Стеван Сремац — Зона Замфирова (русский)


Чтобы посмотреть этот PDF файл с форматированием и разметкой, скачайте его и откройте на своем компьютере.

1

СТЕВАН СРЕМАЦ


Зона Замфирова


Роман


(серб.)


ГЛАВА ПЕРВАЯ


в которой описывается душещипательная сцена между подмастерьем Коте и учеником
Поте, затем дом богатого купца хаджи Замфира и, наконец, портрет героини романа.


В ювелирной мастерской Мане трудят
ся подмастерье Коте и ученик Поте. Оба углубились
в работу. Подмастерье заканчивает серебряный мундштук, заказанный неким Миле, по
прозванию Неженка, первейшим в их околотке, да и, пожалуй, во всем городе франтом и
прожигателем жизни, а головастый и вихрас
тый ученик Поте сопит над серебром: чистит
заячьей лапой старые сережки, складывая их перед собой в кучку. Оба трудятся не
разгибая спины. Коте что
-
то насвистывает, а Поте, вдруг позабывшись, затягивает себе
под нос:

Вечерком видал я, Зона,1 Тебя во садочк
е...

Подмастерье Коте откладывает в сторону мундштук и смотрит на ученика.

Но Поте, увлекшись, точно тетерев, тянет своим высоким серебристым голосом дальше:

Во садочке, где ты, Зона,

Переодевалась. Гей, гей, леле, Зо...

Звонкая затрещина прерывает песе
нку, Поте роняет заячью лапу и серьгу и удивленно
смотрит на Коте.



За что, братец, бьешь?


покорно спрашивает он, потирая ладонью затылок.



Ишак безмозглый, разве можно петь в лавке?


спрашивает подмастерье.

Поте обалдело таращит глаза и щупает го
лову: не идет ли кровь?



Где и у кого ты научился этой песне, ишак? Поте молчит, трет горящий затылок, и
ему кажется,

будто он втирает целительный бальзам.



Говори, кто тебя научил?


настаивает подмастерье и не слышит ответа.


Он будет
еще о Зоне п
есни петь! Да как ты смеешь!

1 Перевод стихов в романе «Зона Замфирова» В. Корчагина.

Поте конфузливо опускает глаза.



Ну...


продолжает подмастерье Коте,


значит, ты видел, как она в огороде
переодевает рубаху и шитую золотом антерию? Гм
-
м...


хмыкает

он и дует себе под нос,
укоризненно покачивая головой.


Где ты ее видел? Говори, желторотый паршивец!



Не видел я ее, братец Коте,


шепчет стыдливо Поте,


как смею я смотреть на дочь
чорбаджи?! Просто пел, о чем поют в городе.



Ух!


крякает подмаст
ерье и замахивается еще раз, но опускает руку, увидя, как
перепуганный Поте, точно черепаха, втягивает голову в плечи, чтобы смягчить удар. Коте
отворачивается, пряча улыбку; ему смешно при одной только мысли о том, какую мину
скорчил бы Поте, и в самом де
ле подсмотрев сквозь щель в заборе сцену, описанную в
песне.

Не получив затрещины, Поте медленно выпрямляется, опускает плечи, боязливо
оглядывается, поднимает с пола заячью лапу и серьгу, шмыгает носом и снова берется за
работу, так толком и не поняв, за
что его ударили. Тому причиной, возможно, было
твердое убеждение, что затрещины непременная принадлежность жалкого положения, в
котором находится всякий ученик. А тумаками кормили его круглый год. Не было дня,

2

кроме рождества, пасхи и феодоровой субботы (к
огда он причащался), чтоб Поте не
получил затрещины или в мастерской, или у источника. Поэтому, позабыв вскоре о
затрещине, Поте закончил работу, положил перед собой скудный ужин, кусок хлеба и
порядочный ломоть печеной тыквы, перекрестился и принялся есть
, прикидывая в уме,
сколько ему осталось дней до того, как он станет подмастерьем. «А там,


думает
фаталист Поте,


отольются мои слезки, расплатится за все новый ученик. Отведу душу.
Уж попомнит подмастерье Поте!»

Так, поедая печеную тыкву, утешаясь и зара
нее радуясь, размышляет Поте. Потому он и
не слышит, когда подмастерье спрашивает его снова, у кого он научился этой песне.

Ответа Коте не дождался.

Впрочем, спрашивать мальчишку, где он слышал песню и у кого научился ее петь, Коте не
следовало, а тем боле
е сердиться, ведь песенка была весьма популярна и распевалась во
всем городе. И если бы подмастерье Коте чуть
-
чуть пошевелил мозгами, он вспомнил бы,
что ученик научился песне от него самого, подобно тому, как он, Коте, научился от
мастера Мане. И, кстати
, если так уж все выскочило из головы у подмастерья, ему надо бы
помнить полученную неделю тому назад оплеуху от мастера Мане, когда в его
присутствии он запел именно эту песенку. Поэтому Коте в присутствии мастера больше и
не пел. Не запел бы ее сейчас и
ученик Поте и не получил бы, ни сном ни духом не
виноватый, затрещины, если бы не насвистывал ее подмастерье. Короче говоря, в то
время, когда начинается наша повесть, это была самая модная песенка. И к тому же она
обладала необычайной прилипчивостью; тот,

кто слышал ее хотя бы раз, уже не мог от
нее избавиться. Стоило вечером улечься в постель, как тотчас в ушах рождались знакомые
звуки и на язык просились слова, а проснувшись поутру и надевая шлепанцы, тут же
начинал мурлыкать: «Вечерком видал я, Зона...»

Пели ее все, женатые и холостые, юные сорви
-
головы и старые ловеласы. Даже такой
прозаичный человек, как чир1 Моша Абеншаам, после выгодной сделки или когда
удавалось кого
-
нибудь надуть и объегорить при обмене денег, даже он, потирая руки,
напевал эту пес
енку. Впрочем, и вы, уважаемые читатели, без различия пола и возраста,
звания и занятия отлично знаете песню о красавице Зоне. Но есть и то, о чем вы понятия
не имеете и узнаете, лишь прочитав нашу повесть, а именно


о ком была сложена эта
песенка. Песня
родилась в народе, и один бог ведает, кто первый ее запел и о какой Зоне
думал, когда ее сочинял! И кто знает, как давно и в каком далеком краю Сербии черная
земля и зеленая травка покрывала сочинителя этой песни и предмет, вдохновивший его на
ее создание!

Об этом автор не может вам сказать, потому что и сам этого не знает, однако
ему известно другое: кто бы и где бы ни пел эту песню теперь, когда развивается наша
повесть, он думал только об одной Зоне, о красавице Зоне, Зоне Замфировой.

* * *

Зона была д
очерью известного богача


чорбаджи Замфира, уважаемого купца, некогда
всесильного туза. 1 Ч и р


господин (искаженное греч.).

Долго еще рассказывали, каким могучим человеком был чорбаджи Замфир: такой
силы, такого величия теперь и в помине нет!

В турецкие времена запросто к самому
паше хаживал, днем ли, ночью всегда был желанным гостем во дворце. Да и паша
частенько с ним советовался. Сколько они вместе одного кофе выпили, сколько трубок и
кальяна выкурили, сколько анисовой водки извели и во дво
рце паши, и в господском доме
Замфира! Да и не с одним пашой


несколько их сменилось на его веку! Замфиру под
силу и человека с виселицы снять, будь желание и охота пустить в ход свое влияние. А о
менее крупных вещах и говорить нечего. Любую учиненную гяу
рам обиду он шутя
исправлял, стоило только взяться за дело. Пойдет к паше, доложат о нем. Паша тотчас
пригласит к себе. Войдет Замфир, поклонится, паша предложит сесть. Принесут кофе,
трубки, они пьют, покуривают. Паша заводит разговор, начинает расспрашив
ать. Замфир
отмалчивается, только сердито буркнет в ответ, потягивает себе кофе, пускает густые
клубы дыма, смотрит в сторону, куда
-
то в окно. Паше становится скучно. Опять

3

закуривают трубки, слуги приносят новый кофе, а Замфир как в рот воды набрал. Паша
уже беспокоится.



Чего молчишь, чорбаджи Замфир?



Так... Ты спрашивай, паша, я отвечу,


говорит Замфир, словно бы услужливо,
смиренно, но в то же время холодно.



Разве я не спрашивал? А ты все молчишь. Замфир пожимает плечами, выпускает
гу
стой клуб

дыма и снова смотрит куда
-
то в окно.



Какой прок, уважаемый паша, говорить?


тянет после долгой паузы чорбаджи
Замфир.


Кому жаловаться?


Потом снимает феску и утирает лоб.

Приносят по третьей чашке кофе, собеседники закуривают по третьей
трубке, и только
тогда чорбаджи Замфир малость смягчается и рассказывает, какое горе бедняка привело
его к паше. Пожалуется на несправедливость: на разнузданность аскеров или
пристрастное решение суда, на унижение достоинства или притеснение веры и заявляе
т,
что принес ключи от своего дома, оставляет ему в наследство всю челядь и усадьбу, и
пусть паша либо принимает ключи, либо поможет данной ему властью. Паша
оправдывается, обещает все сделать, а слово у паши твердое, это чорбаджи Замфир знает.



Чтоб до
ставить тебе удовольствие, чорбаджи Замфир, и это сделаю!


говорит паша.
И все.


Паша ведь тоже знает, что делает; ему известно, что Замфир сила и в Стамбуле. Он
сменил или, как там говорят, «низложил» трех пашей. Для этого ему даже не
потребовалось самом
у туда ехать. «Стоит отбить по телеграфу в Стамбул


и паша уже
бывший»!


говорили горожане, бахвалясь силой и могуществом чорбаджи Замфира.

А могущество его шло от несметного богатства. Кто сочтет его хутора?! Впрочем, зачем
читателю мотаться по полям и
урочищам, достаточно поглядеть на его усадьбу, на дворец,
а он выше и лучше, чем у самого паши! Стоит в тесной кривой улочке, неподалеку от
церкви. Уже большие ворота, сплошь унизанные рядами гвоздей, с огромным кольцом,
говорят о богатстве хозяина. Четыре
хэтажный, просторный дом издали бросается в глаза
путнику, среди прочих строений он выделяется своими верандами, множеством высоких
труб и окон со ставнями. В дом поднимаешься по лестнице с широкими ступеньками.
Двор просторный. Перед домом небольшой палис
адник, так называемый «девичий
цветник»


со всевозможными цветами: розами, гвоздиками, лилиями, и кто знает еще
чем! Только красавице Зоне известно, какие цветы растут в ее палисаднике, она сама за
ними ухаживает. Во всякое время года что
-
нибудь да цветет
, и всегда перед домом
Замфира приятный аромат.

Во дворе растут два старых граната, черноплодная широколистная шелковица, несколько
айвовых деревьев и две маслины, которые пользуются особой любовью старого чорбаджи
Замфира. В мае, когда маслины цветут, он
любит сидеть на разостланном коврике;
покуривает, дает распоряжения, бездумно попивает кофе и только время от времени
встает, поднимает нос, как борзая, берущая след, притягивает руками ветви маслины и
вдыхает аромат ее желтых цветов. Запах маслины пьянит
его и завораживает. Далекие
воспоминания будит в нем этот восточный гаремный запах желтой цветущей маслины. И
чорбаджи Замфиру вспоминается звон бубна, восточные наряды, миндалевидные большие
глаза, чадры и песня, которую когда
-
то в сербской слободе пели т
ихо
-
тихо, чтоб не
услышали турки, о молодом гяуре и о некой Зейне! Старого Замфира охватывает
сладостная грусть и, сидя под цветущими маслинами которые и в то время так же
благоухали, он тихо сокрушается о своей ушедшей молодости. Несколько дн
ей,
пока цветут маслины, чорбаджи Замфир неохотно покидает дом и редко выходит в город.
Сидит, курит, пьет кофе, ликер, дает распоряжения, советы, бранит, но и когда сердится
или кого отчитывает, расположение духа все равно у него хорошее.


4

Это был старый с
ердцеед, неоднократно фигурировавший в песнях рядом с именами
многих женщин, ныне уже добронравных и примерных старых матрон. Молодежь нынче
не поет этих песен, а если и поет, не знает, о ком они сложены.

И сейчас, даже в преклонном возрасте, хаджи Замфир
не прочь кольнуть какую
-
нибудь
свою прежнюю пассию.



О
-
о
-
о, Мада!


восклицает он, повстречавшись со своей старой знакомой.


Где твоя
краса?!



Э, хаджи,


отвечает Мада,


прошло наше времечко!..



Прошло, Мада! Улетели молодость и красота, точно ласт
очки осенью...



Э
-
э
-
э, ласточки весною возвращаются, а молодость и красота


никогда...

За домом большой двор, за ним тенистый сад, выходящий к церковной ограде; в саду


калитка, через которую Замфировы ходят в церковь на утреню и короткие молитвы. Во
дворе несколько амбаров для кукурузы, печь для хлеба, конюшни, большой сарай; в сарае
две обычных повозки и фаэтон, правда, старинного образца,


ни дать ни взять египетская
колесница с библейских картинок, которая вместе с фараоном потонула в тот роковой
д
ень в Красном море, но если я добавлю, что во всем городе только еще у паши был такой
фаэтон и ни у кого больше, вы представите себе подлинную картину богатства,
несметного богатства чорбаджи Замфира.

Тут же, во дворе, помещение для слуг и кухня. Кухня, ка
к и полагается, чуть в стороне от
купеческих палат, чтобы не доносился запах готовящихся блюд. В кухне охотнее всего
проводят время как слуги, так и домочадцы. Кухня


любимое и, так сказать, самое
теплое место в просторных хоромах чорбаджи Замфира. Порой
на чашечку кофе туда
заглядывает и сам хозяин. В этом случае все обычно выходят, остаются только двое из
тех, кто помоложе, мужчина и женщина, стоят столбами в ожидании приказа еще что
-
нибудь подать. Но большую часть дня в кухне толчется и судачит бабь
е. Сидят на
крестьянских, грубо сколоченных треногих табуретках, на каких обычно работают
башмачники, попивают целый день кофе, грызут жареные тыквенные семечки или
кукурузные хлопья, да еще ради удобства скинут лишнюю одежду, останутся в одних
рубахах и ш
альварах и слушают, что нового по соседству, в околотке и в городе,
переберут косточки всем, никого не забудут. Соберется на свободе своя и соседская
челядь, и пойдет веселье: хохочут, визжат, кричат: «Чтоб тебе пусто было!» А порой,
разыгравшись, давай шв
ырять друг в друга шлепанцами, но стоит войти мужчине, сразу
же замолкают и принимают серьезный вид, словно ничего и не было, мол, я не я и хата не
моя! Из этой кухни вышли замуж пять девушек


приемных дочерей. Полюбили
дворовых парней чорбаджи Замфира, п
овенчались, стали хозяйками, женами мастеров, но
продолжают чувствовать себя здесь как в родном доме. И когда прислуживают и
угождают хаджи Замфиру, не считают себя челядью, как это бывает там, на холодном,
бездушном Западе, а свояками, хозяйской родней. И

величают его не иначе, как чорбаджи,
хаджи или дядей, а жену его Ташану


хозяйкой или тетей, а общую любимицу Зону


просто Зоной. Словом, отношения самые патриархальные и сердечные. И хотя чорбаджи
Замфир как с турками, так и с сербами в городе кичлив и

тверд, дома он мягок, покладист,
смотрит на всех как на своих детей. Заглянет, бывало, в кухню, чтобы раскурить трубку, и
скажет: «Ну
-
ка, Мада, дочка, сунь
-
ка мне коралл в трубку, да покрасивей! А я уж погуляю
на твоей свадьбе! Ха
-
ха
-
ха!»


и засмеется и
ущипнет румяную, как наливное яблочко,
щечку или похлопает по пышному плечику, затянутому узким еле
-
ком, который того и
гляди лопнет. И если в это время нагрянет вдруг в кухню хозяйка Ташана, которую хаджи
Замфир, хоть и прогнал трех пашей, все же чуть поб
аивается, он тотчас, напустив на себя
серьезность, как ни в чем не бывало, переведет разговор на другое, начнет давать
наставления и даже малость побранит: «Выйдешь замуж, хозяйкой станешь, честь надо
беречь. Честь, она такая, не велика с виду,


и раздвине
т два пальца, потом поднимет
брови и многозначительно протянет,


но большой капитал!» И когда девушка выйдет
замуж, Замфир и тогда не оставляет молодуху без попечения, следит за тем, как она себя

5

ведет, и время от времени навещает; возможно, это и

дало повод каким
-
то
бездельникам сложить частушку о чорбаджи Замфире и красавице Цвете, которая поется и
поныне:

Цвета господину ракию подносит, Цвета господину даст, что тот ни спросит. Господин
хмелеет


Цвета так и млеет, Господин смеется


Цвета та
к и вьется!

Чорбаджи Замфир не раз слыхал эту частушку и нисколько не сердился. Может быть,
потому, что он умел радоваться жизни и был охотник до песни. Любил засыпать и
просыпаться под пение, любил летом после обеда улечься на веранде отдохнуть,
подремать

и послушать тихую песню, и домочадцы, зная это, тихонько затягивали:

Пой, соловушка, да без крику, Не буди моего владыку, Сама его усыпляю


И сама
будить желаю...

А чуть проснется, бегут сломя голову к нему на веранду. Одна несет на подносе кусочек
стамб
ульского рахат
-
лукума, стакан воды и рюмку анисовой, другая


тазик, кувшин и
полотенце. Замфир умоется, вытрет руки и лицо, обычая ради покряхтит, поохает: «Ой,
горюшко!»


посетует на жизнь: «Хоть бы уж смерть пришла поскорей, надоело
мучиться... Собачья

жизнь!» Пожалуется на свое бренное существование, потом возьмет
рахат
-
лукум, пошутит с девушками, спросит их, есть ли что послаще рахат
-
лукума.

Одним словом, вел себя как настоящий барин, и в доме у него


точь
-
в
-
точь как у паши.
Куда ни глянешь


все на
барскую ногу. Уже в прихожей чего только не увидишь:
медные тазы, кувшины, блюда, серебряные шандалы, тарелки, подносы (в полтора метра
ширины), кубки, мангалы; и чего
-
чего только тут нет, и все из серебра или луженой меди!
Сколько же работы было у девушек
, пока они всю утварь не доведут до блеска, так что все
сверкает, и кажется, будто само солнце спустилось и размножилось. А в комнатах! От
роскоши в глазах рябит! Всюду пиротские, чипровацкие и ангорские ковры, перламутром
отделанные стамбульские лари, бит
ком набитые шелками и бархатом; на стенах оружие


подарки пашей и турецких военачальников. Вдоль стен низкие диваны. По субботам
и в канун праздников зажигаются дорогие серебряные лампады. Висят они перед
русскими иконами в богатых окладах, а три неуга
симые горят перед самой большой
иконой


из Иерусалима. Привез ее в свое время отец Замфира из паломничества, куда
брал и своего десятилетнего сына Замфира, которого потому и величают хаджи Замфир.

Но у хаджи Замфира есть еще одно сокровище,


то, чего ни к
упить, ни приобрести
нельзя, то, что посылает человеку сам господь бог и что далеко не у всякого чорбаджи
имеется. Это его младшая дочь, его любимица, красавица Зона, Зона Замфирова. Все дети
Замфира были красивыми, вышедшие замуж дочери красивы и до сих п
ор, но Зона самая
из них красивая. Глаза точно бархат, волосы что шелк, губы


коралл, зубы


жемчуг, а
стан


тростинка, словом, мамино золотко. Именно о ней думал каждый, когда запевал
песенку «Вечерком видал я, Зона...». Впрочем, разве только эту? Любую

другую песню
заведут, в которой только поминается девушка и любовь, все обязательно думают о Зоне,
Зоне хаджи Замфира. И она знала это и, как всякая писаная красавица, да к тому же еще и
богатая, была капризна, суетна, немилосердна, и даже, можно сказать,

сидел в ней какой
-
то демон. Не было человека, который бы не обернулся, не посмотрел ей вслед, когда она,
точно пава, плыла по городу. От полковника до унтера, от пожилого начальника полиции
до безусого практиканта, от мастера до ученика


все жадно ели ее

глазами и всегда
находили повод, чтобы обернуться и поглядеть в ее сторону. И даже старый председатель
суда, ушедший на пенсию, которого молодые чиновники между собой звали Котом


и
он неизменно глядел ей вслед, а когда его укоряли и поддразнивали, он оп
равдывался,
уверяя, что ему совсем не до проказ, просто при встрече с Зоной екает сердце:
вспоминается, дескать, его Елизавета


ей сейчас было бы столько же лет. И снова
обернется и поглядит на Зону, которая идет в своей зеленой атласной шубке и алых
шаль
варах, выглядывавших на два
-
три пальца из
-
под желтой сатиновой юбки в цветочек.

Одну ее в город не отпускают, а только в сопровождении по меньшей мере, полдюжины
теток. На ходу она слегка покачивается в стане, делает мелкие шажки, голову гордо

6

вскидывает в
верх и немного вперед, как водяная змея, которая плывет по воде, подняв
голову.


Весь базар глядит ей вслед


и прохожие, и те, что сидят на порожках и ступеньках и
шьют платья, юбки или ватники; глядят люди, качают головой, ударяют себя кулаком в
грудь, в
здыхают и снова принимаются за шитье.

И сколько раз Манасия, по прозванию Ухарь Мане, серебряных дел мастер, этот хват и
повеса, которому не подберешь пары,


сколько раз, когда мимо проходила Зона
Замфирова, в упоении хлопал кулаком по серебряной табакерке

необычайно тонкой
работы и сгибал ее. А потом, бросив работу, брался за табакерку и, закурив, пускал густые
клубы дыма и долго
-
долго, погрузившись в мечты, смотрел, тараща глаза, как она идет по
базару. И ему казалось, что за красивой и гордой Зоной Замфи
ровой тянется след: длинная
зеленая полоса от шубки, желтая от юбки и алая от шальвар...


ГЛАВА ВТОРАЯ


В ней описывается серебряных дел мастер Манасия, известный под именем Ухарь Мане,
или просто Манна, который, хоть этот роман и не озаглавлен его име
нем, в какой
-
то
мере является главным героем романа


Если Зона гордилась тем, что люди оборачивались на нее, то легко себе представить, как
льстило ее самолюбию внимание мастера Мане. Потому что и молодой человек был
писаный красавец. Шел ему двадцать тре
тий год. Он очень рано завел собственное дело.
Уже несколько лет назад открыл мастерскую. Но его призвали на военную службу, и
мастерскую пришлось закрыть. Отслужив срок, Мане вернулся и снова взялся за дело.
Мастер он был отменный, только бедный, и все же

разница между первой и второй
мастерской, открытой позже, сразу бросалась в глаза. Первая была и меньше и скуднее,
вторая


и больше и богаче. В первой не было даже двери, а лишь опускающийся
ставень, и мастер Мане с ловкостью обезьяны впрыгивал в мастерс
кую через окно. После
известного времени он проделывал это с необыкновенной легкостью и даже изловчился на
лету скрещивать ноги и сразу, как выразились бы наши старые писатели, в мгновение ока,
садиться по
-
турецки. А перед тем как впрыгнуть в свою мастерск
ую, он самолично
подметал перед ней, задирая идущих с ведрами от источника девушек, или
перекидывался остротами

с соседом напротив, и для молодых девиц это было все равно что Сцилла и Харибда для
древних мореплавателей. В мастерской никто больше
поместиться не мог, поэтому
поначалу Мане не держал даже ученика и работал один: и торговал, и следил за тем, чтоб
в базарные дни ничего не утащили. Пять дней он ремесленничал, а на шестой, в субботу, в
базарный день, вел торг с окрестными крестьянами, про
стоватыми молодками и
девицами, которые как увидят его


а был он одно загляденье,


так и забудут, зачем
пришли и что им нужно...

Так вот, когда после военной службы он вторично открыл мастерскую, клиентов стало
гораздо больше. Ему уже не было нужды впрыги
вать в окно, и он с важным, полным
достоинства видом проходил в дверь. Остановится этак на пороге, выбранит молодых,
дескать, нельзя нынче на них положиться, и только потом войдет. Взял и ученика,
который после славы хозяина вот уже полгода ходит лохматый,

без шапки и все не может
вспомнить, где он ее потерял. Теперь Мане в состоянии держать и подмастерья


лавка
полна товару, и заказы он получает ежедневно. Раньше, в первой лавчонке, он изготовлял
только простенькие кольца, браслеты, колокольчики, бубенчик
и и чинил ломаные
мундштуки да помятые табакерки, а сейчас мастерит и хорошие, дорогие вещи, скажем,
серьги, подносы, поясные бляхи, шпильки, цепочки для часов, серебряные мундштуки и

7

табакерки. Есть у него и коллекция старинных греческих, римских и сербск
их монет, он
занимается нумизматикой и выписывает даже археологический журнал «Старинар».

Хороший мастер Мане, да и парень хоть куда! Черноволосый, с большими красивыми
глазами, тонкими сросшимися бровями и усиками. Как по характеру, так и по роду
занятий
он был расторопен и аккуратен. Военная служба еще больше развила в нем эти
черты, тем более что, как горожанина, его взяли в кавалерию. Он даже в будни одевался
нарядно, не говоря уже о праздниках. Как натянет узкие брюки цвета спелой маслины,
легкий, желт
ого цвета кафтан, а сверху наденет елек и гунь опять же маслинового
цвета,


и все расшито гайтаном!


как затянется шелковым поясом, за который
заткнуты часы на толстой серебряной цепочке собственного изготовления, наденет на
голову чуть набекрень когда

феску, когда шайкачу, а когда и каракулевую шапку


смотря по времени года,


все женщины от мала до велика не спускают с него глаз.
Молодые смотрят украдкой, исподлобья, укорачивая шаг, когда проходят мимо его лавки.
Идут, будто на него и не смотря
т, взгляд устремлен прямо перед собой, перебирают
ножками ровно, осторожно, словно идут по бревну, перекинутому через ручей. А те, что
постарше, или знакомые матроны, что ходят в лакированных шлепанцах и шелковых
чулках с красными пятками и уверяют, будто
любят его как сына,


те не только
откровенно разглядывают Мане, но останавливаются и разговаривают с ним, а уж начнут
прощаться


просто беда: по нескольку раз жмут руку и твердят: «Ну, будь здоров!»


но руки не отпускают, держат в своей и без конца то од
ного, то другого вспоминают,
чтобы передать привет. «Кланяйся матери Евде!»


и чмок его в лоб или в щеку. Мане
тоже поцелует руку и только было повернется, его опять задержат, опять жмут руку: «И
тете Кеве передай привет!»


и снова целуют, а он прикладыв
ается к руке и тянет свою,
чтобы уйти. Но те снова здорово: «И поцелуй еще тетку Доку»,


и снова в щеку чмок,
так что один выход


спасаться бегством.

Так поступают женщины, ну, а пожилые мужчины, напротив, смотрели на него косо,
хмыкнут да буркнут себе по
д нос: «Гм! Повеса! Черт бы его побрал!»


когда Манча,
проходя мимо, сделает вид, что на ногах не стоит, и из озорства сдвинет феску на бровь.
«Несчастная Евда, надо же такого ухаря родить...»

Молодки, правда, не решались его целовать, но с тем большим во
жделением, украдкой,
смотрели на него, особенно когда он по воскресеньям отплясывал коло на углу улицы
Шефтели. Ни один из городских парней не мог с ним сравниться ни красотой, ни умением
вести коло, ни щедростью, с какой он вознаграждал музыкантов. Если у
ж он ведет коло,
обязательно полдинара отвалит. На танцы Мане приходил в щегольских туфлях на
высоком каблуке, причем мастер, когда шил туфли, искусно вделывал в каблук по
бубенчику. Начиная отплясывать, Мане дробно постукивал каблуками, и звон этих
чертов
ых бубенчиков хватал за сердце всех женщин. Он чаще других заводил хоровод.
Пригласит какую
-
нибудь девушку и давай отплясывать. А она, ухватившись за его руку,
готова от счастья и смущенья проглотить платочек, который держит в зубах!


И не танц
ует


летит за Мане в «Восьми дорожках» или «Потрясульке»! И только звон
бубенчиков в каблуках говорит о том, что Мане с девушкой на земле и покуда еще не
улетели на небо...

Великолепный танцор Мане был не менее великолепным певцом, охотником, наездником,
весельчаком и душой общества. После хорошего заработка он не жалел ни времени, ни
денег, чтобы повеселиться, покутить в доброй компании. Случалось это, когда он, к
обоюдному удовольствию и своему и клиентов, заканчивал крупный заказ, а их с каждым
месяцем
становилось все больше, и были они все крупнее.

Известность мастера Мане росла. В свое время он гордился лишь филигранным
мундштуком, что смастерил для Ибиш
-
аги, сканью табакерки газды Ганчи да серебряным
перстнем великовртопского старосты Видена. Хороший
был перстень, массивный, долго
его отпечаток красовался на лбу писаря Трайко, когда староста из
-
за каких
-
то партийных

8

разногласий хватил его кулаком в лоб; три недели писарь ходил с шишкой над
переносицей


ни дать ни взять единорог. А какую лампаду выкова
л Мане для святого
Пантелеймона, какой оклад пречистой богородице в Дивьянском монастыре! Молва об
искусном мастере Мане разнеслась далеко по стране, и ему был даже заказан тяжелый
серебряный крест для ржанской божьей матери... После каждого удачно выполне
нного
заказа мастер Мане чувствовал потребность передохнуть. И тогда, прихватив с собой
свою домбру, он отправлялся на виноградник, или брал ружье и шел на охоту, или садился
на лошадь и ехал подальше, порой до самого Вране или Коштаны, с тем чтобы к вечер
у
засесть в небольшом кабачке, где поят хорошим вином, и покутить в веселой компании.
Цыганки пели, плясали, извивались перед ним до самой зари, а он, захмелев от вина и
песни, бросал их к себе на колени с такой силой, что туфельки их летели к самому
потол
ку, совал за пазуху или лепил на лоб динары и уговаривал: «Берите! Эти деньги не
простые, благословенные!» Понятно, что молодежь в нем души не чаяла, хотя
большинству родителей он не нравился, несмотря на завидное ремесло и золотые руки: не
внушало доверия

то, что он был и охотник, и наездник, и весельчак,


вот почему мастер
Мане и получил прозвище Ухарь...


ГЛАВА ТРЕТЬЯ,


которая в какой
-
то степени является продолжением главы второй. В ней рассказывается о
нанесенном Мане моральном уроне и его последствиях
. В этой же главе повествуется о
решении семейного совета, состоящего из теток Мане: двух по матери и четырех по отцу


Мане был мастер не крупный, и дом его не велик. Можно сказать, даже маленький дом, но
красивый, белый как кипень. Дом стоял среди большог
о сада в околотке Йена, веранда
обросла вьюнком, хмелем и виноградом. Перед домом заросли букса и огромный старый
самшит, который даже давал тень. Все старики помнят его таким же; дед Манчи
рассказывал, что еще ребенком играл под ним, и самшит тогда был ни
чуть не меньше.
Весь двор утопал в цветах. Как повсюду на Востоке, Мане и его мать Евдокия любят
выращивать цветы. Они разводят и голубей, для них подвешены к стрехе корзины. И
когда начинают благоухать цветы и ворковать голуби, люди охотно предаются тихим

грезам. Дом


полная чаша, но больше всего в нем тепла, того тепла, которое у нас
искать безнадежно; как и повсюду в том краю, дом


это настоящее, тихое, теплое и
мирное гнездышко.

Со стороны улицы окон нет


точь
-
в
-
точь турчанка в парандже и чадре, лишь

глухая
белая стена, так что домочадцы не имеют связи с улицей. Их внимание не отвлекают
уличные прохожие. И когда человек входит в такой дом, вдали от шума и сутолоки
города, он в большей степени чувствует себя собой и с наслаждением отдыхает в
приятной т
ишине.

Кроме дома, у Мане есть и земля, несколько полей, большой виноградник


для стола и
вина и маленький


для пикников, поскольку он находится в необычайно живописном
месте, по соседству с лесом, где протекает холодный ручей, поют соловьи и частенько
п
роходят на работу босоногие девушки с мотыгами на плечах. Поэтому Мане и тянет на
природу, в зеленые заросли, под голубое небо, где отдых еще приятней.

Мане питает слабость к таким прогулкам. Расстелет коврик, что принесет Поте вместе с
бутылкой анисовой,
сбросит с ног легкие туфли, сядет, возьмет домбру и запоет свою
любимую песню:



Что приходишь так не часто, Изумруд ты мой зеленый?



Приходил вчера, гулял я,

Во саду твоем, голубка, Потерял платочек алый. Коли ты его отыщешь,


Возьми,
выстирай платоч
ек, Мне пришли его с мальчишкой.


9



Рада б выстирать, да только Духовитого нет мыла, Да и ключ прозрачный высох, Да и
солнце закатилось.



То не горе, моя люба: Твои руки духовиты, А твой взор


что ключ прозрачный, А
сама ты


ясно солнце!..

Пропев эту

песню, Мане, хоть и был мастер искусный и старательный, неизменно
жаловался на свою судьбу и на существующий в мире порядок: почему
-
де бог сделал так,
что человек должен трудиться и в поте лица добывать хлеб насущный, в то время как нет
лучше и легче реме
сла, чем безделье!..

Летом он уходил туда еще по росе, выпивал кофе, который варил сам на сухом хворосте,
слушал пение птиц, дышал свежим, полным ароматов утренним воздухом, умывался
росой и после этого возвращался в город и открывал мастерскую веселый, ок
репший,
предупредительный и разговорчивый с клиентами, в большинстве своем молодыми
крестьянками, всегда жадными на серьги, перстни и мониста.

Обедал он как когда, либо дома, либо, что было чаще, особенно если подворачивался
серьезный заказ, ему приносили
обед в мастерскую; когда же мать готовила что
-
нибудь
вкусное, он приходил домой. Евда была красивой, крепкой женщиной. Ей еще не
исполнилось и сорока. Она рано овдовела. Покойного мужа она любила, даже обожала, уж
очень красив был душой и телом этот челове
к. И прозвища, вернее, эпитеты,
присоединявшиеся к его имени, подтверждали это. В городе его называли не иначе как
благородный Джорджия, красивый Джорджия, неотразимый Джорджия. Он разъезжал на
добром арабском скакуне, всегда был одет с иголочки, не боялся

турок и слыл удачливым,
дерзким контрабандистом: проносил соль, порох, книги и другие запрещенные вещи из
Сербии. Вне дома был заносчив, дома


ласков. Евда оплакивала его искренне и носит по
нем траур вот уже пятнадцать лет. Представлялись ей партии, и н
едурные, но замуж
выходить она не хотела, всем этим женихам было далеко до ее благородного Джорджии.
Да и прозвища женихов ясно об этом говорили. И в самом деле, упаси бог какие
прозвища! Одного звали Тане

Хозяйка, другого


Ване Жадина, третьего


Гане Б
огородская Травка, и все в таком
роде! Хорошие люди, неплохие партии, но при всем при том не шли ни в какое сравнение
с покойным Джорджией, отцом Мане. Так Евда и осталась вдовой, целиком посвятив себя
заботам о воспитании сына, который был точным портрето
м своего отца. Она надышаться
на него не могла, выполняла малейшие его желания и прихоти, читала его мысли, не
успеет сын еще подумать о чем
-
то, как мать уже тотчас выполняет.

* * *

И каково же было Евде с ее привычкой к покою и согласию в доме услышать,

что Мане
обругали в газете, и увидеть, что сын, до сих пор такой предупредительный и ласковый,
изменился и без конца пререкается с нею.



Евдокия, бедная моя подружка Евда, твой Манча в газету попал!


такими словами
приветствовала ее однажды утром сосе
дка Таска.



Ах ты, горе!


испуганно воскликнула Евда.


За что же? Он не чиновник, за что его
ругать?



А кто его знает! Стало быть, сестричка, что
-
то парень натворил!.. И про певичек
-
цыганок вместе с ним расписали. Ну и ну! От стыда сгораю: ведь я все
-
таки соседка,
просто сгораю от стыда и срама. Читают люди и смеются!


говорит Таска.

И в самом деле, в газете была напечатана довольно пространная статейка с нападками на
мастера Манасию (слово «мастер» было взято в кавычки), что он никакой не мастер и
н
егоже святой церкви заказывать у него утварь для своих храмов, поскольку весь
заработок он прокучивает с мусульманами, нашими врагами и осквернителями наших
святынь. Статейка длинная, пакостная и ядовитая. Появлением своим она была обязана
одному пришлому
ювелиру, у которого дела шли неважно или, верней сказать, дела шли
неплохо, но не так, как бы ему хотелось. И поэтому, прикинув расходы Мане по дому и
деньги, которые он тратит в кабаках, он увидел в нем опасного конкурента. Разыскал

10

какого
-
то кабацкого ст
ряпчего, уговорил его заступиться, так сказать, за правое дело и
написать про Ухаря в газете.



Просто дышать нам не дает!


жаловался прошлый господин адвокату.


Живут они


будь здоров! Ничего рынке не покупают. В парке никогда не уви
дишь,
чтобы они гуляли, как люди по всей Европе, с женами, сестрами или, скажем, со
свояченицами!.. Или вечером чтоб пошли в концерт! Боже сохрани! «Мы
-
де на
виноградник». С собой берут и поесть и выпить


и никто от них ломаного гроша не
имеет. А я челове
к светский: хочу вкусно поесть, да и выпить не прочь... У меня редкий
день когда в доме не подают суп, а они жрут лук
-
порей и на первый день рождества... С
таким народом конкурировать невозможно. Разве что сурьму и серебро воровать... да и
то... А я на Гор
ице все ногти себе обломал, собственно, не я, но это все равно что я. И
потому прошу, сваргань
-
ка ты статейку, а уж я в долгу не останусь...



Можешь не волноваться!


сказал стряпчий и, протянув кельнеру пустую кружку,
спросил:


Это которая? Ты запоминай
... Значит, седьмая? Ладно... Раз ты сказал, значит,
правда. Я буду пить, а ты только запоминай, деньги получишь! Получишь, брат!


И,
отвернувшись от кельнера, продолжал:


Можешь не волноваться!


И он снял шляпу,
потому что голова у него кружилась от вы
питого пива.


Знаешь, как я его?! Хоть маслом
потом его обмажь, собака и та им подавится!..

