в полузабытьи — то ли спал, то ли бодрствовал. В какой-то миг открыл глаза, вижу: рядом со мной дедушка, тоже обессиленный лежит, с закрытыми глазами. Наверное, его тоже колошматили дубинкой, а может, и ток пропускали. Я горько зарыдал.
— Не плачь, малыш мой, — сказал дед, приоткрыв глаза. — Эти подонки били меня. Знаю, тебя тоже били. Стисни зубы, малыш, и не плачь. Ох и долго ж они надо мной измывались. И тебя долго били, знаю. Но ты все равно не плачь. Даже от жалости ко мне не Плачь. Да будь мне хоть сто лет, не плачь. Волки, они волки и есть. Пристают, проклятые, с вопросами: «Кто вас туда послал?» Я им говорю: «Никто не послал, сами пришли». А они не верят. Не плачь, маленький мой. Я говорю: «Мы пришли куропатку свою забрать». А они мне в ответ: «Врешь! Какая куропатка? При чем тут куропатка?» И мучили, мучили. Не плачь. «Ты что, нас за детей принимаешь и морочишь нам головы?» — говорят. У меня искры из глаз сыплются, а они все лупят и лупят. Нет, малыш, этот мир не останется таким навечно! Не плачь. Они могут душу вывернуть наизнанку, могут от веры в бога отвратить. В былые времена не было в полиции таких страшных машин для калеченья людей. Не плачь, детка.
Тут дверь распахнулась, и опять нас потащили куда-то. На сей раз вместе ввели в одну комнату. Поставили перед каким-то другим человеком. Мы оба не могли стоять на ногах, невыносимая боль обжигала ступни.
— Что вы намерены делать?..
— С какой организацией связаны?..
— Собираетесь начать открытую борьбу?..
— Ах, так! Молчите? Взять их на электромашину!..
Я сильно испугался, а дед ни звука не проронил. Не зря говорится: горе что море — до дна не выхлебаешь. Никогда прежде меня так не били. А тут еще током пытать будут. Достанет ли сил вытерпеть? Лучше б сознания лишиться. Лучше ли? Они ж надо мной потешаться будут...
Ввели меня в соседнюю комнату, стянули брюки, рубашку, уложили на стол. Чувствую спиной холод. Они с меня и нижнее белье стянули. Кисти рук привязали ремнями.
— Не хочешь говорить — заставим! — грозятся. Их четверо, голоса у всех злые, грубые.
— Говори или прощайся с жизнью. Сдохнешь, так мы тебя бросим в мусоровоз и... Куда? В море! Или в реку! А то посадим тебя с дедом в самолет и с высоты бросим в море. Ты у нас заговоришь!
— А я не знаю, что говорить.
— Признавайся, вы хотели подложить бомбу в квартиру Нежа-та-бея или собирались застрелить Харпера?
— У нас нет ни бомбы, ни пистолета. Как мы могли их убить?
— Скрывать бесполезно. Выкладывай, что знаешь, тогда помилуем. Кто вас подстрекал?
— Никто. Мы просто хотели забрать свою куропатку.
— Опять куропатку! Водите нас за нос! Говори правду! Протянули провода. Один конец обмотали вокруг пальца моей
левой руки, другой — вокруг пальца правой руки. На полу рядом стояла машина с рукояткой. Они крутанули рукоятку, машина заработала — вын-вын-вын. Во рту у меня пересохло.
— Говори!
Я смутно слышал их вопросы, голоса доносились до меня словно далека, но даже если б хотел, не смог бы отвечать — язык у меня спух и одеревенел, губы не слушались.
Они отсоединили провода от рук и примотали их к ушам. Снова — вын-вын-вын...
— Говори, сукин ты сын! Говори!
Я едва не взвился под потолок от боли. Долго выдержать такое невозможно. Еще чуть-чуть, и отправлюсь на тот свет. А если и выживу, навсегда калекой останусь. Ни на что не пригодным.
— Говори!
Нет, ничего я вам не скажу! Они сняли провода с ушей и приладили к срамному месту. Опять крутанули рукоятку. Вын-вьш-вын... Вын-вын-вын... Этот противный звук стоял в ушах, впивался в мозг. Странно, что я еще не умер, что я еще жив. Если я выйду отсюда, то калекой, с перекошенным ртом, с искривленными руками. Вын-вын-вын... Низ живота сделался как каменный. Снова закрутили рукоятку. Я все бился и бился о стол.
— Говори!
Вын-вын-вын... Снова включили-выключили, включили-выключили. Тело билось о поверхность стола, и вдруг я перестал все чувствовать. Наверно, впал в беспамятство. Они еще кричали что-то, спрашивали, но я уже ничего не слышал. Мне казалось, что я лежу на дне какой-то глубокой ямы и на меня навалили тяжеленные камни, поэтому я не могу приподняться. На один миг сознание вернулось, и я почувствовал, что лежу в луже. Может, я обмочился. А может, они окатили меня целым ведром воды. Ах, стыд какой!
— Вставай, скотина, одевайся! — орут.
До меня их крики доносились обрывками. Я не все понимал. Они натянули на меня рубашку и потащили куда-то.
— Говори, ты заходил в Девгенч? А дед не ходил туда? Дениз Гемиш бывал в вашей деревне? А Юсуф Аслан? Знаешь Атиллу Сарпа? Рухи Коча? Сарп Курай тебе знаком? Юсуф Кюпели? Эртугрул Кюркчю? Говори, иначе живым отсюда не уйдешь. Долго нам с тобой возиться?
Тут ввели дедушку. Глаза у него были залиты кровью. У меня, наверно, тоже. Они бросили его на пол.
— Говори, не то мы и тебя, и внука твоего убьем! Потом бросим в мусоровоз и отправим на прокорм рыбам. Не видать вам спасения, если будете молчать. Приходили к вам Атилла, Рухи, Кязым? Давали вам оружие? Куда вы его спрятали? Что говорили °б открытой борьбе? Вы переправляли им питание? Говори!
Дедушку двое приподняли за руки, вдруг с силой швырнули обратно на пол. По лицу у него текла кровь. Я готов был броситься На них, вцепиться ногтями в их поганые рожи, но неожиданно обмяк. Больше я ничего не помню — где находился, долго Ли провалялся без памяти. Когда пришел в себя, увидел, что мы с дедушкой опять в камере одни, кое-как одетые. Я лежу на скамейке а дед рядом, на полу. Тянет ко мне руку. А у меня даже сил нет глазом повести. Чувствую, рот у меня перекошен, внутри все пересохло. И тут мне вспомнилась Гюльнаре. Все что угодно, но только она не должна знать о том, что здесь со мной сотворили. Я сам себя презираю за то, что пришлось здесь пережить. Не дошло бы до нее, что меня так постыдно пытали, что подключали электричество к срамному месту. Мне будет ужасно стыдно перед ней. Хоть бы в деревне об этом не проведали. От стыда даже мысли о куропатке отступились от меня. Все нутро пылает, голова мерзнет. Крупная дрожь меня трясет. Это все от того, что нагрянули осенние холода. Голова куда-то проваливается, все исчезает. Я снова теряю сознание. Вот кабаны плывут по реке. Извиваясь, струясь, убегают вдаль красноватые воды реки.
Кто я? Меня зовут Яшар. Фамилию не помню. Кто этот человек, что стоит надо мною? Это же Атилла-бей! Вот бы к его срамному месту подсоединили электрические провода. Только этого не сделают. Он же сын Суная. Неужели все, что здесь делается, происходит по указке самого Суная? Мне снится страшный сон. На меня наплывает лицо студента — будущего прокурора. Я взбираюсь на холм Бедиль. «Яшар! Яша-а-а-ар!» — кричит мама. Она бежит за мной. В поле горит наша пшеница. Мама ищет меня, зовет. Вот моя сестренка Дуду. Она пробует бежать, но валится на землю. Бургач тоже пытается бежать, но сильно ударяется ногой о камень. Он падает, но не плачет. Отец садится в машину Карами, они едут в деревню. Отец одет в американскую форму. Ему, оказывается, и ружье выдали. За колючей проволокой множество самолетов. Их много-премного, словно саранчи. У входа стоит мой отец. «Стой! — кричит он. — Ружье заряжено, буду стрелять!» Отец ростом выше прежнего, подбородок у него тяжелый, квадратный, глаза не черные, а голубые... Он ведет машину... Дедушка мертв. Он на похоронных носилках, ниже пояса голый. Мимо проходят женщины, а дед ненакрытый. «Накройте этого бесстыдника!» — говорит Мусине, жена Пашаджика. А жена чобана Хасана тетушка Феден приносит покрывало и набрасывает его на дедушку. Тетя Шефика плачет. Дядя Кадир хочет подойти к деду, но дед приподнимается и кричит: «Ах ты, продажный пес, не смей приближаться ко мне! Я еще не умер! Я еще вступлю в открытую борьбу! Будь мне хоть сто лет, все равно начал бы борьбу за справедливость. Такая у меня мечта. Голодные волки по деревням рыщут, а обездоленные люди в горы уходят». Сказав это, дедушка встает во весь рост. «Вот так, нагишом, Пойду и покажу американским охотникам, почем фунт изюма! Они оскорбили меня! — кричит дед. — Оскорбили! Или нет д ьше среди нас настоящих мужчин?!» Я выхожу вперед: «Есть, Есть еще настоящие мужчины! Пусть мы сейчас все равно покойники, но мы восстанем, воскреснем!» Я повторяю снова и ова эти слова, пытаюсь встать, но не могу. С трудом открываю глаза. Откуда-то издалека доносится призыв к утренней молитве. Что Баки Ходжа через микрофон оглашает призыв к молитве. Баки Ходжа из Чайырлы.
—Яшар, козленок мой, как чувствуешь себя?
— А ты, дедушка?
— Эх, накормили меня дерьмом до отвала!
— Мы еще будем здоровые, деда?
— Выбраться б нам отсюда — залижем, залечим раны. Главное, ничего не бойся, внучек.
— Деда, давай уйдем в горы.
Дедушка задрожал всем телом, затрясся, будто через него опять ток пропустили.
— Тише! Нельзя тут говорить об этом — услышат, не ровен час!
— Мы ружья достанем, деда!
— Тише, внучек! Не хватало еще, чтоб нас опять пытать стали.
— А где находится Девгенч, деда?
— Молчи! Мы с тобой знать не знаем, где этот дэв находится.
— Я больше никогда в деревню не вернусь, деда. Я в горы уйду. Буду оттуда на города нападать.
— О, Аллах! Да будешь ты держать язык за зубами или нет!
— Они меня оскорбили, деда!
— Этот ребенок совсем разучился молчать! Куда мне деваться?!
— Деда, у меня рот перекошен?
— Чуть-чуть. До свадьбы заживет.
— И глаза у меня в крови?
— Ничего, все заживет... Главное — ничего не бойся.
Дверь распахнулась, и на пороге появились двое в полицейской форме и четверо в штатском, все четверо очкастые, наодеколонен-ные. Трое мужчин и одна женщина. Она чем-то похожа на Назмийе-ханым, такая же полная, смуглая, только чуть пониже. Один из мужчин снял очки, другой заорал:
— Вставать нужно, когда к вам входят. Ишь расселись!
— Сам бы попробовал встать, когда места живого на теле не осталось, — рассердился дед.
— Ты, ты, мальчишка, вставай! — крикнул один из вошедших на меня.
Я попытался встать, но у меня ничего не вышло, спина горела от Ударов.
Штатские повернулись и ушли, остались только полицейские.
Один из них схватил дедушку под мышки и силой поставил на ноги другой — меня. От прикосновения к цементному полу нестерпимая боль обожгла огнем босые ступни. Появилась женщина, с виду похожа на служанку в доме Назмийе-ханым, она принесла нащу обувь с носками. Мы, чтоб обуться, с трудом опустились на мокрую скамейку, но ни я, ни дед не могли нагнуться, чтоб натянуть носки Нам помогли полицейские и женщина. Опять нас подняли под мышки, повели куда-то. В носках еще больней ступать по цементу Куда ж они нас тащат? Мне очень страшно. Неужели опять пытать начнут? А вдруг они услышали, как я деда звал в горы, и опять ведут на допрос? Неужели опять пропустят ток через меня? Или будут охаживать дубинкой? Опять я потеряю сознание?
Нас ввели в просторную комнату, где в креслах расположились все четверо очкастых. Поставили посреди комнаты перед ними. По бокам стояли полицейские, они поддерживали нас, иначе мы упали б на пол.
— Говорите, откуда вы знаете Сулеймана?
— Какого Сулеймана?
— Что значит какого? А сколько всего Сулейманов?
— Не перечесть! Хоть пруд пруди Сулейманами, особенно в наших краях.
— Мы говорим о премьер-министре Сулеймане.
— Мы его не знаем.
— Зато он вас знает.
— Ошибка какая-то вышла. Мы с ним не знакомы. Штатские переглянулись.
— Ас Назмийе-ханым вы знакомы?
— Были у нее в гостях, — кивнул дед. — Она нас чаем угощала, дала сто лир. Мы не хотели брать, но она настаивала.
— В праздничный день были у нее?
— Нет, два дня тому назад.
— Зачем ходили к ней?
— Чтобы она сказала об нас Атилле-бею, а он помог бы забрать куропатку у Харпыра.
— Какую куропатку? Опять эта проклятая куропатка! Она и в протоколах допросов все время упоминается.
— Куропатку моего внука Яшара. Однажды Харпыр приехал поохотиться в нашу деревню. Он американ, инженер по самолетам. Охотился на пару с моим сыном Сейитом. Американу очень понравилась куропатка, он просил, чтоб мы ему отдали ее. Но она принадлежит мальчику, он сильно привязан к ней. Мы отказали. А тут наш односельчанин Карами поднес в подарок Харпыру ковер-Мой сын Сейит давно мечтает устроиться на работу к американам и потому заискивает перед ними. Ночью, пока мы спали, Сейит выкрал куропатку и отвез Харпыру. Через пятнадцать дней Харпыр гь приехал к нам в деревню и куропатку привез с собой. Он що поохотился, настрелял много куропаток. Мы говорим: * ользовался нашей куропаткой, пора и вернуть. А он и слышать д том не хочет. Ребенок прямо на глазах тает, места себе не ходит, слезами по ночам исходит. Где это видано — отнимать бимую куропатку у тринадцатилетнего мальчика! Вот зачем мы иехали в Анкару — чтобы забрать куропатку обратно. Были мы на приеме у вали, у каймакама, решили, наконец, просить о помощи у Назмийе-ханым.
— Кто вас надоумил на это?
— Не дураки, сами додумались. Она ведь жена премьер-министра. Если кто и может помочь, так только она. Однако попусту мы время теряли. Не дождешься угощения в доме имама, не прослезится мертвец. Но мы не виним Назмийе-ханым, сами во всем виноваты.
— В чем же вы виноваты?
— Не надо было к ней ходить! А когда мы поняли это, то пошли на улицу Йешильсеки и стали поджидать у дома, где живет Харпыр. Думали: увидим его, попросим, чтоб вернул нам куропатку. А тут как раз полицейские взяли нас, привели в участок. Уж и били они нас, будто мы и не люди вовсе, а чурки железные, бесчувственные. Через нас даже ток пропускали. Покалечили, измордовали. Ничего, придет время — будет и на нашей улице праздник. Рано или поздно выйдем отсюда. Дождемся, когда и ваше солнышко на закат пойдет! Три долгих месяца кукует кукушка, но осенью и она умолкает. Аллахом клянусь, хоть я и стар, а все равно уйду...
