doverie

1
Зинченко В. П.
ПСИХОЛОГИЯ ДОВЕРИЯ
САМАРА 2001
2
УДК 159.9
Зинченко В. П.
ПСИХОЛОГИЯ ДОВЕРИЯ
(2-е исправленное и дополненное издание)
Самара: Издательство СИОКПП, 2001. 104 с.
Автор брошюры психолог рассматривает различные аспекты проблемы доверия: ситуация и этимология, коммуникативные, вещные и природные корни возникновения глубокого (базисного) чувства доверия (недоверия); некоторые психологические механизмы этого чувства. Специально рассматривается доверие в игре (на примере игры чемпиона мира и компьютера). В разделе культура доверия значительное внимание уделено психологии личности.
Предназначена для преподавателей гуманитарных дисциплин, а также для студентов факультетов и отделений психологии университетов и гуманитарных вузов.
На обложке использован рисунок художника Е. И. Загрядского.
ISBN 5-94594-002-X
© Издательство СИОКПП, 2001
© Зинченко В. П., 2001
3
Не верю!
К. С. Станиславский
Санчо Панса «во всем сомневался и всему верил».
Сервантес
1. Ситуация и этимология
В Комментариях к “Евгению Онегину” язвительный Ю. М. Лотман отнес к числу лексически непонятных современному читателю слов понятие чести. Сегодня такой обломок старины, как “дядя самых честных правил”, воспринимается уже чуть ли не как комический персонаж. Видимо, в этом же ряду стоят первые отечественные публикации по теме “психология доверия” (Скрипкина Т. П., 1997) и даже инициированная экономистами конференция: “Доверие ключ к успеху экономических реформ” (1998), на которой мне довелось выступить с докладом. (Я, правда, отнекивался, говоря, что я не Буратино, чтобы искать потерянный или далеко заброшенный Золотой ключик, но потом увлекся этой темой.) Хочу выразить искреннюю признательность Б. З. Мильнеру, подвигнувшему меня на подготовку доклада.
Самый общий и вненаучный ответ на вопрос о корнях возникшего у нас вдруг интереса к доверию состоит в том, что он связан с нынешней российской действительностью. Ведь в доме повешенного не принято говорить о веревке. Обсуждать в этом ракурсе мотивы и основания восстановления давно забытого интереса к доверию, откровенно говоря, не хочется, хотя вовсе отстраниться от этой действительности трудно. Обезглавлена вера. Слишком все явно и бесстыдно. Настала эпоха дешевой лжи. Из обмана исчез шарм. “Отсырел стыд”. Исчезла даже театрализация социального долга. О его гарантах и говорить не приходится.
Разумеется, сценический долг никогда не был долгом чести. Однако нужно признать, что постановщики русской революционной трагедии, при всем их фанатизме и фантастической жестокости, были талантливыми режиссерами. Если воспользоваться выражением Ф. Степуна, вожди большевизма все делали “в одинаковой степени лживо, но искренно”, даже истово. Они заражали народ, который не играл, а по системе Станиславского вживался во все слова своей незавидной роли (см. Кантор В. К., 1997). Надо сказать, что вранье было замечательное, так как это было «вранье от первого до последнего слова». Герой Г. Владимова имел все основания предупреждать: «Не верьте коммунистам ни утром, ни вечером, ни в дождь, ни в ведро, ни зимой, ни летом. Не верьте им даже тогда, когда они говорят правду». Поверили (!) и даже по И. А. Крылову:
 
Одобрили ослы ослово Красно-хитро-сплетенно слово; И новый хор певцов такую дичь занес...