И сдержал слово. Разделал Мане под орех, весь город пришел в волнение. Статью читали
и друзья и враги; первые ограничивались упреками, жалели и старались смягчить у
дар,
вторые ликовали и разносили сплетню дальше. Мане несколько дней был вне себя, он не
привык к таким вещам


не чиновник, который уж ко всему притерпелся и проглатывает
любую обиду, впрочем, как и все цивилизованные люди! Мане пришел в ярость. Сунул за
пояс нож и готов был на все; однако, несмотря на усиленные поиски и расспросы, никак
не мог докопаться, кто автор пакостной статейки, подпись же ничего не говорила, под
заметкой стояло: «Ревностный сын нашей святой православной церкви». Наконец и Мане
приш
лось прибегнуть к перу, к этому, как говорят, новому оружию, и дать в газете
опровержение. Опровержение сочинил тот же самый стряпчий, что по наущению его
врага написал про Мане!..


* * *

В доме мастера Мане беда. Чудесная идиллическая тишина превратилась
в ад. Евда ходит
как убитая, Мане


как бешеный. Евда никуда носу не кажет, Мане днем приходит
домой редко, а лучше бы и вовсе не приходил, такой он стал грубый и сварливый.
Брюзжит, ничем ему не угодишь: и обед не сготовили как следует, и посте
ль не застлана
как надо; рубаха не постирана и не поглажена, как ему хотелось. Что ни день


стычка с
матерью, а ведь недавно еще был внимательный и послушный сын. Евда молчит, терпит и
только украдкой плачет.

Так продолжалось несколько дней, тяжелых, черн
ых дней, потом мало
-
помалу все
улеглось и утихло. И тогда Евда издалека, обиняками намекнула сыну, что пора
подыскивать ей «смену», она
-
де уже состарилась.



Сейчас, сынок, другие времена, другие порядки и обычаи,


говорила Евда,


ищи
себе, сынок, подходящ
ую партию, а наше времечко миновало


быльем поросло!.. Зачем
это нужно, чтоб о тебе в газетах писали? Зачем губить молодость и красоту по кабакам и
трактирам с распутными девками?.. Чтоб в газеты попасть и чтоб о тебе судачил весь
город?! Для чего это теб
е, Мане, сынок? Со стыда и срама я готова сквозь землю
провалиться, жизнью клянусь! Женись, приведи в дом молодую! Погляди, каким ты
мужчиной стал! Твой отец привел меня в дом, когда был не старше нашего Коте. Для чего
тебе губить себя?

Так Евда уговаривал
а сына. Редко проходил день, чтоб она не заводила речь о женитьбе.
Мане, в свою очередь, уверял ее, что таково и его давнишнее желание. И обещал сделать
так, как она хочет.


11

Вот таким образом газетная статейка произвела переворот в жизни Мане. Впрочем, и бе
з
нее долго ждать бы не пришлось, потому что там, на Востоке, раньше женятся и раньше
старятся. Не успеет девушка начать покусывать нижнюю губку, а портной мерить и шить
ей юбки


она уже невеста; как только парень начинает винтить ногами, сдвигать феску
н
а одну бровь да глядеть на носки своих сапог


он жених!.. Откроет такой собственную
лавку, значит, пора обзаводиться хозяйкой. И все его сватают, расхваливают, уверяют, что
он


хорошая партия: «У человека своя лавка!»


хотя этому человеку всего
восемнад
цать лет, а лавка у него чуть побольше дорожного сундука. Таков обычай. Едва у
человека усы распушились, его уже и невесты зовут «дядей», а если он отпустил и бороду,
то величают «батюшкой» или «дедушкой», как бы ok на это ни сердился. И когда он идет
по у
лице, все женщины, молодые и старые, почтительно встают и стоят у своих ворот,
чуть, склонив головы и сложив на животе руки, пока он не пройдет. Так и получается, что
хочешь не хочешь, а должен жениться, ибо все его к этому понуждают


и соседи, и
знакомые
, и домочадцы, и родичи. Родные только и твердят в его присутствии: «Вот
хочет, чтобы женили его!» А бедняга голову опустит и глядит в сторону, конфузится, но
не отрицает и не протестует. Вообще в среднем классе с женитьбой дело идет гораздо
быстрей и прощ
е, чем в высшем, у богатых и образованных. Поэтому там нет такого
множества старых холостяков с их вечными жалобами на мокропогодицу и плохую
кухню, злых старых дев, от которых пахнет нафталином и которые закладывают в уши
вату. Нет, такого у них никогда н
е бывает!

Чуть что, берут человека в оборот, хоть ему и во сне еще не снилось семьей обзаводиться,
и твердят со всех сторон: «Женись!» Словно сорванцы, что суют в ухо ослу слепня, чтобы
довести его до неистовства, и бедняга тщетно лягается, пытаясь сбросит
ь поклажу и
деревянное седло. Так точно и парню прожужжат все уши женитьбой да женушкой,


и
завтра вы уже не узнаете вчерашнего уравновешенного, спокойного и довольного жизнью
человека! Стоит только сказать: «Слушай, о тебе один человек очень уж расспрашив
ал!»


«Какой человек?»


«Да тот, знаешь, в юбке, из вчерашней компании!» Он вспомнит,
улыбнется, сначала скажет, что это его нисколько не касается, и обязательно закончит:
«Ну, а в самом деле, что она говорила?»


«Говорила, что ты ей нравишься».


«Ей
-
бо
гу?!»


«Лопни мои глаза!»


«Ну, и еще что?»


«Еще сказала, что ты показался
гордым. Дескать, кого он ждет? Наверное, будущую счастливицу, которая еще не
родилась. А может, он хочет уйму денег в приданое...»


«Не врешь? Так и сказала?»


«Только прошу,
ни слова!


говорит искуситель таинственно.


Она просила ничего тебе
не говорить».


«Ох, братец ты мой любезный!»


восклицает парень и больше уж ни о
чем другом не думает. Теперь жизнь кажется ему пустой, он чувствует себя одиноким и
заброшенным; в голову

лезут мысли о старости, о болезнях, кто тогда станет не щадя сил
за ним ухаживать, как не жена, верная подруга и спутница мужа? И он приходит к выводу,
что не в силах больше оставаться холостым. Короче говоря, он уже и представить себе не
в состоянии, как

можно хоть один день оставаться без хозяйки дома. И находит, что
лучшая в мире женщина


«она», жизнь без нее


не жизнь и они созданы друг для
друга! И одно лишь прикосновение колен под столом или «ты», впервые ею
произнесенное, привяжет его к ней крепч
е любых канатов и цепей, «розовых», разумеется.
Не пройдет много времени, и люди увидят, как он, с чисто выбритым затылком,
благоухающий парикмахерской, полный достоинства, в окружении толпы теток, шествует
на просины с пылающими от смущения ушами.

Нечто п
одобное должно было произойти и с мастером Мане. Возымев самые серьезные
намерения женить сына, его мать Евдокия созвала наконец совет


семейный совет, совет
пожилых женщин.

Родственницы отозвались на приглашение. Пришли две тетки с материнской стороны,
Д
ика и Кара, и две тетки с отцовой стороны, Параскева и Николета, и еще одна тетка,
Рушка, которую все считали родственницей, но никто не знал, с какого боку она
приходится родственницей. Евда объяснила, для чего она их созвала, рассказала, что

12

заставляет е
е ускорить дело, поведала о газетной статье, о своем позоре и наконец о том,
что серьезно намерена женить сына. И спросила, что они об этом думают. После этого
каждая держала речь и каждая обязательно растекалась по древу и уходила далеко от
обсуждаемого п
редмета; каждой был дан совет не отвлекаться, на что все по очереди
обижались и вставали, чтобы уйти, тем не менее все остались и в конце концов выразили
единодушное мнение, что Мане пора жениться и что всем им надо дружно взяться за дело
и найти ему подхо
дящую невесту. И когда внезапно нагрянула еще одна тетка, незваная,
некая Дока, и, сложив на животе руки, спросила, ради чего они собрались, Параскева с
серьезным и многозначительным видом процедила:



Собрались, Дока, хотим вот женить нашего теленка!..

ГЛ
АВА ЧЕТВЕРТАЯ

повествует о семейной вечеринке, на которой был утвержден список кандидаток, то есть
девушек на выданье, или, точнее, девушек, из коих мастер Мане должен был избрать себе
спутницу жизни

Спустя несколько дней у Евды снова собрался семейный сов
ет. То и дело, постукивая
шлепанцами или шарканцами, проходит по мощеному двору, сунув руки под мышки, одна
из теток. Собрались все


и Дика, и Кара, и Рушка, и Параскева, и Николета, и Дока. Все
явились по приглашению Евды, только самая молодая, Дока, как

и всегда, пришла
незваная. Это была еще красивая, ядреная бабенка с несколько странными манерами.
Бывало, идет по улице, забудется и давай насвистывать. Поэтому от нее всячески
старались избавиться: в дом к себе не звали, с собой в гости не брали, а если
и брали, то
после бесконечных споров и пререканий об условиях, которые Дока весьма неохотно
принимала. Тетушка Дока не отличалась деликатностью: вечно что
-
нибудь ляпнет, когда
ее не спрашивают, и поставит всех в неловкое положение. А уж что скажет, будет
з
ащищать до драки, потому и слывет драчуньей. Женщины не любят иметь с ней дело, а
если уж отвязаться от нее не удается и приходится брать с собой, то ставят условие, чтобы
она молчала как рыба. В таком случае она должна была поклясться: «Чтоб мне ослепнуть
!
Чтоб мужу моему Со
-
тиру на свете не жить (кстати сказать, мужа своего она вовсе не
боялась), если я хоть рот раскрою!» Впрочем, предосторожности родичей ее нисколечко
не трогали, а им нисколечко не помогали. У Доки был какой
-
то удивительный нюх, она
легк
о и просто узнавала, где собирается добрая компания, то ли по запаху жареного кофе,
то ли по шипению сковородок или по шеренге выстроившихся у дверей шлепанцев и
шарканцев


самой верной приметой и лучшим доказательством того, что здесь
собралась теплая ко
мпания, которая пьет кофе и развлекается.

Все тетки по матери и по отцу уселись кружком на низких диванах, пьют кофе, кое
-
кто
закурил не хуже любого мужчины. Тетушка Дока пьет и кофе и анисовую и вдобавок
дымит, что твой турок. Обсуждают невест, которые, п
о их мнению, могут составить
партию для Манчи.

Начинает Параскева:



Какая девушка появилась у Мадиных, напротив Зеленого источника, дай бог ей
здоровья! Такой красавицы в жизни своей еще не видела, а я ведь женщина немолодая...
Фрузиной зовут.



Да ра
зве она одна?!


перебивает ее тетушка Рушка.


В доме Йоргана Калтагджи
расцвела девушка, Тимчей зовут, точно лилия! Будь здесь турки,


чтоб мне ослепнуть!


они бы насильно обратили ее в свою веру!.. Почему тебе, Евда, не потолковать с ним о
Тимче?



А чт
о тут будешь делать?!


говорит Евдокия.


576

Какой толк говорить? О чем? Бранью не поможешь! В солдаты гонят силой, а женятся


вольной волей



Может, в Белграде ему приглянется какая молодая белградка, если наши не
подходят?!


вмешивается Дока, но,

не получив ответа, умолкает.


13

Вспомнили еще кое
-
кого: Дику Грнчарскую, Ленче Кубеджийскую, Дону
Чешменджийскую, Зону Ставрину и Иону Мамину


все как на подбор


красивые,
порядочные, трудолюбивые девушки. Целую неделю не покладая рук хлопочут по
хозяйству
; по воскресеньям, надев шелковые платья, отплясывают коло, а в понедельник,
вскинув мотыгу на плечо и распевая «Изумруд ты мой зеленый...», направляются в поле,
на ниву или на виноградник... Все отличные партии для Манчи. Евда признает это и
обещает погов
орить с сыном.



Ты, Евда,


вмешивается Дока,


побольше рассказывай ему о девушках! Чего ему
сидеть неженатому, губить понапрасну свой век? Годы уходят! Что он, дервиш какой или
монах, чтоб жить отшельником?! И я ему толковала, да меня он слушать не хоче
т!.. Брось,
говорит, помолчи, Дока! Ты думаешь, мне жениться


все равно что тебе шкалик ракии
опрокинуть? Поколе молод, дотоле и дорог! И не пожелал, собака, больше со мной
разговаривать. Я вижу, с ним каши не сваришь, и оставила!.. А какие девушки пошли
бы
за него, сам паша бы не отказался! Уж как любо выйти замуж, но вдвойне любо выйти за
нашего Манчу, особенно как он после службы вернулся из Белграда!.. А какое почтение
мне оказывают, и все из
-
за Манчи! Я прекрасно понимаю, по какой это причине! Бегут
ч
ерез улицу, чтоб руку мне поцеловать... Только о Манче спросить стыдятся... Я в глазах у
них читаю!.. И отлично знаю, ради кого они мне такую честь оказывают. Некоторые и в
баню приходят, скажем, Дика Грнчарская, Гена Кри
-
вокапская и Ленче Кубеджийская. Да

и Зона Замфиро
-
ва тоже, но та, как дочь чорбаджи, со своими ходит, с нами не купается и
не разговаривает. А все прочие, если бы вы знали, какую честь мне оказывают, как
заискивают! «Тетушка, тетушка, пожалуйста,


вот мое мыло»,


кричит одна.
«Возьмите, те
тушка Дока, мое мыло, оно душистое!»


кричит другая. Боже ты мой!
Просто с ног собьются, за мной ухаживая!.. А я сижу, точно мать паши, прийимаю
почести и от одной и от другой и думаю про себя: «Ах, рыбоньки! Не раздеритесь, чего
доброго! Хоть я женщ
ина и простая, но отлично понимаю, не из уважения ко мне вы
увиваетесь!» И знай себе прикидываю: «Господи боже мой, которая же из них будет моей
снохой на масленую?! Но хороши, до чего красивы


ого
-
го! Глаз не отведешь! Гляжу я
на них, Евда, и диву да
юсь! Как
-
то ханума Имер
-
аги подсела ко мне и говорит: «Видела,
Дока, до чего хороша эта Зона Аджиско? Белая, как лилия, глаза


миндалины, шея


слоновая кость, а губы что огненный коралл! Эх, кабы не вера, что мешает и нам и вам,
сосватала бы я ее с удово
льствием за своего Халила!..» И правильно говорила женщина.
Только тогда разглядела я Зону. И тут
-
то увидела ее тонкий стан, буйные косы, белые
крепкие груди, точно две пиалы, а уж стыдлива
-
то как! Хо
-
хо
-
хо!


воскликнула Дока и,
развалившись этак небрежно
, закурила цигарку, отхлебнула из рюмки и продолжала:


Даже досада взяла. «Эх, бедняжка Дока, думаю, горькая твоя судьбинушка!.. Почему ты
не парень, чтоб ее просватать или выкрасть у отца?!» Вот какая красавица!..



Да помолчи ты, несчастье!


оборвала

ее Евда.


И тебе не стыдно?! Как так можно
говорить?!



А что?!


удивленно оправдывается Дока.


Что я такого плохого сказала? Если я и
смакую, то на словах, ничего плохого не делаю...


И выпивает еще рюмку анисовки.


Если хочешь, Евда, я всех их в бане

как
-
нибудь соберу. Смотри тогда на них, любуйся,
выбирай для своего Маичи любую, но и тебе будет жалко и досадно, что не ты Манча!



Фуй!


восклицают тетки.


Вот безобразница! Тебе не стыдно? Фуй, какие
разговоры! Иди домой! Гуляка несчастная!.. Ступай

домой!


вскочив, закричали на нее
все.


Кто тебя сюда звал?! Марш домой!



Кому это идти домой? Мне, что ли?


вспыхнув, угрожающе спрашивает Дока и,
сняв шлепанец, зажимает его в руке.


Пусть убирается Рушка! Какая она ему тетка?! А
если придется наше
му Манче туго, не вы, а я буду за него драться и ругаться!..



Ахти, что она говорит!


укоряет ее Параскева, понижая от страха голос.


Еще жена
ремесленника!.. Когда ты наконец возьмешься за ум?! Ах, Дока, Дока! Разве так
разговаривают?! И тебе не совес
тно перед этой девочкой?


И она указывает на служанку

14

Дону, одновременно подмигивая ей, чтобы она убрала чашки, рюмки и графин с
анисовой, из которого чаше всех угощалась Дока, описывая посетительниц турецкой баки.

578

Сделано это было в самое время, ибо,

останься графинчик под рукой у Доки, кто знает,
что бы она еще брякнула, не ровен час, и кулаки в ход пустила бы, потому что феска и
платок на ее голове уже полезли набок и выдавали ее настроение.

Потом все поднимаются с диванов. Дона уже повернула их шле
панцы носками к выходу,
и тетушки, стоя, еще раз перечисляют имена девушек, которых Евда должна упомянуть и
похвалить перед сыном.



Пошли со мной в баню,


налетает на Евду Дока,


вот уж полюбуешься, поглядишь
на настоящую девичью красу!.. Да что там! В
серале у паши среди трех дюжин самых
распрекрасных грузинок и турчанок таких не увидишь!..



Ладно, ладно! Это проще простого, Дока! Пойдем как
-
нибудь!


соглашается Евда,
чтобы поскорее от нее избавиться.


А сейчас иди ляг, сосни, Дока, маленько...



Н
а Зону чорбаджи Замфира поглядеть бы!


говорит Дока, прощаясь.


Я разузнаю,
когда она пойдет в баню, и мы с тобой отправимся, я заплачу и за себя и за тебя,


поглядишь, полюбуешься на Зону... И хоть ты не мужчина...

ГЛАВА ПЯТАЯ

рассказывает лишь об одном
эпизоде. Впрочем, как эпизод она чуть длинновата, как
роман


коротка, на самом же деле это все же сенсационный, но для родителей весьма
поучительный роман, героями которого являются молодой Митан
-
че Петракиев и швабка
Гермина. Глава эта необходима для тог
о, чтоб показать читателям, перед какой пропастью
мог очутиться наш герой, мастер Манча

По решению семейного совета Евда посадила перед собой сына и, поскольку женитьба в
принципе была решена, заговорила о деталях. Перечислила всех кандидаток: Мадину
Фрузи
ну назвала старательной, кроткой и красивой девушкой, добавив, что в том ничего
нет удивительного, ведь ее отец грек из Филибы; о Тимке Йордана Калтагджи сказала, что
она хорошо ткет и ведет все хозяйство; наговорила много добрых слов о Дике Грнчарской,
ка
кая она сильная, стройная и скромная («идет по городу


глаз не подымет, как и
положено девушке»), какая послушная и какой голос у нее звонкий, как запоет «Защелкал
соловей, думает, заря пришла!»


заслушаешься! Не позабыла и о Ленче
Кубеджийско
й,

ю*

Зоне Ставриной, Ионе Маминой и Гене Кривокапской,


всех назвала, о каждой сказала,
что можно было сказать хорошего, а потом спросила, что он обо всем этом думает.

Мане ничего не ответил. А когда мать стала настаивать, сказал, что это не к спеху.



Но, Манче, сынок, до каких же пор ты будешь сидеть в холостяках?!


воскликнула
мать.


Сплю и вижу, когда ты приведешь в дом невестку, чтоб она ходила за мной,


ведь пора и мне отдохнуть... Легко ли в мои годы месить тесто, готовить обед тебе и
твоим подма
стерьям и ученикам?! (Читателям известно, что в мастерской, кроме Коте и
Поте, других подмастерьев и учеников не было, но что поделаешь с тщеславием матери!)



Да женюсь я, мама, не волнуйся!


успокаивал ее Мане.


Мне жениться нетрудно,
тебе бы было хор
ошо! Возьму первую попавшуюся, а она тебя почитать не станет. Куда
это годится? А?



Почитать будет, о том не беспокойся. Я и сейчас уже вижу, кто и как меня почитает...
Выбери одну из тех, кого я назвала... Какая тебе по душе, пусть та и будет, я соглас
на...
Все красивые...



Эх,


Мане махнул рукой,


ну и что, если красивые. Они одни, что ли, красивые?
Время есть!



Знаешь, Манча, надо поторапливаться! Расхватают их сыновья толстосумов, как
горячие сайки поутру на рынке, что тогда будешь делать?!


15




Ну, какая чепуха, мама!


засмеялся Мане.


Что буду делать? Найду кого
-
нибудь! К
чему столько разговоров, словно на другой год не появятся новые невесты и, может быть,
еще покрасивей и поскромнее нынешних...



Эх, вижу я свою судьбу и счастье, которое м
еня ждет с тобой!..


вспылила Евда.


Мане, Мане, отольются тебе материны слезы! Ты что думаешь, мать женщина простая,
ничего не понимает, отстала от времени?.. Боюсь, опозоришь ты меня, как этот твой
дружок Митко, чорбаджи Петракия сын, отца и мать опозори
л!..



Почему я тебя опозорю? Оставь, как так можно говорить?!


И, нахлобучив на
голову шапку, сердито ушел.

«Это неспроста,


решила Евда после долгих размышлений.


Беда, если влюбился в
какую залетную шлюху. В Нишаву прыгну, ей
-
богу!»

Она долго просиде
ла в углу на диване, погрузившись в думы. О чем только не
передумала, как только не за
-

щищалась от бесконечных черных мыслей. «Ахти, беда
-
а
-
а
-
а
-
а! Правильно сказано: «Не
дает господь ребенку того, чего мать желает!» Вот и у меня с Манчей так! Но, может, н
е
так все плохо получится...»



Дона! Эй, Дона! Дона, егоза деревенская!


позвала Евда служанку.



Что желаете, тетушка?



Сбегай
-
ка, детка, к чорбаджи Тасе и скажи: «Кличет тебя тетка Евда по важному
делу!»


только попроси поторопиться.


* * *

В
скоре явился и чорбаджи Таса, дальний родственник Евды, нечто вроде деверя он ей
приходился, а Евда ему вроде невестки. Евда обращалась к нему всегда, когда попадала в
беду и требовался мудрый совет; он охотно тотчас отзывался и как родич, и как тайный
воз
дыхатель, годами безнадежно питавший к ней нежные чувства. Вздыхал он, когда Евда
была еще девушкой, и так до сих пор не переставал вздыхать, но об этом, разумеется, Евда
не должна была знать...



Что скажешь, невестушка?


спросил ее Таса.


Зачем я тебе

понадобился?



Позвала тебя, братец Таса, чтоб поделиться, беда у меня большая... Это моя шальная
головушка... Манча. Задумала его женить, а он отбрыкивается, что норовистый осел от
вьючного седла... Времена нынче! Упаси бог!.. Ни отца, ни матери не слу
шают! Ничего не
признают, все им нипочем, братец Таса!.. Как же так?.. Никто меня и не спрашивает, а я
все
-
таки мать!..



Эх,


вздохнул Таско,


такова, Евда, наша судьба... Когда мы были детьми, никто


ни отец, ни мать нашего желания не спрашивали, а се
йчас, когда мы сами родители, нас не
спрашивают дети!.. Раньше старики нас не спрашивали, а сейчас дети не спрашивают. Вот
такова
-
то, Евда, как ты только что сказала, наша судьба!..



Но не то, братец Таско, меня мучит и страшит, чтоб мне свету божьего н
е видеть! Нет,
пусть себе не спрашивает, пусть, братец Таско! Что мне до того! Другие нынче времена!
Сербия! Сербия, свобода! На здоровье! Пусть не спрашивает, пусть выберет себе по душе.
Мой покойный Джорджия тоже не спрашивал, а сказал моему отцу:
«Если не
отдадите по
-
хорошему, женюсь на вашей Едве уводом


Сербия и граница близко!»
Боюсь я до смерти, как бы не взял он какую залетную шлюху...



Э, мудрое твое слово! И я того, Евда, опасаюсь!


согласился чорбаджи Таско.


Все
рушится, невестк
а Евда! Все погубят: и город, и деревню, и церковь, и семью, и старые
обычаи, и честь, и прежнее житье
-
бытье, все по миру пустят эти чужеземцы. И, кто знает,
как оно потом будет... Упаси бог! Плохо, очень плохо, ей
-
богу, говорю тебе!..

Евда вздохнула, одоб
рительно кивнула головой и добавила:



Миновали старые времена, быльем поросли, братец Таско!

А братец Таско, вздохнув, продолжил:


16



В старые времена знали, брат, кто старший, кто младший; кто туз, а кто мелкая сошка!
Младшие уважали старших. Ежели оте
ц сидит, сын стоит; ежели отец вертит цигарку, сын
уже ждет с щипцами наготове и держит уголек; ежели отец говорит, сын молчит, слушает
и пикнуть не смеет! И всяк знал, когда день, а когда ночь! Да разве кто
-
нибудь посмел бы
явиться домой после хозяина?! О
н придет, служанка


крюк на дверь, и делу конец!
Никто к двери и не подойдет... Никто из дому ни ногой. А сейчас? Бывало, помню, раз или
два в году выйдешь в город, и то по делу, и либо берешь с собой слугу, либо идешь с
фонарем, повесишь его на чубук или

на пуговицу и спокойно себе шагаешь мимо
турецкой стражи... Дескать, я, брат, не какой
-
нибудь кутила, разбойник или повстанец,
чтоб без фонаря ходить по улице! А сейчас?! Какое там! Судья, чиновник, даже и сам
председатель суда, дряхлый старик, седая голо
ва, полон дом зятьев и внуков, а идет без
фонаря, без провожатого слуги за спиной, без палки, словно


прошу прощения


блудливый кот выбрался из черной кухни и рыскает по задворкам. Правду говорю, ей
-
богу!..



Плохие времена настали! Садись, братец Таса
! Может, чашечку кофе?.. Эй, Дона!
Дона! Ну
-
ка, сготовь
-
ка нам две чашечки кофе!

Усевшись, газда Таса продолжал:



Вот приходит же в голову, Евда, все хочу тебе рассказать... Как
-
то разговаривал я со
своим соседом, чорбаджи Петракием. Мучается он со свои
м Митко бог знает как.
Жалуется... Чуть не плачет, так ему горько и тяжело!



Ах! Вот он где у меня сидит,


заметила Евда, тыча себе в лоб падъцем,


этот самый
Митко! Ну, и что же Петракий говорит? Скажи, не томи!



Плохо, говорит, ничего хорошего. Жалу
ется да плачется. Если бы кончил какую
школу, вот такую книгу написал бы!


И Таско показывает, какой невероятной толщины
была бы эта книга.


«Легко тебе,


сказал мне как
-
то Петракий,


у тебя дочери, нет
сына


нет заботы!.. А меня мой пес просто изгрыз!»



А зачем, спрашиваю, избаловал? 13 деревне как сказывают: дерево гнется, покуда
молодо. Так точно и с Митко надо было поступать. «Ах, Таса,


говорит он,


не знаешь
ты моей беды, потому и рассуждаешь так. Положа руку на сердце, конечно, я сам виноват,
оч
ень виноват! Уж более двух лет... уламываю его, ношусь с ним, как дурень с писаной
торбой. Вот послушай!»

Рассказ несчастного отца Петракия о своем несчастном сыне Митанче



В позапрошлом году,


начал братец Таско рассказ Петракия,


когда я у сапожника
В
ане купил ему ботинки, то впервые понял, что намучаюсь с ним больше, чем мой отец со
мной. Заплатил за них восемь динаров наличными, деньги немалые, правда?!. Знаешь,
такие крепкие, добротные башмаки с подковками! Принес домой, отдал сыну, он их взял.
И во
т только сейчас приходит мне в голову: взял их, собака, но руки даже не подумал
поцеловать, как обычно. Надел как
-
то и отправился в город. На другой день гляжу


в
старых ходит... Неужто, думаю, бережет для воскресенья или для праздника? И так стало
у меня

хорошо на душе, еще я подумал: «Ну
-
у
-
у, этот щенок будет деньгу зашибать, отца
за пояс заткнет!..» А теперь послушай о моем позоре. Наступило воскресенье, потом
подошел праздник и опять воскресенье, гляжу,


а он все не снимает старых штиблет.
Сын именитог
о купца Петракия ходит точно батрак, точно шатун, бродяга! «Почему не
надел новые башмаки?


спрашиваю его.


Чего меня позоришь?» Он молчит. Молчит,
точно камень, и жена. Прошла еще неделя, не выдержал я, кричу: «Слушай, негодник, ты
почему не носишь новые

башмаки?» Он молчит. А хозяйка моя, Персида, смекнув, что
поднимется буча, говорит: «Не хочет мальчик носить турецкие башмаки; купи ему

ботинки на французский манер!»


«Ты что, осел? Значит, твой отец, первый купец в
городе, который и с начальством, и с

офицерами, и с разными инженерами дело имеет,
может носить сапоги с подковками, а ты не можешь?! Наденешь как миленький и
пойдешь в них». А он, собака,


и кто его только научил так разговаривать?!


говорит:
«Ни за что! Лучше босиком пойду, в крестьянских

опанках, а их, говорит, не надену!..»



17

«А почему не наденешь?»


«Не могу»,


говорит. «Почему не можешь?»


«Не могу,
говорит, скакать на этих подковках, как старая почтовая кляча!» И где только научился
таким словам?!

Видал, брат Таса, чему, собак
а, в школе научился!



И как ты с ним поступил?


спрашиваю.



А что с ним сделаешь? Один он у меня, знаешь ведь. Купил ему ботинки по
французской моде. А хозяйка мне говорит: «Ах, Таче, помолчи, благодари лучше господа,
что дожили до этого! Кто з
нает, что ему на роду написано и что из него получится! Ты
купец, а он, может быть, выйдет в европейские галантерейные коммерсанты!» А я
молчу,


рассказывает Петракий,


и думаю себе, может, и в самом деле... Человек я
простой, не разбираюсь в нынешних врем
енах,


что ж, придется потерпеть до поры до
времени и придержать язык. А потом мне пришел на ум денежный ящик. По моим
расчетам, выручка должна быть такой, а подсчитаю, получается меньше! Однажды я
отлично запомнил, как опустил в кассу две пятидинарки, а к
огда закрывал лавку,
обнаружил только одну. А к кассе доступа никто не имеет, только я и он. Э, решил я про
себя, не подойдешь ты больше к деньгам! И с тех пор выручка всегда сходилась!.. Однако
еще одно меня удивляло. Была у него комнатушка, и он никого в

нее не пускал. Сам и пол
подметал. Ха, мать его за ногу, и тут, говорю, наверно, какое
-
то мошенство! Взяло меня
зло, решил поглядеть, что там в комнатушке. А как
-
то в воскресенье один мой бывший
подмастерье


он работал у меня еще во времена турок


нехор
ошо о Митке сказал:
«Смотри, газда Петракий, чтоб не опозорил тебя твой сын. Слышал я вчера вечером


и
преотлично!


как гулящие девки пели песенку про твоего Митанче:



Кто же башмачки тебе купит?
\



Кто молодой да глупый:

\

Неженатый телок, Петракиев сынок


\

Как его? Митко, что ли?..
\

Ну и ну, говорю я себе, придется обязательно повидать чорбаджи Петракия и рассказать
ему об этом. Я твой хлеб ел, ты меня в л
юди вывел, да и нет у меня обычая такое
замалчивать: ведь змея может и ужалить».



И меня,


рассказывал Петракий,


охватил страх и ужас,


ворошу прошлое в
памяти, многое приходит в голову, я и говорю себе: нет дыма без огня! Вспомнил, как
сыну не сидится

в лавке, как он теток не слушает, на мать не обращает внимания; простых
ботинок не носит, домотканых рубах, которые мать ему сшила, не желает надевать, подай
ему фабричные!.. Точно злой рок: и в доме беда, и в лавке заколодило


месячная
выручка такая, ка
к раньше за неделю!.. В комнату к себе никого не пускает, уходя, вешает
на дверь замок, да еще какой! Огромный, как на амбар! Сунет ключ в карман, и нет его.
Куда уходит, что делает, когда возвращается


никто не знает и не смеет спросить.



Пошел я,


пр
одолжал Петракий,


когда мне этот человек все рассказал, поскорей
домой. На двери у него замок, а его нет дома. «Подожди немного,


говорит жена,


пока
мальчик придет!..»


«На кой он мне ляд,


говорю, и за топорик.


Разве я, говорю,
Торговая палата, где тр
ебуется присутствие двух свидетелей! Черта с два! Не буду я
никого ждать!» Отбил замок и вошел в комнатушку... И что же вижу? Свой позор!.. На
стене сплошь, братец мой, фотографии девиц! Не наших


все на подбор шлюхи... и... не
очень одетые, а вроде бы, т
ак сказать... вроде бы купаются: нагишом, как на юрьев день,
на заре, когда собирают, прошу прощенья, росу!.. Просто сгораю от стыда.

Глянул на сундуки, и на них висят замки! Подумал я: зачем ему понадобилось, мать
честная, запирать сундуки, ежели вон како
й огромный повесил на дверях?! Взялся опять
за топорик


и по замкам, по сундукам! Как отворил крышки


а там, мать моя родная!..
Срам сказать, как только не стыдно было ему все это собирать. Два сундука полны
-
полнехоньки, с позволения сказать, курвинскими

штучками
-
мучками!..



Ахти! Да что ты!


говорит испуганно Евда.



Гребешки, мыло, душистое масло, женские башмаки, пояски, подвязки, женские
панталончики, чулки, и знаешь какие длинные! Длиннущие, словно вокруг шеи их

18

повязывают!.. И все это он собра
л для этой несчастной австрийской потаскухи Термины!..
Целый, брат, капитал! Магазин! Магазин открыл для этой кобылы!..

«Ну, Перса!


крикнул я своей хозяйке.


Иди
-
ка полюбуйся на работу своего
«мальчика»! Погляди на новую моду! Женихи нынче го
товят приданое, а не девушки
-
невесты!.. Что это, говорю, за обычай? Вот погляди на дела своего европейского
галантерейщика!»



Ахти, беда какая!


испуганно воскликнула Евда.


Несчастная Перса, что с
ребенком учинили! А что Митанче?



Ишак! Что ему сде
лается? С неделю не смел появляться в доме, ходил ночевать к
теткам. Петракий сказал: «Если бы пришел, я бы его этим самым топориком убил!»



Эх
-
эх! Молодо
-
зелено...



Вот видишь, Евда, что делает город?!



Беда!


вздохнула Евда.



Ну, Петракий да
л объявление в газете: «Отныне Митанче мне не сын и я ему не отец,
мол, довожу это до общего сведения и руководства. Пусть никто ему денег не дает, ибо
признавать Митанчины долги я не намерен...»



Экое несчастье! Не следовало бы так... Все
-
таки сын.
.. Три дочери, а сын
-
то
единственный!.. И что же сейчас с Митанче? Кто
-
нибудь его видел? Что
-
нибудь вышло из
парня? Небось в землю краше кладут?



Что вышло? Осел вышел. Опозорился, потерял уважение, торговое доверие!..
Чорбаджийский сын!.. До Салоник и
Филибы любую девушку мог выбрать, ни одна не
сказала бы «нет». А он, безмозглый осел, загубил свою душу


женился на шлюхе другой
веры, на той самой девке, швабке Термине. Разве это порядок?!. А отец что сделал? Взял
братова сына. «Пусть Сотир, мол, будет
моим сыном и наследником!» Решил взять его и в
компаньоны, но тот покуда еще не вошел в года. Митанче прогнал! И чорбаджийский сын
ушел и нанялся весовщиком


вроде бы чиновник, с окладом двести грошей в месяц! А
Термина подождала маленько в надежде, что М
итанче помирится с отцом, но, увидев, что
ничего не получается, сбежала... Кто знает, где она сейчас! Наверное, в каком
-
нибудь
цирке.



Ахти! Не дай бог никому такого стыда и позора!


воскликнула Евда, когда Таско
закончил рассказ Петракия.


* * *




Эх, Евда, да разве один Петракий горе мыкает? Хватает его повсюду; там, где оно
выходит наружу, мы знаем о нем, а сколько богатых домов скрывают свой позор от
людей... Намедни были мы на славе чорбаджи Гане. Сын у него... Закончил в Граце
комм
ерческое училище. Сидим, ждем угощения. Взял я со стола альбом, смотрю,
переворачиваю страницы, разглядываю фотографии, вижу


девушка. Что, думаю, за
девушка, будто знакомая, будто я где
-
то видел ее? Спрашиваю Ставрию, полицейского, он
рядом сидел: «Что з
а девушка?»


«Неужто не узнаешь,


говорит он.


Из цирка,
канато
-
ходка, та, что в прошлом году прыгала сквозь обруб. Тьфу!


не обруб, а обруч...
Даже слова из
-
за них перепутал. Сам ее до железнодорожной станции провожал». Эх,
мать честная! Вот до чего дош
ло!..



Какие времена наступают, братец Таско, храни бог! Такого позора в старину никогда
еще не случалось! Нет!



Как


нет? Было! Было, конечно, но только не в такой мере! Помнишь, много с тех
пор воды утекло, что выкинул Вачин Мича, когда влюбился в

певичку Джульзефу.
Барином называли! Оставил отца с матерью, магазин, торговлю и подался с цыганами
бродить по белу свету... До сих пор, говорят, жив. Рассказывали наши купцы, что ездили
по торговым делам, будто встретили его где
-
то там, за Салониками. В
цыганском оркестре
играет на зурне, а та цыганка ему жена. Дала коленкой под зад первому мужу


цыгану и
вышла за Мичу. Познакомились с ним, разумеется. Так хорошо вспоминает о нашем

19

городе! «Эх, что ты наделал, Мича!»


говорят ему наши. «А что было делат
ь? Судьба!
От веры своей не отказался, но вот стал, говорит, цыганом. И дети есть!»



Я рассказал тебе про все про это,


закончил братец Таско,


чтоб ты, Евда, знала:
неправда, будто в старину такого позора не случалось. Случалось! Но только раз в сто ле
т,
а ныне уж больно часто.



Потому, Таско, я тебя и позвала, помоги! Понимаешь, каково мне... Я женщина, вдова,
всюду поспеть не могу, и негоже мне, не к лицу... Не знаю, о чем говорят в городе... Вот
ты и расспроси, разузнай о моем Мане. Страшно мне! С
казал, что готов жениться, а
сейчас, когда дошло до дела, в кусты! Вот и разведай, уж не какая ли шлюха... Беда, ежели
так. Что тогда делать?!



Ладно, наберись терпения, Евда,


сказал чорбаджи Таско,


через денек
-
другой
зайду. Через день
-
другой


я тут!