- Куда?
— В горы. Бороться буду. Я и скрывать не собираюсь. Жуть берет, как по сторонам оглянешься! Куда наша страна катится? Стыдно мне, старому! Уйду в горы!..
Молча переглянулись четверо.
— Значит, лично с Сулейманом-беем вы не знакомы?
— Нет! И не хотим знакомиться.
— Мы вас отпускаем из-под ареста.
— Аи да молодцы! Попробовали б не отпустить!..
— Обещайте, что больше не будете околачиваться по улицам. "е давайте повода, чтоб вас задерживали. Отсюда прямиком к себе в Деревню возвращайтесь. Мы со своей стороны никаких претензий к вам не имеем.
— Мы не уедем, пока не получим ее.
— Кого? " ?
— Куропатку.
— Да плюньте вы на нее. Неужели куропатки перевелись в ваших местах? Мальчик что, не может другую, поймать?
— Но эта — прирученная!
— И что из того? Другую приручит.
— Ребенок очень любит ее.
— Не имеет значения.
— Мы не отступимся! Харпыр не вложил в нее всю душу, и не ему она должна принадлежать.
25. ПЯТЬ КАБАНЬИХ ХВОСТОВ
Рассказывает Сейит
Семь дней прошло, а отец с Яшаром не возвращаются. Мне гордость мешает кинуться на поиски. Надеюсь, они обосновались где-нибудь в тихом местечке, может, даже в каморке Теджира. Небось лопают каждый день макароны, приготовленные Гюльджан. А по утрам и вечерам пристают к Харпыру: «Отдай куропатку, отдай!» Надоедают человеку. Чего доброго, допортят мое дело до конца. Возьмет он им да скажет: «Забирайте свою куропатку и отстаньте от меня! Чтоб не было здесь больше ни вашего духу, ни Сейитова!» Тогда — пиши пропало.
А может, Харпыр и не скажет так. Мне показалось, он человек мягкий. Такому только на кемане играть, байки детям рассказывать. (Кеман — струнный инструмент, похожий на скрипку.) Живи он в деревне, непременно торговлей занялся бы — продавал бы женщинам мятное масло, дешевые бусы да брошки. У него хоть кусок изо рта вынимай — противиться не станет. Такое у меня сложилось мнение о Харпыре-бее. У него ведь всего-навсего одна страстишка имеется — охота. Приглянулась ему наша куропатка, вот он и ухватился за нее. Он что хочешь отдаст, только не куропатку.
Я жду и жду. Дни тянутся за днями. Что за бесконечная проверка! Знаю, обо мне наводили справки в ильче, расспрашивали разных людей. Интересно, не приходили ли господа из службы безопасности, переодетые, и в нашу деревню? Может, обращались к нехорошим людям, и те сказали: «Ах, Сейит! Он ведь давний враг американцев. Он голосовал за Рабочую партию. Испорченный Д° мозга костей человек».
Ну и что из того, что я не слишком расположен к американцам-Что из того, что я держу сторону Рабочей партии? Мне ведь такая нужна — всего лишь бумажка с положительным отзывом о ее благонадежности. Только так я смогу получить работу в городе и жалованье в тысячу лир. Дайте мне работу, и я землю носом пахать буду. Так хочется получать за свой труд деньги! И, в-общем-то, мне на всех наплевать — и на американцев, и на русских, и на Рабочую партию. Какая мне разница, кто как живет, у кого что есть!
Приходил сторож, передал распоряжение, что всем надобно собраться нынче вечером. Мы собрались в кофейне, и староста зачитал правительственное распоряжение о необходимости уничтожать кабанов. В какой-то деревне, кажется в Йендже, кабаны кого-то насмерть задрали, вспороли живот. А случилось это так.
В Акбелене народ решил дорогу мостить. Попросили у властей грейдер, им отказали. Тогда они сошлись и порешили: собственными 'силами замостим, ни к кому на поклон не пойдем. И принялись за работу. Дело возглавили деревенский староста и сторож. Вдруг откуда-то со стороны Гейикчама раздался крик: «Бегите! Спасайтесь от кабанов!»
Подхватив лопаты, кирки, люди бросились наутек, только пятки сверкают. Прытче всех оказались староста и члены деревенской управы. А живет в той деревне некий Бекир по прозвищу Чурбан. Я с ним знаком. Так вот, этот самый Бекир говорит своим: «И чего вы испугались кабанов! Да я сейчас с ними разделаюсь!» Он с киркой наперевес остановился прямо на пути у кабанов. Один, такой здоровенный, побежал на Бекира. Бекира азарт обуял, он замахнулся киркой, но разве управишься со взъяренным зверем? Удар пришелся по крестцу. Не успели люди глазом моргнуть, а кабан ощетинился, повалил Бекира и давай его мять всей своей тушей. Мнет и, поддев клыками, катает по земле. Люди стоят поодаль, на холме, и смотрят, как матерый зверь расправляется с их односельчанином. Откуда ни возьмись притопали двое жандармов. Услышали, наверно, крики и пришли узнать, в чем дело. У обоих в Руках маузеры. Кабан катает и катает по земле Бекира, не оставит его в покое, пока тот богу душу не отдаст. Родственники Бекира кинулись к жандармам: «Вы, ребята, стрелки меткие, пульните ж в проклятого зверя, да только так, чтобы в Бекира не угодить!» Первый жандарм оборотился к одному из родственников и с Насмешечкой так спрашивает: «У тебя сестра красивая?» — «Послушай, сынок, не до шуток сейчас. Человек погибает!» — «А чего он на рожон лез? Все люди как люди — деру дали, одному ему больше всех надо», — говорит первый, и другой добавляет: «Мать резвого да осторожного слезами не обольется». «Что теперь подела-ещь, — сетуют родные, — не убежал, не уберегся. Не оставлять же Из-за этого человека в лапах смерти». «Мы плохо стреляем, — говорят жандармы. — Нас учат по неподвижной мишени стрелять или по движущейся прямо на нас. А тут поди разбери — где кто-кабан ли над Бекиром, Бекир ли под кабаном. Не-е-ет, мы так стрелять не умеем». «В таком случае дайте нам свой маузер, среди нас найдутся меткие стрелки». А жандармы строго так: «Не имеем права оружие в чужие руки передавать. По уставу не положено». Живет в той деревне некий Хамидин Джелаль, я с ним тоже знаком. У этого самого Джелаля был дома допотопный маузер, бог весть с каких времен припрятанный. Видит он, как дело обстоит, кинулся со всех ног в деревню, вытащил свой маузер и обратно прибежал. А кабан все еще катает бедолагу Бекира. Джелаль взвел курок, опустился для удобства на колени, прицелился, но стрелять не может: Бекир и кабан сплелись в один клубок, запросто можно в человека угодить. К тому ж, если попадешь кабану в спину или в бок, он еще больше взъярится, вмиг расправится с Бекиром и на стреляющего кинется. Надо прямо в лоб. И стрелять можно всего-навсего один раз, ну самое большее два. И наповал. Трудное дело. Если пуля, положим, в Бекира попадет, то от этого вреда большого не будет — все равно мужика не спасти. Можно было б рискнуть, но ведь жандармы стоят, наблюдают. Попробуй при них выстрели в человека, хоть бы и в смертельно раненного. Джелаль перебежал на другое место, поближе, изловчился, прицелился и выстрелил. Кабан дернулся, отвалился от человека и грохнулся на землю замертво.
Что тут началось! Люди кинулись к Хамидину, кричат: «Молодчина! Аи да герой!» Позабыли на какое-то время о Бекире, все поздравляют Джелаля, целуют его. Потом спохватились, подбежали к Бекиру, попытались поднять его. Живот у него вспорот, кишки наружу повылазили. Стоят люди в растерянности, думают, как быть, чем помочь бедняге, а жандармы тем временем насели на Джелаля, требуют, чтоб он отдал им свой маузер. «Не имеете права! — ерепенится Джелаль. — Не мой это маузер, другого человека. Вы у меня отнимете, а хозяин потребует, чтоб я ему деньгами вернул. Не губите меня!» Но от жандармов непросто отделаться. «Сдавай оружие! А хозяина к нам пришли». Джелаль чуть не плачет. «Смилуйтесь, — говорит, — не отнимайте маузер». — «Давай сюда! Иначе хуже будет!» — «Я ведь человека спас! Не мой это маузер!»
Опять забыли люди про Бекира, обступили жандармов и Джелаля, переглядываются промеж себя, перемигиваются. Несколько человек, зайдя жандармам за спины, громко так кричат Хамидину: «Отдай, раз требуют! Не соображаешь разве, кому сопротивление оказываешь — представителям закона!», а сами все ближе и ближе жмутся к жандармам. Вдруг — раз! — схватили законников за плечи, заломили им руки за спины и вмиг разоружили. «Ну а теперь идите, — говорят. — Посмотрим, как вас там встретят. А Джелалю кричат: «Беги!» Ну, он и задал стрекача, ремахнул за гору Айыбоган. Тут жандармы начинают канючить: Верните нам оружие, и мы рады будем забыть обо всем, что тут училось». Как бы не так! «Знаем мы вашего брата, — говорят крестьяне, — вам только поверь...» Клянутся жандармы, божатся: «Пускай сгорят наши дома, пускай отцам нашим не жить на свете, если мы вас заложим». — «Не-е-ет, вам только верни оружие, вы тут же нас под прицелом в участок потащите! Знаем мы ваши штучки! Запрете в подвале, бить-пытать станете». — «Клянемся, мы вам никакого зла не причиним». — «Сержанту небось препоручите, он души из нас вынет». — «Честное слово, никому не скажем». — «Отдубасите почем зря, дубинки у вас кре-е-епкие». — «Нет! Мы никого зря не обижаем». — «Знаем, знаем ваши порядочки! Небось электричеством пытать будете». — «Ни за что!» — «Не верьте, братишки, жандармам. Им соврать — раз плюнуть». — «Люди доверять друг другу должны, так нам ислам велит». — «Кто сейчас помнит заветы ислама? Кто их придерживается?» — «Как же нам быть? — спрашивают жандармы. — Сами подскажите, какой выход из положения найти?» — «Доставайте ручки и бумагу, — велят им. — Пишите, как мы вам скажем».
Жандармы подчинились, достали из карманов ручки, бумагу. «Теперь пишите, — велят им. — Сверху название: «Рас-пис-ка». Почему не пишете?» — «Стоя писать неудобно». — «А вы садитесь». — «Нечего подложить под бумагу». — «Лопаты возьмите, положите бумагу на них и пишите».
Жандармы сделали, как им велели.
«Значит, так. Пишите: «Расписка в получении...» Оставьте пустое место и с новой строчки продолжайте: «Вышеуказанную сумму...» Теперь вписывайте наверху: «Триста турецких лир ноль-ноль курушей» — и продолжайте: «...сумму в триста турецких лир я...» Впишите полностью свое имя. «...получил от жителя деревни Акбелен Джелаля Озджана, сына Хамида...» А другой пусть укажет: «от сына Хайдара Кайа Сатылмаша...» Продолжайте: «...и обязуюсь вернуть ее не позднее пятого числа одиннадцатого месяца сего года. Настоящий документ составлен и подписан в присутствии свидетелей». Теперь ставьте свои подписи и число, да не сегодняшнее, а на Двадцать дней раньше. Подписи засвидетельствуют Муса Чынар, Рахми Дири, Мустафа Аслан. Оставьте место для их подписей и пишите дальше: «Подписи вышеназванных лиц засвидетельствованы старостой деревни Акбелен и членами деревенской управы». Достаточно трех фамилий. Написали?» — «Написали». — «Прочтите вслух». — Жандармы прочитали. — «Теперь пускай свидетели подписываются».
Староста достал печать и скрепил ею документы.
«Теперь можете идти. Вот только вытащим патроны из ващцу маузеров».
Крестьяне вынули патроны, а маузеры вернули жандармам.
«Можете возвращаться в касаба. Сторож проводит вас. Он проследит за вами, будет идти на десять шагов позади. Патроны завтра принесу». — «А если командир потребует с нас отчета за пропавшие патроны?» — «Это уже не наша забота. Придумайте сами, что сказать».
Отпустив жандармов, люди стали ломать голову, как помочь Бекиру. На скорую руку соорудили носилки, осторожно переложили раненого и, сменяя друг друга, понесли в Сулакчу. Там в центре здравоохранения имеется старый джип. Взяли бензин у Алихсана, с трудом запустили мотор и покатили прямо в Анкару, в Образцовую больницу, где Бекиру Чурбану сделали операцию. Доктора сказали, что теперь его жизнь вне опасности, но раньше чем через сорок дней он из больницы не выйдет.
А жалобы на кабанов поступали каймакаму то из одной деревни, то из другой. Каймакам доложил по инстанции, и ему ответили: «Решайте на местах, какие меры надлежит принять». Собрался народ, пораскинул мозгами, и вспомнили еще дедовский метод борьбы с диким зверьем — издать указ: «В соответствии с правительственным распоряжением на каждую деревню налагается обязательство сдать по пять кабаньих хвостов. Для отстрела животных каждой деревне выдается десять патронов». Предполагалось, что отстреливать кабанов будут деревенские сторожа из общественных ружей. Но ведь у сторожей не ружья, а ржавые железяки. Нарезка давно стерлась. Хоть жми на курок, хоть не жми — все равно не стреляют. Распоряжаться там, наверху, мастера, и никому дела нет, выполнимо ли их распоряжение.
Обо всем этом рассказал нам вечером в кофейне староста. Рассказал и смотрит на нас вопросительно: что, мол, делать будем?
— На мельника, — говорит, — налог наложили, а он, не будь дураком, с других деньги содрал. Вот и я так поступлю... Кто из вас берется выполнить распоряжение каймакама? Я так полагаю: кабанов не обязательно отстреливать, можно у живых хвосты отрезать. Есть добровольцы?
Как бы не так! Кому охота за такое браться? Про себя я так решил: «Сейчас они непременно один хвост с меня потребуют, один — с Кадира Шанлы, один — с Оздемира...» Я не ошибся, они так и начали:
— Пускай один хвост предоставит Сейит Бюкюльмез.
— Я не согласен! — рассердился я. — В нашей деревне полным-полно настоящих охотников, с них и начинайте.
Яу и шум поднялся! Один кричит одно, другой — другое. Не тно, сколько времени пререкались бы, если б слово не взял Карами.
—Я вот как рассуждаю, — начал он. — В нашем ильче двадцать мь деревень. По пять хвостов с каждой деревни, получается сто тридцать пять. Я не уверен, что столько кабанов вообще осталось в наших местах. Предлагаю так поступить: в ближайшее время поеду к американским господам и приглашу их на охоту. Поблизости у нас ни одного кабана не осталось, я поведу охотников в горы Кескин. Там кабаны еще водятся в дубняке. Американцев я предупрежу: хвосты кабанов наши, а туши целиком ваши. По-моему, я здорово придумал, а?
— Сколько кабанов, по-твоему, могут подстрелить американцы за один раз?
— Сколько угодно, хоть десяток! Нам-то больше пяти не нужно хвостов.
— Хорошо! — согласился староста Бага Хамза. — Мы таким образом выполним свое обязательство, а смогут ли остальные — нам плевать.