Сегодня режиссеры бездарны и бесцветны. И слава Богу. Они не способны навязать нам никакой идеологии, никакой роли и никакой веры. Мы выбираем “из двух зол...” или не выбираем вообще. Реформаторы не сумели построить адекватный образ ситуации, в данном случае образ страны, образ народа и привычного народу, ставшего его второй натурой образа экономического поведения.
Сегодня пренебрежение психологией народа и его доверием мстит за себя, сказывается на имидже власти.
Может быть, действительно должна была наступить эра всеобщего взаимного недоверия, чтобы люди начали, хотя и довольно медленно, понимать, что можно рассчитывать только на себя. Поэтому пробуждение интереса к проблематике доверия вообще и к ее психологическим аспектам, в частности, утешает. Хочется надеяться, что этот интерес связан с искренней тоской по честным открытым натурам, по нормальным человеческим отношениям, доминантой которых будет “презумпция доверия”. Любопытно, что среди личностных качеств, свойств, потребностей, которые перечисляются в учебных пособиях для американских менеджеров, доверчивость/недоверчивость не рассматриваются.
Доверие воздух нормального бизнеса, что не мешает тому, чтобы ограждать его частоколом писаных и неписаных законов, норм, правил.
Прежде чем обращаться к психологии, заглянем в “Энциклопедический словарь” Брокгауза и Эфрона, в котором имеется хотя и спорная, но достаточно определенная характеристика доверия. Доверие это
“психическое состояние, в силу которого мы полагаемся на какое-либо мнение, кажущееся нам авторитетным, и потому отказываемся от самостоятельного исследования вопроса, могущего быть нами исследованным. Итак, доверие отличается как от веры, так равно и от уверенности. Вера превышает силу внешних фактических и формально психологических доказательств. Доверие же касается вопросов, находящихся в компетенции человеческого познания; доверяется тот, кто не хочет или не может решить или сделать чего-либо сам, полагаясь или на общепринятое мнение, или на авторитетное лицо. Уверенность есть сознание собственной силы и состоит в доверии к истинности своего знания или правоте своего дела; доверие, напротив, проистекает из сознания слабости, неуверенности в себе, признания авторитета”.
Г. Г. Шпет дал самую общую психологическую характеристику веры. Вера состоит ни в чем ином, как в приятии возможности за действительность. Вере всегда противостоит сомнение вообще или всеобщая возможность сомнения скептицизм. И вера и скептицизм подлежат не опровержению, а изображению. Шпет по этому поводу замечает, что мы имеем дело с одной палкой: хватишься за веру, на другом конце скептицизм, хватишься за скептицизм, на другом конце непременно вера (1994. с. 156). В отличие от принципиального скептицизма или от сомнения, возведенного в принцип, есть вполне, так сказать, здравое сомнение, сомнение как субъективное переживание, означающее минимальную степень уверенности. Такое сомнение сопровождает не все, а только некоторые суждения (там же с. 178).
В “Советском энциклопедическом словаре” слово “доверие” вообще отсутствует. Составители, видимо, решили не смущать доверчивость пользователей словарем. В “Словаре по этике” понятию “доверие” нашлось место. Ему дается социологическая характеристика в связи “с практикой взаимного обмана, воровства, мошенничества” в классовом обществе. Это называется на воре шапка горит. Представитель этого общества Ф. Фукуяма в 1996 г. опубликовал книгу «Доверие. Социальные добродетели и созидание благосостояния». Как следует из названия, доверие выступает в качестве фундамента и добродетели и благосостояния. Автор характеризует доверие как возникающее в рамках определенного сообщества ожидание того, что его члены будут вести себя нормально и честно, проявляя готовность к взаимопомощи в соответствии с общепринятыми нормами, культурными традициями, обычаями, общими этическими ценностями. Подобное поведение значительно более эффективно, чем поведение, основанное на рациональном расчете и формальных правилах, которые нужно постоянно вырабатывать, согласовывать, отстаивать в суде, а потом обеспечивать их соблюдение, в том числе и с помощью мер принуждения.
Фукуяма приходит к заключению, что преобладание недоверия в обществе равносильно введению дополнительного налога на все формы экономической деятельности, от которого избавлены общества с высоким уровнем доверия. В нашей стране такой налог непомерно велик.
Обратим внимание на то, что в русском языке в слове “недоверие” имеется забавная смесь лукавства с оптимизмом. Сложная приставка “недо” это еще не полное отсутствие. Недостаток это не отсутствие достатка. Недоверие не полное отсутствие веры, доверия. Лукавое, изобретенное в советское время “недовыполнил” дало основания вполне серьезному “недоперевыполнил” и комическому “недоперепил”.
Поверим Брокгаузу и будем рассматривать доверие как психическое состояние (чувство), которое, как и всякое психическое состояние, преходяще. Завоевать, внушить доверие трудно, а лишиться его можно в одночасье, мгновенно. Это известно испокон веку. В “Афоризмах житейской мудрости” Артура Шопенгауэра мы находим: “Кто нарушил раз доверие теряет его навсегда; что бы он ни делал и чем бы он ни был горькие плоды этой потери не заставят себя ждать”. С. Московичи считает, что подчинение в конце концов тождественно доверию. Он напоминает, что “зерно сомнения у миллионов людей приводит к свержению даже самого могущественного тирана. Диктатуры противоречат не только правам человека, но и подлинной природе власти. Постоянное насилие порождает апатию, безразличие и враждебность” (1998, с. 284).
Конечно, нелегко самому отдаться на веру, на совесть, вверить кому-то себя, свои тайны, свои дела, положиться на кого-то вполне (это мотивы из словаря В. Даля). Не будем спорить с Брокгаузом, является ли источником доверия сознание слабости или силы. Справедливо и то, и другое. Источником доверия может быть любовь, согласие по поводу верований и ценностей, даже излишняя самоуверенность. А условием его сохранения постоянство. И. Бродский назвал постоянство формой расплаты за движение души.
Этимологически “питать доверие” (в латинском языке credo) означает “сердце даю” или “сердце кладу”. Это наводит на мысль, что доверие принадлежит к числу фундаментальных, важнейших психических состояний человека. Оно возникает в “круговороте общения” между людьми, т. е. не является врожденным. Говорить с кем-то это уже означает ту или иную степень доверия или возможность родиться доверию. Фундаментальность чувства доверия подчеркивается лингвистами еще и тем, что понятие “верить” в некоторых языках имело первоначальное значение “выбирать”. В этом имеется определенный смысл, поскольку вера это принятие возможности за действительность, а возможности, как известно, бывают разные. Мало верить, нужно еще сделать правильный выбор, кому доверять, кому нет (см.: Степанов Ю. С., 1997, с. 265279), что связано со смысловыми оттенками ценности, надежности, содержащимися во внутренней форме слов “вера”, “доверие”. Едва ли следует говорить, что чем выше доверие, тем больнее разочарование. Но последнее нам, кажется, уже не угрожает. Очень труден выбор объекта (субъекта?) доверия. Вот что писал о доверии в немецком «Настольном словаре по социологии» (1931) Ф. Тённис: «К доверию или недоверию ведет не только собственный, но и чужой опыт, то есть авторитет, репутация личности как заслуживающей доверия или сомнительной, общение с которой требует осторожности».
Но с другой стороны, доверие в значительной степени овеществляется самим общением, так что часто речь идет вовсе не о личности, а ее «состоянии», принимаемом в расчет на том основании, что де собственные интересы делового человека, (который в личностном отношении может быть и не достоин большого доверия) заставляют его платить по долгам, пока он в состоянии это делать способность заслуживать доверие исчезает, становясь кредитоспособностью. <...> Так доверие к личностным качествам смешивают с доверием к кредитоспособности личности или фирмы (или страны В. З.). Многим людям мы безотчетно доверяем, исходя из самого поверхностного знания о них, будучи толком незнакомы, ничего о них не зная, кроме того, что они находятся в данном месте и занимают данный пост все это тоже овеществленное доверие. Если личное доверие всегда существенно обусловлено личностью доверяющего его умом и в особенности знанием людей, то есть опытом, на котором это знание основано, так что в общем человек простодушный и неопытный легковерен, ибо склонен к доверчивости, умный же и опытный верит с трудом, ибо склонен к сомнению, то это различие почти полностью стирается при овеществленном доверии. Мы не знаем машиниста поезда, на котором едем, капитана и штурмана корабля, на котором плывем, в большинстве случаев мы не знаем врача, с которым не только консультируемся, но которому доверяем наше тело и жизнь при хирургическом вмешательстве...» (см. Теннис Ф. 1998 с. 210).
Надо ли говорить, что кризис доверия в нашей стране распространяется и на личное и в еще большей степени на овеществленное доверие. Я, например, не верю тому, что, выйдя из дома, застану на том же месте, автобусную остановку, название своей улицы или булочную.
Человек в целом и любая форма его поведения могут получить сколько-нибудь вразумительное объяснение только в контексте существующей в том или ином обществе культуры и истории данного общества. Одной из наиболее авторитетных в современной мировой науке является культурно-историческая психология, возникшая в 2030-е годы в СССР и связанная с именем Л. С. Выготского, с его последователями во многих странах мира. Культура как бы предоставляет человеку инструментарий, соответствующее материальное оснащение и духовное оборудование для его поведения и деятельности. Овладевая культурой, человек одновременно овладевает собой и своим поведением, становится человеком.
Экономическая психология задержалась в своем развитии как в советское, так и в постсоветское время. Мы продолжаем, а в области экономики во многом усугубляем советскую традицию пренебрежения человеком в организации и реорганизации, т. е. в реформировании экономической жизни страны. Конечно, может быть и хорошо, что мы стали забывать демагогический лозунг партии: “Все для человека, все во имя человека”. Но вместе с лозунгом мы забываем и человека.
Как водится, в нашей стране понимание все же раньше ли, а чаще позже приходит. Конечно, тезис Б. З. Мильнера: “Доверие ключ к успеху экономических реформ” вызывает доверие. Будем все же надеяться, что этот ключ потерян не безвозвратно.
2. Коммуникативные корни и детский кризис чувства доверия
Психологическое состояние или чувство доверия, как и многое другое в психике человека, появляется очень рано, в том нежном детском возрасте, о котором человек ничего не помнит. Именно в этом возрасте у него складываются многие человеческие (и не очень!) черты, которые он постоянно носит с собой и от которых ему трудно избавиться, скорректировать или хотя бы скрыть. Их более позднее осознание уже есть благо, так как осознание это необходимое условие и первая ступень произвольного овладения своим состоянием, чувством, поведением. Как оптимистически писал в XVIII в. Георг Лихтенберг, “наши слабости нам уже не вредят, когда мы их знаем”.
Мы, конечно, все родом из детства. Это было известно задолго до З. Фрейда, но детские комплексы не индульгенция от вполне взрослых пакостей. (Равным образом, как заметил Ф. Д. Горбов, и психиатрия это не паноптикум моральных уродов.) Культура или хотя бы цивилизованность усилием берутся, говаривал М. К. Мамардашвили.
Будем исходить из размышлений о доверии, которые развивал выдающийся американский психолог и психотерапевт Эрик Эриксон (19021994), создатель психосоциальной теории жизненного цикла человека. Он рассматривал чувство глубокого (базисного) доверия в качестве фундаментальной психологической предпосылки всей жизни. Это чувство формируется на основании опыта первого года жизни ребенка и превращается в установку, определяющую его отношение к себе и к миру. Под “доверием” Эриксон подразумевал доверие к себе самому и чувство неизменной расположенности к себе других людей. Чувство глубокого доверия к себе, к людям, к миру это краеугольный камень здоровой (Эриксон говорит витальной, т. е. жизненной) личности.
Чувство доверия не зависит от количества пищи или проявлений родительской нежности (а у взрослого от словесных уверений в ней); скорее оно связано со способностью матери передать своему ребенку чувство узнаваемости, постоянства и тождества переживаний. Это очень интересное и тонкое соображение, которое не так-то легко понять. Дело ведь не только в подкреплении пищевого рефлекса, не в помощи матери в его совершенствовании в постнатальный период (см.: Запорожец А. В., 1986, т. II, с. 49). Дело даже не в удовлетворении потребности, которой в настоящем смысле этого слова у младенца еще нет. У него есть объективная нужда, а не субъективная потребность, не говоря уже о мотиве. Это потом будут происходить события, о которых красиво говорил А. Н. Леонтьев: “Встреча потребности с предметом акт чрезвычайный”. Ведь должно быть еще построено поле пространство взаимодействия, общения, доверия, в котором такая встреча окажется возможной. У М. Бубера это пространство между двумя людьми. Каждый из двоих особенный другой, выступающий не как объект, а как партнер по жизненной ситуации. В плоскости Я-Ты образуется тонкое пространство личного Я, которое требует заполнения другим Я. Согласно логике Д. Б. Эльконина, Я-Ты первоначально выступают как совокупное Я, которое постепенно разделяется. Сходные мотивы об этом пространстве межчеловеческой событийности встречаются у М. М. Бахтина, С. Л. Рубинштейна и других авторов.
Подобные бесспорные и вместе с тем достаточно абстрактные размышления о наличии, конструировании (?) такого пространства интересно конкретизировал Д. Винникот (1986). Он также исходит из наличия потенциального, но пока еще пустого пространства между человеком и его окружением и вводит понятия “переходного объекта” и “переходного феномена”, которые являются своего рода медиаторами, посредниками в общении и взаимодействии между людьми. Винникот вводит эти понятия для того, чтобы “уловить” поле опыта, в котором зарождаются первичные творческие акты акты проекции того, что уже было интроецировано ранее. (Понятия проекции и интроекции, используемые Винникотом, близки по смыслу к более привычным для психологов понятиям экстериоризации и интериоризации.)
А теперь о гипотезе Винникота, которую с таким же успехом можно назвать фантазией, хотя чутье мне подсказывает, что она весьма правдоподобна. Хочу заметить, что воображение и фантазия у психоаналитиков несравненно богаче, чем у психологов. Это, видимо, связано с тем, что важным предметом их деятельности являются сновидения пациентов. Серьезное отношение к этому материалу внушает им доверие и к собственным фантазиям
19
и снам. Нечто подобное признавал и З. Фрейд. (Ср. Л. С. Выготский: “Мы видели, что сновидение может выполнять решающую роль у кафра. У нас сновидение приживальщик в психологической жизни, который не играет никакой существенной роли” (1982, т. 1, с. 130). Выготский имел в виду описание Леви Брюлем ответа кафра на сложный для него вопрос: “Я об этом увижу во сне”).
Винникот опирается на давние представления М. Кляйн (1998) о хорошей и плохой груди, хорошей и плохой матери (Good and bad breast, good and bad mother). Она связывала с актами кормления возникновение чувств зависти и благодарности. Э. Эриксон с ними же связывал возникновение у младенца базисного чувства доверия или недоверия к миру. Винникот, как мне кажется, делает следующий шаг и предлагает более глубокую версию происходящего. Я. Л. Обухов следующим образом излагает ее. Вначале ребенок полностью зависит от матери и от ее ухода за ним. Но уже и в этот период наблюдается парадоксальная ситуация, когда ребенок ощущает себя одновременно и зависимым и независимым. Первое движение в сторону независимости связано с появлением у ребенка омниопотентных желаний (желаний всесилия, всемогущества). Обухов пишет, что следует различать важное понятие психоанализа «Я САМ» (Self) от другого не менее важного понятия «Я» (Ego). Винникот определяет Я как психологическую инстанцию, существующую наравне с зависимостью от матери и ее способности отвечать потребностям ребенка уже с самого начала жизни. (Обухов Я. Л. 1999. с. 138)
Таким образом, младенец, испытывая нужду (потребность?) в пище, тем или иным образом обнаруживает ее. (Способ обнаружения, например, гуление, плач это и есть переходный феномен). Мать, замечая это, именно в нужное время и в нужное место дает ему грудь. Благодаря этому у ребенка возникает отчетливое ощущение
20
иллюзия, что это именно он породил материнскую грудь. Винникот говорит, что это иллюзия его собственной магической, творческой силы и всемогущества, возникающая в результате сензитивной адаптации к подаваемым им знакам внимательной и любящей матери. Мать как бы находится под магическим контролем ребенка. Если она в состоянии соответствовать потребностям ребенка, то она тем самым берет на себя функцию поддержания его Я, содействует вытеснению страхов, переживанию им своей омниопотенции, проявляющейся в магическом контроле, управлении, регулировании ребенком поведения матери. Конечно, утверждение об изначальном существовании младенческого Я остается гипотетическим, но внешняя картина поведения младенца и матери, описываемая Винникотом, вполне узнаваема и правдоподобна. Мы с Д. Б. Элькониным, не зная его работ, пришли к выводу, что первой и ведущей деятельностью младенца является деятельность управления.
Постепенно поведение и мир ребенка начинают расширяться. В него входят упомянутые выше переходные или субъективные, феномены, а затем и объекты. Конечно, переходные феномены выступают в качестве знаков вначале только для матери. Как заметил в свое время Л. С. Выготский, ребенок узнает о том, что он подает знак, последним. Так или иначе, перед матерью волей-неволей возникает дальнейшая задача развеять эту иллюзию, поскольку она не может постоянно и безошибочно угадывать его желания. Естественно, у нее нет никакой надежды на успех в решении этой новой задачи, если она в начале была не способна обеспечить возникновение иллюзии сотворения мира.
Винникот поясняет, что этот иллюзорный мир не является еще ни внутренней реальностью, ни внешним фактом. Таковым он может стать посредством включения переходных объектов, т. е. каких-либо предметов, и переходных
21
феноменов, т. е. каких-либо действий с ними. Например, сосание пальца, рубашонки, плюшевого медвежонка это то, посредством чего ребенок возвращает себе магический контроль над миром, сохраняет чувство всемогущества, которое первоначально возникло благодаря своевременному вниманию и заботе матери. Я. Л. Обухов отмечает, что парадокс происходящего заключается в том, что младенец не находит для себя объект, на который направлены его переживания, а создает его. Но ведь такой объект сначала должен быть найден. Иными словами, объект уже должен быть в распоряжении ребенка, чтобы он мог его создать и заполнить энергией либидо. Хороший объект ничего не даст младенцу, если он сам его не создал. По сути, младенец создает не объект, а свое отношение к нему, но ведь каждый на своем опыте знает, что «обыгранный объект» (игрушка) это нечто совсем иное, чем такой же или лучший, но не обыгранный. Это другой объект.
Л. С. Выготский также описывал магическую (наивную) стадию в развитии психики ребенка, хотя относил ее к значительно более позднему возрасту. Он помещал ее вслед за стадией естественно-примитивных или самых примитивных культурных форм поведения. Локализация магической стадии в первые месяцы жизни вообще ставит под сомнение наличие натуральной, т. е. практически докультурной стадии, в развитии человеческого существа. Что касается магической стадии, то она сопровождает человека от рождения до смерти и, видимо, служит основанием не только чувства глубокого доверия, но и поразительного легковерия. Об этом знал Л. Андреев: “Человек рождается без зубов, без волос и без иллюзий. Человек сходит в могилу без зубов, без волос и без иллюзий”. Между прочим, это не только красиво, ядовито, но и очень точно. Известен симптом Демора, согласно которому отсутствие зрительных иллюзий есть признак глубочайшей умственной
22
отсталости. Иначе говоря, видят мир в соответствии с диалектико-материалистической (ленинской) теорией отражения только идиоты. Хотя сам Ленин таковым не был. Он как-то заметил, что сознание творит мир. Его сознание сотворило такой кошмарный мир, а деятельность воплотила в реальность, что этот мир не может до конца похоронить своего создателя. По поводу отражения язвительно высказался О. Мандельштам:
 
И зеркало корчит всезнайку.