ГЛАВА ШЕСТАЯ


в которой читатель после тщетного и бесполезного чтения предыдущих пяти глав
доберется до сути дела, ради чего этот роман, собственно, и написан, а именно: впервые
окажутся вместе мастер Мане и Зона Замфирова


Зона знала, что она хороша,
можно сказать, настоящая красавица. Говорили о том и
зеркало


а она, как всякая молодая девушка, охотно и часто смотрелась в него,


и
взгляды, встречающие и провожающие ее, и песенки, в которых прямо поминалось ее имя
или содержался прозрачный намек на ее

красоту. И Зона, что вполне естественно, весьма
этим гордилась. Но все
-
таки иной раз была не прочь ответить на взгляд взглядом. Особое
удовольствие ей доставляло подбодрить кого
-
то, вселить надежду, свести с ума, а потом
отвергнуть. Однако подобно тому, к
ак для многих известных нам великих завоевателей,
избалованных победами, не имело никакой цены то, что, так сказать, уже попрано ими, а
манили и пробуждали жажду новой победы еще не покоренные, гордо сопротивляющиеся
края,


так и красавицу Зону не интересо
вали те, кому она уже вскружила голову и над
кем одержала победу. Ее волновали молодые люди, равнодушно проходящие мимо и не
провожающие ее взглядом. Поэтому не удивительно, что мастер Мане, Ухарь по
прозванию, должен был войти в эту повесть хотя бы эпизод
ическим персонажем. А то что
Мане вышел в конце концов в главные герои, принимая во внимание уже известные вам
черты характера Зоны, явилось естественным и логичным следствием его нрава и, так
сказать, его любовной тактики, в чем вы позднее преотличнейшим
образом убедитесь при
внимательном чтении.

Мане знал Зону еще зеленым подростком, сопливой девчонкой, и Зона помнила его тоже с
тех пор. Была она в то время худосочным, масластым, долговязым подростком, с худыми
длинными руками, длинным лицом, большим ртом
, короче говоря: обычная девчонка, о
которой не скажешь


станет ли она красивой или уродливой, и уж, во всяком случае,
никто не станет спорить и уверять, что со временем из нее вырастет настоящая красавица.

Рядом с мастерской Мане, той, первой, описанной
в первой главе, в которую мастер Мане
ловко, подобно сальтоморталисту, впрыгивал, была лавка халвичника Амета.
Каждое утро по дороге в школу Зона забегала туда и покупала льняной халвы на грош и за
марьяш горячий кренделек, в который и клала ха
лву. Увидав Зону, Мане обычно
вытягивал шею из окна своей мастерской, точно гусак сквозь перекладины гусиного
хлева, окликал девочку, как принято окликать ребят, и обязательно справлялся о ее
старшей сестре Коста
-
динке, первой красавице в городе, которая у
же заневестилась.



Зона, что делает старшая сестрица Костадинка?


спрашивал он обычно.



Ничего!


сердито отвечала Зона, сдавливая халву крендельком.



Как так ничего?! Впрочем, зачем ей работать, если она дочь чорбаджи!..


20



А что т
-
т
-
т
-
тебе до н
ее? Ты
-
ты
-
ты
-
ты
-
то почему все о ней спра
-
а
-
ашиваешь?


заикаясь, лепетала Зона, готовая заплакать от огорчения.



Эх, девонька! Уж очень она мне нравится... А ты ей, Зона, покупаешь халву?



Нет!


рубила Зона сердито.



Впрочем, зачем ей халва, когд
а у нее губы и без халвы сладкие и вкусные!

А Зона только молча надует губы и стоит, как свечка, составив ноги, не в силах сразу
двинуться с места.



Кланяйся сестрице Костадинке! А может, отнесешь ей гостинец от меня? Амет!
Отрежь
-
ка на два гроша льняно
й халвицы.

Девочка сердито отворачивалась и, ничего не говоря, уходила. А когда Манча окликал ее,
чтоб дать ей халву, Зона, оглянувшись, показывала ему язык и убегала в школу.


* * *

В двенадцать лет со школой было покончено, и с тех пор Зона сидела дома.

Проучилась
она три класса, только начала ходить в четвертый, как чорбаджи Замфиру взбрело вдруг в
голову забрать дочь из школы. Не дал ей доучиться. А когда кто
-
нибудь упоминал о
«высшей школе», что, дескать, хорошо было бы, раз ему бог дал всего вдоволь,

послать
Зону в Белград, он принимался выколачивать трубку


первый признак того, что он
сердит, поднимал глаза и взглядом пресекал дальнейшие разговоры, а порой

даже кричалГПонятно, что никто не смел и заикнуться об этом...



Что, что?


спрашивал чорбадж
и Замфир, подняв свои густые брови под феску.


Ослы, девочку отдавать в ученье?!. Это еще что за обычай? Совсем обалдели? Что? Вы
как? А? Чтоб она болтала по
-
немецки, выучила австрийский букварь, читала бы книги и
получала письма от всяких прощелыг офицеро
в, инженеров да чиновников?!! Этого вы
хотите?! Нет! Покуда я жив... этому не бывать


дудки!

Так говорил хаджи Замфир.

И был прав! Неспроста он это говорил. Как мудрый, многоопытный муж, он считал, что
человек должен учиться на несчастье другого. А как ра
з в те дни дочь одного купца,
кончившая два года тому назад школу, была поймана на том, что, вырвав листок из
тетрадки, написала письмо некоему чиновнику, в кондуите которого стояло: «...рассеян и
для составления бумаг не годен», письмо следующего содержан
ия: «Зачем ты мне
пишешь о любви, и я жажду и хочу любить, но только после венца, не то отец меня
убьет».

Узнав об этом, хаджи Замфир тотчас взял свою дочь из школы.

Но хотя у хаджи Замфира и были строгие и, так сказать, несовременные взгляды на школу
и об
разование женской половины рода человеческого, он не находил ничего
предосудительного в том, если его любимица Зона в воскресенье сходит с подружками на
угол, к трактиру Калоферлии или к Бит
-
рынку, где танцуют коло, а на масленую в чей
-
нибудь двор или прос
торный тупик, где стоят качели, на которых, обнявшись, качаются
парень и девушка, а остальные поют:

Чей там цветик на качелях, гайтан мой!

Зона еще не отплясывала и на качелях не качалась, а только смотрела. Возьмется за руки с
подружкой, чаще всего с Генч
е Кривокапской, и весело бегут в ту сторону, где собирается
коло. Встанут вдвоем в сторонке либо взберутся на ступеньки или камень, чтоб лучше
видеть и казаться повыше. Держатся за руки и грызут кукурузные хлопья, которыми
набиты карманы фартуков
. Стоят, улыбаются, смотрят, как танцуют парни и девушки.
Смотрят и все подмечают, ничто не ускользнет от их взглядов, а взрослые, считая их еще
зелеными, не обращают на них внимания и жестоко ошибаются. «Хороший петух с
малолетства учится кукарекать». Так

и они: все видят, все знают


кто на кого поглядел,
кто кого толкнул, кто кого тиснул, кто с кем охотнее танцует, и все такое прочее.

Тут Зона узнала, что Манча


первый парень, и увидела, как все девушки рвутся встать
рядом с ним. И в самом деле, Манча у
же тогда был общепризнанным кавалером и лучшим

21

танцором. Зона еще в ту пору видела, что большинство девушек не сводит с него глаз и
вздыхает по нем и, в свою очередь, стала на него поглядывать и украдкой вздыхать.
Видимо, в силу общего закона, по которому
все женщины, как овцы или гуски, следуют за
первой, куда бы та ни кинулась, ни побежала, хотя сами не знают куда и зачем. В силу
этого закона, вероятно, все девушки пялили на Манчу глаза и были в него влюблены, а
вслед за ними подчинилась этому самому зако
ну и юная Зона!..

Не отдавая себе отчета и не подозревая, что с ней происходит, девочка просто пошла за
своими старшими подругами. И она, как другие, больше всего смотрела на Манчу и
следила за ним глазами, когда он танцевал по кругу. По мере его приближен
ия Зона все
реже доставала из кармана кукурузные хлопья и уже не грызла их, а только сжимала в
ладошке, сердце билось в груди все сильней, ее охватывал какой
-
то непонятный страх,
она боялась Мане и все
-
таки не могла отвести от него глаз. А когда Мане был у
же совсем
рядом, страх становился еще сильней, и она уже не знала, что делать, как стать: то вдруг
перебросит косичку со спины на грудь, то свернет вдруг неизвестно почему язык в
трубочку, или, тоже неизвестно почему, сильно сожмет своей вспотевшей ладошко
й руку
своей подруги Гены, или прижмется к ней и, украдкой ее целуя, шепнет: «Гена, слушай, я
не выйду замуж!» (Гена ей тоже отвечает, что и она не выйдет замуж. Словом, обе
подружки клянутся, что никогда не выйдут замуж...) Стоит Зона сама не своя и тольк
о
смотрит на него, а выражение лица у нее такое и губы сложит так, что не разберешь, то ли
она смеется, то ли собирается плакать... И пока пляшут, верней, пока Мане пляшет, Зона и
Гена стоят, держась за руки, и, только когда Мане уходит домой, отправляются

домой и
они.


Изменилась Зона, стала совсем другой. По улице идет уже не так беззаботно, словно ей ни
до кого нет дела, не скачет с ножки на ножку, а прежде чем войти к себе во двор, налево и
направо обернется и посмотрит вдоль улицы.

Домашние заметили, ч
то девочка как
-
то изменилась. Впрочем, они и не смотрят на нее
теперь как на ребенка; о многом сейчас не говорят в ее присутствии, а если надо о чем
-
то
таком потолковать или по
-
взрослому выразиться, Зону отсылают за чем
-
нибудь, что вовсе
не нужно. Так вот,

и они заметили, что Зона рассеянна, задумчива, в голове у нее ничего
не держится. Пошлет ее Замфир за чубуком и кисетом, а она приносит очки и книгу
должников... То и дело вертится перед зеркалом, перед большим и перед тем, что
поменьше, хотя в кармане у
нее есть свое, маленькое зеркальце; то и дело заплетает косы
и непрестанно меняет ленты: до обеда переменит несколько


зеленую, голубую,
желтую, а после обеда начинает снова... То и дело куда
-
то пропадает. Сидит в
одиночестве, так милом сердцу юных сущест
в, которые не понимают, что с ними, но
жаждут страданий; вокруг ключом бьет жизнь, доносится гул голосов, а они, скрытые от
людских глаз, наслаждаются тем, что никто не знает, где их искать. Смотрят и не знают,
куда смотрят; думают и не знают, о чем думают
; чувствуют сладостную щемящую грусть,
чувствуют, что страдают, но отчего и почему, не знают. Зоне приятно это уединение, оно
оберегает ее от взглядов домашних, взглядов, которые с некоторых пор стали очень
докучными. И девочка пристает к матери, чтоб ей о
твели каморку, дверь которой
находится между двумя стенными шкафами и едва отличается от дверцы шкафа. Здесь она
частенько и прячется. Тут Зону охватывает непонятная сладкая истома и печаль, тут она
предается тихим грезам, тут чувствует себя самой несчастн
ой девушкой на свете, но
почему несчастной


не знает. Здесь охотнее всего она проводит время: причесывается,
переодевается по нескольку раз в день или, вынув свое карманное зеркальце (вделанное в
крышку перламутровой шкатулки, которая одновременно служит
ей копилкой), долго
смотрится, надув свои алые губки и сморщив маленький носик. Или нарядится в материно
венчальное платье из тяжелого персидского шелка, которое Ташана давно уже не
носит,

592


22


поскольку оно вышло из моды, нацепит на себя ее
драгоценности и, глядясь в большое
зеркало, разгуливает по комнате... Комнатенку свою Зона без конца по своему вкусу
убирает и прячется в ней, как только представляется случай скрыться от пытливых глаз
домочадцев... Здесь бы она охотно и спала, да мать ни
за что не позволяет. А Зона
огорчается и начинает говорить о смерти.



Когда я умру, мама, похорони меня красиво... А на могиле посади левкои, лилии,
мальву и оливковое дерево.

Мать плачет и со слезами на глазах гоняется за ней из комнаты в комнату с туф
лей в руке,
а Зона смеется сквозь слезы и твердит свое:



Вот умру, мама!..


* * *

Миновало чуть поболее трех лет. И поскольку все меняется, изменилась и Зона. Она
пополнела, рот оказался значительно меньше, пропорциональным лицу, которое обрело
красив
ые черты и другое выражение; косички выросли в длинные косы, а долговязый
подросток превратился в стройную девушку. Только глаза остались прежними


большими, темными, с глубоким, как бездна, взглядом...

Подростком она не полагалась ни на свою красоту, ни
на происхождение, но,
превратившись в девушку, постепенно почувствовала свою силу и начала вести себя
соответственно. Да если бы и не почувствовала, было кому ей подсказать. Родня у
Замфира большая. Полным
-
полно одних теток. А они приметили не только то, к
ак
похорошела Зона, но и то, что она влюблена, и даже дознались в кого.



Ох, горюшко!


воскликнула тетушка Таска, когда ей рассказали, как обстоят дела с
Зоной, которую она все еще считала ребенком и, приходя в гости, неизменно приносила
ей миндаль и кук
урузные хлопья.


Бе
-
да
-
а
-
а! Что ж такое сделал город с нами и с
нашими девушками! Ну и времена пошли! Ахти
-
и
-
и! Нет больше девушек! Были! Были!
Теперь отец с матерью


ничто! Теперь девушки влюбляются в парней, не спрашивая,
нравится ли отцу с матерью буду
щий зять. Бедная Ташана! Хоть иди да вешайся на
кривой маслине!..


И Таска ударилась в плач, за ней, не долго думая, заревели
Ташана, Зонина мать, и прочие тетки, случившиеся тут...

И все дружно навалились на Зону и не оставляли ее в покое до
тех пор, пока, как им
показалось, не выбили Мане из ее головы. И чем больше она хорошела, тем настойчивее
ее убеждали и наставляли, что она должна блкэсти себя, всегда помнить, кто она, чья
дочь. И перечисляли всех парней, отмечая, кто из них ей неровня, а

кто мог бы составить
приличную партию. О мастере Мане, разумеется, говорилось пространнее всего. Его
забрасывали камнями и грязью.



Ежели тебе никто не по душе в нашем городе, никого нет по вкусу, не беда!


без
устали твердила ей каждый день развернуто
и обстоятельно тетушка Таска, самая
красноречивая из всей родни.


Есть и в Лескова
-
це подходящие купцы, и во Вране.
Недаром говорят в народе: было бы золото, а кузнец найдется! А разве этот повеса Ухарь,
сын контрабандиста, тебе пара, разве он под стать пр
очим зятьям Замфира?.. Твои сестры
вышли замуж за настоящих людей, торговцев, а ты кого выбрала? Подумай, чья ты дочь!
Чорбаджи Замфир в городе один, до самых Салоник и Филибы другого такого не сыщешь!
Ах, дурная головушка! Молодо
-
зелено, ты что, хочешь ст
ать женой ремесленника!..
Забудь его!.. Он человек бедный... шушера! Где его дома, магазины, где его луга и поля,
где батраки? «У него есть лавка!» Эх, одна маята нынче с лавкой!.. А ты спросила, что у
него есть в лавке? Как у того муллы Насреддина, которы
й поутру сажает лук, а вечером
его выдергивает и кладет под подушку: «Что мое, дескать, пусть будет со мной!..» Вот и
все дела Мане! Утром под мышкой приносит, а вечером под мышкой уносит!.. Еще осел
есть. Вот тебе и все богатство!.. Возьмет себе какую
-
ниб
удь голодранку, что будет
торчать в базарный день и по субботам в лавке и смотреть, чтоб деревенские молодки не

23

украли бы какую серьгу, да ругаться с теми деревенскими медведями! Прилично ли
дочери чорбаджи Замфира сидеть в лавке, обедать вместе с подмасте
рьями и учениками и
браниться с мужичьем?! Да ты и в деньгах не разбираешься, не знаешь, что больше


два
гроша или миланче?! Эх, что значит молодо
-
зелено! Тебя растили в неге да холе, неужто
станешь, женой ремесленника, будешь в лавке сидеть?! Чтоб тебя з
вали по мужу
мастерицей, пуговичницей? А эта сумасшедшая гуляка Дока приходилась бы тебе
теткой!..

Вода берег роет; капля камень точит,


говорит древняя мудрая поговорка. Так и здесь
получилось. Настойчивые советы и наставления сделали в конце концов свое
дело. Зона,
по
-
видимости, сдалась. Общими усилиями вдолбили ей в голову, что она дочь именитого
купца и первая в городе красавица, разбудили в ней непомерную гордость и тщеславие.
Этого было достаточно, чтобы


как это случается со всеми, кто много мнит о
себе и о
своей неотразимости,


часто попадать в весьма глупое положение. Изменилась девушка,
как меняется со временем все на свете.

Переменились обстоятельства и роли. Теперь Мане поглядывал на Зону, как в свое время
она на него; правда, Зона смотрела на М
ане все же чуточку приветливей, чем некогда он
на нее. Однако и у Манчи была своя гордость, были и свои выработанные приемы, своя,
так сказать, тактика. Непрестанно думая о Зоне, он, естественно, хотел ее видеть, и еще
естественней, что его зоркий глаз зам
ечал девушку издалека. Мане уже наперечет знал все
ее цветастые платья. Видел он ее всегда, но далеко не всегда на нее смотрел. Разок
взглянет, а пять раз пройдет мимо, будто и нет ее на свете. То глаз отвести не может, а то
окинет равнодушным скучающим вз
глядом, словно покосившийся фонарный столб, а не
стройную красавицу Зону хаджи Замфирову!.. И это очень ее сердило, задевало гордость.
Она уже привыкла, что все при виде ее столбенеют, разевают рты и с какой
-
то затаенной
страстью и восхищением пялят на нее

глаза. Манча был исключением. Хотя и он сох по
ней, да еще как, но


упрямец!


делал все, чтобы никто этого не заметил! Сколько раз,
когда Зона проходила с кем
-
нибудь из теток мимо его мастерской, он, увидев ее и зная
примерно, куда они идут и по каким у
лицам будут возвращаться, вскакивал, бросал
работу и мастерскую на подмастерья и ученика, буркнув им: «Сейчас приду!»


и
кидался со всех ног наперерез им, чтобы только еще раз ее увидеть! А встретившись,
прикидывался, будто и не видит ее, и торопливо прох
одил мимо, словно у него дел
невпроворот!..

Или, бывало, сидит работает в мастерской. Заказов навалило, как никогда. Весь уйдет в
работу, до того увлечется, что, кажется, и про обед не вспомнит, и вдруг, позабывшись,
тихонько запоет:

Вечерком видал я, Зона
, тебя во садочке, Во садочке, где ты, Зона, переодевалась;
Одевалась, леле, Зона, в шелковы одежды, В шелковы одежды, Зона, с антерией новой


Гей, с той ли с антерией, золотом расшитой!

Вскочит ни с того ни с сего, бросит лавку на подмастерья и ученика и

бежит домой как на
пожар. Немного погодя вылетает из дома в другом, опять же праздничном, костюме, но не
цвета спелой маслины, а из сизого сукна и тоже богато отороченном гайтаном. Пришло
вдруг в голову человеку переодеться; расфуфырится, как в первый ден
ь христова
воскресенья, и пойдет бродить по переулкам, и уж, конечно, не минует Зонину улицу.
Идет, насвистывает, торопится, словно получил заказ на серебряный полиелей и надо
поскорей в мастерскую, вот он и сокращает путь переулками. Однако в мастерскую н
е
идет


колесит этаким чертом по городу, сдвинув набекрень феску, так что кисточка бьет
по плечу. Идет, куда ноги несут, и, только очутившись на Пашином болоте, где лягушки,
его единственные обитатели, испуганные нарушением тишины, как по команде густыми
рядами сиганут головой вниз в мутную воду, Мане вздрогнет, поглядит вокруг себя,
словно спрашивает: как я сюда попал?


24

Такое с Мане бывало частенько. Но признаться в том, что все это он вытворяет из
-
за Зоны
Замфировой, он не признался бы даже под страхом см
ерти


не зря же его прозвали
Ухарем.

Лишь однажды, проходя мимо Зоны, какой
-
то черт дернул его оглянуться. Взгляды их
встретились, девушка тоже оглянулась, но Мане простить себе не мог, что дал маху.
Правда, он тут же исправил свою промашку, окликнув бедн
ую девушку
-
соседку, а на Зону
больше и не взглянул. Кокетливая надменная гордячка кусала от обиды губы при одной
мысли, что Мане мог подумать, будто она оглянулась, чтобы взглянуть на него!..


ГЛАВА СЕДЬМАЯ,


в которой читатель познакомится с блестящим общ
еством

молодых людей обоего пола, собравшихся на танцы, и ему

представится также случай заглянуть немного в душу Зоны

Замфировой и узнать ее скрытые чувства


Так вот, сейчас, когда развивается наша повесть, Зона в свои шестнадцать лет уже совсем
другая: эт
о уже не долговязый подросток, что, тараща глаза, бродит по улицам и грызет
кукурузные хлопья, извлекая их из широких карманов своих шальвар. Сейчас Зона
выступает гордо, с достоинством и сознанием своего превосходства над подружками и
своего дома над
их домами... Сколько раз ей твердили, что здесь, в городе, подходящих
для нее партий, можно сказать, почти нет. Поэтому Зона только кружила голову молодым
людям, лишь бы насладиться своим триумфом.

Вращалась она в обществе родичей, теток по отцу и матери,
в домах именитых купцов. К
«плебеям» же ходила, а вернее, снисходила, редко. Впрочем, когда и ходила, вела себя
кичливо, как дочь чорбаджи, и обычно в сопровождении своей служанки Васки. Процедит
снисходительно какой
-
нибудь бедной девушке, частенько не пом
ня даже, как ее зовут,
два
-
три слова, и все. Являлась кое
-
когда и на танцы, но обязательно с подружкой и в
сопровождении служанки. Словно бы ненароком она оказывалась там, куда приходил
Мане, или, вернее, где он дольше всего оставался, потому что мастер им
ел обыкновение
побывать за вечер в нескольких местах. Станет в сторонке, смотрит на танцующих и
время от времени позевывает. Но украдкой следит взглядом за Мане, и так ей досадно,
если он ее не замечает или ухЬдит плясать в другое место. Ее женская гордост
ь бывала
уязвлена до крайности.

Однажды, позабывшись, она вспылила так, что пришлось потом выслушать целую лекцию
от своих теток и горько раскаиваться, что не смогла она сохранить должную дистанцию
между собой и этой «шушерой».

Случилось это в воскресенье
на масленую, когда всюду царит оживление, когда погожий
день все живое выманивает на улицу


старших поболтать, молодых повеселиться, детей
побегать; когда под деревьями у качелей все оживает, одни качаются, другие поют, третьи
пляшут под игру цыган.

Собра
лся народ. Кого только тут нет: и ребятишки, и парни, и девушки со всех концов
города


так глазами и играют. Пришел непременный участник сборищ, штабной писарь,
унтер Перица по прозванию Красавчик Пе
-
рица


прозвали его так за белое лицо и две
родинки на
щеке, под правым усом. Его стройный стан, перетянутый лакированным
поясом с тесаком на боку, его остроносые башмаки и еще более острая челка под
сдвинутой набекрень французской каскеткой производят на женщин весьма сильное
впечатление, особенно на тех, кто

любит веселиться на плебейских балах.

Стоит Перице показаться на улице со своим дражайшим побратимом, помощником
аптекаря или фармацевтом Паицей, в свой ausgang1, как девушки сломя голову бегут к
воротам; иная и споткнется, так что ее туфелька или шлепане
ц летит через улицу, а
Красавчик Перица, поглаживая ус, пустит баском (обычно он говорит вполголоса): «Ой
-

25

ой, побратим, умереть мне на месте!..»


и сворачивает в переулок, где опять что
-
нибудь
крикнет или скажет: «Здесь, побратим, девушек не видать!» А Па
ица ему отвечает: «Ради
чего тогда мы тут месим грязь, побратим?»

И вот унтеру приглянулась


не шутка, после стольких побед!


Зона Замфирова, но
покуда он ничего не предпринимал. Считал, что еще не время. Не пара он ей, надо сначала
офицером стать. А до
тех пор самое главное почаще попадаться ей на глаза, потому он и
спустил по
-
офицерски свою лакированную портупею, как мог, ниже, так что тесак, и без
того лихо болтавшийся под ногами, словно сабля, тарахтел по мостовой. Потому, видимо,
он и не ухаживал с «
серьезными намерениями» за прочими девушками. Всех свел с ума,
но ни к одной в плен не попался. Однако трофеи, как всякий добрый солдат, любил.
Одним из немалых трофеев была песенка, сложенная о нем и красивой Катарине, под
которую плясали новое коло:

Ходи
т коло у погоста, Пляшет наша Катаринка, Катаринка


что картинка, Рядом с ней


лихой поручик...

На такие сборища нередко заглянет и какой
-
нибудь приезжий, а то и столичный житель.
Здесь можно встретить коммивояжеров, страховых агентов или приказчиков из
Белграда,
которые приехали в провинцию собирать взносы за купленные в кредит товары; это
обычно веселые и остроумные, а главное, не спесивые люди, которые не кичатся своим
столичным происхождением, не отгораживаются от простого народа и не прочь
побалагури
ть и повеселиться. Постоят, поглядят, обязательно попросят печатную
программу танцев, спросят, где гардероб, где можно заказать дамам мороженое,


одним

1 Выходной день (нем.).

словом, непременно отпустят какую
-
нибудь остроту, которая запомнится
и долго потом
будет циркулировать как поговорка... Но все
-
таки, отбросив наконец шутки в сторону,
вполне серьезно отдают должное патриотизму местной публики, которая может
обходиться без стольких вещей: без танцмейстера Благоя, без парков с гарнизонным
орк
естром, без танцевального зала!..

Заходят сюда порой и прилежные профессора, соединяя приятное с полезным


прогулку
с научными изысканиями. Сюда их влечет чисто филологический и фольклорный интерес,
то есть они хотят начать с того места, на котором остано
вился отец нашей новой
словесности Вук.

Однако больше всего тут, разумеется, парней и девушек, девушек богатых и бедных;
первые приходят, чтобы убить время, вторые


всласть натанцеваться; всю неделю они
безропотно сносили брань и укоры, ежечасно утешая се
бя тем, что в воскресенье после
обеда будут плясать и гулять с парнями.

Вот уже и цыгане пришли. Знаменитый оркестр, оснащенный разными инструментами.
Сразу бросается в глаза трубач, шевелюра и борода которого соперничают в желтизне с
его инструментом. Это

пан Франтишек, брат
-
чех, который несколько лет тому назад,
тотчас по окончании консерватории приехал в Сербию с наилучшими рекомендациями и
несколькими партитурами. Поначалу он давал концерты, играл фантазию Паганини
«Моисей» и пожинал бурные аплодисменты
. Тогда же он проявил себя талантливым
композитором: скомпоновал новый танец «Аптекарское коло», который посвятил своему
земляку Цицули, городскому аптекарю. Но хорошее начало не имело продолжения, и
причина тому, так сказать, «местные обстоятельства». Пан

Франтишек до своего приезда в
Сербию употреблял только пиво, а тут познакомился с вином; государственные интересы
требовали, чтобы он поселился в том краю, где красное жупское вино было чуть подороже
воды. И потому не удивительно, что пан Франтишек отказа
лся от пива и посвятил
оставшиеся дни своей жизни жупскому вину, резонно рассуждая, что таким манером он
сберегает и деньги и время: пиво дороже, вино дешевле, а главное, не тратишь зря
времени, ведь от жупского вина гораздо быстрей пьянеешь, чем от глупог
о швабского
пива. И сейчас, глядя на него, легко различаешь оба этих периода: от пива он сохранил

26

брюшко, а от жупского вина нос его приобрел цвет красной меди. Однако творческий
талант композитора ему изменил; об этом свидетельствовала скомпонованная им

Херувимская», которую пели лишь однажды, поскольку последовало строгое
предупреждение его высокопреосвященства их преподобиям, что он всех их обреет, если
в церкви еще хоть раз так запоют «Иже херувимы...». После этого пан Франтишек уже
больше ничего не ко
мпоновал. И когда его в одном обществе спросили, компонует ли он
что
-
нибудь, ответил, хоть его и не спрашивали, его язвительный земляк и коллега пан
Цибулька: «Да, пан Франтишек компонует и сейчас, беспрестанно компонует содовую
воду с вином, и эта компози
ция у него получается наилучшим образом!..»

И как бы это ни было обидно и оскорбительно, к сожалению, это была истинная правда.
Впрочем, ныне пан уже ничего не компонует, даже содовую с вином, а пьет натуральное
вино, каким его создал бог. Сейчас он неизме
нный член цыганского оркестра. Раньше
играл на скрипке, теперь уже не может: руки дрожат, что, кстати говоря,


как он
уверяет,


наследственная фамильная болезнь. И он, который давал скрипичные
концерты, исполнял фантазию Паганини «Моисей», сейчас трубит в
побитую, измятую
трубу, которую увидишь или найдешь разве где
-
нибудь под бильярдом, да и то в сезон
плебейских балов, когда начинается сведение счетов или, попросту говоря, когда мясники
схватываются из
-
за дам с кузнецами или слесарями, а полиция во главе
с квартальным,
прибыв на место происшествия, вопит: «Закрываем! Дамы, пройдите назад; господа,
пройдите вперед!..» Так пан Франтишек начал с концертных выступлений, а кончил в
цыганском оркестре, где своими белесыми ресницами составляет удивительный контра
ст
смуглым лицам цыган. Впрочем, он чувствует себя среди них хорошо, и цыгане любят и
почитают его (зовут его пан Беляк), они не легко бы с ним расстались, если бы даже он и
захотел; во
-
первых, он единственный в оркестре консерваторец, а во
-
вторых, дает им

деньги на хранение или взаймы без процентов. Пан Беляк не требует процентов с
капитала, а они не отдают самого капитала... Вот таким образом добродушный чех
обеспечил свое будущее: откладывает деньги на черный день, а цыгане их хранят.

После обеда улица,
точно цветущий огород, запестрела парнями и девушками,
разодетыми в минтаны, фу
-
станы, елеки и шальвары. Появились и продавцы сахарных
петушков и свирелей, и лимонадчики, и продавцы кукурузных хлопьев; здесь и
добродушный безвредный дурачок, без которого н
е обходится ни один город; над
дурачком потешаются и озорничают дети, а девушки, окружив его, объясняются в любви
и предлагают выбирать любую, а он опять же говорит, что любит всех и всех возьмет себе
в жены.

Начинаются танцы. Сплясали несколько коло: «Кри
-
ву баньку», «Бербатовское»,
«Тедено» и «Запланьку»; заводили попеременно первые парни околотка. Мане дал
цыганам динар, огородник Нацко и другие


по стопара
-
цу. Рядом


качели, и тут
народу


не протолкнешься. Качаются и поют: «Чей там цветик на качелях,

гайтан мой!»
Те, кому надоело плясать, идут качаться, а те, что качались, вступают в коло. Попозже
пришла и Зона с подружкой Геной Кривокапской


точь
-
в
-
точь как три
-
четыре года
назад, когда они были детьми, только сейчас Зону сопровождает служанка Васка.

Стали
рядышком, смотрят, как люди танцуют. Зона смотрит на всю эту веселую кутерьму с
равнодушным, усталым, чуть насмешливым и скучающим видом.

Цыгане заиграли любимую Манину «Потрясульку». Взяв за руку, Мане повел в круг свою
соседку, молоденькую, хороше
нькую беднячку Калину, которая своему мужу не принесет
в приданое ничего, кроме двух новых ряден, двух подушек, да еще чистую душу и
рабскую преданность. Танцуют. Калина весела, сияет от счастья


румянец заливает все
лицо, в больших черных глазах блестят
слезы радости...



Ого
-
го, до чего ладная пара!.. Ух ты! Точно синий гиацинт с нарциссом!


сыплются
восклицания зрителей. И все смотрят только на Мане и Калину, смотрят с удовольствием,
с дружеской улыбкой на лице, словно на что
-
то родное, милое сердцу.


27

З
оне обидно. Только она смотрит, зевая, в другую сторону. Досадно ей... Не нужен ей этот
Мане; никогда не быть ему ее мужем, но она не в силах вынести, что кто
-
то в ее
присутствии смеет привлечь взгляды к себе, а тем более Манины взгляды! Зона не
собиралась

плясать, но, видя, как счастлива Калина, как она, танцуя,

зарумянилась и утирает пот шелковым платочком, гордая девушка тоже захотела войти в
коло, хотя она и дочь чорбаджи и ее будут срамить, когда она придет домой. Впрочем,
можно попросить служанк
у Васку, чтобы она ничего не говорила. И Васка обещает,
уверяя, что скорей умрет, чем скажет хоть слово, клянется здоровьем своего жениха,
гончара Гмитраче!..

Заиграли «Йелку
-
тюремщицу», красивое коло, настоящую хороводную пляску, которую
сопровождает пес
ня. «Йелку
-
тюремшицу» Зона очень любила, и самый танец, и еще
больше полную грусти и прелести песню, которая так много* говорила ее сердцу. И, взяв
Гену за руку, она вошла в круг танцующих. Цыгане играют, и все поют:

Мать, оставь меня в покое, Не пойду ни
за кого я, Кроме Раде
-
пастушка, Кроме Раде
-
пастушка, Что из нашей из деревни!

Тюремщица
-
злюка! Закружи нас, ну
-
ка! Подбери мне пару! Дай
-
ка, Йелка, жару!

Песня ненадолго умолкает, но пляска продолжается, берет размах, становится бешеной;
слышно, как звенят

мониста и дукаты, стучат туфельки, ботиночки, шуршат шелковые
шальвары, а запах розового масла разносится по всей улице и окутывает, точно туман
землю, мирных зрителей.

И снова звучит песня:

Не пойду ни за кого я, Кроме Раде
-
пастушка, Кроме Раде
-
пастушка


Пастушка, ох,
молодого!

Тюремщица
-
злюка! Закружи нас, ну
-
ка! Подбери мне пару! Дай
-
ка, Йелка, жару!

Снова умолкает песня, но цыгане играют, и танец продолжается. Мане стоит в сторонке и
смотрит на танцующих. Смотрит на Зону, видит ее шелковые шальвары,
легкие туфельки;
слышит шуршанье шелка, до него доносится ее дыхание, смешанное с запахом розового
масла Казанлыка, и не выдерживает! И только цыгане собрались кончать, он дал
им знак играть еще и вступил в коло слева от Зоны. Зона лиш
ь окинула его
презрительным взглядом, подмигнула служанке, и Васка тотчас отделила ее от
Манчи. Больше Зона ни разу не посмотрела на Манчу, танцуе , а сама глаз не
спускает с Манулача, сына чорбаджи Ранджела, когда же Ман
ча оказался напротив
нее, глаза опустила и только губки надула...


К горлу Манчи подкатил клубок, в висках стучит, во рту стало сухо и горько.

Едва
дождавшись, когда цыгане перестали играть и танец окончился, Мане зашел в чьи
-
то
ворота и утер со лба пот. И тут же поклялся, что больше не станет танцевать рядом с
Зоной, да этого и не требовалось


Зона вышла из хоровода и только смотрела.


Когда заиграли «Нишевлянку», Манча встал рядом с Калиной. Зона не пошла
танцевать. Смотрит, как кружится коло, и не спускает глаз с Мане и Ка
лины; видит, как
они пляшут, как Калина крепко и судорожно ежимает руку Манчи, время от
времени вытирая пальцы платочком, чтобы снова схватиться за его руку, пока ее рука
снова не выскользнет; смотрит, как они разговаривают, слышит дрож
ащий голос
Калины, видит устремленный на Манчу ласковый взгляд больших, черных, как

июньская полночь, прямодушных глаз!.. Следующее коло, «Йелку
-
тюремщицу»,
Калина и Мане снова танцевали рядом.

У Зоны на

сердце скребли кошки. Прислонилась плечом к подружке Гене, забылась,
смотрит бездумно на

мелькающую перед глазами пестроту, слушает музыкантов, дробь туфелек по мостовой,
звонкий девичий голос Калины, которая поет:


Не пойду ни за кого я,



Лишь за нашего соседа!


28

«А ведь Мане и Калина соседи!»


приходит в голову Зоне, и она впивается
глазами в счастливую, блаженную Калину. На душе у нее

стало тяжело, все
окружающее показалось серым, скучным, а самую большую скуку вызывал Манулач,
которому она еще так недавно строила глазки. Он подошел было угостить ее
кукурузными хлопьями, и она уж не знает, кто ей противнее


Манулач

или эта
голодранка Калина. От огорчения и ревности девушка, закусив до боли нижнюю
губу, только прижималась к подружке и все крепче стискивала ее руку.



Эй, Васка!


позвала служанку Зона, морща нос и раздувая ноздри.



Что прикажешь,
Зона?


спрашивает, подбегая к ней, Васка.



Ступай
-
ка ты к этой... как ее там зовут, к той, ну, Калине, и скажи: кличет тебя Зона
Замфирова.



Я здесь! Зачем я тебе?


спросила, подойдя, Калина.



Вот позвала тебя...


начала Зона, вся побледнев, с т
рудом шевеля пересохшими
губами, и вызывающе выставила вперед правую ногу.


Ты бедная... Скудно живешь... не
в пору обед, как хлеба дома нет... Давай
-
ка... если хочешь...


И тут Зона возвысила голос
и четко, чтобы каждое слово услышал Мане, продолжала:


П
риходи, наймись к отцу...
Васка выходит замуж... и... будешь в доме... прислуживать!..



А зачем мне наниматься?


отвечает Калина.


У меня есть мать и брат... В служанки
не пойду! Буду матери дома помогать...



И мужу...


ехидно прервала ее Зона.



Ч
то ж, если даст господь и выпадет судьба... и мужу...



Манче? Да?


ядовитым шопотом снова прервала ее Зона.


Босячка!



Что ты сказала?.. Не расслышала я!


спросила мягко Калина и поглядела на нее
глазами, полными слез.



Значит... не хочешь идти
ко мне в служанки?



Нет!


ответила гордо Калина.


Не служанка я для вашего дома...



А для хороводов? В хороводах ты первая, как же!


бросила Зона и презрительно
смерила ее взглядом с головы до пят.



Зона, оставь!.. Не слушай ее, Калина, ступай с
ебе,


вмешалась Гена и сильно дернула
подругу за руку.


Пойдем, пора домой!..