Мне тоже, честно говоря, понравилась придумка Карами. Так мы избавились от этой принудиловки. Но больше всего мне понравилось поведение жителей Акбелена. Как было б хорошо, если б повсюду крестьяне были такими же смекалистыми да сплоченными! Они словно поднялись на ступеньку выше над всеми остальными, да и над самими собой. Удастся ль им еще одну ступеньку одолеть?
Только подумал я так об акбеленцах, как тут же вынужден был одернуть самого себя. Глупый ты, Сейит, сказал я себе, прежде чем считать, на какой они ступеньке, прикинь сначала, где сам стоишь. Высоко ли ты поднялся?
Что говорить, я самому себе не нравился. Не зря, видно, люди посмеиваются надо мной. Забрал у сына куропатку и отдал американцу. Заполнил анкету, надеясь, что на работу примут, а до сих пор не знаю результатов проверки. Нет у меня никакой уверенности, что возьмут меня американцы к себе работать. Отец и сын уехали в Анкару, чтобы вернуть куропатку, и пропали — ни Духу ни слуху. Живы ли? Как только темнеет, ложусь в постель, и злые мысли начинают одолевать меня. А вдруг они угодили под автобус? Вдруг их машина сбила? Вдруг влипли в какую переделку? Может, они мне все карты спутали?
От тягостных мыслей и тревог сон нейдет ко мне. И никаких известий с почты. Молчит Харпыр, нечестивец. Гложет меня тоска, сил нет терпеть.
26. СКИТАЕМСЯ ПО УЛИЦАМ НЕДАЛЕКО ОТ ПОСТОЯЛОГО ДОМА
Рассказ продолжает Яшар
Ахмед-эфенди, хозяин постоялого дома, с первого взгляда понял, что мы побывали в лапах у полицейских.
— Уходите из моей гостиницы, — сказал он. — Я не держу людей попавших под подозрение. У меня такой принцип. Сами видите, что вокруг творится. Никто никому не доверяет, отец выдает сына, муж подозревает жену. С какой такой стати должен я вам доверять? Если вы хоть раз попались на заметку полиции, будьте уверены, вас уже не оставят в покое. Они теперь и до меня доберутся — достаточно того, что вы жили здесь. Ага, скажут они, Ахмед-то давно у нас на учете состоит, и если эти люди остановились у него, значит, тут дело нечисто, значит, задумали они новую подпольную группу сколотить. Поди после этого втолкуй им, что ни к каким подпольным группам касательства не имеешь и иметь не желаешь. Пока будешь доказывать, что не собирался создавать нелегальное общество для борьбы за социальное переустройство, тебя заживо сгноят в тюремных камерах, следственных отделениях, карцерах и изоляторах. Пока будешь доказывать, что ты не верблюд, с тебя трижды шкуру спустят. Вот так-то, Эльван-чавуш! А я, как повторно осужденный, не отделаюсь уже всего тремя с полтиной годами. Короче говоря, убирайтесь-ка вы отсюда, да побыстрее. Вы на меня зла не держите — своя рубашка, известно, ближе к телу. Я своим постояльцам друг, но и себе не враг. Всего вам доброго! Прощайте.
Так он выпроводил нас. Мы вышли на улицу, едва держась на ногах от слабости. Прошли немного, видим — другой хан, называется «Яйла-палас». Хозяина звали Мехмед-эфенди. Он с участием взглянул на нас, расспросил, что за беда с нами приключилась. Дед, не таясь, поведал ему нашу историю. Долго рассказывал он, а хозяин, не перебивая, слушал. Затянул, никак не кончит дедушка. — Оставайся у меня, Эльван-чавуш. Остальное завтра доскажешь. Вселяйтесь в комнату под номером тринадцать, отоспитесь, наберитесь сил. Вам несколько дней понадобится, чтобы немного в себя прийти. Я дам вам большой таз, купим килограмм соли, и вы пропарьте как следует ноги в соленой воде. Воду сразу не сливайте, а используйте несколько раз. Тут, в столице, и соль и вода немалых денег стоят. Только на словах обещали снизить цену на воду, а на деле еще выше подняли.
Наш новый хозяин тоже каждый день берет с нас плату за проживание. По утрам приносит счет, мы его оплачиваем, и нам разрешается остаться еще на один день. Словом, тают наши денежки прямо на глазах. Дед ума не приложит, как дальше быть, он уж и подумывать стал, не вернуться ль обратно в деревню, но однажды вскипел: «Жизнью клянусь, что шагу отсюда не сделаю, пока не раздобуду куропатку».
Скорей бы ноги зажили! Скорей бы слабость прошла, чтобы лить не качаясь, как былинка под ветром. Может, тогда изыщем ть подработать немного. Но пока ноги не носят нас. Каждый шаг
стоит немалых усилий.
— Послушай, Мехмед-эфенди, — сказал однажды дедушка, — ты в своем журнале записей указал, откуда мы пришли, где постоянно проживаем?
— А как же, указал.
— И что я родился в тысяча триста шестнадцатом году, тоже указал? ,-
— Тоже.
— Тогда, может, ты не будешь больше требовать с дас денег?
— Почему? — удивился хозяин.
— Нет у нас больше денег. Всё, кончились.
— Ничегошеньки больше не осталось?
— Ну, на пару деньков, может, и наскребем.
— Тогда за два дня возьму с вас плату.
— А потом?
— Что потом — сами решайте.
— Не прогоняй нас. Посмотри внимательней, разве мы похожи на тех, кто на свои долги забытчики? Вот вернемся в деревню, последнее продадим, но с долгом расплатимся. Не сомневайся на этот счет. Мы здесь пробудем еще пяток-другой дней, нам бы только оклематься малость, и тогда всенепременно куропатку достанем. В противном случае мальчик мой заболеет, да и я богу душу отдам.
— Ну, поживите дня два-три. Там видно будет.
Прошло шесть дней. Все это время мы усердно лечили ноги соленой водой, а кушать нам было нечего, даже воды пили не вдосталь. Мехмед-эфенди относился к нам душевно, дед, бывало, подолгу беседовал с ним. Оказывается, у него горе пуще нашего. Есть у Мехмеда-эфенди дочка, на доктора учится в Стамбуле. Там вступила она в Девгенч, и теперь чуть что забирают ее в полицию, едва ль не каждый месяц устраивают допросы, пытают. До конца учебы ей год остался.
— Боюсь, не суждено мне увидеть ее в белом халате, — горестно вздыхает наш хозяин. — Не дожить мне до того дня...
Дед утешал его как мог, повторял те же слова, что сказал в полиции:
— Три долгих месяца кукует кукушка, но осенью и она умолкает. Увидишь, и на нашей улице праздник будет.
На седьмой день мы решились наконец выйти на улицу. Мы были так обессилены, что приходилось друг дружку при каждОм шаге поддерживать. Только к полудню добрались до Йешильсеки Подождав немного перед входом, отошли в сторонку, сели на краю тротуара, привалясь спиной к ограде. Сидим, глаз не спускаем с входных дверей. Теджир Али подсматривал за нами в щелку, Не решаясь выйти наружу и приблизиться. Боится, как бы не заподозрили, будто он сочувствует нам, и не уволили б его. Только смотрит да помалкивает. Ему Харпыр дороже нас, вот и пляшет под его дудку.
Рядом с нами притормозил джип. У меня аж сердце захолонуло: неужто опять полицейские приехали за нами? Неужто кто-то из жильцов этого проклятого дома опять донес на нас? И теперь нас опять будут бить да пытать?
Шофер выскочил из машины, торопливо обежал ее и распахнул дверцу. Из машины вышел какой-то важный офицер — звезды сверкают на погонах, на голове золотом шитая фуражка. А глаза у офицера красивые — я успел заметить. Он встал перед нами, глянул и строго так обращается к деду:
— Вы ждете кого-то?
Шофер-солдат вытянулся в струночку, дедушка тоже поднялся как мог быстро, встал по стойке «смирно» — по всему видать старого вояку. Но слабость мешала деду стоять, он невольно оперся одной рукой об ограду, другой ухватился за мое плечо.
— Просто так спрашиваете, мой командир, или по делу? Ох и рассердился ж офицер!
— Я спрашиваю: ждете кого-то здесь?
— Так точно, мой командир! У Харпыра-бея, что живет в этом доме, находится наша куропатка. Вот мы его и поджидаем. Он работает в Туслоге инженером по самолетам. Хотим попросить у него куропатку обратно.
Дедушка так отчетливо и с таким почтением ответил офицеру, что тот вмиг остыл. «Хорошему человеку поклонись раз, а дурному — дважды», — говаривал мой дедушка в деревне. К любому человеку у него подход найдется.
Офицер присмотрелся внимательней, заметил, что деду не удается стоять по стойке «смирно», хоть он и старается изо всех сил.
— Отчего на ногах не держишься?
— Какой-то непорядочный человек из числа жильцов этого дома донес на нас в полицию — будто мы собираемся бомбу подложить. Нас арестовали и крепко избили. Сейчас нам только одного и надо — получить обратно свою куропатку, и мы в тот же миг уйдем отсюда.
— И не совестно вам из-за одной-единственной птицы нарушать покой стольких людей?
Дед промолчал — не может он возражать такому важному командиру.
— Послушай, старик, ты мне летами в отцы годишься, — сказал офицер — Я тебе добром советую: уходи-ка ты отсюда.
— Вот только дождемся Харпыра-бея и сразу уйдем, — обещал дедушка. — все равно нам здесь долго не вытерпеть, ночи-то сенние, холодные сделались. Но если не дождемся, то и завтра придем. Какое от нас беспокойство? Сидим себе в сторонке тихонько, никому не мешаем.
— Имей в виду, в дом — ни шагу! Я здесь живу. Если увижу, что вы вошли, или узнаю, что входили в мое отсутствие, — пеняйте на себя!
— Слушаюсь, мой командир! Да повысит тебя Аллах в чине.
— Спасибо! — кивнул офицер и зашагал прочь, а шофер ему вслед лихо козырнул.
Тут я увидел, как подъезжает машина Харпыра, она остановилась неподалеку от нас. И в тот же миг подкатило такси и встало рядом. Из такси вышли трое молодых людей, нагруженных сумками, пакетами. Они вытащили из багажника тяжелые корзины, узлы и чемоданы. Теджир услужливо подбежал к ним. Офицер на какой-то миг замер у порога и, оглянувшись, бросил пристальный взгляд на парней, потом вошел в дом. А Теджир растерялся, так как Харпыр тоже вылез из машины, держа в обеих руках кучу пакетов с покупками. Поколебавшись минутку, Теджир развернулся и бросился к Харпыру, а молодые люди остались без помощника. Один из них расплатился с шофером, другие стали подтаскивать свой багаж к ограде, в двух шагах от нас.
Дедушка шагнул к Харпыру, тот удивленно взглянул на него, снял очки, протер их, снова напялил на нос и уставился на деда.
— О-о-о! Ты есть из деревни Эали?
— Я есть давно приехать, белобрысый греховодник!
Теджир принял из рук Харпыра пакеты и стоит, не зная, идти ему или нет. Самый большой пакет остался у американца.
— Харпыр, ты должен отдавать куропатку! — говорит дед. — Попользовался — и хватит. Отдавать куропатку Яшара! Понимай?
Харпыр перевел взгляд на меня.
— О, я есть очен любить куропатка. Ноу отдавать!
— Отдашь! Пока мы ее от тебя не получим, не уйдем отсюда, так и знай!
— Ноу отдавать! Ноу, ноу!
— Не ты ее выкормил, не ты ухаживал за ней! Отдавай!
— Ноу! Я буду лучше давать много денег. Я иметь очен хороший охота с эта куропатка.
Молодые люди обступили нас и с интересом прислушивались к разговору. По их лицам было заметно, что они не очень-то расположены к Харпыру, а дедушку слушают с участием и жалостью. Теджир все еще стоял рядом и ждал, чем закончится спор. На шум появилась тетушка Гюльджан. Сперва я заметил — выглянула сквозь верхнюю стеклянную половинку двери, потом вышла и встала рядом с Теджиром. Она с интересом смотрела на нас и вдруг, вглядевшись пристальней, узнала! Мама и дедушка говорили, будто мы с ней состоим в дальнем родстве. Мы встретились с ней глазами, и тетушка Гюльджан, слегка улыбнувшись тихонько, одними губами, проговорила:
— Добро пожаловать, Яшарчик!
Она сделала было шаг в нашу сторону, чтобы поздороваться, как полагается, но Теджир легонько пнул ее ногой — не смей, мол!
— Харпыр, — продолжал тем временем дед, — ты приехать и иметь хороший охота в нашей деревня. Ты много бах, бах, бах. Взял нашу куропатку и привез сюда. Как не стыдно!
— Ноу, ноу, — мотал головой Харпыр. (Ну и в переплет он попался!) — Я не брать куропатка из деревня. Сейит привозить куропатка. Он делать мне презент, подарок. Я хотеть давать деньги, много деньги. Сейит не взять, говорить: «Это презент, подарок».
— Какая разница — сам взял или у Сейита принял?! Куропатка принадлежит этому мальчику, а не Сейиту. Давай возвращай ее без долгих разговоров.
Прибежала жена Харпыра в домашних шлепанцах. Вид у нее был злой, раздраженный. Лицо походило на желтую фасолину.
— Хелло, Бетти, — обрадовался ей Харпыр.
Она ответила ему что-то по-американски, потом, взглянув на нас, через силу улыбнулась.
— Харпыр, — повторял дед, — нельзя отнимать куропатку у тринадцатилетнего мальчика.
Молодые люди плотней обступили нас.
— Ваши люди на Луну летают, Харпыр, а человечности и доброте вы так и не научились. Отдай куропатку мальчику! Попользовался, и будет.
— Вот оно в чем дело, — заговорили между собой молодые люди. — Наш сосед-американец ездил в деревню и забрал куропатку у этого мальчика. Старик прав, что требует ее обратно. А этот болван не хочет ее отдавать.
— Сколько раз повторять тебе одно и то же, Харпыр! Куропатка ручная, ребенок жить без нее не может. Он от тоски чахоткой изойдет или разума лишится. Пожалей ребенка, отдай куропатку.
— Я уже много раз повторять: ноу отдавать куропатка. ВЫ лучше брать деньги. Ноу куропатка!
_. Она не продается, Харпыр! Оставь свои деньги при себе, а
куропатку верни.
К нам приблизился еще один человек — важный такой, в очках, седой-
— Что случилось? — спросил он. — Кого-то обокрали?
—. Наш сосед-американец поехал в деревню этого старика и силой отнял куропатку у мальчика, — пояснил один из парней. — Сейчас они требуют: «Верни ее», а он не желает.
Харпыр, пригнув голову, глядел поверх очков.
— Я получить эта куропатка в подарок от Сейит.
Ему, видно, надоело пререкаться с дедом, и, раздвинув толпу, он решительно зашагал прочь. Бетти с Теджиром поспешили за ним следом, а тетушка Гюльджан в растерянности осталась.
— Мы не уйдем отсюда, пока не получим куропатку обратно! — кричал вслед Харпыру дед. — Мы тут до глубокой ночи останемся. Хочешь — звони в полицию. Если осталась еще справедливость на белом свете, то полицейские должны не нас, а тебя забрать в отделение и палками избить. Не нас, а тебя! Так и знай, мы до глубокой ночи простоим здесь. Не добьемся своего сегодня, так завтра опять придем. Если на этом свете осталась справедливость, то полиция должна...