Прислушаемся к ученому мифологу. «Первая система человеческих представлений мифология стремится сделать мир объяснимым, уютным для человека и гармоническим, и этот мифологический субстрат не исчезает и в сознании цивилизованного человека, также упорно придающего смысл природному и жизненному хаосу. Как миф, так и научное мышление стремится превратить Хаос в Космос» (Мелетинский Е. М. 1998. с. 537). То, что в индивидуальном развитии повторяются существенные черты развития исторического, известно давно. Но то, что такое повторение начинается столь рано и столь буквально, не может не удивлять.
Обсуждая гипотезу Винникота, мы с А. В. Зинченко пришли к выводу, что младенец, благодаря материнскому любовному “угадыванию”, создает себе свой маленький Эдем. Он как бы по своему желанию вызывает кормление, укачивание, колыбельную и т. п. Он сам это творит, а затем переключается на многие другие переходные объекты, доставляемые ему взрослым, которые замещают, расширяют и обогащают созданный им мир. Конечно, в реальной жизни не все так радужно, как изображает Винникот. Если нет открытия рая, то ребенок порождает свой маленький ад, который впоследствии может стать большим Адом для других. Г. Л. Розенгарт-Пупко пишет:
“При отсутствии эмоционального контакта между взрослым и ребенком ребенок безрадостен, амимичен,
23
неподвижен, часто кричит. Все познавательные процессы у такого ребенка сосредоточиваются вокруг его собственного тела. Они заключаются в ощупывании рук и их рассматривании, в ощупывании всего тела, а затем сорочек, пеленки; деятельность ребенка заключается в сосании своего кулачка и пальцев.
Такое состояние ребенка может затянуться на очень длительное время и тяжело отражаться как на всем его нервно-психическом развитии, так даже и на его физическом статусе” (Розенгарт-Пупко Г. П., 1948, с. 21).
В дальнейшем, согласно Винникоту, постепенно происходит дифференциация первично сотворенного мира и мира переходных объектов, репрезентирующего реальность. Можно предположить, что на переходные объекты (разумеется, в благоприятных жизненных условиях) падает отблеск сотворенного (райского) мира. Этот отблеск есть некая печать тварности, о которой речь будет впереди. Указанная дифференциация это только начало решения бесконечного человеческого задания: “держания” внутренней и внешней реальности отдельными и в то же время взаимосвязанными и взаимодействующими. В то же время это подготовка к тому, что внешняя реальность может быть как “моей”, так и “чужой” или чуждой мне.
Пожалуй, наиболее трудный для понимания пункт у Винникота связан с пространством (лакуной) между, которое не совпадает с таковым у М. Бубера. Он его называет пространством покоя-отдыха (resting place). Возможно, это пауза, “сдвиг”, “подвес”, “отрыв”, “зазор длящегося опыта” (М. К. Мамардашвили), рефлексивное пространство, “вневременное зиянье, образующееся между двумя моментами реального времени” (М. М. Бахтин), “фиксированная точка интенсивности” (Р. Декарт). В любом случае это “новое пространство и новое время”, т. е. хронотоп, возникновение которого знаменует начало душевной жизни (см. Зинченко В. П., 1997, 4.3.).
24
Гипотеза (или фантазия) Винникота представляет собой еще один шаг к пониманию возникновения глубокого чувства доверия. Соответствие реальности моей собственной проекции и возникающая иллюзия порождения мира именно мною делают этот мир моим, вызывающим больше доверия, чем любой другой навязываемый мне мир, хотя объективно (что это?) последний может быть во много раз лучше. Гипотеза Винникота не противоречит идеям Ж. Пиаже о ребенке как исследователе, проводящем эксперименты над миром. Напротив, она дополняет представления Пиаже, снимая оппозицию внешнего и внутреннего мира. Ребенок создает некий протомир, который еще не внешний и не внутренний: в нем имеется и то и другое. Термин “протомир” использован не случайно, Он прото, поскольку еще не является предметным в подлинном смысле слова. Это зародыш будущего образа мира, некая диффузия внешнего и внутреннего. Если искать аналогию для протомира во взрослой жизни, то ближе всего на него походит беспредметная тревога или беспричинное эмоциональное предвосхищение чего-то хорошего, или страшного, что, наконец, произойдет. Видимо, и совокупное Я представляет собой взаимную диффузию Я ребенка и Я взрослого. Подобием последней является “взаимная диффузия личности, которая бывает при разделяемой и весьма одухотворенной влюбленности у взрослых” (Флоренский П. А. 1992, с. 63).
После разделения протомира как недифференцированной целостности на внешний и внутренний миры его исходная гетерогенность позволяет взаимодействовать разделенным мирам, узнавать друг друга. Разделение протомира не бывает абсолютным, соответственно, узнавание и различение внешнего и внутреннего бывает ошибочным, иллюзорным. Протомир, разделяясь, не исчезает и не остается неизменным. Его постоянным ядром являются эмоционально окрашенные ощущения гармонии,
25
тайны, тяга к сказочному миропониманию и ожидание чуда. Беда, когда они (не без помощи образования) исчезают и заменяются унылым рационализмом. Я не против рационализма, не посягаю на его права, но, вслед за С. С. Аверинцевым, скажу, лишь бы он не покидал пределов, в коих он остается рациональным.
Если продолжить фантазию Винникота, то неистребимая у человека способность к мифотворчеству возникает едва ли не в первые недели, месяцы его жизни и предвосхищает значительно позже формирующуюся восприимчивость к колдовской силе искусства. О. А. Кривцун, излагая взгляды А. Бергсона на искусство, пишет: “Когда среда человеческого бытия наполняется образами, событиями и героями, преломленными сквозь мир искусства, у человека возникает иллюзия овладения этой жизнью” (Кривцун О. А., 1998, с. 397). Кривцун уточняет: творческий порыв, в который всякий раз вовлекает человека произведение искусства, не оставляет его топтаться на месте, но дает возможность “коснуться пальцами существующего” (А. Бергсон).
Видимо, именно протомир представляет собой не только источник возникновения глубокого чувства доверия, но и зародыш внутреннего мира человека, а может быть и мандельштамовского понимания всего мира, как проекции Я: “Я создатель миров моих” (см.: Топоров В. Н., 1995, с. 434). Приведем другие известные данные из детской психологии, которые, по крайней мере, косвенно, подтверждают такое предположение.
Как следует из описания возникновения чувства доверия, оно не рационально. Это еще не отношение к действительности, а отношение в действительности, т. е. реальное, в том числе и реально переживаемое, а не воображенное отношение, не вымышленное, не отрефлексированное
26
чувство. Оно возникает при непосредственном контакте с матерью, в ее присутствии. Более или менее достоверно можно судить о его возникновении по “комплексу оживления” ребенка, когда у него появляется настоящая улыбка. Это происходит после трех недель жизни. До этого, по мнению психологов, связь ребенка с матерью носит
“биологический характер, но после первой улыбки, которой дитя встречает уже знакомое лицо матери, эта связь приобретает “моральный” скажем шире духовный смысл. В этой улыбке, освещающей все лицо ребенка и придающей ему необыкновенно привлекательный вид, дитя вступает в совершенно новый мир радостный и манящий к себе; можно сказать, что именно с этого момента, когда просыпается способность радоваться и улыбаться, дитя начинает жить духовной жизнью” (В. В. Зеньковский, 1995, с. 107).
Не менее красиво об этом же пишет французский гуманист:
“Посмотрим на страдания, тоску и страх маленького ребенка, того ребенка, которым мы все были когда-то. Когда он чувствует себя одиноким, обиженным, нуждающимся, он ничего не может сделать только кричать о защите или отказываться от общения и пищи.
Эта хрупкость, слабость ребенка и создает его красоту. Чтобы жить, ему нужны защита, питание и любовь, и, конечно, мама. Если она любит его, то он чувствует защищенность, мир, он улыбается, его глаза и все тело излучают радость, на любовь матери он отвечает доверием” (Ванье Ж., 1997, с. 108).
Ситуация возникновения глубокого доверия у младенца это ситуация общения. М. И. Лисина называет время с 21 дня жизни ребенка (появление первой улыбки) и примерно до конца первого полугодия золотым веком общения.
27
[ Cкачайте файл, чтобы посмотреть картинку ]
Рис. 1. Траектория движения глаза младенца при рассматривании человеческого лица (Ph. Saalpatek, 1975)
28
Он золотой потому, что за общением еще нет никаких задних мыслей, умыслов, помыслов. Оно еще не опосредовано другими потребностями и мотивами. Оно само есть все: потребность и мотив, цель, действие и страсть. Лисина называет его “чистым общением”, которое осуществляется в диапазоне одних только положительных эмоции (1997, с. 368). Надо ли говорить о тоске по золотому веку общения, которая сопровождает, к сожалению, слишком многих людей всю их дальнейшую сознательную жизнь.
О одиночество, как твой характер крут...
Рождение первой улыбки это не только начало духовного контакта со взрослым. Оно имеет далеко идущие следствия, которые замечательно выразил О. Мандельштам в стихотворении “Рождение улыбки”:
 
Когда заулыбается дитя С развилинкой и горечи и сласти, Концы его улыбки, не шутя, Уходят в океанское безвластье. Ему непобедимо хорошо, Углами губ оно играет к славе И радужный уже строчится шов, Для бесконечного познанья яви. На лапы из воды поднялся материк Улитки рта наплыв и приближенье, И бьет в глаза один атлантов миг Под легкий наигрыш хвалы и удивленья.

А вот еще на близкую тему:
 
И в зыбке качаюсь дремотно, И мудро безмолвствую я: Решается бесповоротно Грядущая вечность моя.

29
Попробуем отнестись всерьез, то есть не как к поэтическим гиперболам и метафорам «к мудрому безмолвию», к «бьющему в глаза атлантову мигу». Как показали исследования Ф. Салапатека (1975), у младенцев вплоть до 56-недельного возраста внешний контур оказывается “непроницаемым” для глаза. Глаз фиксируется только на контуре и лишь изредка проходит внутрь человеческого лица, пересекая его. Младенец этого возраста смотрит на лицо как парикмахер, оценивающий прическу, и отчетливо выделяет наиболее информативные признаки внешнего контура (см. рис. 1). Но уже в двухмесячном возрасте младенец пренебрегает внешним контуром и фиксирует глазом самые выразительные внутренние детали человеческого лица глаза и губы. Внутренние в двух смыслах этого слова: они внутри контура и выражают внутреннее состояние человека. Совсем нет фиксаций на носу. Известно, что в этом же возрасте младенец может длительное время фиксировать светящийся предмет. Возможно, его привлекает блеск глаз или “сверкающий свет взглядов” (Йитс). А возможно, что младенец начинает всматриваться в душу взрослого?!
Конечно, возникает вопрос, каков результат второго типа ознакомления? Не нужно большого воображения, чтобы предположить, что дитя всматривается в “зеркало души”, каким несомненно являются глаза, а, по мнению некоторых, и губы. Дитя именно всматривается, то есть не только впитывает в себя взрослую человеческую душу, но и ищет свое место или свое отражение в ней. Если он находит себя, то это способствует возникновению и укреплению чувства глубокого доверия.
В связи с этим невольно вспоминается психоаналитическая концепция Ж. Лакана о “зеркальной стадии” развития как определенном возрастном этапе в овладении человеком своим телом. Ребенок изучает зеркало как инструмент
30
самоотождествления. Выделяя эту стадию, Лакан опирался на исследования Д. М. Болдуина, который показал, что ребенок, начиная с 6-месячного возраста, с помощью ряда игровых жестов старается выяснить, как относятся движения уже усвоенного им образа к его отраженному в зеркале окружению.
“Малыш, не умеющий не то что ходить, даже держаться на ногах, поддерживаемый кем-либо из взрослых... озабоченно рвется, вне себя от радости, из своих помочей и, наклонившись вперед, застывает, стараясь зафиксировать в поле зрения мгновенную картину собственного отражения” (Лакан Ж., 1997, с. 8).
Не буду вдаваться в обсуждение генетического порядка (Я зеркальное, Я социальное, их обращение), устанавливаемого Лаканом с помощью метода символической редукции. Замечу лишь, что всматривание двухмесячного младенца в глаза взрослого может символизировать начало возникновения и Я зеркального, и Я социального. Младенец конструирует из взрослого свое зеркало, о чем взрослые, к сожалению, за редким исключением не подозревают. Прислушаемся к тому, кто сумел всмотреться или поймать взор ребенка:
“Однажды... я пережил встречу перекрестными взорами и ощущение, что меня взор проницает насквозь, до самых сокровенных тайников моего существа. И это был взор приблизительно двухмесячного ребенка, моего сына Васи. Я взял его ранним утром побаюкать полусонного. Он открыл глаза и смотрел некоторое время прямо мне в глаза сознательно, как ни он, ни кто другой в моей памяти; правильнее сказать, это был взгляд сверхсознательный, ибо Васиными глазами смотрело на меня не его маленькое, несформированное сознание, а какое-то высшее сознание, большее меня, и его самого, и всех нас, из неведомых глубин бытия. А потом все прошло, и передо
31
мною снова были глаза двухмесячного ребенка” (Флоренский П. А., 1992 а, с. 88).
Конечно, придирчивый читатель может подумать, что это о. Павел вчитал свой взор, свое сознание во взгляд Васи, что само по себе замечательно, и свидетельствует о высшем доверии отца к сыну. Но я склонен воспринимать его наблюдение буквально, с доверием. Приведу еще одно не столь яркое, но аналогичное по смыслу наблюдение родителей:
«Вот когда родилась Лиза, она открыла глазки и посмотрела на нас с Джимом таким прекрасным долгим взглядом, и очень разумным точно узнала нас по голосам или как-то еще. Это было поразительно. Ее просто нельзя было не принять.» Такая реакция матери на взгляд Лизы вполне согласуется с «этикой лица», о которой говорит Э. Левинас. «Я встречаю лицо и оно врывается в мой мир... Я уже связан обязательством» (Бергум В. 2000. с. 22).
Такие наблюдения наводят на мысль, что условием формирования чувства глубокого доверия у ребенка должно быть доверие к нему со стороны взрослого. Доверие чувство взаимное и ему должны быть все возрасты покорны. Очень важно, чтобы чувство доверия сохранялось и в отсутствии непосредственного контакта. Согласно Эриксону,
“доверие включает в себя не только то, что некто научается надеяться, полагаться на тех, кто извне обеспечивает его жизнь, но и доверие к самому себе, веру в способность своих собственных органов справляться с побуждениями. Такой человек способен чувствовать себя настолько полным доверия, что обеспечивающие его жизнь окружающие не должны постоянно стоять при нем на часах” (1996, с. 111).
Подобное поведение возникает очень рано, когда младенец может переносить отсутствие матери без чрезмерного
32
страдания и тревоги по поводу “отделения” от нее. При определенных отягчающих условиях резкая потеря привычной материнской любви без надлежащей замены (например, госпитализм) может вести к острой детской депрессии или к более мягкому, но хроническому состоянию печали, способному придать депрессивную окраску всей предстоящей жизни человека. Ванье пишет, что ребенок, не чувствуя себя любимым и ценным для матери, думает, что он плохой. Ему кажется, что он виновен во всем, что это он источник всякого зла. Так в нем развивается негативное представление о себе и чувство вины, даже агрессии. Как справедливо заметил Т. Адорно, агрессия, направленная вовнутрь, оказывается подходящим инструментом внешней агрессии.
Ненадежность, несостоятельность матери и отвергание ею ребенка являются причиной первого серьезного кризиса детского развития. Его следствие уже не просто недоверие, а появление установки страха, подозрительности, опасений за свое благополучие. Данная установка распространяется как на мир в целом, так и на отдельных людей, она будет проявляться во всей полноте на более поздних стадиях психического и личностного развития. Эриксон пишет, что чувство недоверия может усилиться, когда родители придерживаются противоположных принципов и методов воспитания, или чувствуют себя неуверенно в роли родителей, или их система ценностей находится в противоречии с общепринятым в данной культуре стилем жизни. Все это может создавать для ребенка атмосферу неопределенности, двусмысленности, в результате чего у него возникает и растет чувство недоверия. Согласно Эриксону, поведенческими последствиями подобного неблагополучного развития являются острая депрессия у младенцев и паранойя у взрослых. Конечно, далеко не все недоверчивые люди имеют такие мрачные перспективы. Но у всех нас остаются либо поверхностные,
33
либо глубокие следы недоверия с тех пор, как мы узнали, что достать звезду с неба папа все-таки не может. Глубокие следы или рубцы связаны с болезненным, унизительным опытом отказов, предательства и лжи взрослых. Разрушенное общение это мука, отчаяние, страх, это полная потеря доверия к себе:
 
Еще обиду тянет с блюдца Невыспавшееся дитя, А мне уж не на кого дуться, И я один на всех путях.