И в самом деле пора было уходить. С пастбища возвращалось стадо, городской фонарщик
уже ходил с лестницей и зажигал фонари; продефилировал по главной улице патруль, по
одному рас
ходясь по боковым улицам, чтобы бдеть всю ночь над добром и честью
усталых, спящих горожан... Начали расходиться и с гулянья. Народу все меньше и
меньше. Тот, кто живет далеко, ушел раньше, кто близко


попозже. И там, где еще
недавно плясали, хохотали и п
овизгивали, все опустело, замерло, раздавленные ранние
весенние цветы, оброненные девушками во время танцев, наводили грусть. И Зона домой
пошла one
-

чаленная. Оглянувшись еще раз, увидела, как Мане и Калина идут вместе, услышала, как
он предложил проводит
ь ее до дому, а она, поглядев на него благодарно, все же
отказалась и сдавленным голосом просила:



Не надо, Мане, пожалуйста!.. Оставь меня! Я сама дойду! Вернись! Богом тебя молю!
Еще и брат увидит! Стыдно перед людьми. Уйди, Мане, ради Христа!..

Вдруг и
х подхватила ватага веселой молодежи... Девушки, взявшись под руки, пошли
впереди, а за ними, обнявшись, зашагали парни. И обе шеренги направились по домам,
дружно распевая песни.

День гаснет, умирает, на небе затеплились звезды, на землю спускается тихий
вечер,
голоса веселых и счастливых молодых людей в безмятежном весеннем сумраке поют
грустную песню, и слышится в ней безграничная, древняя, как мир, извечная печаль:

Кабы знала ты, девица, ясная зорька,

Как мне молодость жаль, как мне стариться горько!

ГЛ
АВА ВОСЬМАЯ


29

В ней рассказывается о весьма приятном для Мане известии,

которое он услышал из уст служанки Васки, после чего для

него, как сказал бы поэт, и солнце ярче засветило, и цветы

слаще запахли, и птицы звонче запели

Неделю спустя после рассказанного

в предыдущей главе служанка Зоны, Васка, идучи
мимо мастерской Мане, а сидел он там один, бросила ему на ходу: «Братец Мане, Зона
тебе кланяется!» Все произошло так быстро, что Мане не успел опомниться, а не то что
поблагодарить и, в свою очередь, передат
ь поклон Зоне.

В тот день Мане был на седьмом небе. Да и как же иначе, если он целую неделю не
находил себе места от тяжкой тоски и не мог не только работать, но и сидеть в мастерской
при одном воспоминании о том, как Зона глядела на этого болвана Манулача
. И не будь
Манулач тем, чем был, и не сиди он все время перед лавкой, разговаривая с отцом, то
Мане уж нашел бы случай схватиться с ним


до того был на него зол. А раз такого
случая не представлялось, пришлось ограничиться тем, что, проходя мимо, этак сл
учайно
выбить локтем цигарку у него из мундштука, когда тот сидел перед лавкой и курил (курил
он, кстати, редко: два или три раза в году, вспоминая о табаке лишь после доброй
выручки).

И как же после нескольких таких тяжких дней и удрученного состояния дух
а обрадовался
Мане, как оживили и воскресили его эти сладостные слова: «Братец Мане, Зона тебе
кланяется!» Слова эти непрестанно звучали в ушах майской песней соловья!.. И снова не
сидится на месте, скучно в мастерской, и, как только пришел Поте, Мане вско
чил,
собираясь уйти. Нет, я неправильно выразился: не уйти, а улететь на крыльях радости. Но
как раз в ту минуту, когда он давал наказ ученику, в лавку вошел покупатель. Нервничая,
Мане подал ему товар, но, тут же решив, что покупатель умышленно затягивает

дело,
измерил его с ног до головы взглядом и сказал:



Нет, не покупатель ты!.. Нет у тебя денег!..


взял из
-
под носа огорошенного человека
разложенные вещи и вышел из мастерской.

И давай гонять по улицам, переулкам, большим и малым, и даже таким, где ч
ерт ногу
сломит и куда сам инженер общины и по должности глаз не кажет. Дважды исходил он
вдоль и поперек весь город, дважды возвращался в лавку, но за работу не брался, только
крутил цигарки да курил, пуская кольца дыма и глядя на них с довольным видом. В

конце
концов взял ружье, подался в поле и бродил там до темноты, и только тогда вернулся
домой, а о том, что он даже не стрелял, полагаю, не нужно и говорить!.. Весь день Мане
думал лишь о Зоне, и в ушах все время звенели Васкины слова: «Зона тебе кланяет
ся!» Не
удивительно поэтому, что он и не замечал, как по дороге мимо него проходят толпы
женщин и девушек в своих живописных нарядах. Обычно он обязательно заденет или хоть
кашлянет, проводя мимо, а сейчас просто никого не видел, хотя они, подталкивая друг

друга, громко смеялись и отпускали на его счет шуточки.

Такова сила любви, и до такой степени она завладевает человеком!.. Ничего он не видел,
ничто его не касалось! Одна лишь Зона стояла перед глазами, одни лишь ее слова
приветно звучали в ушах, и он без

конца их шепотом повторял...

Мане осмелел и как
-
то, будучи один, окликнул Васку, когда она проходила мимо
мастерской.



Как дела у вас, все ли здоровы?



Здоровы!


ответила Васка, разглядывая серьги, которые Мане ей подарил.



Что делает чорбаджи?.
. Здоров ли?



Здоров!



А госпожа как поживает?



Здорова и она!



А ты как, здорова ли?



Здорова и я!


30

Тут Мане примолк. Взял свою табакерку, открыл ее, лизнул большой палец на правой
руке, подхватил листок папиросной бумаги, насыпал на него ще
потку табаку, послюнил и
принялся сворачивать цигарку. Закурив, подкрутил усы, тихонько откашлялся, словно
собрался сказать нечто очень важное. Но ничего не сказал, а принялся раскладывать перед
собой инструменты и пускать густые клубы дыма. После продолжи
тельной паузы он
наконец выдавил:



Ну, а вот... Зона... здорова ли? Что поделывает?



Да сидит...



Знаю... Может и лежать.



Хе, хе,


посмеивается Васка.


Ого
-
го, братец Мане, как это ты говоришь!..



Что? Она
-
то что говорит?



Говор
ит, когда ее спрашивают...



И молчит?



Молчит!



А о чем думает, когда молчит?



Кто же ее знает!



А может, поет?



Поет.



А что поет?



Песни, конечно.



Песни! А какие песни?



Стыдно даже сказать!


говорит Васка, вдевая в уши по
лученные в подарок серьги.



Чего же тут стыдиться?


подбадривает ее Мане.


В песне ничего зазорного нет, тут
нечего стыдиться... Что же она поет?



Да вот...


мнется Васка,


все про любовь да про любовь. О девушке
-
еврейке,
которая расчесывает косу и
клянет мать, что родила ее еврейкой... Эта песня у нее сейчас
самая любимая; все ее поет и меня заставляет...



А зачем же ей проклинать мать, если она не еврейка?!


спрашивает Мане.


Христианка ведь, что ей еще надо?!



Эх, а ты, братец Мане, виж
у, и не догадываешься почему!



Клянусь жизнью матери, не догадываюсь!



Подумай
-
ка, куда эта песня клонит!


говорит Васка.


Дело тут не в еврейке,
совсем другое Зону.



А что другое?




Да вот, ест ее тоска, что она купеческая дочь, а тот, кто люб ей,


не купеческий
сын... дома и говорят


нет,

не пара он тебе.



А обо мне что
-
нибудь говорит?



Говорит.

Мане опять умолкает и принимается скручивать новую цигарку. Сно
ва


пауза.



А ты, Васка, не врешь?


прерывает ее наконец Мане.



Не вру, братец Мане... Лопни глаза!.. Разве бы я посмела?!



Значит, правда, она обо мне говорит? А что говорит?



Говорит... И плачет.



Плачет? Почему плачет?



Эх,


Васка мах
нула рукой,


ничего ты не знаешь, братец Мане! Из дома хоть беги
куда глаза глядят... Никакого житья нет!



А что такое?


спрашивает испуганно Мане и откладывает в сторону цигарку.



Да вот из
-
за того гулянья, на котором она танцевала. Едят ее поедом,

позор, дескать!



А кто же рассказал о том, что она танцевала? Ты, что ли?



Нет, не я!.. Кто
-
то из околотка. Набросились на нее все и давай срамить... Кричат:
негоже дочери чорбаджи плясать коло по слободкам...


31



Ну, а зачем же она пошла танцевать?



Да вот, тебя увидела... не могла утерпеть и пустилась...



Она тебе об этом сама сказала?



Нет! Ничего она мне не говорила. Зачем говорить?


замечает важно Васка.


Знаю я
отлично почему. Не спрашивай старого, спрашивай бывалого, братец Мане! Раз
ве мало
мне досталось от отца за Митко?!



И что же она говорит обо мне?



Да... вот... говорит, значит, что очень уж ты ей люб...


* * *

Из дальнейшего разговора Мане выяснил, что в доме чорбаджи Замфира разыгрался
скандал из
-
за гулянья, на котором
Зона танцевала и о котором стало известно старому
Замфиру, а главное, из
-
за наклонности Зоны к Мане, о чем Замфир не подозревал,
поскольку это от него скрывали.

Старая, искушенная и велеречивая тетушка Таска снова сочла своим тяжелым и почетным
долгом выби
ть из головы Зоны мастера Мане. Добросовестно и пунктуально, как хирург
на операцию, она каждый день приходила наставлять и утешать Зону: хвалить Манулача и
хаять Мане. Чернить его сословие, а тем паче его нрав и поведение. Начнет с отца Мане,
Джорджии, да
же его в покое не оставит; собственно, самого Мане она и не трогает, а все
больше отца его, Джорджию, добавляя при этом: пусть, мол, Зона вспомнит слова
пословицы: каково дерево, таков и клин; каков батько, таков и сын,


и еще: от худого
семени не жди добр
ого племени, вот так и с Джорджией и его сыном Мане. Таска
рассказывала о покойном Джорджии, что он был опасным контрабандистом, драчуном,
гулякой и распутником; рассказывала о его романе с красавицей певичкой Зумрутой, о
которой в свое время сочиняли част
ушки и которую из
-
за постоянных побоищ,
возникавших по ее милости, не раз арестовывали и высылали. Теперь эта бывшая красотка
и любимая танцовщица утихомирилась, полиция ее больше не сажает, частушек о ней не
поют, и она ходит себе тихо
-
мирно с фонарем и з
онтом и держит кассу в каком
-
то
цыганском оркестре. Тетушка Таска даже шепнула Зоне на ухо одну совсем страшную
вещь, которую долго берегла на крайний случай и наконец выпустила как последнюю
пулю, а именно: что у этого самого Мане есть брат по отцу среди
цыган!.. Так что каков
Джорджия, таков и его сын Мане, твердила Зоне тетушка Таска. И в это нетрудно было в
какой
-
то мере поверить, поскольку ночные похождения Мане довольно часто являлись по
утрам предметом разговоров горожан.

Браня Мане, она одновременно

расхваливала Манулача, одобрительно отзывалась обо
всех его тетках по матери и отцу.

Впрочем, и мать Зоны, Ташана, считала Манулача лучшим кандидатом


ведь он был
единственным сыном и наследником большого состояния и, кроме того, образцом
послушания, скр
омности, стыдливости и целомудрия, сиречь


средоточием всех
добродетелей и полной противоположностью сыну чорбаджи Петракия


Мит
-
ке,
описанному в одной из глав этой повести. И если бы не хаджи Замфир, брак Зоны с
Манулачем был бы уже давно решенным делом
. Но Замфира совсем не вдохновлял далеко
идущий замысел Ташаны, Манулач ему нисколько не нравился, хоть он и был
единственным сыном и наследником его доброго приятеля, и между Замфиром и Ташаной
весьма часто из
-
за этого возникали ссоры. Поэтому будет не ли
шним


автор считает это
даже необходимым


в нескольких чертах описать Ма
-
нулача, эту предполагаемую
партию Зоны, любимца ее многочисленных теток, явившегося и поводом неприятных
сцен между ее родителями.

Рассказ о примерном сыне Манулаче, совер
шенно противоположный ранее
изложенному рассказу о Митанче, сыне чорбаджи Петракия

Манулач был сыном честных и богобоязненных родителей Йордана и Персиды, и,
вероятно, ни в Старом, ни в Новом завете нет ни одного ребенка, о котором можно было

32

бы с больши
м правом сказать, что воспитан он в страхе божьем, идет путем
добродетели,


а, как известно, сей путь не так уж заманчив и укатан,


и служит
радостью и утешением родителям, как о Манулаче. С самого раннего детства отец и мать
не могли нарадоваться своему д
итяти. Они спорили и вздорили, чей Манулач, мамин или
папин. Мать твердит: Манулач мой, а отец


нет, мой; мать уверяет: это моя доченька,
отец говорит: это мой сын, наследник и престолонаследник. Поэтому Манулач долгое
время оставался загадкой


в околотк
е не знали, мальчик он или девочка? Когда он шел с
отцом, то был одет в штанишки, а мать его выводила в юбочке и с заплетенными
косичками. А поскольку с матерью он появлялся чаще, то в других околотках многие
думали, что у чорбаджи Йордана дочка. Подобно д
ревней римлянке благородной
Корнелии, матери братьев Гракхов, считавшей своим драгоценнейшим украшением детей,
и Персида в Манулаче неизменно видела свое самое любимое украшение, и поэтому шагу
не делала без него. Впрочем, он этого и заслуживал, ибо с малы
х лет был правой рукой
матбри по хозяйству. Он стерег от домашней птицы тертое тесто и лапшу, когда их,
готовя на зиму, сушили на дворе; держал нитку, когда мать сматывала ее в клубок;
сторожил вывешенное после стирки поперек двора белье; кормил птицу и вс
егда точно
знал, сколько имеется в наличии кур, петухов, цыплят и даже сколько снесли яиц свои и
соседские куры, и все это без какой бы то ни было двойной бухгалтерии! В результате
долгого и добросовестного наблюдения он стал настоящим


с позволения сказа
ть


психологом и всегда замечал, когда и к кому, простите, благоволит петух Гиган; с какой
курицей он охотнее всего делит зерно на навозной куче и, опять же, к какой охладел и
гонит ее от себя прочь. От его внимательного взора не могла ускользнуть промашк
а
курицы, в результате которой она сносила яйцо у соседей, и, наоборот, он знал, когда
соседская курица снеслась на их территории. Знал он и помнил прозвища своих и многих
соседских кур. Влетит в тревоге к матери и порывисто выпалит:



Мама, а Гиган вокр
уг Гачанки увивается!



Ничего, сынок, пусть себе...


говорит мать, ласково на него глядя.
--

Это его петушье
дело.



А Трша и Кундака совсем головы понурили...



Вот беда,


смеется мать,


останутся бедные соломенными вдовами... Да что
поделаешь!

Или
другой раз опять же влетит, запыхавшись, с яйцом в каждой руке:



Мама,


кричит,


наши Титинка и Пирга снесли яйца у Тодорчиных, а я взял и
принес!


И маленький Манулач, шмыгнув носом, передает матери только что снесенные
и еще теплые яйца. И, глядя на
отца, добавляет:


Зачем добру пропадать?! Деньги ведь!
Не груши с дичка!..

Родители смотрят на него в полном умилении, и в их взглядах можно ясно прочесть, как
благодарны они небу, что ниспослало им такого умного и бережливого сына. И если он
еще, этак за
пыхавшись, примется бранить Ти
-
тинку и Пиргу за то, что разбазаривают
добро по соседям, и еще добавит, что деньги сейчас в цене, отец просто млеет от
блаженства.



Сейчас деньги в цене!


повторит маленький Манулач.


Всюду оскудение!

Услыхав слово «оскуд
ение», чорбаджи Йордан только хлопнет ошарашенно себя ладонью
по колену, вытаращит глаза на сына и, не в силах сдержать свое отцовское сердце, схватит
сына в объятия и давай его целовать и тетешкать:



Ах ты, папин меняла и банкир!.. Этот малыш, Перса, б
удет у меня банкиром. Откуда
только ты выкопал это слово, мартышка ты Йорданова?! Как ты сказал, дурачок?..


домогается отец.


Ну, что сейчас с деньгами? А? Как ты сказал?



Оскудение!


повторяет Манулач и, застыдившись, шмыгает носиком и сует пальчик
в

рот.



Ай да теленок!


покатываясь со смеху, восклицает восторженно Йордан.


«Оскудение». Слушай
-
ка, я
-
видал свет не только что в окошке и не знаю этого слова, а

33

тут


надо же!


от горшка три вершка и уже маракует! Ну и ну! Ну и ну!


диву дает
ся
Йордан, расхаживая взад и вперед по комнате и поглядывая на сына, и все покачивает
головой и твердит:


Ну и ну! Ну и ну!


Этот дурачок,


продолжает он с
воодушевлением,


когда вырастет, будет заправлять городским рынком, а то и
Белградским! Запомни хо
рошенько мои слова, Перса!.. Оскудение!.. И когда только успел
научиться?!


Наудив
-
лявшись слову, которое он и в самом деле услышал впервые (хоть
каждый день жалуется, что миновали былые времена и прежняя выручка), чорбаджи
Йордан отправляется с юным банк
иром, которому мать предварительно оправила
рубашонку и застегнула сзади штанишки, в город. Счастливый и полный блаженства отец
ведет показать своего сына, своего чудо
-
ребенка, торговой братии, чтобы Манулач и
перед ними повторил слово «оскудение»...

И есл
и этот умный, многообещающий ребенок восхищал отца, то как же гордилась и
восхищалась им мать, Персида! И потому нет ничего удивительного, что она с гордостью
всюду водила его с собою. На славы, пата
-
рицы, поступаоницы, на всякие женские
праздники,


всюду,

начав с раннего детства, когда он, держась за руку матери, еще
ковылял в пинетках за шесть грошей, и до восемнадцати лет, когда отец уже покупал ему
подбитые гвоздями и подковками башмаки за сорок грошей, она водила его с собой,
только со временем в баню
перестала брать. До двенадцати лет она водила его в баню,
водила бы и дальше, да все женщины восстали в интересах общественной морали,
организовав дружный и единодушный отпор посетительниц женской бани.

А произошло это после того, как ханума Юнус
-
аги как
-
т
о заметила:



А ты, госпожа Персида, уж и меры не знаешь! Скоро и чорбаджи Йордана к нам в баню
приведешь!

С тех пор госпожа Перса не брала Манулача с собой, и таким образом он был
окончательно провозглашен мужчиной. Теперь его водил отец. Когда сыну испол
нилось
восемнадцать, Йордан купил ему карманные часы и золотую цепочку. В тот день, когда
Манулач впервые продел в петлицу цепочку и опустил в карман часы, он почувствовал
себя настоящим мужчиной. И, проходя по Лесковацкой улице, даже подмигнул
разгуливающ
им под ручку трем юным еврейкам, но сразу двумя глазами и так неумело,
что девушки фыркнули и рассмеялись, полагая, что Манулач хотел чихнуть...

Это было, вероятно, единственное озорство его молодости, которую обычно называют
буйной и бурной. Единственное,

говорю, потому что он отличался стыдливостью и, если
ему случалось попасть в женское общество, был неуклюж и неловок. Больше всего ему
мешали руки. Манулач просто не знал, что с ними делать, к счастью, он вспоминал о
часах, вынимал их, заводил и смотрел,
который час.

Со своими сверстниками он почти не водился, зато охотно сидел с отцом и его друзьями,
слушая их разговоры, полные мудрости и знания. Прежде чем сесть, обязательно
расстилал платок, подтягивал чуть
-
чуть штаны у колен и только тогда садился и не

поднимался до тех пор, пека не вставал отец. И лишь в трактире напоминал отцу, что пора
уходить, и поднимался первый. Ложился с курами, с петухами вставал. Был бережлив. В
деньгах не ощущал необходимости, потому что никогда их не тратил. Даже мать
сердила
сь, что он ходит без денег, словно и не купеческий сын* Но он сколько возьмет с
собой, столько и принесет обратно, а порой даже больше. Как
-
то пошел он в «Апеловац»
на стрельбище, отец дал ему семь грошей. Манулач выпил кружку пива за грош, а на
обратном п
ути купил овечью шкурку за шесть грошей и тут же по дороге продал ее за
девять и таким образом принес домой на два гроша больше, чем взял с собой!..


* * *

Вот этого самого Манулача и расхваливала Зоне тетушка Таска, а Мане поносила. Но все
это на Зону н
е производило никакого впечатления. Наоборот, после теткиных рассказов
Мане казался Зоне еще интересней, как и его жизнь, и ремесло. Все ей было мило и
симпатично!..


34



Ну
-
ка, Васка, спой
-
ка мне эту жалобную еврейскую песню!


просила порой Зона,
сидя на ве
ранде, отложив пяльцы, она опиралась на одну руку, а другой перебирала свои
буйные косы и тоскливо глядела своими большими сонными глазами поверх низких крыш
окольных домов куда
-
то вдаль.

И Васка запевала песню, в которой Зона видела себя и свою злую судьб
ину, сподобившую
ее родиться в доме богача
-
купца... Эту песню Васка пела каждый раз, когда хозяйкой
овладевали сладкие мечты и грустные мысли и она впадала в меланхолию.



Ну
-
ка, Васка, спой!.. Грустно мне, спой жалостливую песню!

И Васка пел
а:

Шел я себе, прохаживался, Шел по большому Битолю, Шел по кварталу еврейскому, По
улочкам
-
закоулочкам. Там, на балконце, возле оконца, Девушку видел молоденькую:
Косы она расчесывала, Слезы лила горючие. Песню все пела жалобную, В песне корила
родителей.

Что уродили еврейкою


Еврейкою, не христианкою!..



Горе мне, Васка, и что делать


не придумаю!


вздыхала Зона.


ГЛАВА ДЕВЯТАЯ


полна бурных сцен и крупных разговоров. В ней также рассказывается о том, как миссия
тетушки Доки потерпела фиаско, или
, лучше сказать: «Пошли дурака богу молиться, он и
лоб расшибет»


Братец Таско сдержал слово. Расспросил, разнюхал и честно доложил обо всем матери
Мане. Евда была огорошена. Чего
-
чего, а этого она никак не ожидала, такое ей и во сне не
снилось. Дело приня
ло совсем другой оборот, но, пожалуй, это было еще хуже того, о чем
она могла предполагать. Зная высокомерие именитого купеческого дома Замфировых, она
легко себе представила, какой переполох и какие насмешки все это вызовет. И s
решительно заявила: нет, З
она Мане не пара, из этого ровно ничего не получится. В самый
разгар обсуждения нежданно
-
негаданно нагрянула Дока. Евда и братец Таско разговор не
прервали, но, стараясь избегать слов, по которым можно было бы понять, о чем идет речь,
не торопясь стали под
водить итоги. Однако никакие ухищрения им не помогли: Доке, как
и всякой любопытной женщине, чутье и опыт тотчас подсказали в чем дело...



Все это проще простого!


вмешалась она в разговор и, к их великому удивлению,
продолжила:


Чор
-

баджийских дом
ов много, а наш Мане один, другого такого во всем юроде не сыщешь!..



Да не о том речь!


возмутилась Евда.


Ты ведь не знаешь, о чем мы говорим,..



Что, я впервые вас вижу? Все я отлично раскусила. От меня хотите скрыть?!



Ах, какая же ты настырн
ая!..


возмутилась Евда.


И ничего
-
то ты не знаешь!..



Как не знаю! А братец Таско зачем к тебе пришел?..



Вот и не угадала!


защищается Таско.


Евда позвала меня посоветоваться насчет
владенной на луг...



Как же, насчет нескошенного луга,

знаю я, все ясно! И я не в горохе сидела,


заверяет Дока, нимало не смущаясь рассерженным видом родичей.


Ну и ну!


продолжает она.


Молодец наш Мане, знает, кого выбрать!


Вот что значит настоящий
мастер, видит где золото!.. Знает, как его расплавить!.
. Орел!.. Недаром сын Джорджии!..
Его кровь!.. Вот так
-
то!..



Да ведь не о том речь!


сопротивляется Евда.


Совсем о другом у нас разговор!..
Да и откуда такому быть!..



Ах, Евда! Все будет как надо, ежели за это умело взяться! Красив Манча, хороша и

Замфирова Зона, а уж какие детки народятся у таких родителей!.. А ты станешь бабушкой,
будешь их нянчить.



О несчастная!


восклицает в отчаянии Евда.


Когда же ты наконец наберешься
ума?.. Помолчи ради бога! Ведь тебя никто ни о чем не спрашивает и ни

о чем не просит?!


35



А зачем мне говорить, если я и сама все зкаю? Полюбили друг друга дети, что ж...
сейчас их пора...



Опомнись, Дока! Где Замфировы, а где Джорд
-
жиевы!.. Мы совсем о другом
калякаем, а она, видали, на что замахнулась!



Ах, знаю я!
Все это ерунда! Предоставьте это мне... И ни о чем не тревожьтесь, я
распрекрасно все дело состряпаю! Подходец нам известен, получится преотлично, как по
плану!..


бросает Дока и пулей вылетает из дома.



Что ты, что ты!


кричит испуганно Евда и глубоко

вздыхает.


Вот беда! Как это мы
ее выпустили?! Натворит теперь бед, опозорит! Ну и дура! Отпетая! Дона,


кличет она
служанку,


беги за ней, вороти, скажи, одно слово надо ей сказать.

Но, к несчастью, Доны поблизости не оказалось. Евда выбежала сама, но до
гнать Доку не
смогла


ту будто ветром сдуло. Евда вернулась домой с тяжелым сердцем.


* * *

И сердце ее не обмануло. Тетушка Дока помчалась прямиком к дому Замфира. Встретив
на улице, словно по заказу, служанку Васку, остановила ее и давай выспрашивать.

Васка
поначалу недоумевала, конфузилась, отнекивалась, но Дока


такой уж ее создал бог!


прикрикнула на нее, потом заорала, и Васка струсила, испугалась так, как никогда и
хозяев не пугалась, и выложила все начисто, от «а» до «я». Дока не только нагнала

на нее
страху, но и ловко выспросила: учинила ей настоящий перекрестный допрос, и девушка
рассказала все без утайки, не отдавая себе в том отчета. Разузнав обстановку и все
прикинув, Дока впопыхах решила, что дела Мане на мази и надо диву даваться, что с
ними еще не покончено. Обозвав Мане байбаком и растяпой, она тут же двинулась в
мастерскую.



Вот, значит, как?


крикнула она, появляясь на пороге мастерской.



Что такое?


спросил Мане.



Кем я тебе прихожусь, осел ты этакий?



Понятно кем!


уд
ивился Мане.



Настоящий ишак! Почему ничего не говорил?



А что говорить
-
то?



То что надо!



А что надо?



Кем я тебе прихожусь? Теткой или кем?! Что молчишь, как немой? Мы родичи... С
кем поделишься горем и печалью, как не с родной теткой?!




Чем мне делиться? Какой печалью?


рассердился Мане.


О чем говорить?



О чорбаджийской дочери, к примеру... Что, брат? Думаешь, в горохе сидела, ушами
хлопала, не слыхала о твоих проделках!



Ну и что же ты слыхала?


спрашивает Мане, понижая голос.



Что влюбился ты, приглянулась тебе Зона Зам
-
фирова, вот что слыхала!



Еще что выдумала?!



Ты помолчи! Я все понимаю! Все знаю. Мне все служанка Васка выложила. И не
брыкайся, как телок, нечего меня за нос водить... Васка мне все начисто открыла.



А что она могла тебе выложить, когда она сама ничего не знает?!



Ха
-
ха!


смеется тетка Дока.


Не волнуйся! Мне Васка, горюшко ты мое, все как по
писаному выложила: о ком Зона целыми днями говорит, какие сны видит, какие песни
поет и как срамили ее
эти суки


тетки, а пуще всех эта греческая проказа Таска, и как
девочку одолевает черная тоска... Все выложила Васка, все рассказала как на духу...

Мане приятно. Еще какое
-
то время он отрекается, ссылается на разницу в положении
семей, но постепенно уступ
ает и сдается, хочется ему слушать о Зоне еще и еще, до того
хочется, что он даже отказывает двум покупателям, не желая прерывать беседы.
Убедившись наконец, что Дока все знает, он исповедуется ей со всей искренностью и
сознается, что девушка и впрямь приш
лась ему по сердцу.


36



Ага!


восклицает тетушка Дока.


Вот это другое дело! И отец твой был точь
-
в
-
точь
таким!



Тетя... тетя, только, чур, никому не говорить,


просит Мане, поднимая палец.


Никаких разговоров! Не дай бог, кто услышит..



А если и усл
ышит? Что здесь плохого, почему надо прятаться по углам! Чего
скрывать?



Ради бога, Дока!.. Слова чтоб о девушке не вымолвила!



Так ведь... скоро уж...



Что «скоро»?



Да пропой, а там уж пусть болтают, что хотят!


объясняет Дока.



Господи,
что ты говоришь?


в ужасе восклицает Мане.


Какой пропой?



А что, ты только глядеть на нее будешь? Чтоб по усам текло, а в рот не попало? Так,
что ли?



Погоди! О просинах речи быть не может. Разве я могу ее сватать? Кто они, а кто мы!
Купеческий дом


и наш! Опомнись, Дока!



Подумаешь! Ерунда все это! Я все сделаю, ты знай своим делом занимайся!..



Хе
-
хе
-
хе!


смеется Мане.


Как говорится: занимайся своим делом, а я тебя вокруг
пальца обведу!..



У тебя свое ремесло, а у меня сы>е... Сиди себе

в лавке да выручку подсчитывай, а это
наши женские дела... Сам увидишь, как все обстряпаю!..



Дока!


крикнул ей испуганно Мане.


Худо тебе будет, ежели сотворишь какую
глупость!..



Ну, ну, ну,


успокаивает его Дока,


ты ведь меня хорошо знаешь! Раз
ве мы не
родня? И я не мужичка какая, знаю городское обращение. Ерунда это все! Потихоньку,
полегоньку... политично!


говорит она и уходит.


* * *

Вспомнив по дороге, что нынче суббота, Дока откладывает выполнение своего замысла на
воскресенье и только
решает ни в коем случае не встречаться в тот день ни с Мане, ни с
Евдой и скрываться у соседей.

Воскресенье. В доме хаджи Замфира послеобеденная тишина, как и всюду, где целую
неделю трудятся, предвкушая воскресный отдых. Старый Замфир, по обычаю, лег опоч
ить
после обеда. А стоило ему улечься, как во всем доме воцарилась сонная одурь и
торжественная, праздничная тишина; ежели спит хаджи, то и воробьи под стрехой не
смеют чирикать!

В соседней комнате устроились на диванах хозяйка Ташана и тетушки: Таска, Кал
иопа и
Урания. Подперли спинами стену, поджали ноги, положили руки на живот и дремлют, как
более всего и приличествует проводить праздник. Зона, тут же, в смежной комнате. А
тетки сидят, шепчутся, диву даются, почему никто не пришел. Нет ни Аглаицы, чтобы
отрапортовать о происшествиях за неделю; ни Зуицы


раскинуть карты, ни богатого
деда Хрисанта, чтобы досадить им пространным, нудным рассказом о тяжбе, суде и
адвокатах. И как раз в это время во дворе вдруг раздается незнакомый голос:



Дома ли уважаема
я хозяйка?



Дома. Только хаджи спит,


слышат они голос Васки.



Ну и что? Пусть спит! Мне он и не нужен, я к хозяйке...

И покуда все они думают, кто это может быть, открывается дверь и в комнату вваливается
Дока. Явись к ним из трубы некто другой, они

бы удивились меньше.



Здравствуйте, как живете
-
можете?


приветствует и тетушка Дока, плечами (и всем
прочим) плотно закрывая за собой дверь. («Дал бы господь всем врагам так заткнуть
рот!»)


37



Здравствуй и ты, как живешь, Дока?


отвечает Ташана, нед
оуменно переглядываясь
с Таской, Калиопой и Уранией: с чего бы это Дока нагрянула в дом и почему подобным
манером затворяет дверь


такой обычай принят только на просинах.



Садись, Дока!



Что поделываете?


спрашивает Дока, усаживаясь на диван напрот
ив.



Да вот, сидим!


цедят женщины сквозь зубы.



Жмуритесь, точно кошки у теплой печки...



Ах, Дока, Дока, ты все такая же!



Что делать! Судьба!



Давненько к нам не заглядывала...


с оттенком высокомерия замечает Ташана.



Да вот есть у м
еня одно дело, а то бы и сейчас не пришла!



А что такое? Выпьешь чашечку кофе?



Не кофе я пришла распивать, а...



Эй, Васка!


прерывает ее хозяйка.


Васк
-
а
-
а!


И хозяйка приказывает подать
кофе. Васка разливает кофе по чашкам, ставит их на подно
с и приносит.

Дока, готовясь начать, откашливается, прихлебывает кофе, оглядывает комнату и наконец
выпаливает:



Пришла вот поговорить... По делу... Ну, чего торчишь передо мной, точно какой
страж?!


набрасывается она вдруг на служанку.


Ступай
-
ка, дев
очка, сумею я выпить
кофе и без тебя!


Потом вынимает табакерку, скручивает цигарку, закуривает и
задумывается, очевидно прикидывая, как бы поскладнее и поделикатнее начать.



Чего это вы, Ташана, девочку свою замуж не выдаете?..



Какую девочку?



Да Зону вашу.



Успеем, выдадим.



А чего ждете? Чай, не учителька, чтоб сидеть в девках в такие годы.



Тебе
-
то что? Оставь это!



А почему не отдаете за того, кто ей люб?



«Кто ей люб?»


прерывает ее Ташана.


Что ты говоришь? Люб! Она же еще
р
ебенок?!



Кто ребенок?



Да наша Зона... Дитя еще наивное, имей совесть!



Дитя, говоришь... И в турецкие времена такого не бывало, а сейчас Сербия, школы...
Нынче наивных ищи
-
свищи, не найдешь! В школе грамоте учат, наивным не
останешься!...



Ах
, оставь!


прерывает ее Калиопа.


Не будем об этом говорить. Придет время,
заневестится, тогда уж проще простого, как говорится, найти для золота золотых дел
мастера,


заканчивает гордо тетушка Калиопа.



Вот, нескладехи, а я что говорю?! Я ведь о золот
ых дел мастере и толкую...



Что? Что ты сказала?


встрепенулась хозяйка.


О ком это ты толкуешь?



О нашем Манче! Почему не отдать за него, коли дети любят друг друга.



Погляди
-
ка на нее, мелет языком невесть что!


говорит Ташана Таске.


От
куда
это тебе известно?



Весь околоток знает, да и всему городу известно, как же мне не знать?


отвечает
Дока.


Все, все мне рассказали, как на суде выложили!..



Кто рассказал?


спрашивает тетушка Калиопа.



Ум, догадка подсказали.

Мне все в точности известно... Потому и забежала спросить:
отдадите ли девушку?



Нет, нет, не отдадим!


восклицают разом обе тетки


Калиопа и Урания.



Ах, да кто вас
-
то спрашивает, будет ли владыка бриться? Я с хозяйкой разговариваю!


бросает им Д
ока через плечо и спокойно продолжает.


Так вот, если ищете жениха

38

для вашей Зоны, есть у меня под
-
, ходящая партия... потому к вам и забежала... Парень что
надо, кроткий, как голубь, и ремесло в руках, работает, как...



Есть, уже есть,


прерывают ее в
один голос Калиопа и Урания.


И говорить об этом
не стоит...



А что... вы купеческого рода, так недаром есть поговорка: путь к сердцу никому не
заказан...



Поздно ты, Дока, спохватилась... Есть уже у нас на примете жених для Зоны!


говорит Урания.


Т
ому, кто нашел партии для ее старших сестер, легко найти жениха и
Зоне.



Да есть ли лучшая партия, чем наш Манча? Во всем городе такого парня не сыщешь!
Мастерская у него есть, да еще какая, взял в аренду и соседнее помещение, думает

большой магазин дел
ать... Ремесло у него доходное и руки золотые, к владыке вхож в
любое время дня и ночи, в городе ему почет и уважение... Есть и касса для денег, и товар,
как у настоящего торговца, не прячет деньги в кубышку во дворе или по чердакам, как
кошка добычу... Ст
ал первым ювелиром от Белграда до Печа и Призрена! Да коли и нет
денег, что из того? Раз дети любят друг друга, зачем им деньги? Знаешь, как в той песне:

У нас деньжата перевелись, Зато любви


хоть завались!

Молодые, красивые


и он и она, любви на целый
век хватит!.. Чего вам еще нужно?!



Неровня он, не для купеческого дома...


высокомерно вступает в разговор тетушка
Таска (до сих пор она держалась в тени, предоставляя говорить другим и оставляя за
собой последнее слово), даже не поглядев на Доку, а ку
да
-
то через окно во двор.


Чиновник берет жену из чиновничьего дома, офицер


из офицерского, ремесленник


из ремесленного,


так в мире повелось!


заканчивает она решительно и совсем
отворачивается от Доки.



Что ж, Таска, мне понятны твои речи!


гово
рит Дока, закинув ногу на ногу и
залихватски пуская струю дыма.


Понимаю, отлично понимаю. Ты спишь и видишь, как
бы просватать Зону за этого болвана, купеческого сынка Манулача Йорданова... вот чего
тебе хочется...



Хочется! Ну и что?



А коли хочется
, так и выходи за него сама: ты ведь вдова... Раз уж так стараешься!



Я Зоне теткой прихожусь!



А я Манева тетка!



Мне по душе Манулач!



А мне Мане!


заключает Дока и обращается к остальным.


Женщины, побойтесь
бога ради светлого праздника, да р
азве можно Зону отдать Манулачу? Какая же это пара?!



За Мане ей не быть!


стоит на своем Таска.



Да почему?



Хе, хе!


презрительно фыркает Таска.


Гусь свинье не товарищ!



Что ж, отдавайте ее за нелюбимого, за этого Манулача,


вскипев, кричи
т Дока.


Только потом как бы не

пришлось локти себе кусать, когда начнет посылать персики другим...



Что ты сказала, типун тебе на язык!


кричат, взбеленясь, Таска и две другие
тетки.


И не стыдно: жена ремесленника и такое говорит! Кто пош
лет персик? Дочь
чорбаджи?! И кому?



Ну,


шипит зло Дока,


турецким майорам и полковникам, пожалуй, не пошлет, их
уже нет, а вот нашим христианам


непременно, но и это позор...