Харпыр уже скрылся за дверью и не мог слышать этих слов. Зато собравшиеся слышали отлично. Седой господин в очках обронил:
— В соответствии с турецко-американским соглашением турецкая полиция не может привлечь к ответственности американского гражданина, даже если он совершил преступление. И турецкие суды не имеют права вмешиваться.
Один из парней простодушно спросил:
— Даже ваш кассационный суд не имеет права вмешиваться, почтенный Назми-бей?
— Кассационный суд тем более не может вмешиваться.
— Что же им делать, чтоб вернуть куропатку? Куда обращаться?
— Это не уличный разговор. Проблему следует изучить всесторонне. Тут надо подумать как следует. Может быть, имеет смысл обратиться в международный суд. Или же непосредственно в американский суд. Не исключено, что вопрос можно решить только На уровне посла Соединенных Штатов. Трудно сказать...
Мне было видно, как Харпыр, его жена и Теджир не спеша поднимаются по лестнице. Тетушка Гюльджан никак не могла решить, как ей вести себя. Дед притворялся, будто не замечает ее.
— Эка невидаль, что ящерка живет среди камней, есть чудеса и почудней, — сказал дед. — А вот скажите мне лучше, где это видано, чтоб такой большой человек, инженер по самолетам, обижал ребенка? Выходит, раз ты богат да силен, так можешь кого ци попадя обидеть. Без стыда, без совести он...
— Не советую я вам, папаша, так громко обсуждать это здесь, — сказал седой Назми-бей. — Я бы на вашем месте не стад такой шум поднимать. Народу и так слишком много собралось. Все равно проку от этого не будет. А вот нанять опытного адвоката имеет смысл. Адвокат обдумает все как следует, досконально изучит наладит контакты с нужными людьми. Право, не стоит шум поднимать.
— Чем ближе к огню, тем жарче, а чем к сердцу ближе, тем больней, — уважительно ответил дед. — У кого болит, тот и кричит. Доведись тебе, господин хороший, испытать то же, что испытали мы за последние пятнадцать дней, ты бы тоже небось закричал. И в тюрьму меня сажали, и палками били. Ты бы и половины не стерпел из того, что нам стерпеть пришлось. Весь мир небось вверх тормашками перевернул бы. Нет уж, пускай он отдаст нам куропатку!
— Я ведь не говорю, что американец не должен возвращать куропатку. Но управу на него можно найти только с помощью закона. Силой или угрозами вы все равно ничего не добьетесь.
Молодые люди вступились за дедушку:
— А он и не применяет силу. Наоборот, вежливо и без оскорблений просит вернуть свою вещь. Он не грозился силу применять. Единственное, что сказал, это: «Я не уйду отсюда, пока не получу куропатку». Разве такое заявление можно рассматривать как угрозу или применение силы?
— Однако он нарушает общественный покой.
— Простите, почтенный Назми, с каких это пор закон запрещает спокойно стоять на улице в ожидании человека? Старик с мальчиком всего лишь просили вернуть их собственную вещь. Или это тоже запрещено?
— Надо смотреть в корень: к чему такой инцидент может привести, какие у него могут быть последствия? Вы, молодые, как всегда, необъективны и пристрастны. Раз замешан американец, значит, дело ясней ясного, он кругом виноват. Так нельзя...
— Браво, Назми-бей! Выходит, американец прав?
— Не знаю, не знаю... Не изучивши вопроса, ни о чем нельзя судить.
— И этот старик не прав?
— Я не в курсе дел.
— Но если вы не в курсе, так зачем оправдываете Харпера. будто заранее уверены в его правоте?
— Я никого не оправдываю и никого не обвиняю. Я всего лишь подсказываю путь для решения вопроса.
Больше он ни слова не проронил, важно прошествовал к двери, вошел и стал подниматься по лестнице. Толпа вокруг нас поредела, кое-кто из любопытных тоже вошел в дом — значит, и они здесь живут. Один мужчина, невысокий, пухлявенький, со сладкой улыбочкой на круглом лице, приблизился нам, не вынимая рук из карманов пиджака.
— Никак в толк не возьму, стоит ли из-за куропатки такую
шумиху поднимать? — сказал он. — В деревнях полно куропаток. Я сам вырос в деревне, помню... Наш сосед — инженер, гость из дружественной страны. Разве приличествует нам требовать от гостя, чтоб он возвратил подарок? Ах, как некрасиво!.. — И маленький господин катышком вкатился в дверь подъезда.
— М-да, не диво, что ящерка среди камней... — снова задумчиво произнес дед.
Один из молодых людей оглянулся, достаточно ли далеко ушел улыбчивый господин и не услышит ли его.
— Не обращай внимания, старик, он ведь профессор.
— А что это такое?
— Он должен книги писать, но не пишет. Только налево-направо советы раздает.
Вернулся Теджир и встал рядом с женой. У него из-за спины выглядывал их сын Гюрсель. Молодые люди подхватили чемоданы, узлы, Теджир взял две тяжелые сумки, и они вошли в дом. Вот тут-то тетушка Гюльджан приблизилась к дедушке.
— Добро пожаловать, дядя Эльван. Как поживаете? — Она оглянулась, не видит ли Теджир, и только после этого поцеловала дедушке руку.
Гюрсель сторожил оставшиеся на тротуаре вещи — два чемодана, две сетки и сумку. Он только попытался взять одну из сеток или сумку, как мать тихонько подпихнула его в спину: поди, мол, поздоровайся с земляками. Мальчишка упрямо замотал головой, набычился, но мать требовала повиновения, и он с видимой неохотой подчинился. Буркнув «добро пожаловать», он поцеловал Руку дедушке и пожал мне, после чего торопливо отошел обратно к вещам. Одет Гюрсель был неплохо, но, в отличие от наших Деревенских ребят, сделался здесь, в городе, какой-то бледно-серый.
Двое из молодых людей вернулись, взяли оба чемодана и сетки, а последнюю сумку тетушка Гюльджан велела нести сыну.
Геджир торопливо спустился с лестницы.
— Послали в бакалейную лавку, — бросил он тетушке Гюльджан. > почти не сбавляя скорости, что-то шепнул ей на ухо. Она так же торопливо ответила. Наверняка об нас говорили.
Как только Теджир скрылся из виду, тетя Гюльджан подошла к нам.
— Как поживает твоя мама, Яшарчик? Как дела у отца? Надеюсь, они живы-здоровы.
— Все в порядке, — коротко ответил я.
— Да, Гюльджан, дома у нас все в порядке, — подтвердил дедушка.
— Не так давно Сейит-ага приезжал, но к нам отчего-то не заглянул. Я от Бетти-ханым узнала.
— Куда и зачем ездит Сейит, мы тоже узнаём от чужих людей
— Знаете что? Куропатка куропаткой, а вы, может, все-таки зайдете к нам? Темнеет уже...
— Ничего, Гюльджан-ханым. Мы еще немного подождем, потом вернемся в постоялый дом, — ответил дед.
— Отужинали б у нас...
— Спасибо за приглашение, но не хочется. :
— Что люди скажут, если я вас оставлю здесь одних?
— Не переживай, никто не укорит тебя.
Тетя Гюльджан все время настороженно поглядывала в ту ^сторону, откуда должен вернуться Теджир, но пока его не было видно, и она еще ближе подошла к нам, даже взяла мою руку в свои и погладила.
— Ты-то как поживаешь, Гюльджан?
— Так себе. Жизнь тут собачья. Никаких радостей.
— Радуйся хоть тому, что у твоего сына куропатку не отняли.
— Харпыр — ужасный упрямец. Не смотрите, что с виду он другой.
— Но и мы настырные.
— Боюсь, вам не добиться своего, тем более что Сейит-ага самолично отдал ему...
— Сейит не имел на то никакого права. Куропатка-то Яшарова.
— От всей души желаю, чтоб Аллах помог вам.
Появился Теджир с покупками в руках — яйца в пакетике, масло, соль, сахар, чай. Едва он приблизился, как тетя Гюльджан поспешно отошла от нас и, даже не попрощавшись, вслед за мужем вошла в дом. Вот так прямо и ушла, будто мы и знакомы никогда не были, будто мы родом не из одной деревни.
За оградой шумел сад. Поддерживая друг дружку, мы опять уселись на земле спиной к ограде. Вечер на Йешильсеки ничуть не похож на наши деревенские вечера. Тут не увидишь ни единой ласточки, которая пролетела б высоко-высоко. Ни ночных птиц, ни летучих мышей. Пустынная ночь придавила все вокруг. Изредка дверь дома открывалась — то кто-то входил и поднимался по лестнице, то выходил. Мимо торопливо пробегали одинокие пешеходы или небольшие группы, семейства. Отчего-то все шли ссутулившись и молча. В темноте дом сделался похож на высокий крутой утес, сверху донизу испещренный норами — квартирами. Жильцы забирались каждый в свою нору, вроде как первобытные люди — в пещеры. Они вернулись домой после трудового дня, за тюлевыми занавесками вспыхивал свет. Люди помыли под краном руки и лица, сменили рабочую одежду на домашнюю, сели за накрытый стол. А вода из крана с шумом течет и течет... До нас доносилось позвякивание тарелок, ложек и вилок. Но запаха еды мы не чувствовали — то ли воздух впитывал его в себя без остатка, то ли сами едоки не давали ему улетучиться. У нас в деревне запах даже бедняцкого булгура разносится по всей округе.
Не знаю, сколько времени прошло. Из дома вышли двое молодых людей, из тех, что наблюдали наш спор с Харпыром. Они приблизились к нам, один опустил руку на плечо дедушке, другой — на мое.
— Мы живем в этом доме. На каникулы ездили домой, к родным. Но скоро начнутся занятия, вот мы и вернулись. Мы специально пришли, чтоб позвать вас к себе на ужин. Не отказывайтесь, пожалуйста.
Они так настойчиво повторяли, что хотят накормить нас ужином, что казалось, отказываться все равно бесполезно — они могут и силком увести нас наверх. Они держали себя с нами так, словно мы ежели не односельчане, так по меньшей мере из соседних деревень. Такие душой кривить не станут. Дед сразу это понял.
— Большое вам спасибо, молодые люди. Но я не желаю, чтоб у вас из-за меня начались серьезные неприятности. Не обессудьте, нам лучше остаться на улице.
— Жилье свое мы пока что сами оплачиваем, — засмеялся один из них. — И никому дела нет и не должно быть, кого мы приглашаем в гости. Пусть только попробуют вмешаться!.. Ну, вставайте же, пошли.
— Еще раз спасибо, но не хочу я причинять вам лишние заботы и хлопоты. Подите лучше отдохните, книжки почитайте.
— От тебя, дедушка, больше ума наберешься, чем от книжек. Пошли!
Студенты потянули нас за руки, насильно подняли — ведь не знали они, что на нас места живого нет и от побоев полицейских до сих пор каждая косточка ноет. Едва они подняли нас, мы тут же со стоном осели обратно. Только стыд не дал закричать в полный голос.
— - Эге, да вас, видать, били... Ну-ка, осторожней, обопритесь о наши плечи и потихоньку вставайте... Вот так... Мы не спеша поднимемся в нашу квартиру, там отдохнете, покушаете. Привратик по нашей просьбе купил яйца, помидоры мы с собой привезли. Сделаем замечательную яичницу с помидорами и сыром. Потом чаю напьемся.
Приговаривая вот так, они помогли нам подняться и дойти до двери. Тот, что вел меня, повернулся к дедушке:
— Не думай, дедушка, будто мы бедные. Мы все из зажиточных семей. В Анкаре вот учимся, в таком доме квартиру снимаем Правда, оплачиваем ее в складчину — мы тут впятером живем. Один все лето оставался, мы трое сегодня вернулись, и пятый на днях явится.
Ох уж эти проклятущие ступеньки, эта нескончаемая крутая лестница!
— Вот квартира Харпера, — указали нам студенты на третьем этаже.
На двери висела табличка с цифрой «10».
— А рядом квартира профессора, который не пишет книг. Мы с трудом поднялись выше этажом.
— Тут живет член кассационного суда Назми-бей. А вот тут — хирург Фуад-бей. Мы его называем мясником, а его кабинет в районе Мешрутийе — бойней. Он не из тех, что вкалывают с утра до вечера... А вот тут проживает ювелир Ибрагим-бей, — показали они нам на соседнюю дверь.
Меня так и подмывало спросить: «Когда же мы увидим наконец вашу квартиру?»
— А мы живем на пятом этаже, — словно угадав мои мысли, произнес тот, кто помогал дедушке. — Осталось совсем немного...
Вот наконец мы на пятом этаже.
27. В ГОСТЯХ У СТУДЕНТОВ
В этой главе рассказ продолжает Тургут. Он еще совсем молод, только-только начал отращивать усы. Он студент...
Мы живем в таком доме, что нам, право, незачем ходить в кино или театр. Не выходя на улицу, мы можем посмотреть спектакль в любом жанре — хоть комедию, хоть драму. Хочешь- — смотри фильм отечественного производства, хочешь — совместную турецко-американскую мелодраму. Такое впечатление, будто каждый из нас, жильцов этого дома, одновременно и участник спектакля, и зритель.
В общем так, позвольте представиться. Я уроженец Сёке. Отец у меня доктор, мама окончила американский женский колледж. Она нигде не работает, обычно сидит дома и читает книжки. Обожает литературу. Поедет, бывало, за покупками в Измир и целый день ходит по книжным магазинам, пачками книги покупает. Потом всю долгую зиму читает. Иногда она кое-что делает по дому, но немного.
Домашним хозяйством занимается Хатидже. Кроме меня, у родителей еще двое детей.
Мой отец — совершенно особенный доктор. Он почти ни с кого из своих пациентов не берет плату. Когда я об этом рассказываю, мне никто не верит — откуда, мол, в Турции взялся такой доктор?
Доход нашему семейству дает в основном не отцовская практика а хлопковые поля. Моим родителям досталось в наследство от их родителей более двух тысяч дёнюмов земли в районе Мендереса. Часть этих земель не используется — нуждается в ирригации, но большая часть земли плодородная. Земледелие в тех краях полив-ное — хлопчатник орошают водой из реки Мендерес.
В Измире у меня живет тетя, мы довольно часто бываем у нее в гостях. Муж тети, мой дядюшка, такой хохмач, что может любого до слез рассмешить. Когда мы собираемся все вместе и он начинает что-нибудь рассказывать, то мы просто по полу катаемся от смеха. Мой отец тоже не уступает ему. Но то, что происходит в этом доме, доложу я вам, уморительней любого дядюшкиного рассказа. Послушаешь тут народ, так со смеху лопнуть можно. Да, наша здесь жизнь мало чем напоминает тоскливую жизнь зубрил и книжников. Время летит незаметно.
Нас пятеро друзей-товарищей. Мы внесли квартирную плату за все лето вперед и разъехались по домам, только один остался в городе. Он по сравнению с нами беден и поэтому вынужден летом подрабатывать. Но и кроме работы есть дела, которые вынудили его остаться. Этот парень сошелся с женой коммерсанта Нежата-бея из нашего же дома. И вы только представьте себе — Нежат-бей догадывается об этом! Правда, он и сам не прочь поволочиться за юбкой. У него, видите ли, жизненный принцип — полная и абсолютная свобода секса. Они с женой рассуждают так: почему мы обязаны До конца жизни хранить верность -друг другу? Почему бы не получить удовольствие с кем-нибудь другим? Поскольку половое Удовлетворение необходимо для сохранения душевного и нервного Равновесия, то разве привязанность к одному и тому же партнеру Не осложняет проблему? Незачем чересчур щепетильничать в вопросах о разводах. Не обязательно же любой связи придавать законный характер. Каждый должен в первую очередь блюсти свои собственные интересы, но, разумеется, не в ущерб своей «дражайшей половине». Когда муж и жена понимают это, то каждый Находит возможность получить свою толику удовольствия. В таком случае совсем не обязательно разводиться.