 
О. Мандельштам

Это, так сказать, мягкий вариант: самоирония поэта. А вот значительно более страшная перспектива развития человеческой улыбки по сравнению с той, которую так замечательно выразил О. Мандельштам:
 
ТАМ ЛЮДИ бледные живут томясь, недужа тяжкой жизнью год от года, и умирают, миру изумясь. Ночной порой их хрупкая порода отчаянный не замечает час, когда улыбкой рот, как рот урода, раскрыт в зиянье масок и гримас.

 
Р. М. Рильке

ТАМ у поэта это городское исчадие ада.
Нужно помнить, что ничто социально пережитое не пропадает. Не буду продолжать разговор о потерях. Приведу лучше слова И. Бродского о приобретениях, порождаемых духовным контактом матери и ребенка в “золотом веке” общения.
 
Я был только тем, чего ты касалась ладонью, над чем в глухую, воронью ночь склоняла чело. Я был лишь тем, что ты там, внизу, различала:

34
 
смутный облик сначала, много позже черты. Это ты, горяча, ошую, одесную, раковину ушную мне творила, шепча. Это ты, теребя штору, в сырую полость рта вложила мне голос, окликавший тебя. Я был попросту слеп. Ты, возникая, прячась, даровала мне зрячесть. Так оставляют след. Так творятся миры. Так, сотворив, их часто оставляют вращаться, расточая дары. Так, бросаем то в жар, то в холод, то в свет, то в темень, в мирозданьи потерян кружится шар.

В этих строках содержится нечто большее, чем оживление статуи Кондильяка. У поэта речь идет об одухотворении младенца, о даре материнской души своему чаду, когда действия и чувства матери вызывают ответные чувства, а затем и действия ребенка. Это стихотворение можно прочесть и как обращение И. Бродского к Музе, относившейся к поэту в высшей степени благосклонно, на что он отвечал ей доверием.
Одухотворение это нечто большее, чем “очувствление” (этот термин принят в робототехнике). Одухотворение связано не столько с рождением ощущений или способностей к движению, сколько с рождением смысла, которое
35
для психологии остается тайной. Вот как изображает его Е. Шварц в стихотворении “Бурлюк”, посвященном поэту В. Кривулину:
 
Удивленье в миг рожденья а там уж бык привык, что он из круга в круг из века в век все бык. Но дхнул в свой рог дух мощный вдруг, и бык упал, и встал Бурлюк.

Это не эпатаж, а вызов наукам о человеке.
Существенное положение психосоциальной теории Эриксона состоит в том, что кризис “доверие недоверие” не всегда находит полное разрешение в течение первого или второго года жизни. Дилемма “доверие недоверие” будет проявляться снова и снова на каждой последующей стадии развития, включая стадии ранней, средней и поздней зрелости, хотя она и является центральной для периода младенчества. Благополучное разрешение кризиса доверия имеет важные последствия для развития личности ребенка в дальнейшем. Более того, укрепление доверия к матери дает ребенку возможность переносить состояния фрустрации, которые он неизбежно будет переживать на протяжении следующих, порой драматических стадий своего развития. К сожалению, слишком много примеров, когда доверчивый ребенок становится недоверчивым, болезненно подозрительным взрослым. Жизнь учит... Ведь жизнь это не просто “способ существования белковых тел”, как учил диалектический материализм. Не только учил, но и старался делать ее такой. Приведу характеристику (а может быть и определение?) жизни, Данную замечательным мыслителем А. А. Ухтомским:
36
“Жизнь асимметрия с постоянным колебанием на острие меча, удерживающаяся более и менее в равновесии лишь при устремлении, при постоянном движении. Энергический химический (если угодно экономический В. З.) агент ставит живое существо перед дилеммою: если задержаться на накоплении этого вещества, то смерть, а если тотчас использовать его активно, то вовлечение энергии в круговорот жизни, строительство, синтез, сама жизнь” (1978, с. 235).
Чтобы убедиться в емкости этой ценностной характеристики, можно заменить в ней “химический агент” на информацию или лучше на знания, опыт, деньги, а живое вещество на живое существо. Тогда мы получим характеристику жизни как асимметрию (не гомеостаз, не равновесие, не покой, который уже и не снится) с постоянным колебанием на острие меча между успехом и поражением, мыслью и действием, сознанием и деятельностью, опытом и его использованием, аффектом и интеллектом, личностью и социумом и в этом же ряду доверием и недоверием. Поэтому жизнь, как и творчество, это всегда риск. Как сказала поэт Елена Щварц “... и хаос забурлил, и асимметрия взыграла”. Так бурлить и играть могут природные жизненные силы, вторгающиеся, внедряющиеся, а то и взрывающие культуру.
Согласно Эриксону, здоровое развитие младенца не является результатом исключительно чувства доверия, но скорее обусловлено благоприятным соотношением доверия и недоверия. Понять, чему не следует доверять, так же важно, как и понять, чему доверять необходимо. Эта способность предвидеть опасность и дискомфорт также важна для совладания с собой, с окружающей реальностью и для эффективного принятия решений. Продуктивны не белое и черное, не вера и неверие, не доверие и недоверие сами по себе. “Пора честно согласиться, что “первичный раствор” веры и неверия (фифти-фифти) питает жизнь
37
культуры эффективнее их вражды” (В. И. Тасалов, 1998). Отношения доверия-недоверия подобны отношениям понимания-непонимания, в зазоре между которыми рождается новое.
Хотя в разных культурах и социальных классах учат доверию и недоверию по-разному, путь приобретения базисного доверия по самой своей сути универсален: человек доверяет социуму подобно тому, как он доверяет собственной матери, словно она вот-вот вернется и накормит его в подходящее время подходящей пищей. Если же этого не происходит, то неизбежно возникают чувство страха, подозрительность, мрачные предчувствия по отношению к людям и к миру в целом, т. е. весь комплекс недоверия, подобный тому, который формируется у маленького ребенка благодаря несостоятельному или отвергающему стилю материнского воспитания.
В случае положительного разрешения конфликта “доверие недоверие” формируется психологическое качество или психологическое новообразование, которое Эриксон обозначает термином надежда. Младенческая или детская надежда может переходить во взрослую веру, в том числе, конечно, и в религиозную, в веру в идолов, кумиров, истуканов, но это уже другая сказка...
Для читателя, которому нужны строгие доказательства раннего происхождения чувств глубокого доверия/недоверия, приведу замечание проницательного детского психолога М. И. Лисиной:
“...доказать в экспериментальном исследовании идею Эриксона о роли младенческого переживания для определения степени “доверия” у взрослого человека практически невозможно. Для этого пришлось бы показать, что последующие годы уже никак не влияют на формирование доверчивости, что необычайно трудно методически, не говоря о полной недопустимости преднамеренного создания
38
в опытах условий неблагоприятных для развития ребенка” (1997, с. 328).
Несмотря на невозможность строгого доказательства концепции Эриксона, она вызывает доверие у большинства специалистов в области психологии развития ребенка, в том числе и у М. И. Лисиной.
Чувства доверия/недоверия, раз возникнув, переживаются ребенком и дают начало не только надежде, но и многим другим чувствам. Можно согласиться с Л. С. Выготским, что переживание представляет собой действительную динамическую единицу сознания. В нем представлены и Среда то, что переживается, и то, как я переживаю, т. е. все особенности личности. Необходим специальный разговор о роли эмоций, переживаний в становлении противоречивой, а, значит, и полноценной, динамичной и плодотворной триады: личность, сознание, деятельность. Аффекты могут цементировать, стягивать эти образования в единое, в “человека собранного”, а могут и взрывать изнутри это хрупкое единство.
Не менее драматичным, чем начало возникновения доверия, может быть его закат, когда человек под влиянием внешних или внутренних обстоятельств утрачивает веру в себя, в свои силы. Например, мы находим у раннего А. Блока:
 
Белой мечтой неподвижно прикован К берегу поздних времен.

У зрелого поэта находим иное:
 
Что же делать, если обманула Та мечта, как всякая мечта.

Аналогичные трагические мотивы есть у О. Мандельштама. В юные годы поэт пишет:
 
Будет и мой черед Чую размах крыла

39
 
Так но куда уйдет Мысли живой стрела?

В Воронежском цикле иное:
 
Научи меня ласточка хилая, Разучившаяся летать, Как мне с этой воздушной могилой Без руля и крыла совладать.