Дочь чорбаджи?



Эх,


усмехается Дока,


мало я их знаю! Вот, скажем,
сложили частушку о Сике, о
нашем позоре христианском. А кто такая Сика? Дочь ремесленника или чорбаджи? А?



Погоди
-
ка, Сика! Пошто бежишь в палатку?



Как же, мама, как же! На баклаву сладку Пригласил полковник, бравый полюбовник.


39



О господи!


кре
стятся тетушка Урания и тетушка Калиопа, не в силах прийти в себя
от изумления.



Кто была и кем была эта самая Сика, о которой сложили песню? Говори, отродье
греческое!


орет Дока»


А ты, Ташана, отдавай дочь за Манулача, по крайней мере,
будет у тебя
красивый внук... Обезьяну получишь, а не внука! Вот так
-
то!


сердито
заканчивает Дока и захлопывает за собой дверь, оставляя женщин в полной
растерянности.



О боже, о господи! Ахти! Какой стыд! Какой позор!


крестясь, причитают
женщины.

Шум, разумеетс
я, разбудил и старого хаджи Замфира. Пришлось и ему вмешаться.
Спросонок он не сразу разобрался что к чему и сообразил, в чем дело, только когда
провожал Доку.



Неплохо я им сказала?


защищается Дока.


Почему это не пара, если все мы одной
веры?

Старый

Замфир ее успокаивает, и все кончилось бы тихо
-
мирно, если бы Дока не
коснулась сословия.



Кричат: «Купеческий дом!», «Купеческая дочь!». Подумаешь, цаца какая! И купцы не
вечны...



Ну, ладно, хватит!


насупясь, обрывает Доку чорбаджи Замфир.


Пришла,
посватала, с тем и ушла, чего теперь кипятиться?.. Силой тут не возьмешь!..



Нет, почему Мане ей не пара?! Купеческая дочь, да?



Ах, не того вы рода, за кого невесты дерутся..
.



Подумаешь, будто мы вас не знаем! Отца твоего и тебя как звали? Корытником! А
деда как дразнили в торговых рядах? Мисочником... А сейчас... Мы купцы...



Ну, хватит наконец,


поднимая брови, говорит Замфир.



А что? Коль не возьмет из

вашего дома, думаешь, холостым останется? Ерунда! Была
бы спина, а седло найдется! Жениться Мане


раз плюнуть...



Женится, только возьмет по себе.



Запомни, хаджи: этот мир что лестница,


один поднимается, другой сходит, и вас,
купцов, это тоже кас
ается. Мало ли таких, что ходили в первых купцах, а нынче
звонарями да церковными сторожами стали, из пищалей палят на престольный праздник у
святого Пантелеймона... Ты
-
то сходишь с лестницы, а мой Манча поднимается...



Ого
-
го
-
го! Надел кобель чикчиры и

пустился в хоровод,


цедит чорбаджи Замфир,
зеленея от гнева,


так и твой Манча...



Кто «кобель», холера чорбаджийская?!


завопила благим матом Дока.


Вот возьму
сейчас нанули (и она показала ему на ряд деревянных сандалий, выстроившихся перед
дверью)

да как хвачу по башке!.. Обрушусь на твою голову, как сербы на бастион Митад
-
паши на Винике! Мисочник и корытник несчастный!



Скажи спасибо, что ты у меня в доме,


еле сдерживаясь, говорит бледный как
полотно хозяин.



Да за «кобеля» я тебя и в торго
вых рядах отделаю вместе с этой обезьяной
Манулачем,


в ярости орет Дока и уходит, оставив огорошенного чорбаджи Замфира
посреди двора. Крестясь левой рукой, он шепчет:



О, упаси бог!.. О господи!

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Это первый и единственный в романе диалог
влюбленных. Ничего пикантного и даже
интересного в нем нет, поскольку в тех краях считается зазорным даже переглянуться
женщине с мужчиной, не говоря уж о том, чтобы разговаривать. (Но и не будь, этого,
диалог &се равно оказался бы самым обыденным, ведь в
подобных обстоятельствах
влюбленные обычно молчат или болтают о пустяках)

На другой день, в понедельник, когда с таким нетерпением ждут почина и первого
покупателя, в мастерскую к Мане собственной персоной явилась Дока. Пришла

40

рассказать, что и как было, и
, поскольку все кончилось худо, утешить бедного
влюбленного

и думать позабыл об их субботнем разговоре и не чуял никакой беды, поэтому новость его
удивила, а рассказ о том, как протекали и развивались события, как громом его поразил.
Он совсем впал

в уныние и был безутешен. Тетка Дока поначалу его обругала, а потом
всячески принялась утешать: не волнуйся, мол, не предавайся отчаянию, а главное, не
расстраивайся, что так обошлись с теткой, она тоже в долгу не осталась.



Не сердись,


говорила Дока,


и не печалься! Подумаешь, не отдали за тебя
девушку?! Что тебе в конце концов? Можно и без петуха проснуться, и жениться без
Зоны!.. Эх, была бы спина, а седло всегда найдется! Все это ерунда! Выбирай любую, вон
их сколько! Только не огорчайся, не тужи!..
Тетка твоя не осталась посрамленной! Выдала
им, как надо! Небось теперь на тебя и глядеть не станут, так я их отбрила!.. И на твое «как
живете
-
можете» не ответят!


с довольным видом закончила тетушка Дока на
прощанье.


Сейчас даже если посватаешь старую в
едьму Таску, так и ее не отдадут,
теперь мы враги навеки!

Так рассуждала довольная собой Дока. Но, разумеется, для Манчи это было слабым
утешением. Весь день он ходил сам не свой: ни работа, ни выручка, ни разговоры


ничто его не занимало. Слова Доки все
время звучали у него в ушах, а распаленное
воображение живо рисовало разыгравшуюся между Докой и Замфировыми сцену. Одна
только мысль, что Зона могла все это слышать и видеть, приводила его в ужас, впрочем,
еще страшней была мысль о том, что ей после пришл
ось вытерпеть от своих домашних.
Поэтому Мане не успокоился, пока на другой день не разыскал служанку Васку, не
расспросил ее и не узнал, что произошло после ухода Доки. Васка рассказала, что Зоне
крепко досталось от всех, особенно от отца. Старый Замфир в
едь ничего не знал, ему
только сейчас обо всем рассказали да еще пожаловались, как они мучаются с Зоной.
Навалились все разом: Таска


медовыми словами, мать


проклятьями, отец


страшными угрозами, а прочие тетки


длинными нравоучениями и наветами, и нич
его
удивительного, что Зона сдалась, уступила, стала прежней


гордой, надменной и
холодной дочерью чорбаджи!..

Васка сказала правду.

После ухода Доки в доме Замфира поднялся настоящий тарарам. Зона все слышала из
соседней комнаты, а сцену между До
кой и отцом не только слышала, но и видела. Как
только Дока ушла, старый Замфир, распалясь страшным родительским гневом, обрушил
его на свою любимицу, как никогда в жизни. Поток брани, который вылила на него Дока,
прогнал сон и до того разволновал его, что

он даже не наказал служанке, как это делал
неизменно уже сорок лет, подать ему воды. Решив, что приход Доки и сватанье сделано с
ведома и согласия Зоны, он просто пришел в ярость.



Так вот каково твое воспитание и образование?! Этому тебя учили в школе
?!


орал
Замфир на свою любимицу, да так громогласно, что любопытные женщины
-
соседки
кинулись было к стене, но, испугавшись гнева чорбаджи, в ужасе разбежались.


Шестьдесят один мясоед перевалил я за свою жизнь, слышишь, сука поганая,


орал
старый Замфир,


и никто еще ни при турках, ни сейчас, в сербские времена, меня так не
срамил, ни одна собака так не укусила, как сейчас вот эта ведьма... Это ты ей сказала
прийти в мой дом?! Хорошо же ты бережешь мою честь! Дочь хаджи Замфира идет
плясать коло... хочет
породниться с дурочкой Докой, назвать ее своей тетушкой!



Да будь он хоть торговец...


подначивала тетушка Таска, распаляя гнев Замфира,


подрядчик там или поставщик... а то ведь картежный шулер... голытьба... Сунет, идучи в
лавку, огурец и пол
-
лепешки
под мышку


вот тебе и обед... А сама лавка? Ни дать ни
взять


сундук еврея
-
менялы... Ну, пускай уж если бедняк, то был бы хоть смирным
парнем! Но он ведь картежник, пьяница, мот, охотник и к тому же еще лошадник и
барышник; слоняется целыми днями с ружье
м по виноградникам, точно полевой сторож
или караульщик, ночами же ему играют цыгане и пляшут цыганки, а он пьет


ни дать ни

41

взять мусульманский монах


и расшвыривает деньги этим несчастным потаскухам!..
Либо выхватит нож и воткнет в стол или из ружья ба
бахнет


чистый разбойник... И во
всяком околотке у него по девке...



Довольно!


прервал ее Замфир, но тетка Таска не унималась.



Те нужны ему для потехи, а эта наша


для денег... Охота затесаться в знатную
семью...



Хватит, я сказал, Таска!..


снова прервал ее хозяин.



Гоже ли такое вытворять ремесленнику? Разве это порядок?


продолжала тетушка
Таска.


И Зона, и Калина, и еще другая!.. Да на что это похоже, матерь божья?! Хорошо
сказал наш плотник Божин: два арбуза под мышкой не унесешь!




Похоже,


вмешался Замфир,


он и одного не унесет! Я пашей в турецкие времена
смещал, а сейчас...



Вот, вот!


подливала масла в огонь тетушка Таска.


Выслать eFO надо! Пусть на
всю жизнь запомнит, собака, что такое дом чорбаджи...



Заруби себе на н
осу!


решительно подытожил хаджи Замфир.


Если хоть раз я еще
услышу о тебе что
-
нибудь плохое, не выпущу из дома... Запру! Не увидишь больше ни
города, ни людей! Как вот эту горлицу,


и он указал на сидящую в клетке горлицу.


Света белого не взвидишь! Поз
абудет тебя и улица, и околоток, и город; никто и знать не
будет, что у хаджи Замфира в доме дочка! Ясно?



Ясно!..


потупясь и дрожа всем телом, сказала Зона.


* * *

Как у всякого человека, и у Мане были враги, которые только и ждали, чтобы взять его н
а
зубок. Правда, старый Замфир не только не сказал никому ни слова, но строго
-
настрого
наказал домашним даже не заикаться об этой некрасивой истории, тем не менее никак, ну
никак это не могло остаться тайной, хотя бы потому, что происходило, черт побери, в

присутствии пяти женщин (считая и Доку), из коих две


Таска и Дока


были более
усердными и более умелыми распространительницами волнующих (и правдивых и
ложных) слухов, чем любая газета тиражом десять тысяч экземпляров!

Вот почему история эта разнеслась

с быстротой молнии и стала отлично известна и в
целом и в подробностях, ибо Таска точнехонько рассказывала обо всем том, что говорила
Доке, а Дока


все то, что она сказала Таске и Замфиру. И по околоткам, и в торговых
рядах несколько дней только и было р
азговоров как об этом. А о том, что рассказ вырос в
объеме за счет приумножения подробностей, подагаю, можно и не упоминать. Воскресли
в памяти, ожили и снова стали циркулировать даже две давно, казалось, позабытые
пословицы. А сколько насмешек сыпалось на

голову Мане, разумеется, за его спиной, но
иногда и при нем, правда, в виде отдаленного намека, во всяком случае, один такой о
троумец на другой день ходил с опухшей щекой и на вочрос, что с ним,
-

жаловался на
коренной зуб, из
-
за кот рого всю но
чь не сомкнул глаз.


Положение Мане стало невыносимым. Раздумывая без конца и так и этак, он не
видел никакого выхода и проклинал т
от час, когда по дурости признался Доке в
своей беде. Но когда она пришла и предложила поправить дело, только тогда он
испугался по
-
настоящему, и решил сделать еще одну попытку


подстеречь
где
-
нибудь

Зону, остановить ее и спросить в последний раз... По крайней мере,
снять с себя хотя бы вину за эту неприятную историю и доказать, что он здесь
ни при чем, что во всем виновата тетушка Дока и ее глупость...


Но встретиться и поговорить с девушкой в те времена и в той среде было
непросто, поскольку взгляды общества на гулянья по тротуарам и в парках, на

посещения концертов, певчих обществ и танцевальных школ


словом, на все то, где
молодые люди могут встретиться и поговорить, были довольно своеобразными и
странными, как сказал бы какой
-
нибудь поборник эмансипации женщин


консервативными и ретрог
радными. За девушкой неизменно, как тень, следовала мать,

42

тетка или родственница; после замужества опять же свекровь, невестки,
золовки,


так что молодая женщина никогда не оставалась одна; впрочем, и предоставь
ей свободу, она не знала бы,

что с ней делать, потеряла бы голову, как канарейка,
выпущенная из клетки. Дозволялось разве что сходить к соседям через дворовую калитку
или через улицу. Поэтому

прошло немало времени, пока Мане удалось встретить Зону и п
ерекинуться с*
ней несколькими словами. Чего только не творят железная воля и твердое решение!

Мане подстерегал Зону, и наконец его желание осуществилось.

Как
-
то в первые сумерки, когда Зона в своей шубке зеленого атласа возвращалась с
соседней улицы от сестры Костадинки, перед ней из темноты внезапно вынырнул Мане.
Васка испуганно отпрянула в сторону.



Васка, смотри!


шепнула Зона и остановилась, дрожа от страха и пугливо
озираясь, не видит ли кто. К счастью, улиц
а была пустынна, наступала та пора,
когда горожане запирали на засов двери и все уже давно сидели по домам. На улице ни
души, слыхать только, как ночной сторож где
-
то далеко в темноте разговаривает с
котом хаджи Йордана, неторопливо ра
згуливающим по черепицам высокой каменной
ограды.



Что тебе?


робко прошептала Зона. Васка поняла. Отошла в сторонку и стала
караулить.



Зона!


начал Мане и тихо откашлялся.



Чего тебе?


шепнула Зона и тоже тихо кашлянула.

Они остановились в тр
ех шагах друг от друга и, потупившись, глядели в землю.



Зона, одно только слово...



Оставь меня!


бросила испуганно Зона, озираясь по сторонам.



Не слушай ты эту дуру, эту Доку! (Она теткой мне доводится, но дура дурой!) Не верь
тому, что она та
м у вас наплела! Никто ее не посылал, сама пошла к вам!..



Значит, она все налгала? Так, что ли?



Нет, не лгала, только... не надо было ей говорить!



А для чего ты мне это рассказываешь? Мне что за дело?



Зона,


продолжал Мане, затягивая пояс.


Я ночи не сплю... В горло кусок не идет.



Ахти!


насмешливо воскликнула Зона.
-



Вино наливаю, а пить не могу! Попрошу спеть песню, а песни не слышу, и все из
-
за
тебя, Зона!.. Иду на охоту, про ружье забываю! Сам не знаю, что со мной, и все из
-
за
тебя... Словно белены объелся... Совсем одурел, Зона!



Ха!

Мане умолк, достал табакерку и принялся скручивать цигарку. Наступила небольшая
пауза.



Пропусти меня!


сказала Зона.



Погоди еще немного!


остановил ее Мане.


Васка, гляди в оба!.. От о
тца остался у
меня дом, виноградник, нивы... да и сам еще кое
-
что докупил и прибавил. Ремесло в
руках.



Знаю...



Мастерская есть...



Знаю и это.



И от заказчиков нет отбою...



Ну и ладно!



Дом полная чаша...



А для чего ты все это мне
говоришь?



Не бедняк я... «могу позволить себе жениться... могу и полдюжины жен
прокормить,


такая у меня выручка!



А ты перейди в турецкую веру и возьми целую дюжину...



Не дай господь... Мне одна нужна...


43



Мало их разве в городе...



Много,

но мне нужна только одна, только...



Пусти меня, надо идти!


прервала его Зона и двинулась было, но Мане, задерживая
ее, продолжал:



Будешь жить не так, как наши женщины при мужьях живут... Пылинки не дам на тебя
сесть!..



Гм!



Буду тебя бере
чь... лелеять... слушать... Одену и украшу, как жену паши!.. На одну
тебя буду мастерить... Подмастерья и ученики пусть работают на клиентов, а я буду
только для, тебя, Зона, ковать сурьму, серебро и золото


тебя украшать! Чтоб сияла ты и
сверкала, как пр
есвятая Богородица Троеручица в церкви!.. Для тебя одной с утра до ночи
буду спину гнуть, что мне выручка!



А на что обедать станешь, коль не будет выручки?!


прервала его ехидно Зона.



Не слушай моих врагов да сплетников уличных. Не такой я, Зона,
как обо мне
говорят... Буду тебя слушать; скажешь: останься


останусь, скажешь: иди


пойду.



Ну, так вот, я тебе говорю: иди и пропусти меня!


сказала Зона и отступила на шаг.



Погоди еще минутку!


И Мане приблизился к ней на шаг.



Ну, чего те
бе?


спросила она нетерпеливо и сердито.



Отец и мать твои меня не любят, это я хорошо знаю. О том речи нет, хочу спросить о
другом...


Мане на мгновение умолк.


Скажи... Васка... лгала, когда весточку от тебя
принесла, говорила, вот... «Зона тебе клан
яется»?..



Это ее спроси... Я здесь при чем? Может, она перепутала, хотела сказать: «Калина
тебе кланяется».



Почему Калина?



Потому что она тебе пара...



Что ты мне о Калине говоришь? Калина свое счастье найдет... А я ищу свое счастье...
Мне н
а роду написано не с Калиной быть.



А ты уже прочитал, что тебе написано?..



Хе, хе!


усмехнулась Зона.


Так кто же это может быть? Васка уже невеста...
Большой пропой справили...



Не о Васке речь... Есть еще кого выдавать в том доме... Зона, мил
ая,


голос его
дрожал и прерывался.


Я знаю все... Ты теток боишься... Родители не позволяют... Но это
пустяки! И отец мой Джорджия женился без благословения старой матери, уводом взял
ту, что любил... И я так сделаю... Только дай согласие, я все улажу! У
меня большая
родня. Уведу тебя к родичам; побудешь там до венчания... Кого тебе бояться? Кто тебе
что может?! У меня друзей и побратимов не перечесть! Погибнем, а не отдадим тебя!



Нет!



Почему?



Мы не пара...



У тебя есть пара?



Есть...


бр
осила досадливо Зона.



Кто?



Мало ли кто,


сказала она кокетливо и гордо,


разве всех запомнишь?..



Манулач?



Кто знает...



Э, нет, за Манулача ты не выйдешь!



Вот еще!



Зона!


воскликнул умоляющим голосом Мане.



Оставь мен
я!



Зачем же ты мне тогда лгала, привет посылала? Васка от тебя передала мне привет?



Ах,


досадливо заметила Зона,


Васка может болтать, что ей вздумается,


это ее
дело...


44



Только и всего...



Только и всего...


И Зона холодно повернулась к нем
у спиной.



Ну, сука чорбаджийская,


крикнул Манча, оскорбленный до глубины души,


тогда
ты скоро услышишь обо мне! Кой
-
кто на всю жизнь запомнит и дорого заплатит за
«кобеля в чикчирах»!



Уху
-
ху
-
ху!


закатилась глупым смехом Васка.


Ахти! Умора! «Ко
бель в
чикчирах», как же это?


Смех Васки передался Зоне.



Ха
-
ха
-
ха!


смеется Зона, подзывает Васку, и они, весело хохоча, уходят.
Маке весь в поту смотрит им вслед и слушает их смех. Вот они вошли и заперли высокие
ворота, а Мане все стои
т, точно окаменев, на том же месте, не в силах двинуться,
несчастный, подавленный, как изгнанный из рая Адам перед вратами Эдема...

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

В ней описаны страшные ночные кошмары


естественное последствие событий,
содержащихся в предыдущей главе
,


ставшие, в свою очередь (в какой
-
то мереу
разумеется), причиной происшествий, о которых мы расскажем в последующих главах

Мане пришел домой как в лихорадке. В груди бушевала буря, в мозгу беспорядочно
роились мысли, картины, голова раскалывалась. Не пом
огли ни долгое хождение по
улицам, ни попытка развеять печаль в веселой компании, позабыть неприятную сцену,
плясками и песнями заглушить бесновавшуюся в груди бурю. Поэтому он пришел домой
раньше, чем обычно приходил по субботам, в надежде хотя бы тут, в
своем старом,
уединенном и тихом гнездышке отдохнуть и успокоиться, в надежде, что тишина ночи и
спокойный сон прольют бальзам на его новые раны...

Пришел и повалился, не раздеваясь, на длинный диван, что тянулся вдоль всей стены их
просторной гостиной. По

случаю субботы перед ликом богородицы горела им же самим
разукрашенная и посеребренная лампада, бросая мягкий свет на его измученное лицо.
Мане была приятна торжественная, предпраздничная полутьма, мерцание лампады, то
совсем угасающей, то вдруг вспыхиваю
щей, отчего свет и тьма то и дело теснят друг
друга на пестром ковре, покрывающем пол...

Он думал о Зоне, об их сегодняшней встрече и разговоре, о Манулаче, о просинах, об их
свадьбе и жизни после свадьбы и испуганно вздрогнул от одной только этой мысли.
В
спомнилось глупое хихиканье служанки Васки, а в ушах отчетливо и ясно звенел
донесшийся со двора смех гордой дочери чорбаджи. Страшно было даже подумать о том,
как смешно и жалко он выглядел, оставшись на улице один, гадко осмеянный дурой
служанкой

и холодной, бездушной дочерью именитог купца!

Не выходила из головы и присказка: «Надел кобель чикчиры и пустился в хоровод!» И как
Мане ни старался ее забыть, она вновь и вновь, точно досадливая муха, которую никак не
удается отогнать, возник
ала в памяти...

Он долго не мог сомкнуть глаз, тщетно пытаясь ни о чем не думать и поскорее заснуть.
Наконец он погрузился не то в полусон, не то в полуявь.

Вот чудится ему вечерняя встреча. Он тяжело и сердито вздыхает. Над головой ясное,
звездное небо, л
уна; Зона стоит в своей шубке, выставила вперед левую ногу и смотрит в
землю; чуть в стороне служанка. Мане слышит ее слова, видит Манулача, который стоит,
опустив руки, точно телеграфный столб, и скалится... «Ох, неужто там был Манулач,


думает Мане,


и я

его не заметил? Какой позор! Хоть бы кто другой!» Он в гневе
кидается на Манулача, но тут же приходит наполовину в себя. «Чушь!


думает он.


Манулача там не было. В эту пору он уже в постели. И это счастье,


ведь и без него
стыда не оберешься! Конечно, м
ы были одни. Еще где
-
то далеко ходил ночной сторож, но
что он мог слышать? Ничего! Зона и Васка не посмеют никому ничего сказать. Не дай
боже, если б кто
-
нибудь это видел и слышал! Завтра бы осрамили на весь город! Нет,
нет,


утешает себя Мане,


никого не
было, только Зона и Васка, они побоятся, а что
смеются


пусть себе смеются сколько душе угодно, подумаешь...» Мане снова видит их

45

в тени высокой ограды, одну ближе, другую чуть подальше, Манулача нет, это смеется не
он, а они.

Ах, до чего же страшен этот
смех, даже если завтра о нем никто не узнает! Тут и старая
Таска, и она заливается, хохочут и две другие тетки, Калиопа и Урания. Только Дока не
смеется, а злится, просто кипит от ярости, снимает с ноги шлепанец и кидается в драку.
Мане останавливает ее, у
моляет не собирать соседей, не срамиться. Но Дока не слушает и
грубо рявкает: «Убирайся, сопляк несчастный! Не лезь в наши женские дела!»


и давай
колотить их шлепанцами, приговаривая после каждого удара: «Вот тебе за «кобеля в
чикчирах!» Мане бросается к

ней, кричит не своим голосом... И тут же приходит в себя.

«Что это?


думает он.


Откуда взялись другие женщины? Никого там не было,
только они двое».

И, крестясь, благодарит бога, что это лишь сон. Не хватало только еще теток в тот вечер
!..
Becib о его позоре дошла бы до Куршумлии, Ристоваца и Сукова. Немного успокоившись,
он снова погружается в думы, голова разрывается от боли, а желанного сна все нет. Перед
глазами проходят странные картины. Как в горячке, чудится разная чертовщина, муч
ают
кошмары, явь переходит в сон и обратно в явь, и уже нельзя понять и разобрать, гДе
воспаленное воображение, где бред, а где плод обманчивого сновидения!.. Чудно и
страшно... Люди кругом веселы, только он угрюм; все ликуют, радуются


только он
несчасте
н; все шутят, смеются, издеваются над ним, даже последнее отребье. Мане
понимает, что для него все пропало; он не знает, не помнит, когда были просины,
обручение и почему так быстро настал день свадьбы: слышит только песню, слышит
страшные слова:

Ведомо ль

тебе, что я просватана?

И дальше совсем жуткие:

Горько ль тебе наше расставание


Расставание, а не свидание?

В ушах словно бьют молоты, их удары отдаются в груди, он бежит, чтобы спрятаться от
насмешливых, злорадных взглядов. Венчание уже состоялось, мин
овал и свадебный обед,
и сейчас все веселятся в доме чорбаджи Замфира< Уйма народу заполнила комнаты,
веранды, двор и улицу; куда ни глянешь, кружатся хороводы: один, другой, третий


пестрят, колышутся!.. Всюду весело, всюду пляшут, поют, пьют, обнимаются
, лишь он
один, полный отчаяния, притаился в углу двора и оттуда, скрытый от глаз, украдкой
смотрит на веселую карусель хороводов и разыскивает глазами ее... Вот наконец и она,
Зона. Выходит из дому и спускается величаво, точно голубка, с высоких каменных
ступеней вниз, во двор. Ведет ее Сотирач, двоюродный брат Манулача, он Зонин шафер,
идет, прихрамывая: жмут нестерпимо новые лакированные ботинки, с которых он не
сводит глаз. Мане смотрит на нее, не мигая, затаив дыхание и прижав руку к сильно
бьющемуся в

груди сердцу, и отступает еще глубже, боится, как бы не услышали громких
ударов его сердца и не заметили его самого... А Зона хороша, краше, чем
всегда, но очень бледна. Стиснула губы, словно вот
-
вот заплачет и ее
мечтательный, усталый и печальный взгляд блуждает по собравшимся вокруг
подружкам, которые поют:

Ступишь на тропу, слезми омытую,


Вспомнишь ли подружку позабытую?

Зона целуется с ними, они смотрят на нее, улыбаются, и глаза их по
лны слез, а потом
начинают разглядывать ее богатый свадебный наряд. Свою дивную косу Зона перекинула
со спины на грудь и переплела канителью, которая блестит и сверкает в черных пышных
волосах. Зона кажется ему красной иконой в богатом окладе. На плечах у
нее шубка из
розового атласа, под шубкой либаде, под либаде елек, под ним рубашка из желтого
батиста и белая грудь. На Зоне шелковая юбка и шальвары из ситца.

Подружки рассматривают ее наряд и спрашивают, не жалко ли ей расставаться с домом, с
матерью, не
страшно ли уходить в чужую семью, к свекрови, не боязно ли будет спать не
под родной крышей? У Зоны глаза полны слез, вот
-
вот заплачет. Рядом, ухватившись за
юбку, стоит ее маленький племянник, сын Коста
-
динки Миланче. Девушки и парни

46

окружили его и дразня
т: «Не придется больше тебе спать у тетки Зоны! Хотят ее у тебя
украсть!.. А ты молчишь, эх ты! А еще носишь такое славное королевское имя!.. Стыдно,
Миланче!» Малыш внимательно слушает, пытливо смотрит то на них, то на Зону,
натянуто улыбается и кричит: «
Не отдам!» И вдруг становится серьезным, хлопает
глазами и заливается слезами. Прижимается к Зоне, обнимает ее колени, топает ногами,
бранит Манулача, пинает шафера Сотирача и зовет свою мать Костадин
-
ку: «Мама, скоро
у нас украдут тетю Зону!» Глядя на нег
о, ударяется в слезы и Зона.



Музыка!


кричит старый Замфир.


Чего все умолкли?! Что здесь, панихида, где
горюют и плачут или свадьба, где веселятся и пляшут?!

Цыгане тут же начинают играть коло, и все кидаются в хоровод. И дурачок Гане тут как
тут, и ег
о привлекла свадьба. Лишь две вещи он еще любит на свете: девушек и литые
гвозди, у него всегда полная горсть гвоздей, которые ему, как незадачливому жениху,
подносят после очередных просин. Только ввалится в дом, сразу сватает девушку, ему
скажут: дескать
, уже просватали, либо: нет у них девушки на выданье, и отсыплют в
горсть гвоздей; он возьмет, скажет спасибо и рад
-
радешенек гвоздям, а о девушке и
думать позабыл. Так вот, и Гане тут, пришел и он на веселье. Все его тормошат, но он в
долгу не остается. Д
евушки подзывают его, одна спрашивает, хочет ли он быть у нее
дружкой, другая приглашает в девери, третья


в кумовья, четвертая


старшим сватом,
а он, заикаясь, отвечает: «Не
-
не
-
не
-
не могу! Ни
-
и
-
и
-
как не мо
-
о
-
о
-
гу! Жжженихом с
-
о
-
о
-
гласен, а ку
-
ку
-
кумом и

сва
-
а
-
том нннет, не хочу!» Его спрашивают, на ком он хочет
жениться? «На всех,


говорит он,


что во дво
-
о
-
ре и
-
и
-
и на улице». Девушки смеются:
«Ну и ну, дурак
-
то дурак, а знает, что хорошо!»


и дают ему полную горсть литых
гвоздей, и он отходит, глядя на

них со счастливой улыбкой.

Даже Зона смеется сквозь слезы. И этот смех сквозь слезы кажется Манче улыбчивым
лучом, пробившимся сквозь дождевые тучи и осветившим землю... Вот она вошла в коло с
целой ватагой подружек. Здесь и Тимка Калта
-
гджийская, и Дика
Грнчарская, и Ленче
Кубеджийская, и Генча Кривокапская, и Зона Ставрина, и Иона Мамина. Пляшут девушки
и поют любимое Зонино коло «Йелку
-
тюремщицу»...

Мать, оставь меня в покое, Не пойду ни за кого я,


Лишь за нашего соседа, За банкирчика младого!

Чуть пог
одя, в сопровождении матери появляется и Манулач; мать подталкивает сына,
чтобы он пошел танцевать. Он не хочет, упирается, а она треплет его по щеке, целует,
подбадривает, просит. Наконец он входит в коло и начинает приплясывать точь
-
в
-
точь по
пословице:
«Коль ноги гнилы, так и танцы не милы».

Все пускаются в пляс; вскрикивают, взвизгивают под переливы скрипок, вой зурны и
грохот тамбуринов. А Мане все глубже прячется в угол, и все тоскливей становится у него
на душе. Тошно смотреть ему на неуклюжую пляску

пентюха Манулача, больно
сжимается сердце, и Мане шепчет про себя: «Разве я не лучше этого болвана, и все
-
таки
она предпочла его?!» И черные думы, как черная ночь, все сильнее опутывают и давят на
его страждущую душу, пока его не возвращает к действительн
ости громоподобный хохот,
от которого ходит ходуном вся усадьба и высокий четырехэтажный дворец богатого
хаджи Замфира. Со всех сторон хлопают в ладоши, раздаются возгласы: «Ух ты!»
-



снова взрывы хохота...

Мане вздрагивает, озирается, пытаясь понять при
чину смеха, и видит^что все взгляды
устремлены на хороводника, это над ним смеются сваты. Всмотревшись хорошенько,
Мане обнаружил, что коло ведет не кто
-
нибудь, а старый Шарик, кобель Замфира!.. «Что
же это, господи боже мой?


думает Мане и в недоумении к
рестится.


Святая
владычица, такого чуда в жизни не видал!


Он посмотрел еще раз внимательней, не
обманывают ли глаза? Нет, все правильно


собака ведет коло!.. Чтоб собака вела коло,


хоть убей!


такого он не помнит! Уж кто
-
кто, а он на своем веку пляса
л достаточно и
хороводником был не раз, но чтобы кобель когда
-
нибудь водил коло, такого он не
помнит! И потом, откуда у кобеля деньги на бакшиш музыкантам?! Манулач мог бы еще

47

вести коло, но кобель


никогда!.. «Вот те на, собачье коло! Есть ли еще такое ч
уда на
свете?»


шепчет Мане и протирает глаза


уж не обманывает ли его зрение? Нет, не
обманывает. Он самый, старый Шарик, ночной лай которого из мирного Замфирова двора
доносится бог знает куда. Вступил себе в коло и ведет. И самое удивительное, он даже

похож на хороводника! Или, может, это только так кажется... На правое плечо свисает
длинная тонкая кисть сдвинутой набекрень фески, на левом болтается высунутый язык,
левая передняя лапа за спиной, правая придерживает феску, грудь колесом, и знай дробно
п
еребирает задними лапами. На нем праздничные, расшитые гайтаном чикчиры и
шелковый пояс... «Ах, несчастный!»


говорят одни. «Ахти, кобель в чикчирах!»


смеются другие, а пес отплясывает, ему и самому смешно, но он ничего не говорит. Он
смеется от счастья
, что представился случай потешить гостей и что на него все ласково
смотрят: народ повалил с улицы во двор, а окольные стены облепили любопытные. И все
трясутся от смеха, а больше всех жених и невеста, Зона и Манулач. Манулач вышел из
круга и только хлопае
т себя по коленкам руками да хватается за бока, у него уж и челюсти
свело от хохота, который заразил всех во дворе, на улице и по соседству. Одни кричат:
«Ой, батюшки, умора, кобель в чикчирах отплясывает коло!»; другие, наглядевшись
досыта на его пляску,
горланят: «Вон его!


И спрашивают:


А что, если ему к хвосту
ведерко привязать?»; третьи радостно соглашаются и вносят предложение: «И погнать
его, черта, пусть бежит в чикчирах по улицам да переулкам!» И уже готовы искать
ведерко, вот и служанка Васка п
ошла за ним, чтобы привязать его к хвосту Шарика и
крикнуть: «Ату!»


как вдруг вмешивается Зона. Звонко смеясь, она все
-
таки защищает
Шарика и останавливает Васку. «Где ваши глаза,


говорит Зона,


ведь это не Шарик!..
Это Мане, мастер Мане!.. Не дам его в

обиду... О горе!


А сама давится от смеха.


Мало ему собственных мук и позора, а вы еще хотите к хвосту ведерко прицепить?» А
Манулач просто прыгает от радости и хохочет, потрясая ведерком, которое принесла
Васка. Наконец, совсем свихнув от смеха челюсти
, он уже не может закрыть рот, но к
нему на помощь подоспевает мать, бьет одним кулаком по макушке, а другим снизу, в
подбородок, и так возвращает челюсть на место. А он все орет: «Ату! Ату!»

Мане обливается холодным потом. Сдавливает горло, спирает дыхани
е... В глазах темно,
все вертится, земля уходит из
-
под ног, и он громко кричит: «Врешь, сука!.. Не Мане это, я
Мане, это


пес! Тут колдовство!.. Кобель не может вести коло!»


и, надвинув на глаза
феску, расталкивает людей и кидается бежать. Но не может.
Что
-
то мешает, он еле
передвигает ноги, словно идет по глубокой воде против течения, а все бросаются на него,
кричат: «Ату! Ату!» Он то и дело падает, встает, бежит и снова падает, закрывается
руками, но и руки поднимает с трудом, нет сил. Он снова встает
и спешит вперед, а за ним
неослабно звучат эти страшные слова: «Ахти! Кобель в чикчирах!» Споткнувшись, он
опять падает, мучительно старается встать, но уже не может... И просыпается...

Весь в поту, он садится, хватается за голову и, тяжело дыша, ошалело с
мотрит по
сторонам: после недавнего столпотворения и рева он просто не верит царящим вокруг
тишине и уединению. И долго сидит, подавленный и несчастный, пока наконец до его
сознания не доходит, что это сон, всего лишь страшный сон. И только тогда он вздыха
ет
свободнее, приходит в себя и обретает способность рассуждать здраво. Перекрестившись,
он благодарит бога, что это только сон и что ему, хвала господу, не пришлось пережить
еще и такого позора.

Занялась заря, заворковали под стрехой горлицы и голуби, дог
орала лампада, а он все еще
думал о страшной яви вчерашнего вечера и еще более страшном ночном кошмаре и о
Зоне, которая легла почивать со спокойной совестью и сейчас мирно и беззаботно спит,
хотя так жестоко его оскорбила...

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ,

в которой п
овествуется о том, как ловко Мане отомстил Зоне, так ловко, что получилось
совсем по народной пословице: «И волки сыты, и овцы целы», или еще лучше: «Снегу

48

нету


и следу нету», что уважаемым читателям станет ясно только в следующей,
тринадцатой главе

Стра
шная картина ночных кошмаров глубоко врезалась в душу Мане. Долго еще перед
его глазами стояли отдельные сцены, и он никак не мог толком разобраться: он ли вел
коло или это был Замфиров Шарик. Не выходил из головы и смех Зоны. Девушка стала
ему казаться же
стокой и отвратительной. Если она такая во сне, то наяву, думал Мане,
была бы еще хуже. Весь воскресный день Мане был печален и провел его не так, как
обычно.

Но любая диковинка три дня в диковинку, говорится в народе. А Мане был сыном того
народа, который

в утешение себе придумал и такое изречение: «Кто знает, где найдешь,
где потеряешь!»


словом, вскоре он пришел в себя и приободрился. Оставил
меланхолию и, махнув на все рукой, сказал себе: <Все трын
-
трава!» Мало
-
помалу
картины ночных кошмаров поблекли и

наконец совсем исчезли, а с ними и воспоминание
о Зоне. И не будь он Ухарь Мане, о Зоне в этой повести не было бы больше речи, хоть она
и озаглавлена ее именем. Мане сказал бы себе: «Свет сошелся не на одной девушке». И
как сказал, так бы и сделал, ведь о
н всюду был желанным гостем. И в нашем рассказе,
вероятно, появилась бы другая героиня. Но Мане недаром прозывался Ухарем и недаром
был сыном знаменитого Джорджии и племянником еще более знаменитой Доки, их кровь
текла в его жилах, поэтому ему показалось м
ало просто отвернуться от Зоны и поискать
утехи в другом месте, он решил проучить ее так, чтобы она запомнила его на всю жизнь.
Вот и получилось то, что должно было получиться, и наша повесть закончится так, как и
должна была закончиться.