Такие вот примерно взгляды у Нежата-бея и его уважаемой супруги. Что до меня, так я еще не составил на этот счет своего мнения. Опыта, в общем-то, маловато. Ведь я «приобщился» только здесь. Да и по природе своей я не из тех, кто склонен к увлечениям. Перед отъездом на каникулы я несколько раз был близок с Семой-ханым из двадцатой квартиры — она мне давно нравится. Она одинокая, и наверняка еще до меня немало мужчин побывало в ее пылких объятиях. Мне нравится, что она такая чистенькая. Я даже соскучился по ней, пока не видел.
Честно говоря, я довольно много думаю об интимной стороне взаимоотношений между мужчиной и женщиной. На сегодняшний день мне ясно одно: любовь и деньги не совместимы. Женщина, которая ждет платы за любовь, мне претит. И та, которая сама готова заплатить, тоже неприятна мне. Я только удивляюсь тому, как часто люди прямо или опосредованно примешивают к своим отношениям деньги. Наш товарищ, к примеру, не получает денег от своей возлюбленной, но и бескорыстным его не назовешь. Рубашки, белье, свитеры, обувь, носки — все это дарит ему наша любезная Незахат. Иногда и отрезы на костюмы. Он говорит, что стал отращивать усы только потому, что ей нравятся усатые. Да, я, кажется, забыл сказать, что зовут его Мурат Топрак. Они с Гюрюном из одной деревни.
А того, который еще не приехал, зовут Экрем. Он из самой Тосйи. У него есть невеста, с которой они обручены. По словам Экрема, у его родителей в Тосйе большие рисовые плантации. Его детство прошло на берегу реки Деврез, и он любит повторять, что это было самое счастливое время в его жизни. Невеста Экрема тоже учится в Стамбуле, в женском Высшем технологическом училище. Из них там готовят будущих преподавателей высших учебных заведений. И сам Экрем учится в педагогическом институте на математическом факультете. «После окончания нас направят в какой-нибудь большой город, где есть и лицей и институт, — мечтает Экрем. — Мы оба будем работать, а жить на два оклада совсем неплохо, хотя оклад не главное. К тому же, надеюсь, родители будут подбрасывать нам кое-что из своих доходов от продажи риса. Однако лучше всего ни в чем не зависеть от отца».
Однажды мы втроем с его невестой ходили в кино. Миленькая она девушка, настоящий персик...
Один из тех, с кем я сегодня вернулся, родом из Манисы, его зовут Наджи, а другой — Халиль из Сомы. Отец Халиля выращивает виноград. Халиль совсем не бабник, учится на юридическом. А Наджи — будущий архитектор. Сам я учусь на факультете политических наук. Все мы из одного, Средневосточного университета. В конце каникул мы списались и договорились вернуться в Стамбул одним и тем же экспрессом.
Когда мы выходили из такси, то столкнулись с Эльваном-чавушем и Харпером. Мы тогда еще не знали, что старик — односельчанин нашего привратника Али. Нам понравилась настойчивость, с которой старик требовал, чтобы Харпер вернул куропатку. Он грозился, что не уйдет до утра. И еще нам понравилась его своеобразная деревенская культура, у него наверняка большой
жизненный опыт.
Мы решили пригласить к себе старика с мальчиком и накормить.
— Но ведь у нас почти ничего нет из съестного, — сказал Халиль.
— Не беда, пожарим яичницу с сыром и помидорами, напьемся чаю.
— Им, наверное, кроме хлеба, и закусить-то нечем. Похоже, у них и денег совсем нет, — добавил я.
Али купил для нас чай, сахар, яйца. Халиль и Наджи спустились вниз за стариком и мальчиком, а я принялся за готовку.
Оказывается, Эльвана-чавуша и его внука били в полиции, пытали током. Они целую неделю провалялись в гостинице, но до сих пор не могут шагу ступить без боли. Что ж это такое делается на белом свете! Выходит, по чьему-то ложному доносу могут безжалостно избить человека! Неужели человечество теряет гуманность? И отчего это стоит одним заполучить хоть какую-то власть над другими, как они начинают бесчинствовать и угнетать? Мне временами кажется, что все наше старшее поколение без исключения страдает комплексом неполноценности и поэтому стремится компенсировать собственную невежественность проявлением силы и власти. Судите сами, много ли пятидесятилетних читают книги? Ни в одной из квартир нашего дома нет приличной библиотеки. Даже профессор и тот не написал ни одной книги. А член кассационного суда слыхом не слыхивал о таком произведении, как «Преступление и наказание». И вот эти самые «старики» избивают молодежь, гноят ее в тюрьмах. И не какую-нибудь молодежь, а именно просвещенную, образованную и культурную.
Среди товарищей мы слывем «умеренными». Да, мы из зажиточных семей и гордимся этим. Поэтому и не пожелали жить наравне со всеми в студенческом общежитии. Но ведь даже нас те самые «старики», о которых я говорил, считают чуть ли не леваками. Когда мы поднимаемся или спускаемся по лестнице с книгами под мышкой, соседи смотрят на нас, как бык на красное полотнище. Представьте себе только, вот такие профессора призваны давать нам знания в университете! А как подумаешь, что этакий вот прокурор отвечает за соблюдение законности, или доктор — лечит, или полицейский комиссар и следователь — расследуют преступление, так ведь жутко становится. Пропащее твое дело, если попадешься им в руки. Но это еще не все. Такие люди становятся премьерами, президентами, сенаторами, депутатами парламента. Вся власть, все полномочия — в их руках, они правят страной. Многие ли из них прочитывают хотя бы пяток книг в год?
Когда гости пришли, яичница была уже готова. Они не переставая стонали. Ближе к ночи у них, наверно, обострились боли, они просто не могли ступить на пятки...
— Пускай сначала разуются и сделают ванночку с подсоленной водой, — предложил Наджи.
— А не лучше ли сперва накормить их, пока яичница не остыла, — возразил я.
Мы усадили гостей, поставили перед каждым тарелку с едой, принесли воду и все прочее. За столом нам пришло в голову, что следовало б позвонить в гостиницу и предупредить, что они в эту ночь заночуют у нас. Как только мы поели, я приготовил теплую воду с солью, принес пластмассовый таз. Старик с внуком сняли свою резиновую обувь, носки. Какая бедность! Какое долготерпение у наших крестьян! С какой кротостью переносят они все тяготы нищеты! Разве кто-нибудь из нас мог бы круглый год ходить в такой вот резиновой обуви? А в Анатолии и Фракии почти все население сельских местностей носит именно такую обувь. Из-за этого там чуть ли не все поголовно страдают ревматизмом.
Пока старик с мальчиком парили ноги, я позвонил в двадцатую квартиру. Сема-ханым долго не открывала дверь, наконец появилась на пороге. У нее прямо на голое тело был накинут легкий халат. Может, у нее кто-то был? Ничего удивительного — слишком долго я отсутствовал.
— Ах, Тургут-бей! Каким ветром?
— Простите за беспокойство, мне необходимо позвонить по телефону. Вы не позволите? — спросил я как можно суше — это на тот случай, если она в квартире не одна. — У нас, видите ли, гости, и мне нужно позвонить по их делу.
— Пожалуйста, прошу вас.
— Нет ли у вас телефонного справочника?
— Вот он.
Пока я искал нужный номер телефона, Сема-ханым взяла сигарету, закурила и расположилась на диване. При этом она закинула ногу за ногу, а свободной рукой поглаживала себя по плечу, шее. Кожа у нее белая, нежная. Этой женщине с виду нет еще сорока. Я листал телефонный справочник, а сам торопливо перебирал в памяти советы отца относительно женщин. Отец у меня — человек широких взглядов. Мы с ним очень дружны. Большинство моих приятелей, особенно горожане, сыновья чиновников-бюрократов, постоянно жалуются на сложность своих отношений с отцами. У нас же с отцом полное взаимопонимание.
Наконец я отыскал нужный мне номер.
— Алло, могу я поговорить с Мехмедом-эфенди?
— Я вас слушаю.
Я сказал ему, что сегодня Эльван-чавуш и его внук Яшар заночуют у нас, что они очень слабы и что при необходимости он может сдать их номер на эту ночь кому-нибудь другому. Мехмед-эфенди попытался что-то возразить, но я не стал его слушать и положил трубку.
У двери Сема-ханым взяла меня за руку.
— Почему ты за все лето ни разу не приехал хотя бы на пару дней? Мне было с тобой приятно, а ты, нехороший мальчик, только раздразнил меня и сразу же пропал бесследно, — горячо зашептала она.
Я заглянул ей в глаза — не притворяется ли? Не говорит ли в ней только похотливое желание? Хочет ли она не только получить удовольствие, но и дарить его? Однако, признаюсь, ее слова тешили мое самолюбие. Она пылко сжимала мою руку.
— Я приду к тебе.
— Когда? ..
— Когда ты захочешь.
— Тогда прямо сейчас.
— Ты готова?
Вместо ответа она притянула меня к себе, мы обнялись. Она была совсем без макияжа, и мне было приятно целовать ее. Она легонько прикусила мое ухо, и я совсем было сдался, однако нашел в себе силы отстраниться.
— Я не могу сейчас, у нас гости. Давай немного попозже, после одиннадцати. Это не слишком поздно для тебя?
Она бросила взгляд на часы и разочарованно произнесла:
— Но ведь сейчас нет еще десяти!
Открывая дверь, я подумал, что Сема-ханым вполне соответствовала требованиям, предъявляемым к женщинам моим отцом. Возраст в данном случае не играл решающей роли. Главное, учил меня отец, — взаимное влечение.
На лестничной площадке я с удивлением обнаружил перед нашей дверью управляющего домом Хасана-бея. Он только что нажал на кнопку звонка и ждал, пока ему откроют. Интересно, зачем он пожаловал? Увидев меня, он любезно раскланялся.
— О, Тургут-бей! А я как раз к вам.
Хасан-бей занимает квартиру на втором этаже, и мне казалось всегда, что он не из кичливых и заносчивых.
— Чем обязан, Хасан-бей? Рад видеть вас.
Этот человек работает ассистентом на одной из кафедр сельскохозяйственного факультета, на отделении зоотехники. Он получил образование в Швеции, оттуда привез вместе с дипломом автомобиль «вольво». Машину он сразу же продал и на эти деньги приобрел себе квартиру в нашем доме, частично расплатившись наличными, а частично — в кредит. Обязанности управляющего он исполняет с удовольствием, следит за порядком в квартирах так рьяно, как будто дом принадлежит ему. Он добился, чтобы все мусорные контейнеры были покрашены масляной краской и закрыты плотно пригнанными крышками. Весной этого года привел в порядок прилегающий к дому сад. Наджи открыл дверь.
— Хасан-бей! Проходите, пожалуйста.
Мы предложили управляющему кресло, он сел. Эльван-чавуш и Яшар сидели против него на тахте. Оба держали ноги в соленой воде.
— Как поживаете, Хасан-бей?
— Спасибо, хорошо. — Он понизил голос: — Если б только некоторые жильцы не дергали меня по каждому поводу! Я имею в виду Сабахаттина-бея из двенадцатой квартиры. Он узнал, что вы пригласили к себе этого старика с внуком, вызвал меня и потребовал, чтоб я пошел к вам и настоял на том, чтобы вы выпроводили их. Как только я не отнекивался, как не убеждал, что это ваша квартира и вы вправе приглашать к себе любого, кого вздумаете! Он меня и слушать не желал. «В нашем доме не должно быть места для бездомных собак!» — говорил он. И еще много чего говорил, я и повторить не решаюсь... Давайте перейдем в другую комнату.
Мы так и сделали, а Наджи остался с гостями.
— Ей-богу, места себе не нахожу! — признался Хасан-бей. — Я не делю людей на «наших» и «ваших». Это противоречит моим принципам — не зря же я учился в Стокгольме. Да, я ветеринар по образованию, моя, так сказать, сфера — животные, но в первую очередь, полагаю, нужно дорожить людьми. Поэтому я отказал Сабахаттину-бею. «Не пойду», — сказал я. «Пойдешь и скажешь!» — требовал он. «Нет!» — «Да! Они анархисты!» — «Нет, Сабахаттин-бей, они не анархисты. Вы ошибаетесь, полковник». — «И ты еще смеешь перечить мне! Ты что, нарываешься на скандал? Здесь живут благонадежные семейства, и я не позволю анархистам свить гнездо в нашем доме!» Вы знаете, этот господин служит в Главном управлении безопасности. Надеюсь, вы меня понимаете и не осудите. Поверьте, я сгораю со стыда, что вынужден все это передать вам.
— Это все? — холодно спросил Халиль. — Чего же вам угодно от нас?
В прошлом году Халиля двое суток продержали под следствием, он проходил по какому-то уголовному делу.
— Вы должны выпроводить этих людей и никогда больше не пускать их к себе.
— Это приказ или просьба? А если приказ, то разве мы солдаты и обязаны беспрекословно подчиняться?
— Да, все мы солдаты своего отечества. Каждый турок от семи до семидесяти лет — солдат.
— Что будет, если мы не подчинимся требованию Сабахаттина-бея?
— Не представляю себе. Наверно, он позвонит в полицию, он знает, как воздействовать на них. И вам придется иметь дело с полицейскими. Формально вы, конечно, никаких законов не нарушили, но он ведь полковник безопасности, найдет способ, как вам попортить кровь.
— Мы не сторонники анархизма или терроризма. Из-за этого не стали жить в общежитии. Старика с внуком мы просто пожалели и поэтому пригласили к себе. Эту ночь они проведут в нашей квартире. Пожалуйста, передайте его превосходительству полковнику Сабахаттину-бею, чтобы он не совал свой нос в наши личные дела. И пусть не путает свои служебные обязанности со своим положением здесь. Муж моей тети — бригадный генерал в генштабе. Если я ему пожалуюсь, то полковнику быстро вправят мозги. Так и передайте ему. Мы разве нарушаем общественный покой — шумим, топаем ногами, учиняем беспорядок? И как ему только не стыдно! Передайте ему все, что я сказал, и пусть он больше не вмешивается.
— Вы правы, эфенди! — пробормотал Хасан-бей.
Мы так и не поняли, он действительно был солидарен с нами или просто пытался таким образом успокоить нас. На пороге он снова попросил прощения и откланялся.
Спустя полчаса, к великому нашему изумлению, вдруг является полицейский в форме. Я аж рассвирепел. Что это за фокусы! Мы только приехали, еще не успели отдохнуть с дороги, а тут на тебе — полицейские! Но ничего не поделаешь, он лицо официальное, пришлось впустить в квартиру.
— Вы по какому вопросу?
— Вас вызывают в отделение.
— Зачем нас вызывают? Мы в чем-то провинились?
— Не могу знать. Велено доставить одного из вас в отделение. Мы с Наджи переглянулись. Видимо, хотят взять нас на испуг.