Говоря терминами Э. Эриксона человек утрачивает с трудом достигнутое сознание собственной идентичности, ощущение непрерывности и целостности жизни. Как показывают социологические данные, такая ситуация очень трудна для пожилых людей: количество индивидов, “ждущих завтрашнего дня со страхом и пессимизмом”, растет с возрастом и к 60-годам достигает 42% (В. С. Собкин, П. С. Писарский, 1992). Пожилые люди менее защищены экономически; их привычные социальные позиции и роли уже не существуют или обесценены; мира, к которому они привыкли, больше нет, и считается, что он был совсем плох; им надо приспосабливаться к новому миру, но их способность управлять своей жизнью меньше, чем у молодых... Подобный кризис Эриксон назвал: “целостность против отчаяния”. Последнее выражается в том, что времени осталось мало, слишком мало, чтобы пытаться начать новую жизнь или испытать иные пути к целостности (1996, с. 377). Разрешение этого кризиса зависит от того, каким образом разрешались другие кризисы на предшествующих стадиях жизненного цикла (см. более подробно: Зинченко А. В., 2001).
Завершая экскурс в характеристику чувств базисного доверия/недоверия, следует сказать, что и то, и другое подготавливают почву для достижения ребенком определенной автономии от взрослого, выделения ребенка из совокупного со взрослым Я и начала формирования собственного Я, которому предстоят долгая эволюция, кризисы,
40
экзистенциальные вопросы о смысле жизни. Эти же чувства лежат в основе формирующегося самоконтроля, самосознания, управления собой и, как это ни покажется странным или парадоксальным, управления другими. К нему и обратимся.
Эффективное управление в человеческом обществе вещь чрезвычайно редкая, можно даже сказать исключительная. И это при том, что имя желающим управлять легион, поэтому-то и управляют все, кому не лень. Причина этой странности, которая, впрочем, очень дорого обходится обществу, состоит в том, что первые навыки, которые приобретает любой человек, это навыки управления. Управление представляет собой первую исходную форму человеческой деятельности. Младенец еще не овладел языком, не овладел своими руками и ногами и тем не менее эффективно управляет родителями, особенно успешно бабушками и дедушками. Первая “улыбка ребенка есть жест, адресованный взрослому” (Анри Валлон). Пик в развитии улыбки приходится на возраст в три месяца. В это же время младенец становится инициатором общения со взрослым. Психологи нашли, что у детей старше шести месяцев общее количество регистрируемых видов экспрессии обычно составляет 45 десятков (Лисина М. И., 1997, с. 368).
Если мы попробуем посчитать количество видов эмоциональной экспрессии у взрослого человека (не актера), то очень вероятно, что прослезимся. Есть люди, похожие на неподвижную маску, за которой трудно угадать истинное лицо, если оно еще сохранилось. Нередко подобные “сфинксы” при ближайшем рассмотрении оказываются “фальшивыми зайцами”. С психологической точки зрения это очень интересно, так как демонстрирует высокую степень овладения чувствами, хотя с человеческой точки зрения это достаточно противно. Несовпадение внешнего выражения и внутреннего состояния человека собственно
41
и порождает вечную проблему доверия, решение которой всегда требуется здесь и теперь, хотя окончательный и достоверный результат получается post factum.
Разумеется, экспрессия и ее восприятие в высшей степени индивидуальны. Как говорил А. П. Чехов, даже у грудного младенца есть “свой жанр и душа”. Поэтому только любящая мама уже к исходу третьего-четвертого месяца жизни ребенка различает более 10 видов плача, каждый из которых представляет собой просьбу, команду, знак состояния, в котором находится младенец, и спешит удовлетворить его желания. И это удовлетворение формирует и подкрепляет не только чувство глубокого доверия, но и привычку и некоторые навыки управления. Замечу, что есть “счастливчики”, которые доживают до седых волос и не осваивают никакой другой формы деятельности, например, игровой, учебной, трудовой и пр. Самое удивительное состоит в том, что таким людям удается какое-то, порой немалое время пользоваться кредитом доверия (простите за тавтологию) у своих подопечных. Не из этой ли детской тирании (педократии) проистекает автократия?
А если всерьез, то, конечно, имеется огромная дистанция от иррационального базисного чувства доверия до его осознания, рационализации. Правда, полной последняя никогда не бывает, как не бывает полного знания всех обстоятельств в ситуации принятия решения. Если сравнивать степень рационализации доверия и недоверия, то первое более непосредственно, второе ищет себе оправдания и часто избыточные обоснования, а, не находя, придумывает их. Замечу также, что мы так устроены, что иррациональное доверие/недоверие нам кажется ничуть не менее убедительным, подлинным, чем рациональное. Хотя его основания мы не можем объяснить даже сами себе. Ссылаемся на красивое и непонятное слово “интуиция”: интуиция спасла, интуиция подвела и т. п.
42
3. Вещные и природные корни чувства доверия
Имеются и другие важнейшие источники, питающие возникающее чувство доверия к миру. Психологи и психоаналитики, как правило, проходили мимо них. Намек на один из таких источников содержится в идее “переходных объектов” психоаналитика Д. Винникота. Более определенно о нем писал Р. М. Рильке:
“Вещи. Когда я произношу это слово (слышите?), воцаряется тишина тишина, окружающая вещи. Всяческое движение улеглось, превратилось в контур, прошлое сомкнулось с будущим, и возникла длительность: пространство, великое успокоение вещей, которым некуда спешить.
Но нет: покамест Вы не ощутили воцаряющуюся тишину. Слово “вещи” проскальзывает мимо Вас, оно не обозначает для Вас ничего: обозначает слишком многое и слишком безразличное.
И я рад, что я воззвал к детству; может быть оно мне поможет положить Вам на сердце это слово драгоценность, связанную со столькими воспоминаниями. Если можете, обернитесь хотя бы частью Вашего притуплённого взрослого чувства к какой-нибудь вещи, подолгу сопутствовавшей Вам в детстве. Вспомните, имелось ли что-нибудь более близкое Вам, более верное и надежное, чем такая вещь. Разве не все на свете, кроме этой вещи, было в состоянии мучить Вас и обижать Вас, ужасать болью или смущать неизвестностью? Если Ваши первые впечатления окрашены добротой, доверием, общением (курсив мой В. З.), разве не ей Вы обязаны этим? Разве не с вещью Вы разделили впервые Ваше маленькое сердце, словно кусок хлеба, которого должно хватить на двоих?
В житиях святых обрели Вы впоследствии благочестивую радость, блаженное смирение, готовность стать всем, и это было уже знакомо Вам, так как некая маленькая деревяшка
43
однажды сделала все это для Вас, приняла все на себя и все вынесла. Этот маленький забытый предмет, готовый обозначить все, сблизил Вас с тысячами других, играя тысячи ролей животное, дерево, короля, младенца, и когда он сошел со сцены, все это осталось. Это нечто, такое никчемное, предуготовило Ваши связи с миром, ввело Вас в свершение и вывело в люди, больше того: своим существованием, своим внешним обликом, своими последними осколками или своим загадочным исчезновением оно заставило Вас пережить все человеческое, вплоть до смерти.
Вы едва ли помните об этом и редко осознаете, что Вам теперь еще нужны вещи, которые, подобно тем вещам из детства, ждут Вашего доверия, Вашей любви, Вашей преданности” (Рильке Р. М. 1971, с. 136137).
В этом замечательном эссе, которое поэт предпослал рассказу о творчестве О. Родена, обращает на себя внимание предметность чувства доверия, его бытийные, а не только коммуникативные корни, его бытийная, а не рациональная, не рефлексивная суть.
Рильке верно замечает, что мы едва ли помним и редко осознаем наши контакты с любимыми когда-то вещами, “переходными объектами”, по Винникоту. Для осознания этого нужно расстаться с ними, с местом жительства. Вот что пишет об этом психотерапевт А. В. Зинченко, работающий с эмигрантами из России в США:
“У того, кто никогда не менял места жительства, переживание места будет совершенно отличным от переживаний человека, вынужденно сменившего место жительства. Работая со своими пациентами, я часто слышал, как они сожалеют, что не захватили с собой в США милые предметы из своей прошлой жизни в СССР. Там и тогда они возможно не знали, что им предстоит потерять. Они знали, что любят одно и не любят другое, но им казалось странным
44
везти через океан что-либо, не имеющее практической ценности. Я бы даже сказал, что они не знали подлинной эмоциональной ценности предметов, прежде, чем расстались с ними” (Зинченко А. В., 2001).
И он же следующим образом описывает свой приезд в отчий дом после длительного отсутствия:
“Я только что вернулся из Москвы, моего родного города, где не был почти четыре года. Я, конечно, предвидел, что буду скучать по своему городу и его людям, но действительные переживания оказались совершенно неожиданными. Войдя в квартиру своих родителей квартиру, в которой я вырос, я стал разглядывать вещи, знакомые мне, но ничего не значащие для постороннего. Пепельницу с бюстом Нефертити на письменном столе у отца, подставку для карандашей и ручек из куска слонового бивня, чайные чашки на кухне, книжные полки и расположение книг.
Я даже не прикасался к предметам, как бы шестым чувством ощущая пространство между собой и всеми этими вещами. Когда я выходил из дома, мои ноги сами меня вели по московским переулкам, улицам и бульварам. Чувство узнавания было очень сильным. Это было не только узнавание любимого города, но еще и узнавание забытого себя. Моя походка становилась характерно московской, я вспоминал, как общаться с людьми на улице. Произошел какой-то неуловимый сдвиг: память о давно забытых вещах, людях, именах, лицах начинала возвращаться, и в знакомом окружении я находил отражение самого себя” (там же).
Такое отражение было бы невозможно, если бы мы не вкладывали себя в вещи, в московские бульвары, в пределе в окружающий нас мир. Мы его оживляем, субъективируем, персонифицируем, как бы сами преодолеваем границу между объективным и субъективным, между объектом и субъектом. И чем больше мы вложили в него себя, свою душу, тем больше мы доверяем этому миру.
45
Еще один оттенок, связанный с вещным окружением человека, подчеркивает Х. Ортега:
«Человек реализует максимум своих способностей, лишь владея полным сознанием своих обстоятельств. Лишь через них он связан с миром.
Обстоятельство! Об-стоятельство! Немые вещи, составляющие наше непосредственное окружение! Рядом, совсем рядом с нами возводят они свои молчаливые физиономии, выражающие ангельскую покорность; они настаивают, чтобы мы приняли их дар, и вместе с тем стыдятся явной простоты этого своего подношения. Мы же с Триумфом проходим мимо, не замечая их, поскольку жаждем завоевывать далекие, призрачные миры» (1997 с. 21). Философская и жизненная максима Х. Ортеги: «Я есть я и мое обстоятельство».
В это Я входят обстоятельства, которые, конечно же, шире непосредственного вещного окружения, но обстоятельства, дающие знание того, на что можно положиться, чему можно довериться. Но для этого необходимо выйти за пределы самого себя к тому, что Ортега называет обстоятельством (таким обстоятельством является и Испания, ее народ, ее ландшафт, ее культура).
Однако, у Ортеги нет избыточных иллюзий: «Уже и вещи не интересуются нами, ибо не видят в нас, если можно так сказать подходящих поверхностей, в которых они могли бы отразиться; отсюда происходит необходимость всемерно умножать лики нашего духа с тем, чтобы их достигали и «ранили» бесчисленные проблемы» (там же с. 11).
Для того, чтобы мир вызывал доверие, он должен быть стабильным. Вот как О. Мандельштам описывал наш российский “внутренний эллинизм, адекватный дух русского языка, так сказать, домашний эллинизм”:
“Эллинизм это печной горшок, ухват, крынка с молоком, это домашняя утварь, посуда, все окружение тела; эллинизм это тепло очага, ощущаемое как священное,
46
всякая собственность, приобщающая часть внешнего мира к человеку, всякая одежда, возлагаемая на плечи любимой и с тем самым чувством священной дрожи, с каким,
 
Как мерзла быстрая река И зимни вихри бушевали, Пушистой кожей прикрывали Они святого старика.

 
(И. Анненский)