Спустя несколько
дней Мане снова ходил с гордо поднятой головой и в добром
настроении. Вернулись его прежняя беззаботность и веселый нрав, он опять шутил,
задирал молоденьких, хорошеньких покупательниц, когда те наведывались к нему в лавку,
покашливал, по своему старому об
ычаю, проходя мимо крестьяночек, а о Зоне и думать
позабыл, верней, думал, но лишь о том, как ей отомстить. О мести он размышлял
непрестанно с того самого вечера, как пригрозил ей. Но как, каким образом отомстить, он
еще не знал и лишь изыскивал способы. Н
о парень он был смекалистый, и поэтому ему не
пришлось долго ломать голову. Через три дня замысел созрел, и Мане с довольным видом
потирал руки при мысли о том, что его месть будет не сном, который бледнеет и исчезает
на заре, как тающий под лучами солнца
туман на Пашиных лугах, а сущей явью;г о позоре
Зоны будут кричать во всех кабаках, торговых рядах, по всем околоткам, а может быть,
даже пропечатают в газете. «Ах,


ударяя себя в грудь, восклицал Мане,


как было бы
здорово тиснуть про нее в газету!» Остал
ось только продумать детали своего коварного
замысла.

Замысел был дерзким до безумия, и Мане счел нужным посвятить в него тетушку Доку,
которая, кстати сказать, была обязана ему помочь, ведь это ее сватовство принесло ему
столько позора и хлопот. Он подроб
но рассказал ей все, что было, и все то, что должно
произойти, и, конечно, тотчас встретил с ее стороны горячее одобрение. Дока куда угодно
полезет очертя голову.

Замысел ей очень понравился, до того понравился, что она в восторге хлопнула Мане по
плечу с
такой силой, что чуть его не отшибла.



Молодец!


воскликнула она восхищенно.


Джорд
-
жиева кровь! Сразу видно, что
ты мой племянник! Вот таким ты мне по душе, чертяка несчастный!

Для задуманного требовалась помощница, высокая, стройная женщина, и Мане с
просил
тетку, нет ли у нее такой на примете. Та предложила себя: я, дескать, и высокая, и не
робкого десятка.



Зачем искать кого
-
то по слободкам? Я
-
то на что?



Понимаешь, тетя,


отбояривался Мане от этой новой и неожиданной напасти,


ты
уже для таких

дел не годишься. Мне нужна высокая, статная, чтобы...


49



Что, что ты говоришь? Да ты, чертяка, спроси мужа, пусть он тебе скажет, какой я
была высокой, стройной, как тростиночка, когда мой Сотирач брал меня замуж...



Да ведь это когда было!



Ты пол
ожись на меня и ни о чем не беспокойся! Ежели потребуется драться, будем
драться. С патрулем схватиться


и это раз плюнуть! Будем биться, а ты себе смотри


любуйся.

Мане давай ее успокаивать, убеждать, что никакой битвы не должно быть, ему нужна
лишь стр
ойная легкая женщина. Дока же уверяла, что и она легкая, и даже предлагала в
том убедиться: «Пойдем на двор, поглядим, кто из нас лучше перепрыгнет через
повозку!» Но Мане не соглашался и упорно твердил свое: ему
-
де нужна худенькая,
высокая молодая девушка
, и всего лишь на один час.

Ломали голову, советовались, прикидывали так и этак, вспоминали, кого бы можно было
взять в помощь, и ничего не могли придумать. Все, кого Дока называла, не годились для
столь необычного и даже опасного предприятия: та слишком т
руслива, та болтлива, та
влюблена в Мане и будет лить воду на свою мельницу


повиснет у него на шее и
повернет все в свою пользу или выкинет что
-
нибудь такое, что загубит так хорошо
задуманное дело.

Думал Мане, думал, пока наконец не вспомнил о Петра
-
киев
ом Митанче, с которым
читатель познакомился в пятой главе, своем закадычном друге детства. Хоть тот был и
моложе его, но они до того ладили, что даже побратались. Вот Мане и решил, что
Митанче просто создан для такого дела. Смелый, дерзкий, готовый на любо
е
безрассудство и, что самое главное в данном случае, безусый и с тонкими, почти
женскими чертами лица: наряди в женское платье


от высокой стройной женщины не
отличишь. Доке понравилась эта идея, сама она осталась участницей заговора, в
осуществлении зад
уманной мести ей предназначалась особая роль.

Митанче все еще жил вне родительского дома. Мать украдкой посылала ему деньги и
всячески помогала, но отец, старый Петракии, по
-
прежнему сердился на сына и не желал
о нем и слышать, хотя виновница их ссоры уже
исчезла. Митанче из достоверных
источников узнал, что его злополучная супруга Термина оказалась замешана в большой
международной банде, с центром в Оршове, занимавшейся подделкой и распространением
фальшивых форинтов.

Фальшивомонетчики были схвачены и осуж
дены на каторжные работы, в их числе и
Термина. На том их роковая связь оборвалась, и Митанче снова был свободен. Но отец
ничего не желал знать, не верил сыну, опасаясь его легкомыслия и, несмотря на все
настояния матери, не разрешал приходить в дом даже н
а славу. Митанче жил на свое
маленькое жалованье, и, если бы не тайная помощь матери,

ему пришлось бы совсем худо. И все же, вопреки трудным обстоятельствам, он сохранил
свой веселый нрав и всегда был готов на любую дерзкую проделку.

О нем
-
то и вспомнил Ма
нча, вспомнил и то, что Ми
-
танче терпеть не может старого
Замфира за то, что тот подстрекнул отца на суровую расправу с сыном и что сейчас
всячески поддерживал в нем упорство и непреклонность. Ненависть побратима к
чорбаджи Замфиру оказалась ему на руку, т
еперь они могли разом, дружно обрушиться на
общего врага.

Вечером Мане разыскал Митанче в купеческом клубе. Под рюмку анисовой, закусывая
маслинами, они поговорили. Мане объяснил суть дела. Митанче, разумеется, тотчас
согласился. Замысел и смекалка побрати
ма привели его в восторг. Митанче потирал руки,
весело смеялся и был наперед уверен, что все удастся наилучшим образом.



Если надо, побратим,


восклицал Митанче,


я за тобой в огонь и воду! С тобой куда
хочешь, побратим!



Тебя
-
то я знаю!


растрогалс
я Мане.



Эх, побратим, как я буду рад, когда сядут в лужу на глазах у всего народа эти
толстосумы!


яростно закончил Митанче, возненавидевший городскую знать после того,

50

как его лишили наследства, и превратившийся в истинного плебея и демократа.


С
удов
ольствием тебе помогу! Ты сдвинь феску набекрень и не горюй, за «кобеля в
чикчирах» мы с лихвой отомстим... Почему не отдать за тебя девушку?! Кто они такие,
чем лучше тебя?.. Вот досада, нет у меня сестры тебе под пару


сам бы ее выкрал и
отдал тебе с ра
достью!..



Эх!


ударяя себя кулаком в грудь, воскликнул Мане.


Только бы учинить скандал,
чтоб пошли по околоткам сплетни, а там будь что будет! Ничего мне, побратим, на свете
больше не нужно!.. Я просил ее руки, они отказали, коли так... опозорю... пу
сть потом ее
сватает кому охота и не зазорно.



Как же, сосватают, когда рак на горе свистнет...



А сейчас, побратим, нам надо еще найти извозчика. Крепкого парня, молодца.



Об этом не ломай головы! Я знаю такого, Ставре Яре кличут... Антик, а не и
звозчик!..
Ему любое дело под силу. Он такое может сделать, что другому и не снилось!.. Трех
христианок из турецкого гарема выкрал и провез через границу... Запанибрата со всеми
трактирщиками, хозяйками

бань да старыми турчанками. Цыганским консулом его пр
озвали...

Разыскали Ставре Яре. Он тут же согласился. Когда ему объяснили, что и как надо делать,
Ставре сказал:



Если хотите, можем, выкрасть всех теток по отцу и матери, всех крестных и
сватьюшек. Я
-
то думал, что
-
нибудь серьезное, а это сущая пустяковин
а!..

Договорились, кто где что достанет. И когда встретиться в назначенном месте.

Мане будет дожидаться в Купеческом клубе, пока Ставре все приготовит и даст знать. На
том и разошкись.


* * *

Вечер. У Пестрого источника, поросшего старым мхом и окруженного

плакучими ивами,
полно народу. Шум, крики, смех, толкотня, брань, звон оплеух, треск разбитых кувшинов,
потом звяканье тесака и окрик жандарма: «Назад!» И опять звук, напоминающий
затрещину, и громкое объяснение:



Эй, я солдат, ревизская душа, плачу под
ати, брат! А потом опять:



Эй ты, сопляк несчастный, на тебя еще обращать внимание!

Или:



Тоже мне девушка!


и все в таком духе.

Одни уходят, другие приходят, народу у источника не убывает. Медленно спускаются
сентябрьские сумерки. Люди торопливо закр
ывают лавки и спешат по домам. На Востоке
говорят: «Голова хвоста не ждет»; нет выручки днем, при солнышке, не будет ее и
вечером, при свече, поэтому и лавки запирают рано. И хотя до денег все они охочи, но
любят и посибаритствовать, время для них


не ден
ьги; мастера и торговцы засветло
затворяют лавки и спешат домой тихо
-
мирно посидеть в семейном кругу, обсудить
домашние дела; они совсем не стремятся провести как можно больше времени в лавке, а,
наоборот, стараются урвать часок
-
другой для приятной домашне
й жизни, чтоб успеть
перед ужином, до того как зажечь свечи, отдать распоряжения, все проверить, кого
следует пожурить или похвалить. Одни, а таких большинство, идут прямо домой,


это те,
кто каждый вечер кладет выручку в кошель и тащит его под мышкой домо
й. Да по дороге
еще что
-
нибудь вкусное прикупят к ужину. Другие тоже закрывают лавки пораньше,

но эти не несут по вечерам выручку домой, не идут к себе, а сворачивают обычно в
кабачки. Из всех кофеен, трактиров и ресторанов самым популярным и наиболее
посе
щаемым и веселым был Купеческий клуб. Посещал его всякий люд, и все
-
таки
трактир называется Купеческим клубом, потому что торговцев там больше всего. Заходят
сюда и тузы, торгующие с Веной и Стамбулом, и мелкая сошка, что берет у тузов товар на
комиссию и
по темноте самолично развозит его на тележках в свои лавки; сюда заходят
худосочные чиновники
-
практиканты и дебелые поставщики, сопровождающие обычно

51

толстого казначея


самую популярную личность во всей округе, с которым обычно все
на «ты» и которому нико
гда не позволяют платить за выпитое. Когда бы он ни полез в
карман и ни спросил: «Сколько с меня причитается?»


кельнер неизменно ответит:
«Нисколько, все уплачено», казначей с немым вопросом удивленно озирается по сторонам
и увидит лишь, как кто
-
нибудь п
оприветствует его рукой, что означает: «Не спрашивай!
Такая уж у меня слабость, люблю друзей!»


В клубе полным
-
полно. За столами шум и разговоры. Приходит с гармоникой Миле и
усаживается в свой излюбленный уголок. Обычно здесь он играет до ужина, а потом у
ж
где придется. Поиграет, выпьет, закусит, покурит и снова за игру. С тарелкой ходит редко,
не ради бакшиша он посещает клуб (с такого бакшиша протянешь от голодухи ноги), а из
-
за лото, в которое здесь неизменно играют, правда, чуть попозже, когда соберутс
я все
любители. В ожидании лото всяк проводит время, как ему нравится. Одни играют в
«жандарма», другие


в домино, третьи


в кости, но все с нетерпением ждут, когда
наконец начнется игра, то есть все соберутся и, главное, придет необходимый и
обязательны
й, так сказать, дипломированный «глашатай» Нацко. Его
-
то, собственно, и
ждут больше всего, не ждет его лишь переведенный из Белграда чиновник
-
практикант
Велибор, страстный шахматист. Он играет только в шахматы и только с помощником
фармацевта Паицей. И оба

с таким азартом до того углубятся в эти проклятые шахматы,
что вокруг них может твориться черт знает что, а они даже не заметят! (Недавно их так и
сфотографировали за шахматной доской, погруженными в игру. Они двое играют, а
третий, красавчик Перица, верт
ит им цигарки и болеет, хотя нисколечко в шахматах не
смыслит.)

Наконец является долгожданный Нацко. Вот уже два года, как он постоянный и весьма
опытный «глашатай», можно подумать, будто и дед его занимался тем же. У Яацко в свое
время была галантерейная
лавка; до сих пор в его сарае валяется вывеска «Галантерейный
магазин «Вне конкуренции», но из
-
за его уж слишком «галантерейного» отношения к
всевозможным дамским капеллам и оркестрам он обанкротился и вот до чего докатился.
Впрочем, на судьбу он не сетует
, относится к ее ударам спокойно и надеется опять занять
прежнее положение, а покуда тешит себя тем, что обрел новое ремесло. Да и что еще ему
нужно? Он молод, здоров, горласт, голос у него ясный, он хорошо смешивает в мешке
номера, глаза у него отличные,
дикция хорошая, он никогда не ошибется, не скажет «66»
вместо «99» и наоборот, как нередко случается с его конкурентом, неким Мицко, который,
кстати сказать, шепелявит, за что играющие в лото его недолюбливают.

Вот почему нет ничего удивительного, что завс
егдатаи облегченно вздыхают, когда Нацко
появляется на пороге. И все, как по команде, отодвигают в сторону домино, карты, кости и
спрашивают, почему он так поздно. Он извиняется, оправдываясь тем, что писал жалобу и
давал адвокатский совет.

Наступает всеоб
щее оживление. Кельнер разносит карты, люди берут


кто одну, кто две,
а кто и четыре! Мане тоже здесь, и он берет две карты. Кельнер высыпает перед каждым
играющим горсть кукурузных зерен. Нацко садится за стол посреди кофейни и, мешая в
мешочке номера, в
озглашает: «Начинаем игру, прошу тише!» Потом, снова помешав,
вытаскивает и называет номера. Немного погодя кто
-
нибудь, взглянув на карты соседа,
кричит: «Мешай!» Нацко отвечает: «Мешаю». Одни кричат: «Мешай получше!», а другие:
«И так хорошо!», а кое
-
кто
добавляет: «Ладно! Чего их мешать? Не баклага с ракией, чтоб
взбалтывать!» Одни смеются, другие сердятся. Только Мане и не смеется и не сердится.
Перед ним карты, но он не слушает выкрикиваемые номера, не покрывает чисел, его
мысли не здесь


он даже не ул
ыбается шуткам Нацко. А слушать его одно удовольствие:
он не лишен остроумия. За свою долгую практику Нацко понял, что цифры сами по себе
скучные и сухие, и потому старался сдобрить их перцем своих прибауток. Полагаясь на
царившую в этом обществе фамильярн
ость, он часто вместо цифр сыпал прибаутками.
Однако постоянные посетители, а тем более игроки знали, что это означает, и клали

52

кукурузные зерна на нужную цифру. Так и сейчас, сначала он выкрикивал цифры, а потом
начал по
-
своему:



Венгерское восстание..
. Все покрывают цифру 48.



Объединение... Игроки кладут на 87.



Дидич!


кричит Нацко. Все кладут на 83.



Свято
-
Андреевская скупщина... Игроки кладут на 58.



Бонту
-
банкрот,


возглашает Нацко. Все ищут цифру 82.



Евреи... Кладут на 77.



Женские ноги...

Игроки, улыбаясь, кладут на 11.



Все! Кончил!


орет как сумасшедший Ване Ягурида, сбрасывает кукурузные зерна с
карты на стол и кидается к кассе, да так порывисто, что опрокидывает вместе со стулом
щуплого портного Тасицу. Ягурида перед
ает карту для проверки, утирает со лба пот,
принимает поздравления и готовится получить деньги.

Тем временем на пороге появляется Ставре Яре.



Пошли!


говорит он одно слово, делая знак рукой. Мане поднимается, и они
незаметно уходят...

Ставре и Мане т
оропливо прошли по безлюдной, тихой улице, уселись в пролетку и
окольными переулками поехали к дому чорбаджи Замфира. Улица, где стоял его дсм,
была оживленной, потому что на углу ее находился источник, славящийся своей водой, и
там народ расходился позже.

Повозка Ставре Яре проехала дом Замфира и остановилась. Из темноты вынырнули две
фигуры, тихо пошептались с Мане, который сошел с повозки, потом все трое направились
к воротам.

Не прошло и минуты, как хлопнули ворота, звякнуло кольцо, все вскочили в повоз
ку и
погнали лошадей... Люди, проходившие в это время с кувшинами, наполненными водой,
при свете фонаря видели все. Видели, как Мане и два других парня подхватили девушку,
как ее успокаивали, укутывали в платок, видели какую
-
то возню, но услышали одну
толь
ко короткую фразу: «Чего смеешься, дурак!» Потом кони рванули, повозка ураганом
промчалась мимо источника, где было еще много народу, а ездоки закричали: «Берегись!»

Люди, точно испуганные куры, кинулись врассыпную.



Ахти!.. Замфирову дочку украли!


уди
вленно восклицали мужчины, глядя, как
сильная рука Мане крепко обнимала девичий стая в зеленой шубке. Девушка держала в
руке узелок, другой большой узел, видимо перина, подушки и одеяло, лежали рядом. Там
же в повозке была люлька, корытце и корзинка...




Ой
-
ой
-
ой! Бедная Ташана, сгорит теперь со стыда, сквозь землю провалится!


восклицали женщины, глядя вслед мчавшейся в сторону переулка, где жила Дока,
повозке.



Ах, ах, ах, беда какая! Какой срам!.. Несчастная Ташана, как только на люди
покажется: дев
ушка из дому убежала!

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ,

содержащая первую версию о случившемся в предыдущей главе, возникшую далеко от
центра событий, совершенно невероятную и потому вскоре отпавшую

Забрезжило, загорелось чудесное утро. Ожили торговые ряды, улицы и около
тки. Люди
неторопливо, степенно шагали, кому куда положено, как говорится, по чину и достатку.
Первыми двинулись на работу огородники и плотники; за ними ремесленный и торговый
люд


отворяются лавки, выносятся и ставятся на край тротуара мангалы, чтобы
по
скорее разгорелись; потом булочники и пекари, слуги и служанки и, наконец,
неторопливо, с достоинством


чиновники и прочие господа.

Идут не протрезвевшие еще практиканты и полицейские писаря, всегда охрипшие, то ли
от усердия в устных распоряжениях, то ли
, и скорее всего, от необузданного, как это
метко выражаются в народе, «чревонеистовства»; идут преподаватели с кислыми минами,

53

с опущенными головами, денно и нощно погруженные в бесконечные размышления о
своем жалком учительском положении, хуже которого,
вероятно, нет во всей Европе,
преподаватели всех дисциплин: историки и анатомики, биологи и физики, философы и
математики


последние с кипой ученических тетрадей под мышкой и неизменно
усталым от проверки заданий и, пожалуй, даже глупым видом. Подчас выйд
ет и поп,
остановится на какое
-
то мгновение, извлечет из кармана огромный гребешок, быстро
расчешет и приведет в порядок

бороду и торопливо зашагает по делам, чтобы прежде всех прийти на бойню или на
рыбный рынок и захватить лучший кусок. Идут ученики


бо
льшие и маленькие,
мальчики и девочки, в начальные школы и учительские семинарии. У малышей под
мышкой книги и лепешка, у старших под мышкой тоже книга, на боку перочинный нож и
на шее ворох забот; идут группами, не безобразничают, не кричат


тихо, молча,

с
удрученным и расстроенным видом. Не в духе они оттого, что не успели выучить уроки, а
не успели потому, что в газетах появилось неприятное сообщение из Англии о стычке
фабричных рабочих в Бродфорде с капиталистами. И поскольку неизвестно, какую
позицию
займет английское правительство и парламент (хотя бы нижняя палата!),
приходится беспокоиться...

Одни торговцы еще идут по своим делам, другие сидят уже перед открытыми лавками и
ждут первого покупателя и почина, чтобы провести первые деньги по бороде со с
ловами:
«Эхма! От тебя почин, от бога удача!»

И вот все лавки открыты, давно идет торговля, только мастерская мастера Мане, вопреки
обыкновению (такого еще никогда не бывало!), все еще на запоре, хотя время довольно
позднее: господа и власть предержащая да
вненько уже прошли


окружной начальник,
председатель суда, директор гимназии, ректор семинарии. А эти господа


как всякому
известно


не обязаны спешить, да и не спешат бог знает как попасть первыми в
канцелярию.

Отсутствие Мане сразу же бросилось в глаз
а соседям, потом заметили это почти во всех
рядах. И с каждой минутой это казалось все более странным, и покупателей, словно на
зло, нахлынуло к нему как никогда, и все, подходя к запертым дверям, только удивленно
спрашивали: «А... где мастер Манча, нету е
го, что ли?» Или: «Манча еще не пришел?»
Или с насмешкой в голосе: «Неужто еще нет?! Спит, значит?»


скажут, иронически
улыбнутся и уходят. А были это люди, живущие главным образом у Пестрого источника,
вероятно, очевидцы вчерашней сцены, о которой все уж
е знают, но пока молчат.

Закрытая лавка Мане дала повод всевозможным предположениям, невероятным толкам и
досужим разговорам. По одному из самых сенсационных вариантов получалось, будто
полиция напала на след фальшивых двудинарок и, естественно, заподозрил
а тотчас
Манчу, учинила ночью в мастерской и в доме обыск, обнаружила якобы два полнехоньких
корыта фальшивых монет и даже запрятанный

под полом станок и арестовала всех: и Манчу, и подмастерья, и юного Поте. Кое
-
кто,
проходя мимо полицейского управления,
даже слышал и узнал голос ученика (Поте
частенько орал благим матом, когда его драли в мастерской, и потому голос его был
знаком многим) и, делясь со знакомыми, говорил: «Просто сердце разрывалось от его
воплей и рыданий!»

Подхватив эту версию, женщины при
нялись проклинать Манчу (а давно известно, что нет
ничего страшнее женских проклятий


они срабатывают быстрей, чем беспроволочный
телеграф Теслы
\

поскольку посылаются прямо в небо). «Если уж,


говорили они,


Манчу и подмастерья черт толкнул на такое гряз
ное дело, пусть черт их и забирает, но
зачем впутывать невинных детей?!» И то и дело твердили, имея в виду мать Поте:
«Несчастная мать, что только она пережила и что еще ей доведется пережить!» Многие
заявляли, что только сейчас у них раскрылись глаза. Тол
ько сейчас им стало понятно,
откуда у Мане столько лакированных полуботинок и почему он таскает их и в дождь и в
грязь!..


54

Но этот слух недолго кружил по городу, потому что около одиннадцати часов, к великому
удивлению и недоумению всех, Манча, собственной
персоной, с учеником Поте открыли
мастерскую. «Наверно, отдали на поруки именитых людей, отпустили до суда на
свободу!..»


решили горожане. Однако, приглядевшись внимательней, заключили, что
Мане вовсе не походил на человека, вышедшего из
-
под стражи. К ве
ликому их
удивлению, он не был всклокоченным, неумытым и полураздетым и ни в коей мере не
смахивал на переночевавшего в кутузке бедолагу, а как раз наоборот


выглядел как
огурчик.

Он был в праздничном костюме, чисто выбрит, подстрижен, весел и в добром на
строении,
казался только немного недоспавшим. Его револьвер был заткнут за пояс и прикрыт
сильно надушенным шелковым платком. Мане приветливо со всеми здоровался, правда,
несколько рассеянно, а по тому, как он время от времени улыбался и то и дело
подкручи
вал свои тонкие черные усики, было ясно, что причиной его опоздания была
вовсе не беда. А когда увидели, что Мане не обратил никакого внимания на полицейского
чиновника, не говоря уже о жандарме, и даже не ответил на их приветствие, вера в
реальность этого

слуха

1 Тесла Никола (1856

1943)

изобретатель в области электро
-
и радиотехники. По
национальности серб. С 1884 г. жил в США.

полностью пропала. «Какие там станки, какие фальшивы двудинарки?!»


принялись
уверять друг друга люди. «Чепуха!


возмущались н
екоторые.


Мане работящий,
порядочный парень, как и его отец; его золотые руки подороже серебряных двудинарок,
не говоря уже о фальшивых оловянных! Прокутил парень ночь напролет и проспал, вот
вам и все!» Но, увидав, что в лавке Мане пробыл недолго, те же
люди, покачивая
головами, с сомнением тянули: «Нет, это неспроста! Тут что
-
то кроется! Есть какая
-
то
закавыка!» Но что именно, какая закавыка, этого никто объяснить не мог...

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

В ней описывается, как тетушка Таска принесла в дом Зам
-

фира

первые вести и пространное донесение почти обо всем,

что говорилось в городе, и этим, точно громом, поразила

Ташану

В эти дни старого Замфира дома не было. Он, как обычно, уехал на хутор, где часто и
охотно по нескольку дней занимался хозяйством и


как у
тверждали городские
бездельники


развлекался с молодкой по прозванию Белая Вела, у которой, согласно
пословице: медведь срывает лучшую грушу,


был квелый муж. И хотя городские
кумушки хулили Замфира нещадно, приговаривая: «В его
-
то годы?! Еще дедом
называ
ется, а что вытворяет? Седина в голову, а бес в ребро... Эх, эх!»


тем не менее
Замфир неизменно и охотно туда ездил. И злой рок распорядился так, что как раз в эти
трагические дни он находился на хуторе и с наслаждением слушал, как крестьянки пели
его лю
бимую песню:

Встань
-
ка ты, Вела, встань
-
ка ты, Встань
-
ка ты рано, до свету. Выпеки, Вела, выпеки,
Выпеки белый хлебушко. Явятся, Вела, явятся, Явятся сельские стражники!..

И пока он слушал на хуторе любимую песню, в его доме произошло вышеописанное
событие
, нарекания и брань сыпались на его голову со всех сторон. «Вот старый кобель!
Носят его черти по хуторам, а дома тем временем на всю улицу и на всю слободу
скандал!»


ругали его женщины, убежденные в том, что Зонино похищение произошло
только из
-
за халат
ности и легкомыслия чорбаджи Замфира. И хотя он вернулся с хутора в
тот же день после обеда и сразу пошел (все это видели) к начальнику городской управы,
его все равно не простили. «Поздно хаджи спохватился! Дело сделано!»


говорили они,
твердо уверенные
в том, что собственные глаза и уши их не обманывают! Ибо все утро в
тот день они шныряли вокруг и около дома хаджи Замфира, заглядывали, подсматривали,
выдумывали разные предлоги, чтоб войти: одним срочно понадобился хозяин, другим


челнок для ткацкого ст
анка, третьим


занять немного соли, и тому подобное. При этом

55

Зоны нигде не было, никто ее не видал («Да и откуда!») . Но все заметили, что хозяева
растеряны, рассеяны и встревожены, и тогда женщинам стало все ясно, как божий день...

Так, собственно, оно
и было. Замфировы на самом деле были огорчены, расстроены, и в
течение целого дня в доме царила гнетущая тишина, пока, уже к вечеру, не влетела, еле
переводя дух, тетушка Таска и, даже не поздоровавшись, испуганно спросила с порога:



А где Зона? Я только

пришла с виноградника, будь он неладен! Филоксера его ест!..
Зона дома?



Дома, а что?


удивилась Ташана.



Жива? Здорова?


продолжала тетка допрос, все еще отдуваясь.



Да,


протянула Ташана,


как сказать...



Но дома она? Никуда не выходила?


не отставала тетка Таска, устремив
испытующий взгляд на Та
-
шану и выставив нижнюю губу, словно ступеньку.



Что ты так на меня уставилась?


недоумевала Ташана.



Почему уставилась, это мое дело, но если ты женщина купеческого сословия, то это
должно
быть и твоим делом!.. Я спрашиваю: где Зона?



Да здесь же!



И весь день была тут?



Весь день!



И всю ночь?



Таска, ты что?


крикнула Ташана, пугаясь ее взгляда.



Из дома ни ногой?



Нет... Даже во двор не выходила! Третий день... Но поче
му ты об этом спрашиваешь?



А где же она? Покличь ее! Зови ее сюда!


И она заорала:


Эй, Зона, иди сюда!
Тетка зовет.

Зона отозвалась и вышла из комнаты. Закутанная в шубку, с повязанной головой, и
горлом, бледная, разбитая; грустно улыбнувшись
, она поклонилась, вяло поцеловала
тетке руку, опустилась устало на диван и полными печали глазами уставилась куда
-
то в
пол.



Что с тобой, милая?



Больна я, тетя.



Больна?


Голова у нее болит,


заметила Ташана.


Свинка, ж что л
и, никак
не поправится, вот уже три дня.



И очень болит? В город, на базар не бегала?



О чем ты говоришь?


тихо, с болью в голосе спросила Зона.



Очень ли больна? В город, на базар не бегала?



Нет,


устало отв
етила Зона, плотнее закуталась в свою зеленую шелковую шубку и,
опершись локтями о колени, опустила голову в ладони.



Ты послушай
-
ка... о чем только люди в околотке говорят! Что есть и чего нет на белом
свете! Вот что я хочу тебе рассказа
ть!..


сказала тетка Таска.



Нет, тетя,


ответила тихо, Зона, спрятав лицо в ладони, плечи ее затряслись.


Что
мне за дело до околотка и всего белого света?!



Ну, знаешь, дитятко, если в эти годы не интере
-

щ соваться, то когда же?



Был
о и быльем поросло!


прошептала Зона и уткнулась лицом в подушку.



Эх вы, слепые курицы!


взорвалась тетушка Таска.


Копошитесь тут, как в
муравейнике, ничего не видите, ничего не слышите, что кругом творится, какие дела
происходят! По всему город
у слава идет... грязью обливают, языки чешут, я готова сквозь
землю провалиться от этих разговоров!



Каких разговоров?


спросила Ташана.



Эх, да по всему городу молва пошла!



Ахти! О чем же?



Худая молва, Ташана!


56




Ох, горе какое! А о ком молва?


О ком? Чорбаджи Замфиру косточки
перемывают!


И Таска бросила косой взгляд на диван, где неподвижно и безучастно
лежала Зона.


Иди
-
ка, детка, скажи, чтоб нам дали по чашечке кофе,


попросила Таска
девушку.


И пус
ть Васка принесет.

Зона поднялась и ушла, а Таска сняла платок, разделась, уселась поудобнее на диван и
по
-
бабьи запричитала, как над покойником.



Бедная Ташана
-
а
-
а
-
а! Горемычная, богом проклятая товарка! Ищи дерево кривое, да с
двумя кр
ивыми сучьями,


один для тебя, горемычная, другой для меня, несчастной
тетки, Пришла пора вешаться... Нет нам больше жизни!..



Да что случилось?



Эх, недобрую я весть принесла. Черным вестником явилась!



Молчи, не говори!


крикнула Ташана.


Что с
лучилось, ну?



Позор, осрамились на весь город!


снова запричитала Таска.


Видать,
сумасшедшая Дока пустила слух! Холера бы ее взяла, чтоб ее лихоманка от митрова до
юрьева дня не отпускала!.. По всему городу сплетни пошли, будто Зона убежала, убежала
с этим, как его там, Ухарем...



Кто убежал?



Да Зона, наша Зона...



И с кем, говоришь?



С этим пропойцей и проказой Манчей...



Ох, горюшко, вот в чем дело!


крикнула Ташана и схватилась за голову, потом
немного успокоилась и продолжала:


Н
у, как же убежала, если ребенок здесь, сидит
дома, три дня носа на двор не кажет!.. Как можно такое и подумать?!



Ступай сама спроси. Только о том и болтают. Отвечать просто не успеваешь


столько народу спрашивает! Кого ни встретишь, и «здравствуй» не
скажет, о здоровье не
спросит, а только: «Эх вы, что ж вы так опозорили свою Зону!»


«Замолчи, собака,
отвечаю, как это опозорили?»


«Да вот, говорят, убежала с Манчей... Почему не отдали
за него, коли судьба такая? По
-
хорошему, с благословением, и не бы
ло бы сейчас ни
проклятий, ни срама!..»


«Да кто это вам сказал? Вы что, собственными глазами видели,
коль такое плетете?»


спрашиваю я. «Видеть не видели, говорит, зато другие видели и
рассказывали


во всем околотке только об этом и разговору».


«А как

же ее увезли?»


спрашиваю я. «Да будто хаджи дома не было, Мане об этом знал и, не говоря худого
слова, подъехал с товарищами на повозке, а она будто ждала его в уговоренное время;
постучали в ворота, она выбежала и


прыг в повозку! Ладно, сама выскочил
а, это еще
куда ни шло, так еще одеяло, подушку, люльку и все, что положено, с собой прихватила,
чтоб было, так сказать, на чем спать, словно к солдату под шатер собралась...»



Ахти
-
и
-
и!


воскликнула Ташана и, опустившись бессильно на диван, заплакала.



Я как услышала, у меня ноги и отнялись, точно не мои стали!.. Так среди площади и
села, страх и стыд последних сил лишил!..



Да кто тебе это сказал



Да разве один человек ! Все говорят, все спрашивают. Не знаю уж, что хуже: когда
спрашивают или
когда молча проходят и только взгляд кинут, а в душе, видно, радость
несказанная, просто лопаются от счастья, на наш стыд и позор глядючи!..



Господь им судья!


вздохнула Ташана.


Людей хлебом не корми, дай
посплетничать, на пустом месте нагородят
невесть что! Девушку погубят ни за что ни про
что!.. Но как же так получилось, растолкуй мне, Таска, если знаешь.




Не знаю, сама не знаю, Ташана, обеими рук
ами крещусь и спрашиваю: что же это
такое? Говорят еще, будто на повозке ее отвезли к Доке, там, дескать, она и ночевала. Всю
ночь горели свечи в доме говорят...



О Доке говорят?! Может та проказа и пустила сплетню, убей ее господь!



Встретила

я ее, да не посмела спросить, знаешь какая она бешеная... Но она сама меня
окликнула: «Как живешь, Таска?


кричит через всю улицу.


Скажи, что там у вас

57

приключилось? Кто замуж выходит или женится? Скоро ли, кричит, погуляем на свадьбе?
А Манулач, как по
ложено жениху, усы отпускает?»


«А чего тебе дался Манулач и его
усы?


спрашиваю я.


Если уж такая судьба, то лучше за Манулача, чем за Манчу.
Деньга на деньгу набегает, а купецкий сын


на купецкую дочь!


кричу ей в ответ.


Так устроено на этом свете».


«Купчина готов и совесть и душу за деньги продать!


кричит она.


Вот так
-
то! Потому один остается при деньгах да с позором, а другой


со
здоровьем и любовью. Как сейчас с Зоной и Мане получилось:

У нас деньжата перевелись, Зато любви


хоть завались!»

Стихами заговорила!! Дура, что с нее возьмешь?.. И связываться ни к чему. Подобрала я
подол и мчусь по базару,

как побитая собака. А она не унимается, идет за мной и вопит на все ряды, чтобы все
слышали: «Нынче пусть уличная сплетня, а завтра


правда. Еще

не такого позора
дождетесь! Сейчас говорят, будто за ней сам пришел, это еще куда ни шло, но придет
время


услышите что и похуже! Даст господь (так и говорит!), она сама придет и
постучит к Мане. И еще о вашем стыде и позоре в газету тиснут, в книге опи
шут! И
запомни, говорит, мои слова, так и передай их этой клуше Ташане!»


закончила Таска,
поднимаясь и обещая разузнать, кто пустил этот слух. Перед уходом она позвала Зону,
чтобы проститься.



Ложись в постель!


Таска в доме заменяла врача, верней «К
нигу полезных советов»;
если тетушка Таска находила, что кто
-
нибудь болен и прописывала лекарство, тот должен
был лечь в постель и принимать его, хотя мог чувствовать себя здоровей быка.


Ляг и
поспи маленько, а я тебе завтра пошлю амулет лесковацких дерви
шей, очень помогает.
Поставь еще согревающий компресс на шею, и болезнь как рукой снимет,


говорила она,
целуя Зону и провожая ее в светличку.



Ах,


качая головой, грустно вздохнула Зона,


для меня все кончено, тетя!


И,
уронив на грудь голову, медленно
, словно тень, пошла к себе...

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

является продолжением главы тринадцатой. В ней рассказывается, каким образом этим
странным, для многих необъяснимым и загадочным происшествием заинтересовалась и
занялась пресса, предпринявшая попытку вывест
и все на чистую воду. Иными словами,
здесь повествуется о бесплодной миссии директора газеты господина Ратомира

Весь этот день, покуда в доме хаджи Замфира никто еще не подозревал, о чем говорят
горожане, на базаре и в городе кружилась молва и ширились, гр
омоздясь друг на друга и
вытесняя друг друга, невероятные слухи. Рассказывать обо всех долго, скучно, да и не к
чему. Достаточно лишь упомянуть, что были они самые различные. Согласно одним
слухам, Зону выкрали у источника и бросили в пролетку и будто подн
ялся такой
переполох, что три человека попали под колеса. Согласно другим


она убежала
добровольно, доказывалось это тем, что девушка не отбивалась, и люди собственными
глазами видели в пролетке не только ее, но и вещи: постельное белье, люльку, корытце и

корзинку на колесиках, в которых дети учатся ходить! Говорили, будто Зону отвезли в
какое
-
то село, где их обвенчал некий поп Зипе (сей священнослужитель был давно уже
известен как человек, склонный к подобным авантюрам, за кои постоянно отбывал
епитимью в

каком
-
либо монастыре,

где обычно лепил из кизяков овины или лущил фасоль). И чем дальше уходила молва от
центра к окраинам, тем больше обрастала подробностями и становилась
неправдоподобнее и невероятней. В Банье и на Мраморе, например, уверяли, будто в т
от
вечер дело не ограничилось одним похищением, а якобы завязалась перестрелка, были
убитые и раненые и что будто среди жертв негодной побегушки Зоны и сам старик отец.
Тут опять же имелось две версии: согласно первой


Замфир погиб, согласно второй


толь
ко ранен; одни говорили


ранен легко, другие


смертельно, едва жив, борется со
смертью и якобы проклял свою дочь, которая так омрачила ему на старости лет последние
дни...