Иначе пришли бы и арестовали всех сразу, а не стали б только одного вызывать в участок, тем более не называя точно имени. Эльван-чавуш крикнул со своего места:
— Теперь вы убедились, как опасно со мной связываться! Куда б я ни пошел, всюду следом за мной появляются полицейские. Я для них все равно что бомба. Вот и вам теперь из-за меня грозит опасность. Ах, как мне жаль, как мне жаль!
Я взял инициативу в свои руки.
— Ты, Наджи, останешься дома, а мы с Халилем пойдем вместе. Один из нас подождет на улице, пока другой разберется с комиссаром.
Всю дорогу до полицейского участка мы молчали.
В отделении полиции было шумно. Казалось, будто вся полиция столицы поднята по тревоге, такая там царила напряженная обстановка. Некоторое время пришлось ждать, пока меня примет комиссар. Потом тот самый полицейский, что привел нас сюда, махнул рукой: входите, мол. Я вошел.
— Ты с какого факультета? — сразу же начал комиссар.
— С факультета политических наук.
— Чем занимается отец?
— Он доктор в Сёке.
— Значит, ты из состоятельной семьи?
— Да.
— Ты приверженец анархизма?
— Нет, я против.
— Откуда же в вашей квартире взялись подозрительные личности?
— Это самые обыкновенные люди. Сабахаттин-бей ввел вас в заблуждение. Он чересчур подозрителен. Мы пригласили к себе гостей и никакого преступления не совершили. Эти люди нуждались в помощи. Мы хотели залечить их раны.
— С кем они дрались?
— Их избили в полицейском участке.
— Что?! Что значат твои слова?
— Их приняли за анархистов... и в полиции...
— Кто они такие?
— Крестьяне. Один — совсем старый, другой — почти ребенок.
— Да как вы смели приютить у себя людей, которые показались подозрительными самому Сабахаттину-бею? Немедленно освободите от них квартиру. А на вас мы заведем дело.
Комиссар повернулся в сторону сидящего за машинкой полицейского:
— Пиши его имя и имена его товарищей, а также домашний адрес, место учебы и откуда они родом... Запросим в архиве, не привлекались ли они раньше. Пускай побудут пока под особым наблюдением.
После того как секретарь напечатал под мою диктовку все сведения, я обратился к комиссару:
— Мне кажется, произошло какое-то недоразумение, господин комиссар. Ведь мы с друзьями не стали жить в студенческом
общежитии и сняли отдельную квартиру именно потому, что не желаем иметь ничего общего с анархистами или террористами. Старика с мальчиком пригласили к себе исключительно из гуманных соображений. Разве мы не имеем на это права? Мы, слава богу, живем не в России, где, говорят, нет свободы. И потом, разве мы не вправе сами решать, кого приглашать, а кого не приглашать? Почему полковник Сабахаттин вмешивается не в свои дела? Как угодно, уважаемый господин комиссар, но своих гостей мы не выгоним на улицу!
— Повтори, что ты сказал!
— Мы не выгоним своих гостей.
— Тогда я велю посадить тебя в камеру предварительного заключения.
Он нажал на кнопку, и в комнате тотчас появился тот самый полицейский, что привел нас сюда.
— Ну-ка, препроводи этого нахала в камеру да запри как следует. Пускай посидит, подумает. Образумится — тогда продолжим разговор.
Я и глазом не успел моргнуть, полицейский вытолкал меня из кабинета и силой потащил по коридору. Тут я, к счастью, увидел Халиля.
— Господин полицейский, позвольте мне сказать пару слов товарищу, — попросил я. Он не возражал.
— Халиль, — торопливо бросил я, — передай привет ребятам, скажи, что меня арестовали. Они меня тут оставляют до тех пор, пока я не образумлюсь. И еще загляни к Семе-ханым и извинись за меня — я не смогу зайти к ней, как обещал. А завтра принесите мне немного еды. Буду ждать...
— Хватит, хватит! — прервал полицейский. — Ишь разболтался! Он отпихнул меня от Халиля и погнал по коридору. Наконец мы остановились перед одной из камер, дверь открылась, и я оказался в мрачной, загаженной комнате. Кроме меня, там уже сидели шесть человек. Не то что присесть, даже стоять негде. Кое-как пристроился у двери. Стою, думаю, что делать, как быть? А как только меня осенило, я затарабанил в дверь.
— Эй, откройте! Передайте господину комиссару, что я уже образумился.
Заключенные встретили мои слова дружным смехом. По виду они казались рабочими. Наверно, устроили забастовку, эти пролетарии просто жить не могут без забастовок, а забастовка — вещь противозаконная. Похоже, их всех здесь били, но не очень сильно, слышал, как удаляются по коридору шаги полицейского. Минут через десять он вернулся и выпустил меня.
— Уважаемый господин комиссар, — сказал я как можно учтивей, чтобы польстить этому типу, — я подумал и понял, что вы абсолютно правы. Да, мы допустили ошибку, но не умышленно, а по незнанию. Отпустите меня, пожалуйста, и позвольте нам выгнать нежелательных гостей на рассвете. Обещаю от собственного лица и от лица своих товарищей, что мы никогда больше не пригласим их к себе. Согласитесь, однако, что выгнать их прямо сейчас, среди ночи, как-то неловко.
— Минуточку, — ответил комиссар, — сейчас посоветуюсь с шефом.
Он набрал номер телефона и произнес в трубку:
— Господин полковник, этот парень обещает выгнать их, но не сейчас, а рано утром. Говорит, ему неудобно выгонять людей среди ночи... Да, обещает больше никогда с ними дела не иметь... Да, мы тут оказали на него давление. Говорит, будто эти двое совершенно безвредные... Хорошо, господин полковник, хорошо... Слушаюсь...
Он опустил трубку.
— Ладно, пускай до утра останутся у вас, но больше не смейте брать их к себе. Понятно? А теперь можешь идти.
И я припустился со всех ног. Халиль еще даже не успел заглянуть к Семе-ханым, я его остановил как раз в тот момент, когда он собирался позвонить в ее дверь.
— Спасибо, Халиль, я сам, — сказал я. — Иди домой, я сейчас приду.
Только он удалился, я нажал на звонок. Сема-ханым тотчас открыла. Я предупредил ее, что задержусь еще немного, и бросился в свою квартиру. Я рассказал поджидавшим меня друзьям обо всем, что случилось, и мы сообща решили, что завтра же непременно доложим обо всем тетиному мужу, генералу из генштаба. Поступок полковника Сабахаттина нельзя оставлять безнаказанным.
Дедушке с внуком мы постелили постель, потом я принял душ и поднялся выше этажом — в двадцатую квартиру.
28. ОПЯТЬ ПОД АРЕСТОМ
Рассказывает Яшар
На рассвете мы ушли из квартиры студентов. Нам никак нельзя было больше оставаться там. Мы ведь соглашались провести у них только одну ночь. И так у них были из-за нас неприятности — Тургута-агабея (Агабей (букв.: старший брат) — учтивое обращение к старшему по возрасту мужчине.) и Халйля-агабея вызывали в полицию. Хорошо, что быстро отпустили. Они умеют сказать, что нужно, и умеют смолчать, когда нужно. Поэтому их не били. А мы вот не умеем...
Мы вышли на улицу и остановились у садовой ограды. Часов в восемь из дверей дома стали по одному, по двое выходить жильцы. Увидев нас, член кассационного суда сказал:
— О, с раннего утра припожаловали! Офицер сказал:
— Распоряжусь, чтоб снова начали расследование! Управляющий Хасан-бей сказал:
— Добром прошу вас, не дразните гусей! А вот и Харпыр-бей:
— Вы есть приходить очен рано!
— Да, мы пришли рано.
— Вы есть допускать большой ошибка.
— Это ты допускаешь ошибку, Харпыр-бей! А матерый волк в своем лесу не заплутает.
— Я иметь много терпений, теперь мой терпений кончаться! Я буду звонить телефон американской полиция, вас будут забрать в турецкий участок. Вы есть допускать ошибка! — Сказал и потопал к своей машине.
— Ты есть вернуть наша куропатка! — крикнул ему вслед дедушка. — Я не буду уходить, пока не получу куропатка!
— Я есть очен огорчен, — отозвался Харпыр-бей, уже сидя в автомобиле. — Вы допускать ошибка. Жалко, что вы не понимай, какой ошибка допускать.
Машина Харпыра заурчала, пустила дымок и укатила. Из дверей дома появился профессор, который не написал ни одной книги.
— Вы бесчестите все наше крестьянство. Турецкий крестьянин никогда не был жадным и мелочным. Не то что куропатку — козла или гуся отдаст. Принимая гостя, прирежет ягненка или барана.
Он снял очки и начал их протирать.
— Да, мой эфенди, и я не пожалею ради гостя барана, — ответил Дедушка. — Приведи в мой дом гостя — убедишься. Но ведь этот, который только что уехал на машине, вел себя вовсе не как гость. Он отнял у моего тринадцатилетнего внука куропатку. Не узнав, в чем суть дела, ты уже порочишь нас, называешь жадными.
— Упрямый старик! С прошлого вечера твердишь как заведенный: «Отнял куропатку, отнял куропатку»... А вразумительного ничего не сказал. Я с твоей стороны только одно упрямство и вижу. Если ребенку так уж нужна игрушка, дайте ему другую. Пусть заведет себе щенка, или пару других куропаток, или голубей. А не хочет голубей, пусть заведет любую другую живность, ишачка к примеру.
— Но сперва мы вернем свою куропатку.
— Вот это и есть ослиное упрямство! — бросил в сердцах профессор и зашагал прочь.
— Ах ты распутник очкастый! — ругнулся вслед ему дед. Появился еще какой-то господин:
— Что здесь делают эти нищие?
— Они наносят ущерб достоинству страны, — вмешался другой, важный такой с виду.
— Это, наверно, те самые, о которых говорили вчера полковник Сабахаттин-бей и коммерсант Нежат-бей, — сказал первый, депутат Народной партии от Трабзона. Он приблизился к нам. — У вас отнял куропатку американец?
— У нас.
— Правда, что она очень ценная?
— Да, ценная, но мы не собирались ее продавать.
— У вас ее насильно отняли или украли?
— Можно сказать, насильно. Против нашей воли.
— Вот что я вам посоветую. В газете «Хюррийет» имеется рубрика: «Срочные объявления». Подите туда и дайте объявление. И еще отправьте телеграмму лично Джевдету Сунаю. Не помешает обратиться и к американскому послу. Если все это не поможет, обратитесь к Назмийе-ханым, пусть она подключит женские организации партии Справедливости. Я со своей стороны могу поставить этот вопрос на обсуждение в правлении нашей партии, но мы, к сожалению, не обладаем никакой реальной властью, и пользы от этого не будет. К тому ж, боюсь, меня не поймут, скажут: «Из-за какой-то куропатки поднимать шумиху!..» А вот телеграмму президенту стоит послать. Он мой земляк и большой ценитель куропаток.
На улицу вышли Тургут-агабей и Халиль-агабей.
— Мы идем в генеральный штаб, — сказал Тургут-агабей. — Хотим поговорить с Хаккы-беем, мужем моей тети. Есть, в конце концов, законы в этой стране? Может быть, злоумышленники силой или коварством добились упразднения конституции? От нас среди ночи требуют, чтобы мы выгнали гостей! Где видано такое беззаконие?! Вы, если хотите, идите в Туслог и поджидайте там Харпыра. В полдень он выйдет на обед. Не стесняйтесь, требуйте, чтоб он вернул куропатку. Осрамите его при сослуживцах, при всем честном народе.
— Мы не знаем, где находится Туслог.
— Мы вам объясним. Пошли к остановке.
Но не прошли мы и несколько шагов, как появился уже знакомый зеленый джип. Мы и пикнуть не успели, как всех нас — меня, дедушку, Халиля и Тургута — запихнули в машину и привезли в большое здание, где заседает вали.
На первом этаже полным-полно было полицейских, и они начали допрос, переговариваясь промеж себя так:
— Ну что за народ! Ни стыда, ни совести! Телефон звонит, обрывается. Дзинь. «На улице Йешильсеки произошло нападение крестьян!» Дзинь. «Улица Йешильсеки окружена анархистами!» и тому подобное. Сколько с утра было звонков — и все с улицы Йешильсеки. А кто виновники? Вот эти двое крестьян — старик и мальчик, и двое студентов — якобы противников анархизма... Да, господин начальник, по-моему, нет достаточных оснований, чтобы начать дело. К тому ж они говорят, будто десять дней тому назад были с письмом каймакама на приеме у вали-бея и у его заместителя. Они всего лишь хотят получить обратно свою куропатку. Нет, на бандитов они не похожи, у них даже оружия при себе не имеется. Ни на кого они не нападают, а значит, им не возбраняется стоять на улице...
Пока они вот так говорили, в комнату вошел полицейский комиссар, но не тот, из участка, а другой.
— Только что звонили из американского посольства, — сказал он. — На улице Йешильсеки двое крестьян напали на американского инженера-авиатора. Передаю приказ вали-бея: задержать нарушителей и доставить сюда. Сам вали-бей уехал в Чубук. По возвращении хочет самолично видеть их.
— Нам уже известно об этом происшествии, господин комиссар. Виновные доставлены сюда, сейчас как раз ведется дознание.
— Хорошо, проведите допрос и задержите их до возвращения вали-бея.
Так нас с дедушкой снова заперли в темной и грязной камере.
29. ТЕЛЕФОННЫЙ РАЗГОВОР С ХАККЫ-БЕЕМ
Рассказывает Тургут
— Стойте! Послушайте! — закричал я. — Вы допускаете несправедливость по отношению к этим двум крестьянам. Кто-то сверху дал указание, и вы, не разобравшись, тут же арестовываете ни в чем не повинных людей. Если кого-то и надо задержать, так именно Харпера. А вы поступаете наоборот. Харпер — грабитель, он насильно отнял у мальчика, внука Эльвана-чавуша, куропатку и не желает ее отдавать.
— А это кто такие? Откуда взялись? — гаркнул комиссар. — Кто вас привел сюда, а? Чего вам здесь надо?
— Мы студенты, живем в одном доме с Харпером. Нас привезли сюда полицейские.
Комиссар заглянул в лежащие перед ним на столе бумаги.
— Уходите! Приказа о вашем задержании не было. Было распоряжение доставить только двух крестьян. При чем тут вы?
Он звонком вызвал дежурного полицейского.
— Кто доставил старика с внуком? Было велено задержать только двоих. Зачем притащили еще и студентов?
— Простите, господин комиссар, группа, задержавшая старика, выехала на новое задание.
— Запишите адреса и прочие данные этих студентов и отпустите.
Второй раз с прошлого вечера записали наш адрес и завели на нас досье. Интересно, подумал я, предыдущее и это досье объединят каким-нибудь образом?
— Вы свободны, — сказали нам. И мы вышли.
Медлить не следовало, и мы поспешным шагом направились к Хаккы-бею. Миновали министерство финансов, Деловой банк, тот самый, что тянет соки из нашего народа. Сели в автобус, идущий в сторону министерств.
— Ему следует всыпать как следует, — не мог успокоиться Ха-лиль, — и твой дядя просто обязан это сделать, разумеется, если он порядочный человек. Иначе этот полковник нас просто поедом съест.
— Что ни говори, а генерал позначительней какого-нибудь полковника. К тому же дядя Хаккы — действительно влиятельный человек. И очень честный.