Эллинизм это сознательное окружение человека утварью вместо безразличных предметов, превращение этих предметов в утварь, очеловечивание окружающего мира, согревание его тончайшим телеологическом теплом. Эллинизм это всякая печка, около которой сидит человек и ценит ее тепло, как родственное его внутреннему теплу. Наконец, эллинизм это могильная ладья египетских покойников, в которую кладется все нужное для продолжения земного странствия человека, вплоть до ароматического кувшина, зеркальца и гребня. Эллинизм это система в бергсоновском смысле слова, которую человек развертывает вокруг себя, как веер явлений, освобожденных от временной зависимости, соподчиненных внутренней связи через человеческое “я” (Мандельштам О. 1990, с. 181182).
Приведенный выше текст взят из статьи О. Мандельштама 19211922 годов, которая заканчивается похвалой суровому и строгому ремесленнику мастеру Сальери, протягивающему руку мастеру вещей и материальных ценностей, строителю и производителю вещественного мира. С тех пор было много стенаний по поводу его оскудения. Приведу одно из них: “Мы живем в новом промышленном мире. Этот мир не только вытеснил зримые формы ритуала, он, кроме того, разрушил и самую вещь в ее существе... Вещей устойчивого обихода вокруг нас уже не существует. Каждая стала деталью... В нашем обращении с ними никакого
47
опыта вещи мы не получаем. Ничто в них уже не становится нам близким, не допускающим замены, в них ни капельки жизни, никакой исторической ценности” (Гадамер Х.-Г., с. 240).
Наконец, пришла пора объяснить читателю, почему так много внимания уделено вещам, утвари. Духовное “имеет протяженность, объем, уходящий куда-то в глубины и широты. Это своего рода коллективное “тело” истории и человека, предлагающее нам среду из утвари и инструментов души и являющееся антропогенным пространством, целой сферой” (Мамардашвили М. К., 1990, с. 184185).
Антропогенное в двух смыслах: не только созданное человеком, но и создающее человека. Утварь это действительно живое (тварь), одушевленное, порожденное, сделанное и “обыгранное” человеком, его собственное и неотъемлемое. Лишение человека этого собственного не проходит бесследно, разрушает в человеке человеческое, вызывает состояния “крушения мира”.
В. Н. Топоров посвятил специальную работу теме “Вещь в антропоцентрической перспективе (апология Плюшкина)”, которую нужно бы включить в Хрестоматии по психологии, поскольку в привычной для психологов терминологии она по новому освещает проблему предметности человеческого бытия. К сожалению, придется ограничиться лишь небольшим фрагментом:
“Беззащитная и бессловесная, вещь отдается под покровительство человека и рассчитывает на него. Оставить без ответа это движение и “решение” значит пренебречь судьбой “человеческого” слоя в вещи, затруднить условия контакта человека с вещью и, сузив “человеческое” в вещи, подтолкнуть самого себя, человека, на путь овеществления. Перестать ощущать эту теплоту вещи большая утрата и для человека и для поставленной ему в долг и заботу вещи. Это ощущение “теплоты” вещи отсылает
48
к теплоте отношения человека к вещи, а эта последняя теплота как знак окликнутости человека не только Богом сверху, но и вещью снизу. Бог окликает человека как Отец. Вещь окликает его как дитя, нуждающееся в отце” (Топоров В. Н., 1995, с. 33).
Эта “окликнутость вещью” и есть доверие вещи человеку, о котором писал Рильке. В этом смысле и Плюшкин откликается вещам. Топоров приводит слова Я. И. Абрамова о том, что смысл плюшкинской скупости это сохранение самого бытия в безбытной стране (там же, с. 91). Плюшкин не накопитель, а собиратель, его скупость “скупость сочувствия”, которая сродни “сочувственному пониманию”.
Думаю, не следует специально аргументировать, что старая добрая утварь отличается от 1000 мелочей, равным образом и “телеологическое тепло” очага отличается от светящегося телеэкрана, создающего иллюзию мира, гордо называемого виртуальной реальностью (этой реальностью сложновато снабдить могильную ладью). Я далек от мысли в очередной раз предсказывать крушение мира на основании быстрых изменений антропогенного пространства: рукотворное, промышленное, технологическое, технотронное, информационное, постинформационное, виртуальное (?) и т. д. Другими словами, происходит постепенная дереализация мира. Он становится призрачным, фантомным, его многочисленные отражения заменяют реальность. Виртуальная реальность затягивает, становится самоценной, не вызывает пресыщения, подавляет механизмы перцептивной и другой защиты.
Казалось бы, что этому должен сопутствовать рост духовности, поскольку последняя, по крайней мере, обыденному сознанию представляется чем-то не слишком реальным, эфемерным. Если это действительно дух (?), то в Интернете он дышит, где хочет. На самом же деле духу требуются более прочные опоры и основы (не оковы!), а
49
не сомнительные источники. Об этом давно предупреждал М. Хайдеггер в “Памятном обращении”, составляющем часть его “Рассуждении о мышлении” речи, произнесенной им в 1955 г. Хайдеггер уже тогда описывал технологический мир как “совершенно чуждый предыдущим эпохам и предшествующей истории” (1966, с. 50). И далее: “На самом деле ужасно не то, что мир становится полностью техническим. Гораздо более ужасно то, что мы совершенно не готовы к такой его трансформации” (там же, с. 52). Как теперь видно, предлагаемое им решение оказалось иллюзорным, хотя проблема осталась:
“Мы можем пользоваться техническими устройствами и одновременно с надлежащим их использованием оставаться настолько свободными от них, чтобы мы могли в любое время отказаться от них. Мы можем использовать технические системы по их назначению, и одновременно оставить их как что-то, что не влияет на нашу внутреннюю и подлинную суть. Мы можем утверждать неизбежность использования технических средств, и одновременно отрицать их право преобладать над нами и тем самым искажать, смущать и опустошать нашу сущность” (там же, с. 54; курсив мой В. З.).
Однако Хайдеггер вполне реалистичен и понимает, что трансформации в социуме, в производстве и т. п. неизбежны, и одновременно с этим он столь же утопичен:
“Чтобы процветал истинно радостный и благотворный человеческий труд, человек должен суметь подняться из глубин своей родной почвы в эфирную высь” (Хайдеггер М., 1966, с. 48).
А. В. Зинченко следующим образом комментирует это противоречие:
“Чтобы достичь эфира, нам придется подняться от земли, то есть оставить свой дом. Хотя нашим корням и нашей внутренней сути, которые позволяют нам жить и
50
быть теми, кто мы есть, следует остаться на земле и не подвергаться изменениям” (Зинченко А. В., 2001).
К концу XX века это противоречие не получило сколько-нибудь убедительного разрешения. Пока можно лишь сказать, что реально происходящий отрыв человека от его земных корней не укрепляет его доверия к миру. Однако верно и то, что ирреальный мир внушает огромному числу людей больше доверия, чем реальный. Как с этим будет справляться наступивший век, остается проблематичным.
Помимо коммуникативных и вещных (предметных) источников возникновения чувства глубокого доверия, конечно, имеются и природные. При всем своем непостоянстве Природа более предсказуема, чем человек: “Из одних примет можно составить климат...”, сказал И. Бродский. Но этот источник тоже иссякает. Как сказал другой поэт: “Чем меньше окружающей Природы, тем больше окружающей Среды”. Отечественная литература полна поэтическими описаниями Живой Природы. Такие описания сродни детским ощущениям и переживаниям, о которых слишком многие взрослые забывают. Прислушаемся к тому, кто помнил:
“Да, я видел и ощущал, что море живет, и жизнь его я принимал как первичный факт, не нуждающийся в дальнейшем объяснении, я принимал ее наравне с самоощущением собственной моей жизни” (Флоренский П. А., 1992, с. 56).
“Столбчатая отдельность базальтов проявляла мне, как я чувствовал, внутреннее строение скал и перекликалась с моими любимыми кристаллами. Когда не удавалось добраться до строения и какой-либо материал стоял перед глазами слитной массой, чувствовалась стена, отделяющая от природы, каменная стена тайны. Напротив, все
51
возможные отдельности, слоистости, порядок и ритм показывали доверие природы и радовали не рациональностью, ибо что ж тут рационального, когда их самих нужно объяснить, а именно доверием (здесь и выше курсив мой В. З.), открытым пульсом жизни природы” (там же, с. 99).
“... Совсем другое цветы. Они любят меня, потому что не могут не любить, для любви и вырастающие. Правда, любят не все: есть грубые цветы, вроде рождественской розы или царского скипетра, которые тупо воспринимают жизнь. Есть также самодовольные цветы, занятые самими собою, вроде цикламенов и ирисов. Но большинство цветов видит во мне своего повелителя и друга. Не сорвать такой цветок и не повезти его домой, когда он только и ждал моего приезда и нарочно к этому времени распустился, разве не значит огорчить его в лучших чувствах? И я старался сколько хватало сил никого не обидеть” (там же, с. 112).
В таком раннем любовном отношении к природе могут лежать не только корни чувства глубокого доверия, но и корни того, что принято называть народной мудростью. П. А. Флоренский писал, что опыт любви, понимаемой в самом широком смысле, учит познанию. В цитированных воспоминаниях, посвященных своим детям, он расшифровал это:
“Я привык видеть корни вещей. Эта привычка зрения потом проросла все мышление и определила основной характер, его стремление двигаться по вертикали и малую заинтересованность в горизонтали” (там же, с. 99).
Это очень похоже на характеристику теоретического мышления, о развитии которого в раннем школьном возрасте заботился В. В. Давыдов.
52
4. О возможных механизмах доверия
Упоминавшийся выше Ф. Теннис говорит об очевидных вещах: «К знакомому нам человеку мы испытываем определенное доверие, чаще всего слабое, к чужому определенное недоверие, чаще всего сильное. Как правило, доверие легко и быстро возникает из симпатии, но зачастую в этом так же легко и совсем неожиданно приходится раскаиваться, в то время как антипатия пробуждает недоверие или по крайней мере усиливает и питает его, что нередко также лишено оснований.
Но сколько здесь градаций! Лишь немногих избранных мы жалуем большим и глубоким доверием, полагаясь на них, как на «каменную стену», на их безусловную честность, расположение и верность по отношению к нам; причем, как известно, эти немногие далеко не всегда «такие как мы» и поэтому не могут претендовать на ту симпатию, которую мы обычно питаем к людям того же класса, того же сословия» (1998 с. 209).
Каковы же психологические механизмы доверия? Самым общим условием осуществления действия (независимо от его рациональности/иррациональности является оценка ситуации и оценка собственных возможностей, сил, мотивов с точки зрения его выполнимости. И та и другая оценка должна быть достоверной, не вызывать сомнений, способствовать минимизации риска. (Если верить легенде, то У. Черчилль в 1917 г. предупреждал большевиков: “Только сумасшедший может пытаться преодолеть пропасть в два прыжка”. Их потомки до сих пор не напрыгались, не наигрались насыто. Они также готовы насиловать жизнь, ломать ее, но теперь уже не во имя стройки утопического будущего, а во имя возврата к мифологическому прошлому. От проросших в сознание мифов и символов действительно трудно освободиться, поэтому их унылая демагогия находит сочувственный отклик.)
53
Если детализировать сказанное, то действующий должен построить образ наличной ситуации, затем построить образ желаемого или потребного будущего, т. е. образ развития ситуации. Следующим этапом будет принятие решения о целесообразности действия или действий по изменению ситуации. В случае положительного решения необходимо построить образ требуемых действий и оценить собственные возможности, силы, ресурсы по достижению цели. Конечно, в жизни все эти процедуры осуществляются параллельно, учитывается априорное знание, опыт предшествующих действий и пр. Но потенциально каждый этап такой аналитической и вместе с тем конструктивной работы может служить источником сомнений, колебаний, от которых никто не застрахован и никто не может избавить. Классический пример “Гамлет” Шекспира. По словам Л. С. Выготского, это “пустыня бездейственной трагедии”, заполненная сомнениями и колебаниями главного героя. Основные действия в трагедии происходят за чертой смерти, когда уже мертвые герои продолжают убивать друг друга.
Следовательно, сомнения, колебания чреваты ошибкой, катастрофой. Гениальное, но несвоевременное решение и действие равносильно ошибке. “Дорого яичко к Христову дню” это по поводу действия. Еще один классик: “Сегодня рано, а завтра поздно”. Это бесконечный сюжет о психологии решения проблем и принятия решений. Эти два процесса не следует смешивать. Они должны идти именно в такой последовательности. Если она меняется, то самоуверенно реализованное решение, получившее ходячее название “без проблем”, возвращает нас к проблеме. Но теперь уже не она стоит перед нами, а мы стоим перед ней (часто на коленях).
Во всем этом проглядывают объективные и субъективные сложности. К первым относятся сложность ситуации,
54
неполнота, недостоверность информации о ней, часто нарочито ложная информация, которая цинично и вместе с тем убедительно выдается за правду. В нашем Отечестве эксплуатируется стремление к правде (но не к истине), которое даже признается (я бы добавил: в сочетании с легковерием) отличительной чертой русского национального характера. Вспомним “Русскую Правду” Киевской Руси, ее же у декабриста П. И. Пестеля, нашу незабвенную ленинскую “Правду”, которая размножилась почкованием, кажется, до семи или более вариантов (см.: Знаков В. В., 1993, 1994). Ее классический вариант О. Мандельштам назвал “жестокой партийной девственницей Правдой-Партией”.
К субъективным сложностям относятся недостаток времени, отсутствие прецедентов, опыта, реальные и мнимые сомнения в правильности оценки ситуации, а соответственно, и принятого решения, сомнения в оценке собственных возможностей действования в ситуации и пр. Весь этот клубок сомнений (как сказал поэт: “сомнений переполох”) оказывается в душе неуверенного человека, который, как, впрочем, и самоуверенный, попадает в ситуацию риска и негарантированного успеха. Как бы ни была сложна оценка ситуации, обнаружение в ней противоречий, конфликтов, выяснение их природы и принятие разумного, а не ситуативного решения, оценка человека неизмеримо сложнее. Его внешнее обманчиво, а внутреннее таинственно даже для, так называемых, проницательных людей. Как известно, и на старуху бывает проруха. Младенцы, у которых еще внешнее как внутреннее, а внутреннее как внешнее, значительно более чувствительны к каверзному разделению внешнего и внутреннего у взрослого человека и не любому доверяются. Совет Иисуса Христа: «будьте как младенцы» вовсе не случаен.
Недостаток или избыток доверия к себе, к миру, к людям могут привести к успеху или оказать дурную услугу. В
55
последнем случае люди более склонны винить не себя, а обстоятельства и плохо извлекают уроки из своих неудач. Мы похожи на свою историю, которая учит только тому, что она ничему не учит. Признание своих ошибок, а тем более вины требует мужества. Разумеется, неудачи приводят и к более печальным последствиям, когда недоверие к себе трансформируется в неверие в себя, вызывает чувства стыда, унижения, озлобления, гнева, зависти, ревности и т. п. Чувство доверия трансформируется в стену недоверия, которой человек отгораживается от мира, замыкается в себе. Успех тоже не безобиден. Он порождает “сытую уверенность”, самомнение, самолюбование, не только законную гордость, но и гордыню, которая, согласно христианской этике, есть “матерь всех зол”. К несчастью, это подтвердила практика большевизма, согласно “этике” которого “человек это звучит гордо”. Как выглядит не столь важно!
Все сказанное относится к любым формам человеческой деятельности и к любому этапу человеческого развития. Иное дело, что масштабы, результаты и последствия этой деятельности могут быть несоизмеримыми. Поэтому мы говорим о субъекте деятельности, о ее субъективности, о субъективных факторах, которые ее определяют в не меньшей, если не большей степени, чем объективные условия и обстоятельства ее протекания. Глубоко прав был А. А. Ухтомский, когда говорил, что субъективное не менее объективно, чем так называемое объективное. Сознание человека не в меньшей степени определяет его бытие, чем бытие определяет его сознание. Есть единый континуум бытия сознания: осознанное бытие, бытийное сознание. В этом едином континууме далеко не все поддается вербализации и рационализации. Однако, каждому, на своем собственном опыте приходилось убеждаться в том, что смутные нерациональные предчувствия
56
и чувства оказываются более верными, чем после их рационализации. Люди часто сетуют по поводу того, что не доверились первому чувству. Конечно, бывает и наоборот. Так или иначе, но чувства доверия/недоверия, как и большинство человеческих чувств, выполняют позитивную функцию эмоционального предвосхищения тех или иных жизненных событий. Доверие это аффективное предвосхищение и оценка смысла событий. Оно, конечно, не исключает, когда есть время, его интеллектуальной проработки. Способность прислушаться к себе, довериться своим чувствам свойственна далеко не всем, поэтому многие люди неоднократно наступают на одни и те же грабли.
Субъектом деятельности является живой человек, обладающий богатым спектром эмоций, чувств, аффектов, среди которых чувства доверия/недоверия при всей их важности занимают все же достаточно скромное место. Помимо страстей человеческих, в деятельности (и в жизни) присутствуют интеллект, пытливое философское сомнение, воля, характер, сознание, личность, душа и дух, наконец. Если они не утрачены, то с их помощью нам удается преодолевать, хотя бы временно, свою избыточную доверчивость или недоверчивость и делать многое другое. Разговор о них полезен, но он увел бы нас далеко за пределы обозначенной темы, которая и сама по себе неисчерпаема.
Доверие может рассматриваться в рамках нашей собственной психической сферы и не выходить за ее пределы в деятельность, в межчеловеческие отношения. Мы с удовольствием грешим на свою память, кокетничаем ее слабостями (ср.: Фаина Раневская: “Склероз нельзя вылечить, но о нем можно забыть”). Однако нам трудно даже самим себе признаться в слабостях своего интеллекта. Мы скрываем от других, а часто и от самих себя свои подлинные желания, увиливаем от совести... Психоаналитики давно
57
исследуют и обсуждают истоки и причины такого хорошо известного всем по своему опыту вида недоверия, как недоверие между полами. Всем знакомая атмосфера подозрительности чаще всего явно никак не связана с личностью партнера, а скорее с силой страстей и трудностью контроля над ними, с боязнью потерять себя в другом человеке, с неразрешенными конфликтами детства и т. д. (Хорни К., 1993). Возможно также, что честолюбивые мужчины чувствуют и не могут смириться с женской проницательностью, благодаря которой замечается то, что хотелось бы скрыть, спрятать, и даже то, о чем не подозревают сами мужчины. Такое плохо осознаваемое чувство хорошо артикулировал К. Юнг: “... нет такой женщины, которая была бы убеждена, что ее муж супермен” (1997, с. 82).
В наше больное общество быстрее, чем позволяет наличный профессионализм, проникает психотерапия, которая требует доверия в такой же, если не в большей степени, как и социально-экономическая сфера. Прислушаемся к рекомендации корифея Карла Юнга, тем более, что она имеет универсальный характер:
“Психотерапии, чтобы быть эффективной, нужен закрытый раппорт (взаимное согласие). Настолько закрытый, чтобы врач не мог глаз отвести от высот и низин человеческого страдания. Данный раппорт заключается прежде всего в постоянном сравнении и взаимном постижении, в диалектической конфронтации двух противоположных психических реальностей. Если по каким-то причинам эти взаимные впечатления не состыковываются терапевтический процесс будет неэффективен, не произойдет никаких изменений. И до тех пор, пока доктор и пациент будут составлять лишь проблему один для другого, решения не найти” (там же, с. 89).
И еще один универсальный урок, который извлек Юнг из своей практики: “Надо не просто изучать, но прежде всего всматриваться в свою собственную натуру”, осмысливать
58
свои собственные ошибки и поражения. Такой совет легко дать, но трудно выполнить. Гете писал, что действие движется перед наблюдателем и крепко привязывает его к происходящему. Это значит, что смотреть на себя как бы со стороны во время ожесточенного действия затруднительно. Но именно во “взгляде со стороны” на мир или на себя заключена тайна возникновения доверия недоверия. Другими словами, эта тайна заключена во взаимоотношениях, возникающих внутри системы “Я второе Я”, существующей в рамках единой личности. Этот особый сюжет, выходящий за пределы настоящего изложения, превосходно разработан замечательным неврологом и психологом Ф. Д. Горбовым (19161977), книга которого “Я второе Я” наконец, издана (2000).
5. Иллюстрация: аффект и интеллект в игре.
Прервем на время общие размышления о доверии/недоверии и обратимся к конкретному примеру, связанному со спортивным состязанием, где важнейшим условием победы является вера в собственные силы. Я намеренно выбрал игру, поскольку игровой момент в той или иной мере присутствует во всякой деятельности. Без него она недостаточно эффективна, потому что просто скучна. Мера, конечно, важна, ибо когда она утрачивается, люди не только играют, но и заигрываются с природой, с техникой, друг с другом. Бедствием нашего времени стали игры с компьютером. Рассмотрим последнюю весьма дорогостоящую, захватывающую и зрелищную игру Гарри Каспарова с Голубым Глубокоуважаемым Шкафом (Deep Blue). Хорошо известно, что чемпион мира знает свои силы, верит в себя, характеризуется высоким уровнем притязаний. Все это имеет основания и подтверждается максимальным рейтингом, который он имеет, как теперь с оттенком пренебрежения принято говорить, в белковых шахматах. (Мне
59
почему-то кажется, что человеческий дух, без которого невозможно никакое состязание, это не белковое тело.)
Любую деятельность, а игровую в особенности, характеризует противоречивое единство переживания и знания, аффекта и интеллекта. Естественно, что подобное единство характеризует игру человека, а не компьютера. Именно в нем может быть заключен секрет успеха в человеческих шахматах, а в нарушении его, как в разбираемом ниже событии, секрет поражения чемпиона мира Г. Каспарова. Гроссмейстер Ю. Разуваев характеризует шахматную игру как драматическую пьесу, к которой зрителей влечет интеллектуальное творчество и драматизм борьбы. Скрипач у В. Набокова в “Защите Лужина” сказал о шахматах: “Комбинации, как мелодии. Я, понимаете ли, просто слышу ходы”.