58

В торговых рядах и в центре города слухи о похищении, разумеется, были не так разд
уты,
и все же люди немало болтали всякой всячины, превратно истолковывая и сдабривая
происшедшее отсебятиной. Слушая все это, трудно было понять что к чему, особенно же
потому, что у всех людей было желание судить и делать выводы на основании поведения
сам
ого Мане. Мане же в тот день не сиделось на месте. После обеда он несколько раз
забегал в мастерскую, садился и брался за работу, несколько раз клал себе на колени
ружье (все были уверены, что он кого
-
то ждет, и спрашивали себя, заряжено ли ружье) и
приним
ался разукрашивать сурьмою приклад, но потом откладывал работу, вставал и
уходил. Ходили слухи, будто накануне он был в бане, а затем по старому обычаю
справлял мальчишник. И все это, а также то, что он ходит весь день в праздничном
костюме, давало повод к

невероятнейшим и разнообразнейшим предположениям.

Интерес горожан был столь непомерным, а событие само по себе столь захватывающим и
окутанным тайной, версий и контраверсий была такая уйма, что, разумеется, все это не
могло оставить безучастным и господин
а Рато
-
мира, директора и главного редактора
газеты «Свободное слово». Сначала он записывал все, что слышал, потом, не будучи в
состоянии разобраться в этом хаосе и лабиринте невероятнейших противоречий, решил
разузнать обо всем, как говорится, самолично и,

как требует долг журналиста
-
газетчика,
верного и нелицеприятного служителя святой истины и добропорядочности, оповестить
своих читателей. Он даже уже придумал заголовок: «Родители, смотрите за своими
детьми]»


и подзаголовок: «На женский норов нет угадчи
ка».

Ратомир знал многое и в то же время ничего и потому прежде всего отправился в
мастерскую к Мане. Так сказать, к самому источнику, на главную арену событий, чтобы
все увидеть собственными глазами, услышать собственными ушами и затем описать
собственным

пером. Он наперед радовался, что первый обнаружит на месте происшествия
богатый материал и ранее своего конкурента и врага, директора газеты «Виник»,
напечатает сенсационное известие. И таким образом, развеет сложившееся о нем
общественное мнение как о бе
здельнике после того фатального случая, когда газета
вышла с опозданием и лишь на двух полосах и когда в его собственной, кровной газете
черным по белому стояло: «Покорнейше просим уважаемых читателей принять наши
извинения за то, что «Свободное слово» вых
одит с опозданием и в половинном размере.
Вина в том не редакции, не экспедиции и не укладчицы, а редактора, потому что он,


писалось в газете,


директор и главный наш редактор, всю ночь кутил и до сих пор спит,
пьяный в стельку, не помня себя, не говоря у
же о газете».

Вот почему господин Ратомир и поспешил за материалом, ну, а насчет обработки


это
уже его забота, верней, это уже не забота, недаром его острое словцо ценят даже в
Белграде. Что он напишет, так уж напишет! Не раз ему говорили, что он пишет н
е пером,
а острым жалом, напоенным ядом, да и сам он частенько со вздохом замечал: «Пишу
кровью собственного сердца и соком собственных нервов». И так было всегда. Даже его
школьные сочинения резко отличались от сочинений товарищей пространностью,
содержат
ельностью и смелостью мыслей, оригинальными и свободолюбивыми взглядами.
Уже этого было достаточно, чтоб его не терпели в гимназии. В шестом классе он застрял и
тем самым потерял право на учение. Это привело к столкновению и ссоре с обществом и
властями. И
, здорово хлебнув из горькой чаши (которую каждому суждено пригубить),
посвятил себя трудному, но благородному призванию журналиста


борца за правду и
свободу. Тем самым в какой
-
то мере сбылись предсказания и пожелания его крестного
отца, капитана Михаила
, который дал ему имя Ратомир, как будущему юнаку и воину.
Правда, в военную школу он не пошел и меч в руки не взял, но, как видите, все
-
таки стал
бойцом: мечу он предпочел перо, чтоб оно кормило и хранило его,


перо, которое ни за
какие деньги нельзя купи
ть!

И сейчас, как мы уже сказали, он двинулся в надежде найти материалец для пикантного и
сенсационного феЛЬеТО
-
^С С7


59

на. Ратомир решил взять интервью в трех домах: у Замфировых, Манулачей и у Мане,
ограничившись лишь этими тремя источниками. Разумеется, э
то было не так
-
то просто.
Не обошлось без известных трудностей, конечно, из
-
за нашей публики, которая, к
сожалению, отстает от швейцарцев и американцев (разумеется, северных) и никак не
желает взять в толк, что общественное мнение, журналистика и явная кри
тика


самое
лучшее и самое радикальное средство против всякого общественного зла и порока, Он
был готов к любым случайностям и к любым неприятностям,


не впервой ему было
отправиться за сведениями и фактами, а вернуться с шишками на голове и синяками на
с
пине,


и утешал себя тем, что таков уж хлеб газетчика и что служителю правды
неизменно достается больше всего.

В первую очередь Ратомир пошел к Замфировым. Но когда на него набросились все
Зонины тетки по отцу и по матери


все эти Урании, Калиопы, Таски и

Ташаны, словом,
все бабье


и загалдели на трех языках: сербском, греческом и цыганском,


господин
Ратомир не успел толком и войти, как вылетел оттуда пулей... Впрочем, это его не
напугало, он утешал себя тем, что все ограничилось одними словами, а ведь м
ожно было
заработать и стулом по голове или вазоном в спину.

От Замфировых Ратомир направился к дому Манулачей, поскольку существовало
довольно твердое, достаточно распространенное и устойчивое мнение, будто девушку
увез не кто иной, как Манулач. Поговарив
али даже, что дело обошлось, не говоря о
свояках, не без помощи Зониной матери, Ташаны, так как Замфир и слышать не хотел о
Манулаче и обзывал его с пренебрежением «глупым Ибрагимом».

Приняли Ратомира радушно, угостили вареньем, предложили кофе; видя это,
он заметил
про себя: «Господи благослови!»


и начал с длинного предисловия, которое хозяева
вовсе не поняли, потом перешел к делу и уже более вразумительно объяснил цель своего
прихода и даже потребовал вызвать для разговора Зону. Хозяева просто обалдели
и
указали ему на дверь. Так, не угостившись кофе, он и ушел, рад
-
радешенек, что хозяева не
спустили с цепи, как грозились, своего знаменитого Серко.

Выходя, он думал про себя: «Боже мой, как же мы отстали от счастливых цивилизованных
народов! Много еще1 во
ды утечет в Нишаве, пока наши горожане поймут благотворное
значение печати, этой восьмой силы света!..» Остался теперь только Мане. Человек он
еще молодой, светский, современный, хоть и носит феску и шелковый пояс, у него
наверняка удастся что
-
нибудь разуз
нать. Его
-
то, по крайней мере, можно будет
проинтервьюировать по
-
настоящему. К счастью, он застал Мане в мастерской и, взявшись
тотчас за дело, засыпал мастера вопросами, но, к своему удивлению, и тут ничего не
получилось. Мане был не в духе и не пожелал о
твечать на его вопросы, а когда понял, что
Ратомир собирается написать о нем в газете, весьма вразумительно дал ему понять, что
его в таком случае ждет, коротко и холодно спросив его: засиживается ли он вечерами в
кабаках, знает ли, что такое, когда бьют д
убиной, и берет ли с собой фонарь, возвращаясь
по темным безлюдным переулкам и пустырям домой? А когда Ратомир удивился, почему
Мане так с ним разговаривает и при чем здесь фонари, переулки, дубины и пустыри, Мане
холодно и угрожающе процедил:



Насчет пис
ания ты брось, вот что я тебе скажу! Человек я неграмотный, простой
ремесленник, не чиновник, не ученый, не председатель и не депутат, чтобы молчать, как
снулая рыба, когда обо мне напишут в газетах и опозорят, как собаку!.. А на счет того, что
поздно ли т
ы возвращаешься... знаешь ведь, есть узкие переулки, глухие, темные углы и
хорошие колья в оградах: кругом темень и без фонаря легко можно споткнуться о какой
-
нибудь столб и покалечиться!..

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

В ней рассказывается о том, в доме хаджи Замф
ира решил семейный совет, или
камарилья, состоящая из всевозможных теток, по поводу циркулирующих слухов, то есть
как лучше всего опровергнуть кривотолки, которые ходят среди горожан и, возможно,
появятся в печати


60

Разумеется, хаджи Замфир не должен был нич
его знать. После его возвращения от
господина начальника Ташана украдкой поглядывала на мужа и, замирая от страха,
старалась прочесть на его лице


известны ли ему все эти сплетни, от которых у нее
трещала голова и о которых она знала уже не только из рефе
рата тетки Таски, но и от
прочих теток, зачастивших в дом и окончательно ее заморочивших. Ей показалось,
-
будто
хозяин ничего не знает, и на душе у нее отлегло, правда, муж был не в духе, но он всегда
сердитым уезжал на хутор и возвращался оттуда. (Последне
му соседские кумушки
верили, но насчет первого

твердили, что старый лис только прикидывается сердитым, показать Ташане, как ему
неохота уезжать из дома верили они и тому, что он собирается продать хутор.) Гаким
образом, ночь прошла спокойно, но радость Таш
аны недолговечной. На другой день,
возвратившись из города к обеду домой, старый Замфир смотрел свирепее игра. Он все
узнал. Весь дом затрясся от его крика, челядь разбежалась кто куда... Все попрятались,
начиная с Тапаны и Зоны. То, что это пустые сплетн
и и черная клевета, Замфир не
сомневался, в бешенство его приводило другое: откуда эти сплетни возникли?

Указав Зоне на росшую у ворот липу, он рявкнул:


До нее можешь ходить, а за ворота
одна, без провожатых, не смей и носа казать!

Всем было не до обеда;

Замфир даже и не сел за стол, другие не посмели. Обед вернули на
кухню нетронутым слуге ничего не оставалось, как пригласить на обед полевого сторожа.
Усевшись за обильную трапезу, они за изысканные лакомства, разложенные на огромном
блюде, и пообедали вс
ласть, как давно уже не обедали с чувством, с толком, с
расстановкой часа полтора. Угощали друг друга, делали передышки, потом принимались
за очередное яство, пили, чокались и вытирали свои пышные крестьянские усы, словно
ничего в доме и не прои30ШЛ0.


*
* *

Дальше такое терпеть невозможно, думала Ташана. Слухи ширятся, как круги на воде,
обрастают подробностями, становятся все более вероятными


доносили бесчисленные
родичи, которые непрестанно являлись с сообщениями, уходили и вскоре возвращались с
нов
ыми. На другой день вечером собрался уже знакомый нашим читателям семейный
синклит, чтобы все обсудить, посоветоваться и решить, что делать. Выискивать, кто
пустил, они перестали, теперь их больше интересовало, почему много людей упорно
твердит, что они бы
ли очевидцами сего происшедшего. Откуда вся эта история, если в ней
нет и капли правды? Загадка оставалась неразгаданной. Да и камча от всего отрекается,
говорит, будто играл в это время лото в Купеческом клубе и ссылается на свидетелей.
Утверждает, что эт
о ложь и клевета, и виноват тут может быть олько Манулач: если Зону
выкрали, то лишь в дом Манулачей, и хоть это и ложь, но в какой
-
то мере, говорит Манча,
когда дочь туза
-
купца бежит в дом купца
-
туза, это похоже на правду. Так кое
-
где и
толковали. Но этим

вносили еще большую неразбериху в головы широкой публики,
которая в конце концов разделилась на два лагеря. Одни утверждали, что Мане увез Зону,
а другие


что Манулач. Плохо было и то и другое. Поэтому семейный совет решил,
приняв предложение тетушки Тас
ки, что лучше и проще всего покончить с враньем и
клеветой, если вывести девушку в город, дабы люди увидели ее окруженной таким
множеством ангелов
-
хранителей, от недремлющего ока которых не своротит со стези
добродетели даже сам сатана, не говоря уже о скр
омной, простодушной девушке, еще
только распускающемся бутоне...

Договорились отправиться всей семьей завтра до обеда в баню, где, кстати, давно уже не
были, и повести с собой Зону, тем более что ей уже гораздо легче. Тут же, со
скрупулезной точностью, сог
ласовали, по каким именно улицам они пойдут туда и по
каким возвратятся, чтобы таким образом раз и навсегда заткнуть рот лгунам и
клеветникам...


61

Все разошлись довольные, одна лишь Зона оставалась печальной и долго не могла
сомкнуть глаз. И, заливаясь горюч
ими слезами, проклинала и людей и себя, ибо в глубине
души чувствовала, что своим поведением и обидными словами оскорбила искреннюю и
глубоко преданную ей душу человека, который вновь представился в ее мечтах
прекрасным и милым сердцу,


гораздо прекрасней
и милей, чем когда бы то ни было.


* * *

Как решили, так и сделали. На другой день собралась вся многочисленная родня и
двинулась, с Зоной посредине, в баню. Туда шли по одним улицам, обратно


по другим.
Люди давно убедились, что Зона у родителей и что
никто ее не умыкал, а все то, о чем
болтают, чистая сплетня. И все равно озирались, глядели им вслед, высовывались из окон,
выбегали из ворот и с любопытством на них глазели и когда они шли в баню, и когда
возвращались. Правда, когда они шли в баню, народ
удивлялся, а когда шли обратно


только улыбался.

В торговых рядах со ступенек своих лавок мастера и торговцы вытягивали шеи и глядели
вслед процессии.



Эй, Миче,


спрашивает своим пронзительным голосом, вдевая нитку в иголку,
портной Ваче Шаторче своег
о ближайшего соседа


жестянщика Миче Шебинче,


хочу
у тебя справиться кой о чем!


и возвышает голос, чтобы его слышала Таска, которая как
раз в этот момет проходит с Зоной и всеми прочими мимо лавки.


Хочу у тебя спросить,
если, конечно, ты можешь ответи
ть... Скажи, девушек водят в баню перед свадьбой или
после свадьбы?



Перед свадьбой,


отвечает Миче Шебинче,


насколько я знаю и помню... В нашем
городе такой обычай...



А ты знаешь, почему я спрашиваю?


кричит Ваче Шаторче во все горло.


Забыл я,
по
нимаешь, про старый обычай, а сейчас вижу, появился новый обычай: некоторых водят
после...

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ,

в которой рассказывается о мнении некоего Милисава Экономии о так называемой «краже
и перекраже» Зоны, которого придерживалась образованная и своб
одомыслящая часть
местного общества; а короче, о том, как расчет тетушки Таски на коллективную прогулку
с треском провалился

На другой день тетушка Таска пожелала узнать, какой эффект произвела вчерашняя
прогулка по людным улицам города, она обошла знакомы
е дома, сама заводила на эту
тему разговор, каждый раз горько раскаиваясь, и наконец убедилась, что потерпела
полное фиаско. Худую славу за хвост не удержишь, и что кому втемяшится в голову, то
колом не вышибешь. Общественное мнение оставалось неизменным,
суды
-
пересуды
продолжались и даже обогатились и украсились новыми остротами и насмешками. Со
всех сторон на Таску сыпались вопросы, на которые после такого неопровержимого
доказательства, что все ложь и клевета, та никак не рассчитывала. Одна знакомая
спро
сила: «У кого вы ее нашли? У Манулача или у Манчи?»


другая: «Когда вы ее
вернули в дом?»


третья: «На винограднике поймали?»


а четвертая вообще привела
ее в ярость: «Неужто с жандармами вернули? А что сказал господин начальник?» И так,
кого ни возьми,

все задавали вопросы один глупее другого, и Таска, поджав хвост, удрала
к себе на виноградники. Разожгла кадило, окадила ладаном свой летник, опустилась на
колени перед иконой и на греческом языке предала анафеме всех, а главным образом
Мане, который, по
ее убеждению, все это и устроил.

Однажды пущенная молва не заглохла, и никто не был в силах ее опровергнуть. К Зоне
прилепилось прозвище По
-
бегушка, хоть ее и воротили. То, что ее вернули, еще не
значило, что к ней вернулась прежняя добрая слава. Все прост
о считали, что вернуть ее
было легче легкого. Да и как могло быть иначе


богатый Замфир прекрасно ладит с
господином начальником!


62

Популярнее всего растолковывал это некий господин Милислав Экономия, который
подписывался в газете «Здешний», а прозвище Экон
омия получил из
-
за своего, можно
сказать, призвания, ибо темой его постоянных и излюбленных разговоров в кабачке, за
столом была экономия. Какое
-
то время он учился в сельскохозяйственной школе, но своей
земли, чтобы рационально ее обрабатывать, у него не б
ыло, а служить у крупных
землевладельцев не хотелось, дабы не способствовать разорению мелких хозяйств и
созданию латифундий, больших экономии и поместий. Отчасти по этой причине, а
отчасти из убеждения, что народ должен перво
-
наперво завоевать политически
е свободы,
он и занялся юриспруденцией. Адвокатствовал, писал статьи, задавал в газетах тому или
иному министру вопросы, под которыми подписывался «Небойша», ездил с депутациями,
представлял газету, привлекался к суду за острые передовицы и усердно радел о

всевозможных нуждах народа. Он ненавидел несправедливость и неравноправие как
экономическое, так и политическое и вел смелые разговоры между своими в излюбленном
кабачке «У доброй препеченицы», где был завсегдатаем и неизменно разглагольствовал о
прошлого
днем и нынешнем урожае, об общинных закромах, о ненастье и засухе и желал
крестьянину дождя. А когда падал долгожданный дождь, он радостно потчевал всех
вокруг сидящих табаком, приговаривая: «Скручивай, слава тебе господи! Этакий ливень


благословенье бож
ье, не жалко и угостить!» И если бы кто
-
нибудь спросил: «Скажи,
Милисав, что бы ты предпочел, положа руку на сердце,


получить миллион или чтобы
выпал добрый дождь для нашего крестьянина?»


«Клянусь честью,


уверял Милисав
(«старая земледельческая косточк
а!»),


клянусь честью и вот этим причастием, впрочем,
куда я хватил, это ведь не вино,


клянусь вот этой ракией и этим благословением, что
падает с неба,


даже не поглядел бы на миллион!» И еще добавил бы: «Будь здоров, брат,
для чего мне деньги? Дай тол
ько дождичка; если будет что у нашего кормильца,
нашего мужика сиволапого, будет и у меня. Дай только дождичка, благословения
господня, мужику
-
горемыке...»

Вот каким объективным, справедливым и несебялюбивым был Милисав Экономия, чье
мнение м
ы изложим подробно и точно, как по стенографической записи. А мнением такой
особы, полагаю, пренебрегать не следует. Не удивительно, что его субъективное мнение
вскоре завоевало весь город и стало объективным, общим мнением...



Ах, я так и знал,


говорил
Милисав опять же в кругу своих собутыльников, сидя в
кабачке «У доброй пре
-
печеницы»,


что все получится по старой нашей поговорке:
«Грех


в мех, да в мешок, да в лубок, да под лавку», раз это коснулось богатого дома.
Потому что, братцы милые, это проще п
ареной репы! У туза Замфира дома, магазины,
хутора и виноградники, а господин начальник опять же не побрезгует хорошо пожрать
нашармака,


вот все и улаживается... Ворон ворону глаз не выклюет. Тяжко бедняку!
Богачу легко, тяжко нам


мне, тебе и вон тому!


Экономия указал на своего
заимодавца Любисава.


Тяжко порядочным людям!.. Знаю я все это,


продолжал
Милисав, удерживая на губе окурок и скручивая новую цигарку,


потому и ругаюсь.
Разве мне приятно сторониться людей? Вы порой диву даетесь, почему, деска
ть, молчу,
почему всех чуждаюсь, и порой, клянусь вам, назюзюкаюсь вот этой ра
-
кией!.. (В свое
время и это всплывет наружу...) А все от тоски, брат... Не могу... не могу смотреть, что
кругом делается, и весь сказ! Только подумай... Возьми наши газеты!.. Га
зеты, газетчики,
это, братец, клянусь богом, самые честные и, конечно, единственно порядочные сыны
нашей родины, но они профаны... Ну и что мы читаем в газетах? По
-
вздоряд двое
бедняков, потузят малость друг друга, а уж в газетах распишут во всех подробнос
тях:
«Вчера, дескать, повздорили два гражданина и после чисто базарной свары подрались,
переполошив весь околоток, словно мы в Центральной Африке, а не в цивилизованной
Европе... Что на это скажут иностранцы? А наших недремлющих полицейских ищи
-
свищи, поща
дите,


говорят они,


избавьте от таких дел!» Вот как пишут, когда речь
идет о бедняках. А если дубасят друг друга зонтами господа так, что кругом треск

63

стоит,


дадут лишь короткую заметку: «Мы были очевидцами неприятной сцены, нам
остается лишь выразить со
жаление и пожелание, чтобы такое никогда не повторялось...»

Или еще лучше: живут, к примеру, невенчанно господа


никто им слова в упрек не
скажет, не назовет своим именем. Да выдай ему, братец, напрямик: попу


поп, бобу


боб!.. Так нет, прячут, замазыва
ют, дескать, симпатизируют друг другу, состоят, мол, в
морганатическом браке, или гражданском, или диком, либо у них непозволительные или
недопустимые отношения,


и все в таком роде. А если бедняки, по примеру господ,
сойдутся, не имея материальной возможн
ости официально зарегистрировать брак, тогда
просто: тотчас подберут нужное выражение и назовут своим именем


«спутались»... И
тиснут в газету: «Ломовой извозчик, скажем, Прока и прачка Coca живут на глазах
горожан и полиции невенчанно. Живут на соблазн п
орядочным людям, вводя в грех
честных мирных соседей. Мы весьма удивлены, что наша рачительная полиция, такая
ревностная и ретивая, когда дело идет о наказании за невыпо
-
лотый перед домом бурьян
или за невывезенный со двора навоз, в данном случае так индиф
ферентна и медлительна
по отношению к этому нравственному навозу!..» Эх,


заканчивает Милисав,


противно
рассказывать, только расстраиваешься, целый день потом все из рук валится.

Присутствующие дружно соглашаются, уверяют, что все именно так, как он говор
ит, и
заказывают по «мерзавчику» горькой, а он продолжает:



Вот такая штука и сейчас получается. Убежала ли Зона, или ее увели


дела почти не
меняет; главное в факте, в неопровержимом факте, а его ничем не опровергнешь! Но
поскольку она дочь богатого куп
ца и ее отец с начальником живут вот так,


и Милисав
приложил указательный палец к другому указательному пальцу, чтобы наглядно показать,
какая дружба между Замфиром и начальником,


то, разумеется, все будет представлено в
другом свете! Против официального

мнения никто и слова пикнуть не посмеет, несмотря
на то, что существует печать, несмотря на то, что мы проливали кровь, что нас гноили в
тюрьмах и мы ложились костьми за свободу слова. И для чего? Раз она дочь купца
Замфира, поднимай полицию, жандармов, р
ыскай по домам и виноградникам, тащи дочку
домой, замазывай людям глаза, чтобы не видели позора, затыкай им уши, чтобы не
слышали правды!.. Но все равно ничто не поможет! Что было, то было, и никуда от этого
не денешься! Да если бы мне и миллион дали в при
даное, я отказался бы; каков ни на есть,
без гроша за душой человек, у которого, кроме чести и ума, ничего под этим небом

нету, а не взял бы ее даже за все дома, магазины, хутора, мельницы и виноградники!..
Клянусь честью, не взял бы! А это не так мало, ес
ли человек клянется честью. Она сейчас
горит в моих глазах,


заканчивает Милисав, возвышая голос и ударяя после каждого
слова кулаком с такой силой, что батарея мерзавчиков, звеня, так и подпрыгивает на
столе.


Зона сейчас обыкновенная букинистическая книг
а... И не скажу, как утверждают,
что новая и неразрезанная! Нет, нет! Раз уж попала к букинисту, значит, была в
употреблении. Сейчас Зона не что иное, как погашенная гербовая марка!..

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

На что решились Замфировы, только чтобы ликвидироват
ь слухи

Устами этого самого Милисава заговорила большая часть горожан, и на том все и
остановилось, так сказать, «стабилизировалось». И только потому, что у нас любая
диковинка лишь три дня в диковинку, судачили об этом все меньше и реже, но неизменно
в пе
рвоначальном варианте.

Замфировы тешили себя мыслью, что все забудется, когда же, спустя некоторое время, в
городе сложили песенку, совсем впали в уныние. А пели в городе так:

Только
-
только Зона у ворот присела


Манулач
-
банкирчик подошел несмело.



Как д
елишки, Зона? Как житье домашних?



Да делишки нынче не хуже вчерашних: Днем, и перед сном, и когда встаем,

Тетки знай кричат мне: здесь ли я, в дому ли? Смотрят поминутно, чтоб не умыкнули!..


64

Далее терпеть было невозможно. Следовало найти какое
-
то средст
во от этой напасти, и
вот решили, что самое лучшее


это покончить с этим делом как можно скорее,
поставить наконец точку. Видно, уж так суждено и на роду написано.

Потому в первое же воскресенье после обеда тетушка Урания (тетушка Таска, обычно
выполнявша
я подобные поручения, признана неудачницей и лишена всех полномочий)
должна была попытаться подтолкнуть и обнадежить родителей Манулача, намекнув им,
что настал подходящий момент для просин. И буде у них есть такое намерение, пусть
поторапливаются, потому
-
де у Зоны намечаются неплохие партии: сватают ее какие
-
то
офицеры, три строевых и два штабных, но родители не очень
-
то охотно идут на это, им
хочется, чтобы дочь оставалась на глазах, а не скиталась бог знает где, потому и
предпочли бы отдать в почтенный к
упеческий дом в городе,


пусть так примерно и
скажет.

Тетушка Урания ушла, но не вернулась. Ждали ее у Замфировых и понедельник, и весь
вторник. И почувствовали, что, если она не кажет глаз, видно, дело неладно. В четверг
Ташана собственной персоной отправ
илась к Урании, разузнать, в чем закавыка. Мрачные
предчувствия оправдались. Урания рассказала все, как есть. Когда она ясней намекнула о
причине своего прихода, Йордановы, вежливо извинившись, заявили, что сына, мол,
женить не собираются, пока он не отбуд
ет воинскую повинность, а потом, может, пошлют
в высшее коммерческое училище в Грац (тут тетка Урания, громко захохотав, съязвила:
«Вот те на! Вздумали вдруг на старого осла вьючное седло ладить!»), и все в таком духе.
Словом, было ясно, что они выкручиваю
тся, от сватовства уклоняются и верят городским
сплетням. На другой же день Урании передали из достоверных источников, как Перса,
мать Манулача, высказалась в присутствии многих женщин весьма ясно и
недвусмысленно, что она не хочет женить сына на Зоне, пот
ому что до сих пор из их рода,
слава богу, никто «гулящих» в дом не брал и Манулач тоже не хочет, лучше, говорит,
вовсе не женюсь, в монастырь уйду святой Богородицы Габровацкой. «А потом,


рассказывала Урания,


и, видать, неспроста, видать, есть на то при
чины, она принялась
на все лады расхваливать мастера Мане (и почему именно сейчас, именно она взялась его
хвалить?), какой
-
де он видный парень, какой добрый, «смирный, что девушка», и она
-
де
слышала, что у Мане и Зоны любовь была, и знать уж судьба такая и
м пожениться. И не
впервинку это случается, и никакое это не чудо, если купеческая семья породнится с
семьей ремесленника. Помянула и о давнишних делах, о том, что слышала еще ребенком,
как купеческий сын женился на дочери сторожа и, наоборот, один полевой

обходчик взял
вдову купца и вошел в богатый дом; а Мане, мол, все
-
таки не сторож: золото плавит,
иконы окладывает, серьги и гривны кует. «И сейчас с Зоной,


закончила Перса
Йорданова,


может получиться по народной поговорке: «Золото


не золото, не
побыва
в под молотом...»

Было ясно как день, что Йордановиха целила в Мане, иными словами, хотела сказать:
каково лукошко, такова ему и покрышка. Подозревает она Мане. А Мане, сказывают, не
позволяет никому и заикнуться о том, что он замешан в этом деле. Давеча и
збил одного
парня только за то, что тот спросил, кто он сейчас


холостяк, вдовец или еще кто?
Твердит, будто ему и во сне не снилось то, что ему приписывают: не уводил, не пытался
уводить и слуха такого о девушке не пускал, а ежели это кто и сделал, то не

иначе, как
Манулач. Однако даже те, кто поначалу думал, что это дело рук Манулача,
приглядевшись к нему внимательней, отвергли эту мысль, поняв, что такой дохляк не
сможет увести за собой на поводу и телушку, а не то что выкрасть самую красивую
девушку в
городе!

Мане, только мастер Мане способен на такие дела, Ухарь Мане, сын Джорджии,
контрабандистская косточка, он, и никто иной, пустил этот проклятый слух, который не
дает Замфировым спокойно спать. Будь прежние турецкие времена, когда чорбаджи были
всеси
льны, вздыхали Замфировы, все было бы просто: не уйти бы Мане от палок (а, может

65

быть, и от высылки), но теперешняя Сербия для всякой шушеры


раздолье, вот в чем
беда!..

Решили, что лучше всего будет отправить Зону в гости к одной из ее. сестер на месяц
-
д
ругой. У Ташаны было три замужних дочери. Вот и собрали ее, пусть, мол, поживет у
сестры в П.


авось ей там улыбнется счастье. В П. немало богатых купеческих домов,
красавицами же город похвастаться не может. А, в конце концов, если и не улыбнется, то
все
равно нехудо на какое
-
то время скрыться с глаз: люди забывчивы, и молва постепенно
заглохнет.

Так и сделали. Приехал зять и отвез Зону в П. Но, на беду, песенка о Зоне ее опередила, и
в П. девушка не вызвала ничего, кроме любопытства. И вместо того чтобы п
робыть там
месяца три
-
четыре или еще дольше, Зона вернулась через полтора месяца, расстроенная и
огорченная, жалуясь, что время, проведенное в П., тянулось бесконечно долго.

Недели две
-
три спустя приехал другой зять и увез ее с собой в Л., к другой сестре.

Но
лучше было бы ей вовсе туда не приезжать,


и здесь, как в П, проклятая песня опередила
ее. Здесь даже было еще хуже. Там распевали ее подмастерья, да и то поодиночке, а в Л.
ее подхватили ученики, и как только не пели: и дуэтом, и трио, и квартетом, и
квинтетом,
и хором... Пели и уличные музыканты! Здесь она прожила еще меньше, чем в П., и трех
недель не протянула, ужасно ей было тяжело, скучно и тоскливо, и Зона вернулась домой
огорченная и печальная пуще прежнего.

К третьему зятю, в Н., ее
даже не посылали, поскольку оттуда пришло письмо с
советом


лучше Зоне какое
-
то время в Н. не показываться, пока не перестанут распевать
эту проклятую песенку, которая сейчас вошла в моду и начинается так: «Только
-
только
Зона у ворот присела...»

Зона
, как метко выразился почтарь и телеграфист Па
-
ица, по прозванию Эдисон,
напоминала неверно адресованное письмо, которое блуждает из города в город и снова
приходит к отправителю почерневшим от множества штемпелей с холодной официальной
и безжалостной надп
исью: «Возвращается за ненахождением адресата...»

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

В ней описываются отчаянные шаги, предпринятые Замфировыми во всех направлениях, а
особливо


в направлении

Мане, акции которого стали быстро повышаться

Прошел целый год с того злосчастн
ого вечера, а Зо
-
нины дела все еще обстояли как
нельзя хуже. Правда, языки в городе чесали меньше, но если уж обсуждали те события, то
толковали их в том же духе, что и в первые дни, и по
-
прежнему прозой и в стихах. На
прозу еще можно было как
-
то возразить
, песню же приходилось слушать молча. Что
скажешь ватаге подмастерьев, мелких торговцев или дивизионных писарей с военных
складов, которые редко в какой вечер не проходили мимо их дома и не горланили у самых
ворот:

Тяжко низине от ливня
-
потока, Девушке тяж
ко ходить одиноко!

Так прошел целый год


целый век для Зоны, на которую вся родня смотрела косо; даже
свояки, давно уже не имевшие доступа в дом Замфира, и те ее чурались и готовы были от
нее отречься. А уж каково Зоне и тем, кто навещал Замфировых, говор
ить нечего!
Сколько наставлений и упреков наглоталась Зона за этот год


знает только она! Отец с
ней почти не разговаривал, а тетки лучше бы молчали, стоило им открыть рот, как они тут
же начинали бередить рану своими причитаниями: дескать, и они были дев
ушками, и они
влюблялись, но такого никогда не случалось, чтобы кто
-
нибудь, к стыду всей семьи
Замфировых, остался в старых девах в доме, где в счастливые времена в пятнадцать лет
выскакивали замуж! Или


посмотрят украдкой, смеряют взглядом с головы до пя
т,
покачают озабоченно головой и горестно прошепчут: «Вот беда!», или губами зачмо
-

кают. Зона все это, разумеется, видит и слышит, тяжко ей, плачет целыми днями...

Только мать, Ташана, все так же ласкова с дочерью, уверяет ее, что все это пустяки, хотя
ук
радкой поглядывает на нее жалостливо и плачет тайком. Дни и ночи проходят словно в

66

каком
-
то кошмаре; днем одолевают мрачные думы, ночью страшные сны черными
красками рисуют будущее Зоны. По ночам Ташана часто подолгу не может сомкнуть глаз,
все думает о Зо
не, а когда и засыпает, мрачные мысли навевают дурные сны. Приснилось
как
-
то Таша
-
не, что ее Зона стала ученой, она уже не такая красивая, но ученая


все на
свете знает и даже очки носит. Диву дается Ташана, откуда дочь ее все знает, где всему
научилась?
Говорит по
-
французски, по
-
немецки, знает греческий. Посещает господские
дома, настраивает клавесины, играет по какой
-
то большой книге и получает за это деньги;
учит господских детей говорить по
-
французски и отовсюду приносит большие деньги и
складывает их
в кучу. Утром уходит, вечером приходит. Нет прежних буйных кудрей, нет
роскошной длинной косы, волосы посеклись, выпали, коса стала жиденькой, куцей, чуть
побольше мышиного хвоста, потом не стало и ее. Отрезала косу Зона, постриглась, и на
взлохмаченной го
лове у нее мужская шляпа (ни дать ни взять


всем известная
мадемуазель Дангулем, которая дает уроки французского языка). Ташана крестится,
утирает слезы и спрашивает: «Что ты, дитятко, сделала? Какой позор! Зачем отрезала
косу? Кто тебя такую без косы воз
ьмет?!» А Зона отвечает: «Ах, мама, не суйся не в свое
дело, это мне
-
то замуж выходить?! Зачем? Мне и так неплохо!»


«Ах, горюшко,


причитает Ташана,


неужто и вправду в девках хочешь остаться?!»


«Может, и выйду
за кого,


отвечает Зона,


мне не к спеху!

Время есть, мама! Для чего зарабатываю
деньги, коплю? На приданое, мама! Вот, может, найдется жених... выйду за этого, с
позволения сказать, эфенди, агента страхового общества Исидора... а может, просто
останусь в девушках... Разве я одна такая буду?»

Ник
огда Ташана не была еще такой грустной и подавленной, как после этого сна. Весь
день перед ней, как живая, стояла мадемуазель Дангулем, известная в городе учительница
(добивавшаяся особым методом легкого и быстрого усвоения французского языка),
которую час
то можно было встретить на главной улице, с баснями Лафонтена под
мышкой.

На другой день Ташана позвала Уранию и Калиопу, решившись еще один, последний
раз попытать счастья

в домах Мане и Манулача. и попросила Уранию пойти к Мане, а Калиопу к М
анулачу и
потребовать у них прямого ответа


каковы их намерения насчет девушки, а там


будь
что будет! Тетки ушли и вернулись с печальными вестями: в доме Мане Урании сказали,
что подозревают Манулача, а Калиопе в доме Манулачей


что подозревают Мане...


* * *

Все это делалось если и не с одобрения, то, во всяком случае, с ведома хаджи Замфира.
«Ах, будь сейчас доброе старое турецкое время,


вздыхал старый Замфир,


когда я
после паши и владыки был первым человеком,


все шло бы по
-
другому». Но теперь
кич
ливому и богатому хаджи ничего не осталось, кроме как, поборов свое самолюбие,
постараться самому отыскать лекарство против этой беды и незадачи. И покуда
малодушные женщины впадали в отчаяние, полагая, что все погибло, он, как человек
сильный, уравновешен
ный и опытный, считал, что потеряно далеко не все. Рассчитывал
же он на успех потому, что подготовил почву. Он хорошо говорил о Мане, расхваливал
его на людях, называя отличным мастером, рассказывал, как они ладили с его отцом, ныне
покойным Джорджией, и к
ак друг другу помогали


он выручал Джорджию, когда тому
грозила беда за перевоз контрабанды, а Джорджия раз защитил его от пьяных турецких
солдат. Такие разговоры старый лис вел довольно долго и постарался, чтоб они дошли и
до Мане. Мало того, не ограничи
ваясь одной похвалой, он проявил свое отношение и на
деле, заказав Мане, через своего человека, серебряный оклад богородице, и щедро
заплатил ему за работу.

Убедившись, что Мане все знает, и видя, что он начал ему кланяться, чорбаджи Замфир
самолично, ниче
го, разумеется, никому не говоря, направился к Мане в мастерскую.
Впрочем, когда он надел брюки цвета крыла лесной горлицы и взял дорогую эбеновую

67

трость, которая придавала ему торжественный вид, домочадцы каким
-
то образом учуяли,
что хозяин пошел по важно
му делу.

Хаджи Замфир неторопливо, с достоинством, выбирая, точно голубь, где стать, шел по
базару. Его походка говорила о том, что человек просто хочет прогуляться в погожий
сентябрьской день и полюбоваться красотой и пестротой торговых рядов, заваленных
виноградом и перси
-

ками. По дороге он то и дело останавливался перед молодайками, расспрашивал их,
довольны ли они урожаем и какой ожидается сбор винограда в их селе.



Ты из какого села, дочка?


останавливаясь, спрашивает Замфир девушку
-
крестьянку.



Из Вртишты.



Отца
-
то как звать?



Стоянча... Топал Стоянча...



Стоянча... Стоянча?


тщетно силится вспомнить хаджи Замфир.


А мать?.. Ее как
звать?



Бела!


отвечает девушка.



Бела! Значит, Бела Стоянчина? И ты их дочка?


удивляется он, берет ви
ноградную
гроздь и отрывает виноградину.


Ой
-
ой
-
ой! Такая большая дочь у Белы! Знаю я Белу
Стоянчину... Знаком я с твоей матерью!


говорит Замфир и, вглядываясь в лицо
девушки, сравнивает, вероятно, ее черты с материнскими.