На нужной остановке мы вышли из автобуса, прошли мимо старого здания министерства просвещения и оказались наконец у генерального штаба. Однако неудачи продолжали преследовать нас: выяснилось, что прием посетителей отменен, и нас не пустили внутрь. Но если б даже прием и не был отменен, нас бы все равно не пустили — вышло новое постановление: студентов не пускать в здание штаба. Даже Тайфуна Матера не пустили бы к отцу, сказали бы: с отцом можно и дома поговорить. Я догадался тут же позвонить тетушке Эмине, узнать номер телефона ее мужа.
— А-а, племянничек! — обрадовался он. — Слушаю тебя.
— Я только вчера вечером вернулся из Сёке. Заезжал в Измир, повидался с вашими, привез привет. Дядя, мне нужно поговорить с тобой об одном очень важном деле. Но меня не пускают.
— А ты по телефону скажи.
— Это не телефонный разговор. Дело очень серьезное.
— Ну что у тебя приключилось?
— В нашем доме живет один полковник, кажется, из службы безопасности. Редкостный нахал, вмешивается в наши личные дела.
До всего ему есть дело — кто к нам в гости приходит, кто уходит, всех держит в кулаке, запугивает. От него только и жди какой-нибудь пакости. Зовут его Сабахаттин Сейхан. Ты же знаешь меня и моих друзей — мы никакого касательства не имеем ни к анархистам, ни к террористам. Вчера вечером мы пригласили к себе в гости двух крестьян. Старшему восемьдесят лет, младшему еще нет тринадцати. Так вот, этот самый полковник устроил так, что нас вызвали в полицию. Самолично позвонил комиссару и натравил на нас. Мы только что вернулись из дому, отдохнуть как следует не успели, а по его вине нам весь отдых испортили. Ты не мог бы указать этому полковнику надлежащее место? Иначе нам придется переселяться, что нам крайне невыгодно — квартира оплачена вперед.
Дядя-генерал выслушал и сказал, что нам, видимо, придется поговорить обо всем у него дома, а пока он посоветуется со своим приятелем, тоже генералом, и они решат, что делать с полковником Сейханом. Дело в том, что этот самый полковник пользуется определенной репутацией в военных кругах. У него даже прозвище есть — «Железный Сабахаттин».
— Да будь он хоть стальным, дядя, он не имеет права превышать свои полномочия. Разве не так?
После разговора с мужем моей тети мы вернулись в резиденцию вали. В первом отделе мы навели справки об Эльване-чавуше. Нам ответили, что он все еще под арестом. Жалко, что я не мог рассказать дяде и об этом. Он бы наверняка позвонил одному из заместителей вали. А пока мы попросили, чтобы нас принял начальник отдела. Нам не отказали.
— Эфендим, мы пришли по поводу заключенного Эльвана-чавуша. Он совсем старый и больной. Но из гордости не хочет жаловаться. Вчера вечером мы пытались его немного подлечить, однако он все еще нуждается в медицинской помощи. Разрешите нам взять его на поруки. А как только вали-бей вернется, мы привезем его сюда.
— А вдруг вы скроетесь вместе с ним? — недоверчиво глянул на нас начальник. — Где нам потом вас разыскивать?
— Что вы, господин начальник, как можно! Да и куда мы скроемся? Адрес вам известен. На днях начинаются занятия. Мы проживаем не в общежитии, а снимаем отдельную квартиру, за которую, между прочим, платим немалые деньги.
— Телефон у вас есть?
— У нас нет, но у соседей имеется.
— Ладно, оставьте номер телефона, и я его отпущу.
Я продиктовал номер телефона Семы-ханым. Дежурный привел Эльвана-чавуша с Яшаром, и мы покинули резиденцию вали.
30. ОНИ ПРЕДЛАГАЮТ ПОХИТИТЬ ЕГО
Рассказывает Яшар
— Нам лучше не идти с вами, — сказал дедушка.
— Нет, теперь вы от нас ни на шаг, — ответили они. — Комиссар будет звонить, проверять.
— Но мы ведь собирались пойти в Туслог.
— Успеется. Сначала поедем к нам. Я вот что придумал, — молвил Тургут-агабей, — мы позвоним в квартиру Харпыра и скажем его жене, что пришли за куропаткой. Она решит, будто это муж направил вас, и отдаст. Тут уж вы не мешкайте, а прямиком летите в Сулакчу. Смотрите, больше не упускайте свою птичку из рук...
От этих слов Тургута-агабея у меня все внутри задрожало. Только при слове «Сулакча» я понял, как сильно соскучился по родной деревне, по дому, по Гюльнаре. Тоска эта была такая же сильная, как по куропатке. Ах, разве я упущу ее из своих рук? Ни за что!
— А если у нас ничего не выйдет, то вы опять покараулите у дома. Харпыр обычно приезжает обедать домой, вы на него опять насядете. У Туслога, конечно, было б лучше, на глазах у его сослуживцев, но... — Тургут-агабей задумался и вдруг произнес: — Послушай, Халиль, а почему бы нам не попробовать выкрасть ее? Я имею в виду куропатку. — Глаза у Тургута-агабея вспыхнули. — Не выход ли это из положения? Надо поговорить с Наджи. У него в Средневосточном университете есть такие ребята, настоящие сорвиголовы. Пусть пораскинут мозгами, как лучше всего провернуть это дельце. А мы тем временем понаблюдаем за распорядком дня в семействе Харпыра. И еще важно узнать расположение комнат и вещей в квартире. Для этого придется наладить контакт с привратником Эали, с Бетти-ханым и их ребятишками.
Тургут-агабей замер, задумчиво прищурил глаза.
— Нет-нет, я придумал лучше! Давай похитим одного из их детей — Джейн или Роджера. Потом позвоним по телефону: принесете, мол, куропатку — получите ребенка. Вот это будет классно!
Они уж совсем было сошлись на этом плане, как вдруг Халиль-агабей тихо произнес:
— Нет, ребенка мне жалко — испугается, будет плакать. Давай лучше похитим самого Харпыра. Ему ничего не сделается. Жена вернет Яшару куропатку, и мы отпустим ее мужа.
Студенты были так увлечены, что позабыли обо всем на свете, а я так просто ног не чуял под собой от радости. Неужели я впрямь скоро получу свою куропаточку, бедную затворницу стальной клетки. Первым делом я пересажу ее в клетку из прутиков. «Я так боялась, что ты позабудешь меня, — скажет она. — Я уже совсем отчаялась». А я отвечу: «Как я могу позабыть тебя? Знаешь, как долго я тебя искал! Сколько препятствий одолел! Помнишь, как после долгого отсутствия ты вернулась ко мне, чтоб доказать свою любовь? Вот и я доказал тебе, как сильно люблю тебя. Чего только я не пережил! Меня били в полиции, истязали. Я даже стесняюсь рассказать, как они меня пытали. И все-таки мир не без добрых людей. Нашлись такие, что помогли нам проникнуть и сквозь запертые двери». А куропатка в ответ зальется звонкой песенкой: «Гак-губуррак, гак-губуррак, кьюи-кьюи-кьюи».
Я уносился мечтами под самые небеса, а когда спустился на землю, то чуть не заплакал.
— Да, — уже решительно повторил Халиль-агабей, — лучше всего похитить самого Харпыра. Надо как следует все продумать, чтобы как по маслу прошло.
31. КАК ПОХИТИТЬ ХАРПЕРА?
Рассказ продолжает Тургут
Наджи с волнением слушал нас.
— Откуда ж мы его похитим?
— Из собственной квартиры, — ответил Халиль.
— Как ты себе это представляешь?
— Очень просто. Ночью.
— Значит, так. Кто-то один позвонит ему в дверь, Харпер откроет. Первый сразу же ворвется в квартиру, следом за ним еще двое. Свяжем его по рукам... Глаза тоже завяжем?
— Конечно! Придется связать и жену, и детей. И рты им заткнуть, чтобы не подняли крик.
— Ты прав, жену и детей тоже надо связать. А ему свяжем только руки, иначе понадобится слишком много веревок. А на глаза нужна черная повязка. Обо всем надо заранее побеспокоиться. Поручим это Мурату Топраку.
— Я согласен, — отозвался Мурат, — но, чтобы купить веревку и черную ткань, нужны деньги.
— Будут у тебя деньги!
— Скинемся, ребята, все наличные сложим. Вот и хватит денег.
— Конечно, скинемся! О чем речь!
— Потом скомандуем ему: «Ну-ка, вперед!» Было б здорово, если б удалось раздобыть пистолет или даже два. Что это за похищение — без оружия! Он ведь наверняка станет сопротивляться, и жена тоже. Жены американцев все спортсменки, здоровые, хоть с виду и неженки. Значит, нужно два пистолета. Где их взять? Может, поговорить с ребятами из Средневосточного?
— М-да, на покупку пистолетов у нас денег не хватит.
— Стойте, стойте! И куда это вы несетесь со сверхзвуковой скоростью? Надо все обдумать не спеша, спокойно. До сих пор мы решили только два вопроса: откуда похитим? — из квартиры, когда? — ночью. Но во сколько? Какое самое подходящее время для похищений? Наверно, лучше всего после одиннадцати. До одиннадцати слишком рано. А может, в двенадцать или в полпервого? К этому времени все уснут, и Харперы уже наверняка лягут. Значит, в половине первого позвоним к ним. Вопрос: захочет ли он в такое время открыть дверь? Наверняка не захочет. Нужен какой-нибудь повод.
— Да, чтобы у него не возникло никаких подозрений. И повод должен быть достаточно убедительный. Можно, к примеру, сказать: «Мистер Харпер, нам нужна ваша помощь: наш товарищ серьезно заболел». Подойдет? По-моему, я здорово придумал. Так и скажем: «Помогите, пожалуйста!» Пусть это сделает Наджи, он лучше всех нас знает английский. Какую же именно помощь мы можем просить от него? Положим, так: «Наш товарищ Мурат Топрак отравился, его нужно срочно доставить в больницу. Отвезите, пожалуйста, на своей машине». В таком случае он наверняка откроет дверь, и мы ворвемся в квартиру...
— Послушайте, вы, ей-богу, ведете себя как дети. Если он согласится везти нас в своей машине, то зачем совершать похищение в квартире? Можно и по дороге. Один из нас сядет впереди, другой с якобы больным — сзади. Поравнявшись со зданием министерства сельского хозяйства, достанем свои пистолеты и скомандуем: «Разворачивайся!» Он спросит: «Куда?» А мы ответим: «Туда, где твоя матушка поджидает папашу». Разве так не лучше?
— Значит, так. Ночью под предлогом оказания помощи больному мы уводим его из дому и, как только подъедем к министерству сельского хозяйства... Значит, отпадает необходимость в веревках и повязке. Остается только раздобыть пистолеты.
— Как это отпадает необходимость? — вскинулся Мурат. — Очень даже нужны. Представьте себе: мы отъедем куда-то далеко от дома. Все равно придется связать этого негодяя по рукам и ногам, и глаза завязать надо будет, чтоб не видел, куда мы его ведем. Так что и повязка, и веревки будут нужны.
— Это не проблема. А пистолеты нам помогут раздобыть друзья из Средневосточного университета — у них связи с Девгенчем. Может быть, они даже пришлют кого-нибудь нам в помощь. Надо будет поговорить с кем-нибудь из их руководителей. Однако было б гораздо лучше не вмешивать Девгенч в это дело и достать пистолеты Где-нибудь еще. Неохота мне с ними связываться, честно говоря.
— Короче, первым делом надо раздобыть два пистолета, веревки и черную ткань для повязки.
— Давайте составим список, — предложил Мурат, — а то забудем.
Наджи взял листок бумаги и записал: «Два пистолета, веревка, повязка».
— Теперь приступим к самому главному: где мы его спрячем?
— У нас в деревне! — выкрикнул Эльван-чавуш, до сих пор
слушавший нас молча. И тут же понял, что сболтнул глупость. — Нет, у нас в деревне нельзя. Паршивец Карами мигом учует. Увидит, приехала машина, сразу догадается, чья она. Он ведь ее отлично знает. Прибежит к нам домой, и как бы мы ни скрывали, этот хитрый лис все равно пронюхает, что дело нечисто. Лучше всего поехать в Коюнлу. У нас в той деревне много знакомых. Приедем ночью, никто не увидит. Собаки, правда, будут лаять, но это ничего. Мы быстро войдем в чей-нибудь дом...
— Сколько километров до Коюнлу?
— К утру доберемся.
— Не годится! — сказал Мурат. — Бетти-ханым начнет волноваться, когда увидит, что муж долго не возвращается, позвонит в полицию. Мы и до Кырыклы не доберемся, как нас зацапают. Такой вариант отпадает.
— По-вашему, в деревню вообще ехать нельзя?
— Это крайне неосмотрительно. Где мы там оставим машину? Машина не игрушка, ее непросто спрятать. А как только обнаружат машину, то и на наш след нападут. К тому ж вы забыли о главном: нам ведь придется звонить ему домой, а может быть, и сделать сообщения по радио, в газетах: «Пусть возвратят куропатку, тогда и мы вернем Харпера». Все это возможно только в городе. Поэтому нам нельзя выезжать за пределы Анкары. Да и затеряться в городе легче, чем в лесу. Пока мы сами не объявимся, им нас не отыскать. Не имеет ли смысл спрятаться в каком-нибудь геджеконду на окраине? А еще лучше у кого-нибудь из друзей, которые, как и мы, снимают квартиру. Это еще надо будет как следует обмозговать. Итак, записываю: «Место, где мы должны спрятаться».
— Минуточку! Значит, мы спрячем его и спрячемся сами у кого-нибудь на квартире?
— Куда ж нам еще деваться?
— Лучше все-таки в геджеконду.
— Где именно? У тебя там есть знакомые?
— Ты прав, мы там никого не знаем.
— И еще, учтите: кто-то из нас, похитителей, должен уметь водить машину. Не можем же мы доверить ему руль на все время, да и машину потом придется перегнать в другое место, иначе полиция сразу обнаружит автомобиль и начнет искать нас в том же самом районе. Поэтому необходимо отогнать автомобиль куда-нибудь подальше, в противоположный конец города. Надо знать психологию полицейских, чтобы сыграть на их слабостях. Записываю следующий пункт: «Где оставить автомобиль?»
— Ну вот, — сказал Наджи, — картина проясняется. Как будто неплохо задумано. Однако, мне кажется, надо обязательно придать всему этому делу политическую подоплеку. Как-то несолидно получается — из-за одной куропатки поднимать этакую шумиху. Наши действия должны носить хотя бы символический характер. Мы воюем не просто за куропатку, а вообще против американского вмешательства в наши дела, против их баз, установок и вообще всей политики в Турции. Пусть это послужит уроком всему американскому персоналу, чья численность возросла до сорока тысяч человек. Это похоже скорей на оккупацию, чем на помощь. Не говоря уже о том, что под видом специалистов Америка наводнила нашу страну шпионами разных мастей и марок.
— Мы сформулируем это все в заявлении, которое сделаем для прессы.
— Да, надо хотя бы вкратце изложить нашу позицию.
— Непременно. Это будет нетрудно сделать. А пока продолжим разработку плана похищения. Нам придется скрыться вместе с Харпером, не так ли? Возникает проблема питания. Сколько человек останется с ним? Как минимум двое. Третьему придется оставаться на воле, чтобы поддерживать связь с внешним миром. А двое будут его сторожить. Один из этих двоих должен владеть английским. Скорей всего, Наджи. Ему же придется отнести записку Бетти-ханым: «Я жив. Чувствую себя хорошо. Верни куропатку. Целую».