Шахматист и пианист Марк Тайманов провел интересные параллели между шахматистами и композиторами: «... Рахманинов это Алехин... А первый чемпион мира Вильгельм Стейниц это, конечно, Бах. По глубине, по всеобъемлющей амплитуде и чувств, и мыслей. Смыслов Чайковский, та же удивительная гармоничность. Спасский Скрябин, Таль Паганини: тот же демонический облик, фантазия безудержная. Фишер Лист. Яркость замыслов, широта. Карпов это Прокофьев, очень светлый, современный и виртуозный. А Каспаров Шостакович, с колоссальным масштабом и динамичностью» (Комсомольская правда. 1999. 27 января). Перечисленные пары сами по себе лучшее свидетельство того, что шахматы это искусство.
О. Мандельштам, наделявший глаз акустикой, наращивающей ценность образа, так описывал игру:
“Угроза смещения тяготеет над каждой фигуркой во все время игры, во все грозовое явление турнира. Доска пучится от напряженного внимания. Фигуры шахмат растут, когда
60
попадают в лучевой фокус комбинации, как волнушки грибы в бабье лето” (1990, с. 115).
Разуваев приводит слова Г. Левенфиша: “Нельзя выиграть ничего не пережив. Чтобы выиграть ... игрок должен отдать себя целиком”. После поражения в турнирной борьбе гроссмейстер, по выражению Б. Спасского, переживает “маленькую смерть” (см.: Разуваев Ю., “Неделя”, 1998, № 9).
Непременным условием любого состязания является построение играющим образа противника. В шахматах в образ противника играющий встраивает и образ себя самого, но такой образ, каким он видится противнику. Это называется глубокой стратегией, планированием ходов на различную глубину. Планирование не только ходов играющего, но и ответных ходов противника. Проще говоря, это можно представить себе как два набора противостоящих друг другу матрешек, встроенных одна в другую. В каждом наборе чередуются матрешки играющего и противника. Согласно В. А. Лефевру, это ситуация рефлексивного управления (поведения, игры), а число матрешек в наборе определяет число рангов или уровней рефлексии, число просматриваемых ходов, глубину стратегии. Рефлексия и стратегия могут, конечно, быть как спасительными, так и разрушительными. Это классическая ситуация любого взаимодействия, будь-то партнерство, кооперация, соперничество, конфликт, борьба, война и т. п., в котором трудно унять волнения, страсти. Поэтому шахматная игра издавна служила удобной моделью для исследования мышления вообще и оперативного в частности. Не только психологов интригуют способы выбора из огромного множества вариантов лучшего хода. Это та же проблема преодоления избыточности возможных способов и программ действия, порожденная невероятной сложностью игровой ситуации. А может быть, дело вовсе не в
61
выборе, а в построении нового варианта? В пользу последнего говорят, правда, редчайшие случаи слепоты выдающихся шахматистов к очевидным, неслыханно простым решениям: “сложное понятней им”, как, впрочем, и простым смертным.
В мышлении имеется свой способ преодоления избыточности. Его единицами становятся не отдельные варианты ходов, а целые позиции или их образы, в оценке которых используются и эстетические критерии.
В человеческих шахматах образ или активное символическое тело противника всегда конкретно, пристрастно. Образ построен достаточно детально еще до состязания. При этом функциональный, стратегический или оперативно-технический портрет противника всегда дополняется психологическим портретом, реальным или мнимым это безразлично, но с точки зрения играющего вполне достоверным. Пользуясь терминами из области инженерной психологии, можно сказать, что играющий еще до игры имеет априорную аффективно окрашенную образно-концептуальную модель противника, если угодно, образ врага. По ходу игры происходит ее уточнение, перестройка, обновление. В. Б. Малкин рассказал мне, как в одной из партий Ю. Авербах, игравший с В. Корчным, в сложной позиции жертвует пешку. Соперник жертвы не принимает, а после игры на вопрос “почему?”, ответил, что он доверяет Авербаху. Но доверял Корчной далеко не всем. Замечательно интересны впечатления гроссмейстера Котова о Фишере: “Фишер грозная и неумолимая сила. Он перегибается через стол, нависает над вашими фигурами, глаза горят. Ощущение такое, будто перед вами колдующий шаман, священник, произносящий молитву”.
Некоторые шахматисты предпочитают, сделав ход, уходить за кулисы, чтобы не давать лишних козырей таким мастерам-психологам, как М. М. Ботвиник, который постоянно
62
во время игры наблюдал за противником, даже когда последний вставал и ходил по сцене. Это, между прочим, признак уважения к сопернику, а возможно, и подавления своего чувства превосходства над ним. В ответственной партии на такие чувства не остается времени. Разуваев вспоминает, как несколько лет назад в Париже в соревнованиях на быстрых шахматах был установлен большой экран, где крупно проектировались лица и руки играющих. Даже опытные профессионалы были удивлены, увидев свои переживания со стороны.
В ситуации игры с компьютером Г. Каспаров должен был построить образ такого противника, в котором сконцентрирован (впрочем, как и в нем самом) опыт игры шахматной элиты всего мира, в том числе весь опыт игры, все находки, весь стиль самого Каспарова, все его победы и все его поражения, т. е. все сильные и слабые стороны его игры. Другими словами, Каспаров должен был противостоять деперсонализированному опыту всего шахматного мира, истории шахмат. К тому же этот мир был хладнокровно-расчетливым, бесчувственным и в этом смысле равнодушно-жестоким, безличностным, бесчеловечным, а значит, и лишенным любых человеческих слабостей. Знания в этом мире не только бесстрастны, но и безжизненны, как сказал бы С. Л. Франк. В такой мир нельзя заглянуть и увидеть в нем свое отражение, посмотрев на себя другими глазами.
Построить образ, символическое тело или модель такого монстра Каспаров оказался не в состоянии. Не исключено, что его подвело знакомство с милыми людьми его создателями. Они, конечно же, произвели на него нормального человека впечатление “коллекции чокнутых” (это выражение генерала Лесли Гроувза военного главы атомного проекта в Лос-Аламосе), которые к тому же не являются шахматистами-профессионалами. Видимо, построить
63
образ такого врага вообще представляет собой трудноразрешимую задачу. Метафоры здесь не работают, они не заменяют образа. Но точка отсчета для его построения, а возможно, и для выработки стратегии игры с таким противником имеется. Возьмем за подобную точку отсчета характеристику, которую О. Мандельштам дал машинной поэзии в 1922 г.:
“Чисто рационалистическая, машинная, электромеханическая, радиоактивная и вообще техническая поэзия невозможна по одной причине, которая должна быть близка и поэту, и механику: рационалистическая машинная поэзия не накапливает энергию, не дает ее приращения, как естественная поэзия, а только тратит, только расходует ее. Разряд равен заводу. На сколько заверчено, на столько и раскручивается. Пружина не может отдать больше, чем ей об этом заранее известно (курсив мой В. З.). Машина живет глубокой и одухотворенной жизнью, но семени от машины не существует” (1990, с. 277).
В человеческих шахматах противники подпитывают друг друга энергией (или, как вампиры, “высасывают”, опустошают). Семя, о котором говорит О. Мандельштам, это творчество и его непременные спутники: эмоция, аффект, страсть. Здесь уместно вспомнить, разъяснение М. К. Мамардашвили относительно декартова понимания взаимоотношений страсти и действия: ““страсть в отношении к чему-нибудь есть всегда действие в каком-либо другом смысле”. То есть без того, чтобы за этим не стояло действие или в этом не содержалось действие (или, скажем так: переместившийся сюда его очаг)” (1993, с. 321). Такие же отношения, которые связывают страсть и действие, связывают страсть, аффект с интеллектом. Если расшифровывать пустое словечко “единство”, то страсть может рассматриваться как внешняя форма действия, интеллекта, а последние как ее внутренние формы. Справедливо
64
и обратное: действие, интеллект внешние формы, а страсть внутренняя. Все дело в точке зрения или в точке отсчета. Именно этой внутренней формы лишена интеллектуальная программа, противостоявшая Г. Каспарову. Аналогичные соображения высказывал Василий Смыслов. В Интернет-шахматах «очевидно нивелируется психологическая составляющая, которая присутствует в прямом единоборстве, когда гроссмейстеры встречаются за доской лицом к лицу. Многие великие шахматисты подавляли своих соперников энергетикой, эмоциональной силой. Интернет-шахматы в этом отношении больше напоминают искусство, чем жестокую спортивную игру.
Как иначе можно объяснить, что не самый выдающийся гроссмейстер голландец Пикет поочередно выиграл у трех фаворитов из России Морозевича, Свидлера и, наконец, Каспарова? Не исключено, что Интернет-шахматы вычеркнут психологические и эмоциональные проблемы и помогут выявить «чистого» шахматного чемпиона» (Известия. 2000. 2 марта). Печальный прогноз.
Подготовка к матчу с бесстрастным противником должна быть принципиально иной (если сразу не занять позицию, что “против лома нет приема...”). Нужно готовиться не к борьбе с гением, в том числе и своим собственным, а к борьбе с чрезвычайно интеллектуальным идиотом (идиотом в греческом, не оскорбительном значении этого слова, т. е. идеальным идиотом), для которого полностью закрыта аффективно-личностная, жизненная, смысловая сфера. Идиотом, хотя и рассчитывающим достаточно глубоко свое поведение, но неспособным на озарение или таинственную интуицию. Мы когда-то с А. И. Назаровым обыгрывали принятую аббревиатуру искусственного интеллекта ИИ, расшифровывая ее как ин-валидный интеллект. Думаю, что более адекватной будет другая расшифровка: ИИ это идеальный идиот. Между прочим, следовало бы задуматься, почему у нас сохраняется
65
традиция тратить неизмеримо большие средства на создание ИИ, чем на исследование и развитие нормального человеческого мышления. Адептам ИИ хорошо бы вспомнить, сколько миллиардов долларов стоило объяснение ИИ того, что человечество переходит в следующее тысячелетие. Еще труднее и дороже стоило бы объяснение ИИ, что значит “копать от забора до обеда”.
Может быть, психологически полезной окажется попытка при построении образа деперсонализированного монстра придать ему персональные черты, субъективировать его, встроить в него пусть собирательный, но образ живого противника. Ведь мы же оживляем и даже поэтизируем Космос, заигрываем с ним. Со слепой силой действительно трудно иметь дело. Она вселяет ужас. Действительно, хочется воспользоваться ломом...
Проигрыш Каспарова в последнем матче имел в основном психологические причины. Уходя в защиту, он подчинился программе, что оказалось гибельным. По его словам погрузившись в детали, он утратил панорамность своего собственного мышления, а значит, если не потерял себя, то ослабил веру в свои силы. Такого противника нужно было бить “по седьмому варианту”, т. е. занимать не реактивную, а активную позицию. В следующем матче от Каспарова требуется “чистое творчество”, пусть даже в хорошо известных классических позициях. Думаю, что гений все же может поставить идиота в тупик, загнать его в угол, чтобы, как говорит Разуваев, “Товарищ Pentium заметался в критической позиции, не зная, на каком ходе остановиться”. Как ни странно, но от Каспарова (или другого храбреца) требуется не только предельное напряжение его интеллектуального и творческого потенциала, игровое настроение, чувство юмора, но и непоколебимая вера в себя. Все это вместе взятое даст ощущение свободы, силы, но не превосходства, которое непозволительно даже при условии высочайшего профессионализма и мастерства.
66
Ибо оно чревато недооценкой противника, что и произошло с Каспаровым.
В заключение этого затянувшегося шахматного этюда позволю себе профану в шахматах сказать, что шахматы не только игра (работа, труд, усилие) ума, но и кипение страсти. Шахматы это, конечно, логика, но и интуиция, разумеется, не беспочвенная, а основанная на опыте, знании, таланте, гении. Иначе говоря, шахматы это чудо, тайна, подобная музыке, балету, поэзии... И будет очень жаль, если эта тайна уйдет к компьютеру, который не получит от владения ею никакого удовольствия. И не раскроет ее, ибо идиоту она не интересна.
6. Культура доверия или тоска по личности?
Вернемся к началу нашего разговора о причинах возникновения интереса к доверию. Возможно он возник по механизму гиперкомпенсации. Всех, кого можно, уже обманули, кого нельзя страшно, может обойтись себе дороже. Подумали, что честность выгоднее обмана, компромисс и сотрудничество выгоднее конфликта, кровавых разборок... и маятник качнулся в другую сторону. Исчез ложный стыд от открытого обсуждения экономических интересов и выгод, прекратилось кокетство бессребреничеством и т. д. Не исключено, но маловероятно, что вспомнили о душе, о Боге. Справедливости ради следует сказать, что о душе и Боге стали вспоминать психологи, предлагающие развивать гуманистическую, нравственную, христианскую психологию (см.: Братусь Б. С., 1997).
Если сказанное похоже на правду, то ограничиваться психологией доверия явно недостаточно, как недостаточно убеждения в том, что доверие выгодно для дела, для здоровья, для жизни. Казалось бы, необходимо пойти по привычному технократическому пути разработки основ, а затем и инструментария культуры (а не дисциплины,
67
как у Ленина), доверия в сфере экономических и других интересов. Это, конечно, важное, хотя и не легкое дело. Вспомним, сколько времени и сил понадобилось для разработки инструментария доверия в межгосударственных переговорах и соглашениях об ограничении и сокращении вооружений. Я все же подозреваю, что львиная доля времени ушла на преодоление многочисленных психологических барьеров, физически ощущаемой стены холодного недоверия. Открыться без привычки к этому страшно в любой области. Могут ведь и неправильно понять. Вспомним, как зло отозвался Пилат на реплику Иешуа: “Правду говорить легко и приятно”. Его злость была вызвана нежеланием услышать правду, что, конечно, не вполне типично для прокуратора. Чаще злость прокураторов, направленная, например, против свидетеля, выражается сентенцией: “врет, как очевидец”.
При разработке психологической части такого инструментария подстерегает соблазн пуститься по модной линии тестирования (желательно, конечно, простенького), разработки некоего индекса доверчивости/недоверчивости личности. Хорошей профилактикой против такого пути может быть попытка представить самого себя в роли испытуемого и свою реакцию на результаты тестирования. В итоге этого мысленного эксперимента сомневаться не приходится, что, впрочем, не означает, что тестирование (психологически обоснованное и грамотное) бесполезно. Но когда речь идет о возможности и целесообразности довериться человеку, его чести и совести, то тесты бессильны. Довериться можно лишь личности, которая сама по себе большая редкость. Возможно, поэтому результаты так называемого личностного тестирования более чем скромны. Имеются американские данные о. том, что коэффициент корреляции между результатами бланкового тестирования личностных свойств и суждениями
68
экспертов равен всего лишь 0.25. К тому же опыт показывает, что оценки экспертов далеко не безупречны. Психологи ведь тоже люди, и им свойственно ошибаться. А что касается тестологов личности, то они в большинстве своем неучи или самозванцы (см. Зинченко В. П. 2001.). Великий ректор Московского университета И. Г. Петровский никого не утверждал в должности профессора, не познакомившись с претендентом. А в своем кругу он признавался, что ему и разговаривать с ним не надо. Надо просто посмотреть, он похож на профессора или нет. Вот это и есть личностное тестирование!
Согласно А. Ф. Лосеву, личность есть чудо и миф. Она едина и цельна. Как говорил М. М. Бахтин, личность не нуждается в экстенсивном раскрытии. Ее видно по одному жесту, слову, взгляду. К тому же, настоящая личность не склонна себя манифестировать, сама не лишена сомнений и колебаний, ищет свой иногда единственный поступок (еще раз вспомним Гамлета).
Я обо всем этом вынужден говорить, чтобы развеять расхожее мнение, что психологическая культура это и есть культура тестирования. В последней слишком многое от лукавого. Валидность психологических тестов еще очень далека от валидности реакции Вассермана. К тому же культура доверия не может быть сведена к культуре психологической, хотя и недооценивать ее роли не следует. Известно, например, что чрезвычайно тщательно разработанная форма (не поворачивается язык сказать культура) брачных союзов на Западе может вообще исключать доверие сторон, делать его излишним. Поэтому браки, заключающиеся не на небесах, а в адвокатских конторах, иногда распадаются еще до того, как образовалась семья.
Как я пытался показать выше, доверие в огромной своей части относится к эмоциональной, т. е. плохо рационализируемой сфере человеческой психики. Более
69
того, оно представляет собой базисное чувство, которое способно порождать многие другие чувства (от любви до ненависти), состояния (от комфорта до стресса и фрустрации), социальные установки (от приятия до отторжения). Мой учитель А. В. Запорожец когда-то говорил, что эмоции это ядро личности. Соответственно, и чувство доверия не следует рассматривать как внешнее по отношению к ней свойство, как привесок, которым позволительно пренебрегать. Доверие играет по отношению к личности формообразующую роль. Потеряв доверие в глазах окружающих, теряешь лицо. Вернув доверие, получаешь только шанс не гарантию его восстановить полностью. Поэтому психологическая культура доверия теснейшим образом связана с культурой личности и межличностных отношений. Я так много говорю о личности, потому что одним из главных ее критериев (наряду с ее свободой) являются флюиды исходящего от нее доверия. Вспомним знаменитое: “Я бы с ним пошел в разведку”. Снова прислушаемся к языку: “Он втерся в доверие”, “Человек, достойный доверия”. Значит, “доверие” в каком-то смысле является синонимом “личности”. Поэтому интерес к психологии доверия это и есть интерес к психологии личности. А вслед за интересом, возможно, появятся и личности, которых так не достает нашему обществу. Харизмы их не заменяют. Думаю, что всуе поминаемая в психологии личность не всегда совпадает с лицом человеческим. Это намек моим коллегам-психологам на то, что, чем меньше в нашем сообществе личностей, тем больше ученых разговоров, конференций, диссертаций, статей, книг, планов и прожектов, посвященных изучению, диагностике и формированию личности. Может быть, есть смысл задуматься над тем, что свобода и неприкосновенность личности включает в себя свободу от вторжения в ее мир педагогов и психологов тоже. Русское слово “личность” вовсе не калька с английского “personality”. В английском языке
70
личность это selfhood или selfness, что-то вроде «личностность» или личность, которую никто не берется тестировать, проектировать, формировать. Personality это индивидуальность. Этимология слова персона берет начало от маски, в петровские времена персоной называли куклу. В современном русском языке никого не удивляют персональный автомобиль, туалет, компьютер. Странно было бы приложение к ним прилагательного «личностный». Этимология слова «личность» связана не с личиной, а с ликом, лицом человеческим. Личность это таинственный избыток индивидуальности ее свобода, которая не поддается исчислению, предсказанию, ее чувство ответственности и вины.
Подход к изучению личности требует, как минимум большей осторожности, скромности и такта. Психологи слава Богу не могут договориться между собой, что такое личность? Сам вопрос звучит не вполне корректно. Они не могут договориться и о том, что собой представляет ядро личности? Этот вопрос более корректен. Перебираются разные варианты: иерархия мотивов, смысловые образования, совокупность потребностей, творчество, свобода, эмоции, поступки и т. д. и т. п. Так что пока психологи не договорились между собой, что такое личность, она может чувствовать себя в относительной безопасности. Хотя, конечно же, все перечисленные “ядра” представляют собой вполне автономный и почтенный предмет исследования в качестве ее возможных атрибутов, ее полицентрической и полифонической сути. При этом следует помнить, что личность сама “ядро” или, как говорил П. А. Флоренский, “живой центр деятельности” со всеми ее потребностями, мотивами, целями, смыслами, страстями, поступками и творчеством. Согласно Флоренскому, “лицо имеет свой существенный характер в единстве внутреннем, т. е. в единстве деятельности самопостроения в том самом самоположении, о котором говорил
71
Фихте”. Соответственно, и тождество личности устанавливается не через тождество понятий, с помощью которых (после ее анатомирования) описывают личность психологи, а “чрез единство самопострояющей или самополагающей ее деятельности”. Когда это единство нарушается, личность изменяет себе, деградирует, теряет лицо и доверие со стороны окружающих. Читателю, жаждущему большей определенности, приведу характеристику (не определение!) личности, данную Флоренским:
“Личность же, разумеемая в смысле чистой личности, есть для каждого Я лишь идеал предел стремлений и самопостроения” (Флоренский П. А., 1914/1990, с. 80).
Флоренский отличает чистую личность от вещной, плотской личности, способной к “уподоблению” себя вожделению. Чистая личность уже отрешилась от “вещности” и способна к “отождествлению” себя любви. Мне кажется, что сегодня разделение на “чистых” и “нечистых” не составляет большого труда.
Далее Флоренский поясняет, что неукладываемость личности ни в какое понятие связана именно с творческим характером деятельности самосозидания: “... деятельность, по самому существу ее для рационализма непостижима, ибо деятельность есть творчество, т. е. прибавление к данности того, что еще не есть данность, и следовательно преодоление закона тождества” (там же, с. 80).
Я понимаю, что огорчу психологов и педагогов, сделавших личность своей профессией (несколько лет назад я насчитал в планах Российской академии образования много десятков тем, посвященных личности), но все же не могу удержаться, чтобы не привести отрезвляющий взгляд Флоренского на возможность рационального, если угодно, научного познания личности:
“Дать же понятие личности невозможно, ибо тем-то она и отличается от вещи, что, в противоположность последней, подлежащей понятию и поэтому “понятной”,
72
она “непонятна”, выходит за пределы всякого понятия, трансцендентна всякому понятию. Можно лишь создать символ коренной характеристики личности, или же значок, слово, и, не определяя его, ввести формально в систему других слов, и распорядиться так, чтобы оно подлежало общим операциям над символами, “как если бы” было в самом деле знаком понятия. Что же касается до содержания этого символа, то оно не может быть рассудочным, но лишь непосредственно переживаемым в опыте само-творчества, в деятельном само-построении личности, в тождестве духовного само-познания” (Флоренский П. А., 1990, с. 83).
Мне представляется, впрочем, что психологам и педагогам, заботящимся о личностном развитии, о личностно ориентированном обучении отчаиваться не надо. Хотя Флоренский отвергает возможность понятийного определения личности, он взамен открывает подлинную онтологию личности, онтологию личностных актов, что много ценнее выморочных коллекций личностных свойств и качеств, блуждающих по монографиям, диссертациям, диагностическим центрам... Даже беглое знакомство с ними заставляет вспомнить строчки Б. Пастернака:
 