Знаком с ней, знаком!


повтор
яет Замфир.


И Топала Стоянчу, отца твоего, хорошо знаю! Твоя мать была
славная женщина, хозяйка замечательная! А что, она и теперь так же отлично ткет, как в
те времена? Превосходная была ткачиха... и ты такой будешь, вот... как... твоя мать!


говорит он

и тихо вздыхает, думая о том, что все будет, как было раньше, только он
никогда уже не будет прежним!..


Ну ладно,


говорит он,


кланяйся матери... Так и
скажи: кланялся тебе хаджи Замфир... Знаю я ее, как не знать!.. Хорошая была
поденщица... работала у
меня на винограднике... Огонь была девушка... ловкая... и все
пела. А как побежит


загляденье! Передай ей привет, дочка! Скажи: чорбаджи Замфир...
у которого виноградники в Чурлине, велел кланяться...

Остановив еще кое
-
кого и поговорив об урожае, он подхо
дит к мастерской Мане. Мане
здоровается, он отвечает на ходу. Делает еще несколько шагов, потом вдруг
останавливается, словно что
-
то вспомнив, поворачивается и входит в мастерскую, к
великому удивлению Мане, который вскакивает со скамейки и стягивает с гол
овы феску.
Но Замфир только машет рукой и садится на стул.



Не беспокойся!.. Сиди!.. Работай, а я маленько отдохну.

Мане надевает феску, смущенно откашливается и хватается за табакерку.



Ну, Манча, как живешь? Как выручка, как торговля идет?


спрашива
ет Замфир после
небольшой паузы, тоже скручивая себе цигарку.



Так ведь день на день не приходится!


говорит Манча, смущенно передай перед
собой на столе всякие предметы.



Бывают же на свете чудеса!


начинает хаджи Замфир.


У человека куча ребя
т, все
крепкие, здоровые, красивые... а самый младший


худосочный, желтый, никудышный, и
отец его
-
то и любит больше всех прочих. Почему на свете так устроено, никто не знает!..
Вот и у меня так... Сейчас поймешь, почему я так долго об этом рассуждаю! Дома

у меня
добрая дюжина мундштуков, и все получше и подороже этого, но вот люблю я курить из
него, а те лежат себе, хоть они и красивее и лучше! Ты мастер, в таких делах
разбираешься... Ну, скажи, почему это?



Хеее...


застенчиво тянет Мане, и голос его
от неловкости становится все более
тонким.


Бывает, человек пристрастится и к чему похуже... привычка.



Именно!


подтверждает Замфир.


В самую точку попал!... Вот у меня мундштук...
знаешь, с какого времени?! Эх, даже и не припомню!.. От отца достался
, а он получил его
в подарок давным
-
давно от владыки Мелентия, того самого Мелентия, которого во время
греческого восстания турки повесили, собачья вера, тут, на Нишавском мосту... Может,

68

потому мне так и приятно из него курить. Случайно позабуду его дома
, мне и не курится,
никакого удовольствия не получаю!.. Дома их у меня добрая дюжина, а то и больше, и
покрасивей, и подороже. А, упаси бог, потеряю этот, тут же брошу табак и куренье!..




Прив
ычка, значит, у тебя такая, хаджи!



И вот он что
-
то ломается...


продолжал хаджи Замфир, разглядывая мундштук,


кольцо слетело, сурьма поотскочила, и мундштук на мундштук уж не похож. «Пошли
его,


советует господин начальник,


с Мамутагой (он едет сей
час в Турцию и скоро
вернется), пусть починят его в Призрене или в Пече, там
-
де отличные есть мастера».


«А что мне Печ или Призрен, да и Стамбул тоже? Здесь и Стамбул, и все на свете!


говорю я ему.


Имеется у нас здесь, господин начальник, золотых дел
мастер, чудо
мастер! Получше прочих, нам никого и искать не надо... не нужны нам другие, ежели у
нас есть наш Манча. Сами вырастили... И я, говорю, когда буду идти мимо, если
вспомню, сам к нему мундштук занесу... И если уж он откажется быть ему лекарем и

не
починит, брошу курить, без этого мундштука не могу курить!.. Нет той сласти!..»



Спасибо, спасибо, хаджи, за честь, за добрые слова!



Уж целую неделю ношу его, и все из ума вон... Вот и сейчас, сам видел, даже прошел
было мимо твоей лавки, да в
овремя спохватился, вспомнил про мундштук...


заканчивает
хаджи Замфир и протягивает мундштук Мане.


А когда будет готов, я пришлю кого
-
нибудь...

Мане осматривает мундштук и говорит, что починить его нетрудно. Пусть хаджи только
скажет, где он будет, чтоб
послать за ним через четверть часа.



Зачем посылать? Ежели, говоришь, через четверть часа будет готов, я здесь и
подожду, а суд и господин председатель никуда не денутся... В суд я собрался...


говорит
Замфир, скручивает цигарку и сует ее в другой мундш
тук. Потом затягивается раз, другой,
бросает цигарку и сует мундштук обратно в футляр.


Вот так, как ты давеча сказал:
«Бывает, пристрастится человек и к чему похуже... Привычка!» Видал? Не могу курить.
Нет той сласти... И табак тот же, да мундштук другой!

Два
-
три раза затянусь, и все!

Мане приятно, что чорбаджи Замфир приводит его слова, и целиком уходит в работу,
мундштук он чинит сам, поскольку недавно отослал подмастерьев из лавки и остался
один.

Тишина. Хаджи разглядывает мастерскую и время от времени
выражает свое удивление
или удовольствие, а Мане трудится и в то же время украдкой, искоса поглядывает на
Замфира. Оба хитрят, морочат друг друга, пока взгляды их ненароком не встречаются.



Ах
-
ах
-
ах!


зевает Замфир и спрашивает:


Сколько ты, Мане, запл
атил за эту
вертгеймовскую кассу?



За которую? За эту, что побольше, или за те, маленькие?



О! Да у тебя их целых три?


удивляется Замфир и только сейчас замечает у себя за
спиной большой несгораемый шкаф.



За большой, двухъярусный


шестьсот, а з
а маленькие


по двести пятьдесят.



Молодец!


хвалит его Замфир.


Дожили и до того, что у нашего парня три кассы.

Манча объясняет, что они ему нужны для хранения драгоценностей. Их у него много, и он
не может таскать их каждый вечер домой, а по утрам п
риносить обратно в замшелых
кошелях, как это делали в былые времена старые мастера.



Эх,


говорит Замфир,


куда тем старым равняться с тобой


Те делали пуговички
да перстеньки, а ты золотых дел мастер, ювелир, можно сказать!


нахваливает его
Замфир.

Он
и долго разговаривают о слугах, подмастерьях и выручке, пока в лавку не входят две
крестьянки, одна постарше, другая совсем еще молоденькая.



Что желаете?


спрашивает их Мане.



Я
-
то ничего покупать не собираюсь, с ней вот пришла... мы из одного села
... соседи...
Она купить хочет... впервой ей, потому и стыдится...


говорит старшая и указывает на

69

подругу, которая, зажав в кулаке деньги, как вошла, так и стала на пороге, тараща глаза на
Мане.



Чего тебе? Что ты хочешь купить?



Да я хочу... мне се
ребряные усики нужны... Ахти,


спохватывается девушка,


не то
я сказала... Мне нужны... Я бы купила...


сконфуженно лепечет она, закрыв ладонями
вспыхнувшие щеки,


серебряный нару
-
чень,



Это можно,


вмешался старый Замфир с веселой улыбкой.


Это у него
есть.
Браслеты продаются, а усы так, без денег, даются,


продолжает он по
-
отечески ласково
и, поглядывая на покупательницу, уже собирается расспросить, из какого они села и какой
семьи, но сдерживается, вспомнив, что он в мастерской у Мане.

Девушки, заплат
ив за покупку, уходят. И они снова остаются одни.

И снова наступает пауза.



Эх!


прерывает ее хаджи Замфир,


больно народ испортился! И деревня
развратилась! Ни тебе стыдливости, ни скромности, как в былые времена!..



Да просто оговорилась девочка..
.



«Девочка»... а какая языкатая и что покупает? Ты ее знаешь?



Ее? Нет, не знаю, хаджи...



Золотых дел мастер, да чтоб сельских девчонок не знал?!


подтрунивает Замфир.


Да тут ничего плохого и нет... Только... сдается мне... для тебя, пожалуй, н
е подойдет!..
Ты еще неискушенный, любишь языком почесать, а другой слушает и думает


правда...
Слушают ученики, а это непорядок. Худая молва про мастера идет!.. Ничего дурного, а
непорядок!.. А будь у тебя хозяйка


статья уж совсем иная! Тут уж все было

бы чин
-
чином, но и тогда перед учениками


ни
-
ни!.. А ты что делаешь? Губишь попусту свою
молодость и красоту... Время идет... Пора уж тебе женой обзавестись... Матери и сейчас
уже трудно за хозяйством уследить... Мать пожалеть надо, сынок!



Да я женюс
ь...



Чего же ты ждешь?.. Деньги тебе нужны, приданое?



Нет, чорбаджи, девушка мне нужна!.. «Приданое»... Какое в Нише приданое? Что мне
дадут в приданое? Кулек каленых орехов?



Почему каленых орехов? Есть такие, что и деньги бы дали! Скажи
-
ка луч
ше


ты
сватался?



Сам
-
то не сватался, но...



К кому ты сватался, кто тебе отказал? Есть ли у нас в городе такой человек?



Как тебе сказать, хаджи!.. Молва обо мне худая: и охотник
-
де я, и развратник, и
кутила, и картежник... выходит, вроде самый
никудышный в городе человек среди
торговцев и мастеров!.. Так как же я могу к кому
-
нибудь посвататься, если наверняка
знаю, что мне девушку не отдадут?



А почему не попросишь достойного, уважаемого человека?.. У отца твоего друзей
было не перечесть, а т
ы ворон ловишь, губишь свою молодость с деревенскими девками!..
Мы ведь с твоим отцом жили как братья. Вот и пришел бы ко мне, попросил бы меня,
значит, сосватать тебе какую купеческую дочку... Так не пришел же!..



Не пришел,


отозвался Мане, протягивая

Замфиру починенный мундштук.



У меня, Мане, нет сына. Отец твой Джорджия мне тебя завещал,


знает об этом один
бог да черная земля Горицы, что покрыла твоего отца. Отныне чорбаджи или хаджи меня
не величай, зови отцом... Отец я тебе, потому что ты мне
завещан... Если хочешь
жениться, только скажи... Понятно?


заканчивает старый Замфир, прощаясь с Мане, а
тот, тронутый до глубины души, целует ему руку...


* * *

Вернувшись домой, старый Замфир рассказал жене об этом разговоре, не скрыл и того,
что Мане,
надо надеяться, его понял и завтра или послезавтра дело наконец разрешится. А

70

о том, что Ташана не стала делать из этого тайны для дочери, полагаю, и говорить не
приходится.

Полные надежды, они, каждый день ждали, что вот
-
вот появится сват. Однако надежды
их
не сбывались. Прошла неделя, а от Мане не было ни слуху ни духу. И это несмотря на то,
что Замфир через надежного человека передал, что в день обручения даст в приданое Зоне
пятьсот дукатов.

Мане был счастлив и доволен разговором со старым Замфиром, он
все отлично понял и
все
-
таки не сделал ни шага навстречу желаниям хаджи. Он хорошо знал старого деспота,
знал, что у себя в доме он владыка, как скажет, так тому и быть, а что прикажет


будет
выполнено. Но он ничего не хотел получать насильно. Его не инте
ресовало, что о нем
думают и как к нему относятся родители девушки,


его волновало и мучило, что думает
и говорит о нем сама Зона


и за спиной и в глаза. И он вовсе не хотел, чтобы она вышла
за него, боясь отца, как послушная дочь, запуганная, по принужде
нию. Потому Мане и
проявил холодность, сдержанность и не давал ответа.

Это сильно подействовало на всех обитателей дома хаджи Замфира, особенно на Зону.
Она казалась совсем убитой: неизменно грустная, хмурая и красивая, точно наступающая
осень. Как пожелте
лые листья, сорвавшиеся с веток, опадали одна за другой ее надежды.
Зону охватило тяжелое, горькое раскаяние. Нагоняла тоску и тихая осенняя погода...

«Ах, какой я могла быть счастливой!»


думала девушка. Сидя на усыпанной осенними
листьями веранде, она о
брывала лепестки поздних хризантем и тихо пела:

Во саду гиацинт красовался,


На него глядеть не глядела; Над цветком соловей
заливался,


А я слушать его не хотела...

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

В ней рассказывается, как все получилось


ну точно как в

известной песенк
е, от слова до слова: «Я упрашивал девицу,

заклинал ее как бога,


прошло время, и девица заклинать

меня готова»

Евда, еще молодая и красивая, была женщиной старого закала (как сказали бы в тех краях:
«старозаветная»), серьезная и полная достоинства. Мане,
ее сын, очень ее уважал,
беспрекословно слушался и относился к ней с необычайной нежностью. И, может быть,
поэтому далеко не всем с ней делился. Так было и в этот раз. О том, что знала тетка Дока,
Евда не имела никакого понятия, потому что Мане не хотел, а

никто другой не смел
ничего ей об этом сказать. И хотя до Евды дошли кой
-
какие слухи о Зонином бегстве или
похищении, Мане никто при ней не поминал, а ко всей этой истории она относилась с
недоверием. Евда знала, что Зона порядочная девушка, считала, что
разговоры о ней


гнусные сплетни бездельников, и потому в одно ухо их впускала, в другое выпускала, тут
же о них забывая.

Вот почему она очень удивилась, когда на воздвиженье к ней подошла Зона и начала
жаловаться. Евда вышла из церкви немного посидеть на

паперти и увидела, что ее там
поджидает Зона. Девушка ускользнула от родителей, чтобы с ней встретиться. Поцеловав
ей руку и отозвав в сторонку, в церковный сад, в беседку, обвитую виноградом, Зона
излила ей душу. Рассказала все, как есть. Прерывающимся о
т плача голосом призналась,
что и сама во многом виновата, любила Мане, хотела за него выйти, но все испортили
тетки... И все же она не заслуживает того, что на нее обрушилось, да и Мане виноват еще
больше: это он пустил слух


не кто иной, как он,


грозил
ся и выполнил свою угрозу.
Загубил ее, сделал посмешищем в глазах людей! И Зона разрыдалась.

Евда поначалу искренне защищала сына, от души веря в его невиновность, но, когда Зона
упомянула, что в деле была замешана Дока, Евде все стало ясно, и она поняла,
что все так
и было, как рассказывает Зона, она пообещала девушке повлиять на сына и выразила
надежду, что сын ее послушает и Зоне не придется долго плакать...

По дороге домой Евда была грустна и задумчива. Она с горечью размышляла о рассказе
Зоны. Рыдания
несчастной девушки, точно похоронный звон, неотвязно звучали в ушах, а

71

последние слова Зоны, которые она сказала при расставании, целуя ей руку: «Тетушка
Евда, или ты этой осенью станешь мне матушкой, или к весне будет ею могилка да
зеленая травушка!»


ни
как не выходили из головы. Теперь Евде все было ясно. Она
поверила исповеди несчастной девушки, поверила так, словно своими глазами все видела,
своими ушами все слышала. Она поняла, почему у Мане веселое настроение, вспомнила и
покойного мужа Джорджию, отц
а Мане, который всегда был готов на такие проделки, а
Мане


вылитый отец...

Сын очень виноват, решила Евда, но ради праздника она сдержалась и в тот день ничего
ему не сказала. Зато на следующий день она накинулась на него со всей запальчивостью
оскорблен
ной благородной матери. Мане всячески отнекивался и оправдывался. Тогда
Евда вспылила:


Совести у тебя нет, бога ты не боишься... Губишь девичье
счастье!..



Д
а не виноват я, мам ...


оправдывался Мане.



Да, да, горе мое, узнаю Джорджиину кровь!.. Джорджия! Джорджия!



Нет, мама,


урезонивал ее сын,


княнусь честью... ж вот...




Ну
-
ну, ну
-
ну, давай... поклянись! Чего остановился! Почему не клянешься?!
Поклянись, если смеешь и можешь!..




Да

нет же, мама... ну, пожалуйста: да не видать мне счастья на охоте, если я виноват.



Виноват, виноват, Мане. Я тебя хорошо знаю... Да! Ты женишься на другой, а эта
будет тебя проклинать! Вот чего дождется твоя горемычная мать!



Не женюсь я,
мама.



Манче!


крикнула Евда.


Опомнись, сынок, подумай! Бог ни у кого в долгу не
остается! Плохо придется тому, сынок, кого проклянет оклеветанная и оскорбленная
девушка. До самого бога дойдет ее проклятье!..



Да не виноват же я, мама!




Нет, виноват, во всем виноват! А отпираешься, потому что такой же упрямец, каким
был твой отец.


И она пригрозила ему, что пожалуется владыке.


Я сама пойду к нему с
жалобой. Ты что думаешь? Очернил девушку и шапку набекрень?! Лучше церковь
ограбить
и поджечь, чем обидеть девушку...

Мане умолк и больше не оправдывался. Нелегко было ему выслушивать упреки матери,
он поднялся и вышел из дому. Не в силах взяться ни за какое дело, он вскинул ружье на
плечо и направился в поле проветриться.


* * *

Там о
н проходил до вечера. День был теплый, погожий, настоящий сентябрьский день,
чуть грустный из
-
за тишины, присущей ранней осени, когда большая часть перелетных
птиц уже оставляет наши края. Мане обошел свои виноградники, заглянул и в соседние, а
когда солнц
е закатилось, повернул к дому, так ничего и не убив. Сильные переживания и
тяжелые думы вытеснили мысли об охоте, и если бы зайцы даже из
-
под самых его ног
выскакивали, он все равно бы их не заметил.

Уже совсем стемнело, когда он проходил мимо винограднико
в, расположенных у самой
городской окраины. Из задумчивости его вывел женский голос:



Братец Мане, это ты?

Мане остановился. Из кустов к нему спешила какая
-
то женщина; подойдя поближе, она
снова его окликнула:



Что, не признаешь?



Кто ты?


пригля
дываясь, спросил Мане.



Не бойся, не разбойник!.. Неужто не признаешь?


засмеялась молодка.


Я ведь
Васка... Васка Гмитрачева


не признаешь?.. Та, что была у хаджи Замфира служанкой,
еще приносила тебе от Зоны весточки.



А, это ты, Васка?.. Здравств
уй, девушка!


72



Э, теперь уж я не девушка,


сказала она с довольным и гордым видом,


шесть
недель, как замужем...



Ну! За кого же ты вышла?.. Кто твой муж?



За гончара Гмитрача... У нас здесь виноградничек, послезавтра виноград будем
собирать... И м
уж мой тут. Отпустил меня к тебе... Я заметила, как ты из города шел, и
давно тебя поджидаю... Велено мне передать тебе весточку и привет...

Мане тихо откашлялся и неторопливо пошел дальше, за ним двинулась и Васка. После
свадьбы она очень похорошела. Счас
тливая и довольная своей новой жизнью, она хотела
осчастливить весь мир и потому охотно взяла на себя роль посредницы между двумя
горемыками. Увидев, как Мане пошел на охоту, она кинулась к Зоне, столковалась с ней, а
потом вернулась на виноградник и стала

поджидать Мане. Помолчав немного и обдумав, с
чего начать, она сказала:



Братец Мане, а почему ты не спрашиваешь, от кого тебе весточка и привет?



Да это твое дело.



А ты спроси!



Ну, и от кого?



Кланяется тебе Зона... Мане молчал.



Слыши
шь? Послала меня Зона, велела обязательно тебя разыскать и сказать, что она
тебя любит... Без него, сказала, жизни мне нет...



Сколько раз эти самые слова ты мне говорила?..



Что, не веришь, братец Мане?



Уж не напутала ли ты чего, молодка?..
Знаешь, Манулач и Манча звучат похоже, так,
может, ты забыла, кому что она передать велела...



Ах, ты!


засмеялась молодка.


Какой там Манулач! Осел... ишак чорбаджийский!



Раз я уже попался... Второй раз меня не так
-
то просто провести!



Нет, нет!

Сейчас совсем другое дело! Напугал ты ее... Вот, послала тебе цветы! Сама в
саду нарвала, для тебя! Когда отдавала мне для тебя


поцеловала. Поцелуй их и ты!
Наказала тебе передать


ты прочтешь по ним все... Сказала: «Как вянут эти бледные
цветы, так, м
ол, и я блекну и вяну от черной тоски...»


И Васка протянула Мане букет
белых хризантем


«зимних роз».


И еще просила простить ее, весна, мол, давно
миновала, пришла осень, лишь зимние розы


цветы!.. Весенние давно отцвели


нет
больше и прежней Зоны! О
тцвели цветы


отцвела и Зона!..


закончила дрожащим
приглушенным голосом молодая женщина, украдкой утирая слезы.



Эх!


горестно вздохнул Мане, беря в руки букет и нюхая цветы, и добавил едко:


Хорошо еще, что у «кобеля в чикчирах» есть куда сунуть цве
ты...



Ну
-
ну! Какой же ты!


рассердилась Васка, поняв намек.


Забудь, что было.
Поглядел бы ты, братец Мане, какой она стала, на что похожа!.. И ты еще помнишь те
слова!.. Дочь богача
-
купца, балованная, безрассудная, росла в холе и неге, разве она знал
а,
что такое беда и горе?.. А вот сейчас погляди и послушай, что она делает, что говорит!.. И
вот еще что я тебе скажу... Я еще не кончила... Мне еще многое надо тебе сказать...
Кланялась тебе Зона и велела передать: если ты еще сердит на ее стариков


это

не
страшно... Это она одолеет! Люди ее Побегушей зовут, и коли уж ни за что ни про что ее
прозвали, так приходи ночью и увези ее... она тебя будет ждать. Коли зовут Побегушей,
говорит, пусть хоть за дело. Вот что она тебе передала! Пусть, говорит, уведет


уйду с
ним на край света!



Как же я на ней женюсь! Как прокормлю? Я ведь, видишь, охотник, бродяга! Есть
добыча


поужинаю, нет


голодный лягу. Мне под пару сирота безродная!.. Где уж
бродяге жениться на девушке из купеческого дома!



Ах ты, беднень
кий!


смеется Васка.



Клянусь богом, правда!



Она говорит, ты все это устроил, ты заварил кашу, ты и расхлебывай.


73



Как же это получается? В городе говорят, что ее уводил Манулач, а сейчас мне ее
выкрадывать?.. Я золотых дел мастер, однако... «нош
еное золото»... гоже ли?



Да помалкивай уж, чертов кузнец,


прервала его молодка и, смеясь, хлопнула Мане
по плечу.


Зачем зря говоришь?.. Чего уперся, упрямый осел!.. Все это твоих рук дело! А
валишь на Манулача! Черт бы его побрал!.. Знаем мы, женщины
, кто такой Манулач и кто
золотых дел мастер Манасия и что он может, коли захочет... Ах, до чего же ты, братец
Мане, вредный!



Но ведь ты, Васка, опять меня обманываешь!



Не обманываю, братец Мане, чтоб мне ослепнуть!.. Клянусь жизнью Гмитрача, а за
него мне хоть весь Ниш отдай


не возьму! Поглядел бы ты на свою Зону! Сама на себя
не похожа стала! Вот, смотри, как она тебя любит,


может, теперь поверишь: «Вот
отнеси ему,


сказала Зона,


и спроси: было ли на свете такое, чтоб девушка парню это
посылал
а?»


И Васка передала ему свернутый в узел шелковый платок.



Что это?


воскликнул удивленно Мане, развернув платок.


Персик?!



Персик!


прошептала молодка и испуганно отпрянула в сторону.



Персик?!


прошептал Мане, зашатавшись от неожиданного
счастья.



Ага!


подтвердила Васка.



И это Зона тебе... дала персик? Для меня дала?



Зона!



Неправда!



Нет, правда, клянусь светом моих глаз, правда... Чтоб меня вот так скрючило, если
вру!


воскликнула она и показала согнутый указательный
палец.



И это Зона тебя послала?


снова выпытывал ее Мане.



Зона, а кто ж еще?


отвечала Васка.


Если у тебя есть сердце, если ты боишься
бога, ты должен понять, до чего ее гложет печаль. «Я сделала сейчас все,


сказала мне
Зона,


теперь пусть посту
пает как хочет!.. Коли, говорит, не придет этой осенью в дом,
весной пусть наведается на кладбище!..»



Ну!


воскликнул радостно Мане и от восторга выстрелил из ружья, хоть они и
стояли у городской заставы, где их поджидал Гмитрач, потом закинул руки за

затылок и
стремительно рванулся вперед, как орел, разбегающийся для полета.



Эй, а что мне сказать?


спросила Васка, кинувшись за ним.



Скажи: кланялся, мол, Мане и передал: пусть ждут его в первое воскресенье.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ,

в которой опис
ывается мальчишник Мане

Мане вернулся домой как на крыльях. Поцеловал матери руку, сказал, что жениться
согласен, а все
-
де прочее


ее печаль. Завтра, мол, от Замфировых придет Калиопа, и
пусть они вдвоем устроят все так, чтобы всем было по душе и по нраву
. Евда, услыхав
это, до того обрадовалась, что даже не стала сердиться, когда Мане пошел пировать с
товарищами.

И Мане в этот вечер покутил всласть! Он никому не сказал в чем дело,


одному только
Митке Петракиеву выложил все, как есть, и почему он сегодня
такой веселый. И
побратался с ним вторично.

В калоферлийском кабачке дым коромыслом... Бражничает Мане с товарищами... Поют
скрипки, стонут зурны, звенят бубны, а грохот барабана сотрясает своды старого кабака,
так что на веселящихся гостей с потолка сыпле
тся пыль и древесная труха... У Мане с
товарищами пир горой! Гром музыки разносится далеко по городу. Слышит ее и Зона в
эту тихую сентябрьскую ночь, а еще раньше ей передали привет и сказали, что пьют за ее
здоровье... И если прежде она не спала от горя и

муки, то теперь не смыкает глаз от
необычной радости и счастья.

А Мане сидит с друзьями и пирует. И никто, кроме Мит
-
ко Петракиева, не знает, почему
он такой веселый, почему всех угощает, щедро раздает чаевые и не дает никому платить!..


74

Напротив сидят цыг
анки, отдыхают после только что закончившейся бешеной пляски.
Одна красивей другой, а самая из них красивая


маленькая Айша, общая любимица,
юная и прелестная цыганка. Она без памяти влюблена, и потому сидит в сторонке,
забившись в уголок, и не спускает г
лаз с Мане, ждет, когда же наконец он закажет свою
(или, лучше сказать, их) песню «Коль вина у меня вдоволь...»


песню, которую
красавица Дудия привезла из самого Мостара и которую крошка Айша поет охотнее и
лучше всех, словно песня сложена о ней, Айше. Д
о сих пор Мане всегда думал о ней и на
нее смотрел, когда пели эту песню. И когда бы ее ни пели, крошка Айша получала
щедрый бакшиш, а еще приятней бакшиша были слова и взгляды Мане и его компании.

Однако нынче вечером Мане ничего не заказывает, и Айша сам
а дает знак Дудии
запевать. Дудия затянула, остальные подхватили; запели и Джульзефа и Айша, позвякивая
в такт бубнами. Запели на восточный лад: тихо, сонно, чуть
-
чуть в нос:

Коль вина у меня вдоволь,


Как его не пить? Ай
-
хай
-
хай!

Коль у милой русы косы,


Эх, как их не любить?!

Крошка Айша кинула на Мане томный взгляд своих страстных, больших, миндалевидных
глаз, но он этого даже не заметил. И, выпив до дна стакан с вином, не посмотрел на нее,
как это делал всегда. Мысли его были не здесь и все
-
таки где
-
то
поблизости, за несколько
домов отсюда, у Замфировых. Он видел перед собой Зону и, растрогавшись, продолжил
песню сам, и опять певцы и музыканты подхватили:

Коль я встретил черны очи,


В них ли не взгляну? Ай
-
хай
-
хай! Коль нашел я алы губы,


Эх, к ним ли не

прильну?!

Тщетно кокетничала Айша. О других глазах, о других косах и о другом лице думал
Мане...

Не взглянул он на Айшу и сейчас, ни на ее белое лицо, ни на буйные косы, которые она
перебросила крест
-
накрест на высокую грудь, покрытую прозрачной рубахой т
ончайшего
шелка. Он развернул Зонин шелковый платок и смотрел на него. И только когда Айша
подошла к нему с бубном, он вздрогнул, очнулся и кинул в бубен горсть монет.



Гляди
-
ка, и это все?


сердито, с горечью в голосе бросила Айша.



Мало разве?


сп
росил Мане.


Столько денег!



Не о деньгах речь!


прошептала Айша


она ждала того, что всегда получала
вместе с бакшишем.


Что мне деньги! Их я делю со всеми, мне нужно то, что будет
только моим!..



Возьми еще!


сказал Мане.


Идет зима, вот тебе «з
имние розы»!


И протянул
букет хризантем.


Это тебе от меня последние, Айша, за пляски, что для меня плясала, за
песни, что для меня пела... на память...



Ах,


тихо вздохнула Айша,


я все поняла.


Вот так,


сказал Мане и махнул
рукой.


Все прошл
о, Мане!



Все прошло, Айша!

Айша только провела рукой по лбу и отошла, передала бубен Дудии, чтобы та собирала
деньги, а сама забилась в уголок, замолчала и уставилась в окно, в темноту, в ночь...

Веселье продолжалось, хотя Айша и грустила. Пели, играли,
бешено и страстно плясали.
Мане все так же сидел и бросал в бубен деньги, но ни на кого


ни на Айшу, ни на
Джульзефу, ни на Дудию Босанку


ни разу не взглянул и не слышал ласковых слов, что
говорили Дудии и Джуль
-
зефе товарищи. Сидел, пил и грезил наяву,

и только голос под
окном: «Горячая, го
-
о
-
рячая
-
а
-
а сдоба!»


нарушил его грезы.

Все вздрогнули, поглядели в окно. Сквозь занавески в помещение, наполненное густым
табачным дымом, пробивался рассвет.

Все поднялись.


75

Разбудили старую цыганку Аву, которая лет

сорок тому назад была знаменитой певицей, а
сейчас исполняла должность казначея и ангела
-
хранителя этой женской капеллы: носила
фонарь и зонты и жила воспоминаниями.

Сначала дали уйти женщинам, а потом и сами разошлись по домам...

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ,

И ПОСЛЕДНЯЯ

Самая обычная, как все последние главы в повестях и романах

События развертывались и быстро подходили к концу,


быстрей, чем и сама Зона могла
предполагать и желать.

Состоялись просины и обручение. Мане удивил Замфира, но и Зам
фир не остался в долгу!
Зашел разговор о приданом. Хаджи Замфир назвал пятьсот дукатов, но Мане от них
отказался, заявив, что на пятьсот дукатов он подарит своей невесте только одних
драгоценностей. Старый Замфир пришел в восторг и отдал им один из лучших
своих
домов.

Семьи спешно готовились к свадьбе. Ташана и Евда часто встречались, разговаривали,
советовались, что и как сделать, чтобы все получилось как можно лучше. Решали все
сами, никого не спрашивая; две тетки, Таска и Дока, были ловко и хитро отстран
ены из
опасения, что они испортят дело, которое так гладко и ладно заканчивалось. Условились
даже о том, чтобы и в день свадьбы они ненароком не встретились.

Дошел черед и до свадебных чинов. Обо всем договорились, только кто будет невестиным
дружкой, не р
ешили, поскольку право выбора принадлежало жениху.



Ну, говори спасибо! Нашел я тебе дружку!


сказал как
-
то Мане провожавшей его
до калитки Зоне.



И кого же?


спросила радостно Зона.



А ты сама догадайся!



Какой он? Статный, высокий, с усами
? Без усов


не хочу!



Да... усы
-
то будут...



А кто он? Из какого сословия? Чиновник? Офицер?..



Нет!



Ремесленник?



Нет.



Торговец?



И не торговец...



Ну, кто же... Скажи, кто он?



Меняла, банкир...



Меняла! Как может меняла б
ыть дружкой?! Не хочу я менялу!



Да он не еврей... наш, православный! К тому же молод, красив, богат... меняла и
банкир... во всем городе другого такого не сыщешь!.. Я уж послал к нему человека...

Зона поднимает брови и недоуменно пожимает плечами, не в

силах догадаться.



Не отгадала?



Нет...



Вот это будет дружка! Всем дружкам дружка... Любого гвардейского поручика за пояс
заткнет...



Ну, говори, кто?



Манулач...



Не хочу!


сердито прервала Зона, захлопнув у него перед носом калитку.

Мане же, никого не спросясь, по собственному почину, все же так и сделал. Лично
попросил Манулача быть дружкой невесты. Пусть, мол, покорится тому, что на роду
написано и судьбою предназначено, как и он, Мане, стал бы дружкой Зоны, если бы ей
было на роду
написано и судь
-

бой предназначено полюбить его


Манулача. Однако Манулач отказывался, ссылаясь на
то, что времена теперь другие, кругом оскудение и большие деньги, отданные людям
взаймы, никак не возвращаются и, того гляди, пропадут. Мане возразил, что е
сли дело

76

только в деньгах, то это пустяки. Потом посулил ему купить к свадьбе лакированные
ботинки и новую золотую серьгу в ухо (Манулач был первенец) и, сверх того, пообещал
всю свою жизнь скупать для него овечьи и козьи шкурки и отдавать их ему, как
побр
атиму, без всякого барыша.

Вот тут
-
то и поссорились Зона и Мане, нашла коса на камень. Ссора продолжалась
несколько дней. Зона и слышать не хотела о Манулаче, а Мане заладил свое: он или никто
другой. Купеческий
-
де сын, старый род, для него это большая чес
ть! И, кроме того, это
его долг, потому что в свое время они с Манулачем побратались и поклялись: кто первый
женится, другой будет у его невесты дружкой. Ничего не поделаешь!.. Но Зона уперлась:
уж больно Манулач неказист, не годится он!



А в женихи годил
ся?


спрашивал язвительно Мане и доводил ее до слез, а потом
смотрел, любовался, до чего она хороша, когда плачет. Он рассказал ей, что видел во сне,
как Манулач был ее женихом. Потому
-
то и хочется ему сейчас наяву увидеть его
дружкой!

И если бы решал тол
ько Мане, так бы, наверное, и случилось. Но, к счастью Зоны, на имя
Замфировых и Мане пришло письмо от Манулачевых. Манулач просил его извинить,
поскольку как раз в эти дни коммерческие дела принуждают его уехать в Лесковац и
окрестности


выколачивать дол
ги у неплательщиков и, если удастся что выколотить,
купить кудели и шкур...

Тут только посветлело наконец Зонино лицо.

О другом кандидате в дружки договорились легко и просто. Это был Митанче, сын
чорбаджи Петракия, уже хорошо знакомый читателям из предыду
щих глав. С его
кандидатурой все охотно согласились


и молодые и родители. Митанче, конечно,
подходит: он из купеческого дома, молод, красив, у него усики, он друг Мане,


значит,
лучше дружки и не найти. К тому же его можно рассматривать как холостяка и с
читать,
что никакого брака со швабкой Герминой не было. Так нужно подать и растолковать это
дело его отцу, Петракию. Старый Замфир взял на себя эту миссию, пообещав
использовать весь свой авторитет, дабы повлиять на упрямого Петракия и помирить
отца с с
ыном


с сыном, который раскаялся, исправился и снова принят в купеческое
общество, если старый и знатный Зам
-
фир готов с ним породниться!

И чорбаджи Замфиру удалось убедить чорбаджи Петракия! Не прошло много времени, а
точнее, на третий день после примире
ния, горожане рано поутру с удивлением прочли на
дверях Петракиевого магазина новую вывеску, которая гласила: «Торговля Петракия Н. и
сына».


* * *

Накануне Параскевы Пятницы сыграли свадьбу. День был ясный, погожий, как и лица
счастливых молодых. Многоч
исленные гости и родня радовались, что все так хорошо и
складно кончилось. Тетушка Таска в тот день была полновластной хозяйкой в доме
Замфировых, а тетушка Дока


в доме Мане. До глубокой ночи кружилось коло, и
«Йелку
-
тюремщицу» играли перед «Свадебным» н
есколько раз.



Ну, а сейчас ответь мне прямо на мой вопрос,


допытывается на третий день после
свадьбы Замфир у своего зятя Мане,


ведь это ты заварил кашу?! Только говори правду.



Хе, хе!


мнется Мане.


Нет, нет, клянусь вот этим ружьем! Разве посм
ел бы я такое
вытворить!


уверяет Мане.


Я только на другой день перед обедом услыхал об этом в
городе и тут же сказал: «Сплетня! Чего только бездельники не наплетут!»



Так, так!


недоверчиво вертит головой старый Замфир.


Кто твой отец?..
Джорджия! А

яблочко от яблони недалеко падает!..

Мане снова клянется ружьем, которое еще никогда его не обманывало, как не обманывает
и он. Клянется даже святым Евстафием, патроном и покровителем охотников!


77

Но Замфир не верит. И только покачивает головой, но ему все
же приятно смотреть на
молодых, и он долго любуется ими и признается про себя, что другого такого зятя ему бы
не найти и такую пару, как Зона и Мане, нелегко было бы отыскать да соединить...

Приятно Замфиру и то, что свалился у него с души камень


раздела
лся с тяжкой
заботой, не нужно больше ломать голову. Досадно только, что очень уж молодые
конфузятся, стыдятся и прячутся от людей. Поэтому, вероятно, хаджи Замфир спустя
несколько дней вспомнил о своем хуторе и осенних работах, которые настоятельно
требую
т его присутствия. И он счел за благо на время исчезнуть из дома. Сказал
домочадцам, что уезжает, во
-
первых, чтобы отдохнуть после стольких хлопот и
развлечься неде
-
льку
-
другую на хуторе, и, во
-
вторых, пора им, молодым, малость
осмелеть и выйти на люди, а
то благочестивые попечители и члены турековачской
общины уже третий день слоняются по улицам на потеху всем ученикам и подмастерьям,
просто с ног сбились, разыскивая мастера Мане, чтобы расплатиться и взять заказанные
лампады, кадило и дарохранительницу, и

никак не могут его найти: пропал человек, как
сквозь землю провалился...


Приложенные файлы

  • pdf 4838499
    Размер файла: 706 kB Загрузок: 0

Добавить комментарий