— А денежный выкуп будем требовать?
— Мы об этом и не подумали.
— Давайте обсудим. По-моему, мы должны потребовать выкуп.
— Почему?
— Во-первых, у нас будут большие издержки. А во-вторых, совсем недурно получить с паршивой овцы хоть шерсти клок.
— Но если мы потребуем денежный выкуп, мы тем самым дискредитируем свои цели и запятнаем свою репутацию бескорыстных борцов за справедливость. По-моему, нам не следует примешивать к этому делу деньги. Разве что потребовать символический выкуп в один доллар. Но истинным символом должна стать куропатка. Мы так и будем мотивировать свои действия: «...насильственно, без согласия хозяев, узурпирована куропатка...» Каждому будет ясно, что на самом деле речь идет обо всей нашей стране, шпигованной американскими базами и установками. Если мы за всю нашу землю потребуем выкуп, то сумма будет исчисляться в миллиарды долларов.
— Нет-нет, выкуп не нужен! Даже один доллар не нужен. Земля родины не продается, ее цена измеряется не в деньгах. Мысли об отечестве и о деньгах несовместимы. Ни о каком выкупе не может идти речь! Только об одной куропатке.
— Хорошо! Видите, как много проблем нам удалось решить
разом. Однако многое еще не решено, в частности проблема питания. Как только мы подберем подходящее место для укрытия, надо будет заранее доставить туда запасы продуктов.
— Неужели мы погибнем от голода в огромном городе? По-моему, об этом даже говорить не стоит.
— Допустим, Харпер согласится вернуть куропатку и напишет записку жене, чтобы она сделала это. Записку вложим в конверт и отправим по почте. Его жена берет клетку с куропаткой и... куда же она пойдет? Кто примет у нее куропатку? Этот момент тоже надо обсудить заранее.
Эльван-чавуш снова вступил в разговор:
— Куропатку должны вернуть только нам лично, мне и Яшару!
— А где вы будете находиться?
— Вернемся в хан и будем ждать. Не тут же нам оставаться.
— Как же мы узнаем, вернули вам куропатку или нет? Как только кто-нибудь из нас появится у вас в гостинице, полицейские начнут слежку и всех нас переловят. Отпадает!
— Думайте, ребята, думайте, что делать!
— Я придумал! Да, куропатку должны отнести в гостиницу, после чего дедушка с внуком, взяв клетку, сразу же пройдутся по городу, по заранее намеченному маршруту. Наш связной увидит их и тут же сообщит нам, и мы отпустим пленника.
— Кстати, как именно и когда мы его отпустим?
— Тоже ночью. Завяжем глаза, выведем на улицу и где-нибудь на перекрестке скажем: «Иди, ты свободен! Но если посмеешь еще раз у кого-нибудь отнять куропатку, пеняй на себя. На первый раз ты легко отделался. Иди! А вздумаешь оглянуться — схлопочешь пулю в лоб!» Скажем так — и пускай себе катится. Да и нам придется сматывать удочки.
— Подведем итог. Этот паршивец написал записку жене. Она относит куропатку в гостиницу. Дед с внуком несут клетку в руках, проходят по определенному маршруту. Нам дают об этом знать, и мы ночью освобождаем заложника. Я вкратце записываю этот план.
— Давайте продумаем и другой вариант. Послушайте, вам не кажется, что этот тип немного не в себе? Разве он не вцепился в куропатку с одержимостью маньяка? Предположим, он так и не
согласится ее вернуть, не захочет написать жене. Что в таком случае будем делать?
— Точно. Он запросто может начать брыкаться.
— М-да...
— А вдруг нам так и не удастся его переломить, тогда что — кокнуть?
— Нет! Ни за что!
— А что же делать? Если он упрется на своем? Если его не возьмешь на испуг? Мы его поколотим, а он пуще прежнего упрется. К тому ж он смекнет, что мы его все равно не собираемся прикончить.
— А пускай поголодает, мерзавец! Он ведь, кажется, курит трубку, так мы его оставим без табачка.
— Можно, конечно... Но едва ли нам удастся его быстро сломить. Такие дней по десять голодают, и ничего им не делается. И без курева может легко обойтись.
— Зачем нам, собственно говоря, чтобы он написал записку? Разве его жена ради свободы мужа не отдаст куропатку добровольно? Она и одного дня ждать не станет. Это он вцепился в куропатку как ненормальный, а ей она вовсе ни к чему. Поэтому, хочет он или не хочет, Бетти-ханым принесет куропатку. Вот увидите...
— Ты, пожалуй, прав.
— Но есть другая проблема. Я только сейчас подумал об этом. Допустим, мы его освободили и он ушел. А что потом?
— А что должно быть потом? Ничего.
— Мы-то куда денемся? Останемся в том же месте?
— Нет! Зачем нам там оставаться?
— Вернемся на эту квартиру?
— Да.
— Вот тут-то нас и заграбастают. И, тейленьких, прямиком в полицию.
— Это как пить дать.
— Запросто!
— Как же тогда быть?
— А вот как: похищение совершим не мы.
— Кто же?
— Мы вообще никуда из дома выходить не будем. План разработаем самый подробный, окажем необходимую помощь, но похищение совершат абсолютно другие люди.
— Думаешь, если посторонний среди ночи позвонит Харперу в дверь, он, как дурак, побежит открывать?
— Нет, в дверь позвоним мы. Никому другому он ее не откроет — Зто ясно. Все остается как прежде: мы звоним в дверь, говорим, что наш товарищ сильно заболел и нуждается в помощи, он открывает и...
— Ив квартиру врываются несколько неизвестных. Откуда они взялись? Подозрение первым делом падает на нас. В полиции нас так отделают, что хочешь не хочешь, а выдашь имена. Если же они не из числа наших знакомых, то как проникнут в подъезд? Как сядут в машину? Кто притворится больным?
— Эх, только напутали.
— А почему надо непременно похищать его из квартиры? Можно и около дома, рано утром, когда он собирается ехать на работу. Ребята заранее проникнут в его автомобиль, притаятся на заднем сиденье. Он садится, они — пистолеты к его затылку: «Езжай, куда прикажем».
— Вокруг полно народу. Он поднимет вопль. Мало ли что есть пистолеты. Кто из вас мог бы убить человека?..
— А пусть похитители приезжают на своем автомобиле.
— Ну и запутали ж мы все, ребята! Я и не думал, что партизанить так сложно. Ничего у нас не получается. Надо начинать с самого начала. Это ведь вам не детская забава.
— Мне пришла такая идея: прежде чем отпустить заложника, мы потребуем гарантий безопасности. Выдвинем условие: по отношению к нам не должны применяться никакие насильственные меры. Пока нам этого не гарантируют, мы его не отпустим.
— Кто тебе даст такую гарантию?
— Полиция.
— Ха-ха, жди гарантий от нашей полиции!
— Но ведь наша история получит самую широкую огласку. Ею заинтересуются и премьер-министр, и все министры, и президент государства. Не пройдет и получаса, как американский посол доложит обо всем президенту Джонсону. Такая буча затеется! Местная, зарубежная пресса, радио, телевидение только об этом и будут талдычить. В меджлисе начнутся дебаты. Назмийе-ханым сделает заявление: «Я лично знакома со стариком и его внуком, они были у меня в доме...» Я думаю, что гарантию нам дадут. Само правительство даст.
— А не даст — так мы его не отпустим.
— До каких пор?
— Пока все-таки не дадут гарантию.
— Всю полицию поднимут на ноги, начнутся облавы, проверки. Нам очень трудно будет оставаться незамеченными, тем более что надо и поесть вовремя, и помыться. Хозяевам дома, в котором мы найдем убежище, мы будем в тягость.
— Да, это уравнение с тысячей неизвестных. Надо подробнейшим образом все взвесить и продумать. Спешка только погубит нас. Надо учесть каждую мелочь, каждый возможный вариант.
Поужинали мы поздним вечером, после чего Наджи проводил Эльвана-чавуша и Яшара в гостиницу на Саманпазары. А мы заново стали обсуждать план похищения.
32. МИЛОСТИ ПРОСИМ, ДЯДЯ ХАККЫ!
Рассказ продолжает Тургут
Вы только подумайте — сам генерал Хаккы нагрянул вдруг к нам в гости, в нашу холостяцкую берлогу!
Сема-ханым позвонила в дверь и сказала, что меня зовут к телефону. Было около пяти. Незадолго перед тем мы с Халилем вернулись из университета. Сегодня должны были начаться занятия. Наши с Халилем факультеты находятся поблизости друг от друга, и мы вместе ходим на занятия и вместе же пошли на торжественный митинг по поводу начала учебного года. Однако торжественного митинга не получилось, а получилось черт знает что. Над головами собравшихся то и дело вздымались сжатые кулаки. Декан выступил с таким заявлением:
— У нас есть основания подозревать, что в ваши ряды проникли смутьяны и подстрекатели. Не поддавайтесь провокациям! Подумайте, прежде чем выкрикивать лозунги, смысл которых вы еще не осознали до конца. Как вы не понимаете, что стали жертвами злого умысла...
Его перебили на полуслове:
— Долой фашистов!
— Долой американский империализм!
. — Долой врагов свободы и братства!
, — Долой финансовую олигархию!
— Да здравствует турецкий народ!
В актовый зал ворвались полицейские. Что тут началось! Нас закидали бомбами со слезоточивым газом, били дубинками, даже девушек, троих ранили. Многих арестовали.
Никаких занятий, конечно, не состоялось. Мы с Халилем вернулись домой ужасно расстроенные. Как-то не верилось, что все может наладиться. Впереди целый учебный год, а спокойствия в университете едва ли удастся добиться. Многие из наших ребят арестованы, кто-то даже, возможно, убит...
Вот каким неприятным размышлениям мы предавались, когда к нам пришла Сема-ханым.
Я был очень рад ее видеть.
. — Тебя кто-то спрашивает по моему телефону, — сказала она. Мы с Халилем переглянулись. Может быть, не надо было открывать дверь, чтобы никто не знал, что мы дома? «Интересно, кто бы это мог быть?» — подумал я.
— Тургут у телефона, — сказал я, взяв трубку.
— С вами говорит подполковник Сами из генерального штаба. Я звоню по поручению господина генерала. Он приедет к вам примерно в половине седьмого. Будете ли вы дома в это время?
— Сегодня в половине седьмого? — уточнил я.
— Так точно, в половине седьмого.
— Милости просим! Будем рады его видеть.
Вот это да! Только исключительные обстоятельства могли заставить генерала самолично явиться ко мне на квартиру. Я просто ума не мог приложить, чему обязан такой честью. Я знал, что Халиль поджидал меня с нетерпением, и не стал задерживаться у Семы.
— Звонили от генерала, — сказал я ему, вернувшись. — Сегодня в полседьмого он сам пожалует к нам!
— Генерал Хаккы? Самолично?
— Вот именно.
— Значит, что-то случилось.
— Я тоже так думаю.
— Ладно, посмотрим, что он скажет. Осталось не так уж долго. ждать. Надо успеть прибраться в квартире. Кофе у нас есть. В крайнем случае можно приготовить ему оралет. (Оралет — напиток, приготовленный из цитрусовых.) Он ведь приедет как раз к ужину. Если задержится, скажем, что собирались выйти куда-нибудь перекусить, и предложим отужинать вместе с нами. Он наверняка откажется. Но если вдруг согласится, то, будь уверен, поведет нас в один из лучших ресторанов и угостит за свой счет.
— И не рассчитывай. Дядя становится все прижимистей и прижимистей. Не так давно он купил новую квартиру в двести квадратных метров рядом с ботаническим садом. Теперь расплачивается в рассрочку. Едва ли он поведет нас ужинать. Если же согласится покушать вместе с нами, то расплачиваться придется нам самим.
— Тогда скажем, что собирались ужинать дома...
Звякнул электрический звонок. Это вернулся с занятий Наджи. вскоре пришел и Мурат. А тут как раз почтальон принес телеграмму из Тосйи от Экрема: он сообщал, что завтра приедет.
Мы все умылись, переоделись. Наджи сел за стол доделывать Какое-то задание, а мы стали наводить порядок в квартире.
Стряхнули пыль с кресел, вытерли столики. Ровно без двадцати семь явился генерал. Он был как никогда сух и натянут. Обычно при встрече он меня обнимал, целовал, а сейчас ограничился холодным рукопожатием. Даже в глаза не посмотрел. Ребятам он тоже весьма холодно кивнул.
«Ну что, что могло случиться?» — ломал я голову. Я предложил дяде кресло, а сам устроился в другом напротив него. Хорошо, что у Мурата оказалась пачка «Мальтепе», он ее открыл и предложил генералу закурить. Халиль принес пепельницу.
— Как поживаете, господин генерал? — спросили мы. — Надеемся, у вас все в порядке.
— В порядке, — коротко отозвался он. — А как поживаете вы?
— Спасибо, хорошо. Вот получили нынче несколько ударов дубинкой.
— От кого?
— От полицейских. Ворвались в университет, стали дубасить всех налево-направо, и парней, и девушек. Троих ранили. Насилу нам удалось вырваться из этого побоища.
— А вы случайно не стреляли в полицию? — спросил генерал. — У вас не было при себе оружия?
Наджи засмеялся:
— Откуда бы ему взяться?
— Однако мы за себя не ручаемся, — сказал Мурат тоже с улыбочкой. — Если так будет продолжаться, наверняка обзаведемся оружием.
— Вы что, не соображаете, куда вас может завести по этой кривой дорожке?!
— Наш декан в своем выступлении сказал то же самое.
— И наверно, он вас немного подуськивает? Мы с недоумением взглянули на генерала.
— Не-е-ет, наш декан не подуськивает нас! Студенты любят его. Генерал затянулся сигаретой, некоторое время молчал. Мы тоже
молчали. Ни мы, ни он не решались начать разговор об истинной причине его визита. Наверно, мне первому следовало спросить его, имел ли он беседу с Сабахаттином и чем это кончилось.
— Да, дядя Хаккы, — начал я, — как только ваш адъютант позвонил нам, я решил спуститься в квартиру полковника Сабахаттина и испросить у него позволения принять вас.
— Нам без его позволения шагу нельзя ступить, — язвительно добавил Наджи.
Генерал погасил окурок и, постукивая пальцем с перстнем о подлокотник кресла, спросил:
— Ну, так чем закончились ваши дела? Вы уже близки к завершению?
— О чем вы, дядя?
— Веревки достали?
Мы переглянулись.
— О чем вы, господин генерал?
—. Веревки, спрашиваю, достали? И черную повязку на глаза?
— Ни-че-го не понимаем!
— А пистолеты? Подыскали ли место для убежища?
Мы недоумевали — о чем он говорит? Как он мог узнать о нашем вчерашнем разговоре? Неужели кто-то из нас оказался предателем, продажной шкурой? У моих товарищей лица сделались мрачней тучи, в каждом из нас пустило росток крохотное семя подозрения, и этот росток быстро набирал силу. Ну-ка, что еще скажет генерал?
— На какой день вы назначили похищение Харпера?
— Никак не возьмем в толк, о чем вы толкуете, господин генерал, — первым нарушил молчание Мурат. — Может быть, полковник из службы безопасности сообщил вам ложные сведения о нас?
Генерал бросил на Мурата взгляд из-под нахмуренных бровей.
— У нас есть собственные средства, чтобы узнать истину, — ответил он