О личностях не может быть и речи, На них поставим тут же крест.

Личность это не профессия, а призвание... Между прочим, поколение отечественных психологов 3060-х годов “отлынивало” от решения задач формирования нового человека. Уверен, что главной причиной этого была их порядочность и понимание того, что так замечательно выразил А. де Сент-Экзюпери: “Ты можешь все изменить. На бесплодной равнине вырастить кедровый лес. Но важно, чтобы ты не конструировал кедры, а сажал их семена”.
73
В заключение разговора о личности приведу собирательный психологический портрет «профессионала» в сфере неверия и недоверия портрет философствующего скептика, составленный философом и психологом Г. Г. Шпетом. Он в 1919 г. написал обширную статью «Скептик и его душа». Шпет, отдавал должное сомнению и его роли в критике здравого смысла, понимающего лишь то, что здраво. Подобная оценка напоминает высказывание Эмерсона: место занимаемое скептиком, лишь предверие храма. Скептик возводящий сомнение в принцип и пребывающий в скептицизме так и остается лишь в начале философии, как, впрочем, и любого другого дела. Приводимую ниже характеристику скептика можно рассматривать как ретроспективную психоаналитическую интерпретацию его душевного уклада и поведения, которой могли бы позавидовать психоаналитики профессионалы.
Согласно Шпету, начинания скептиков следует характеризовать как неудачу в философии, т. е. в любви к тому, что называется софией мастерством чистой мысли. Психологическое переживание неудачи выступает как некоторое «обобщение», придающие скептицизму видимость объективной теории с некоторого рода назойливым, но все же смыслом.
Смысл сомнения скептика состоит в его всеобщности. Это есть утверждение сомнения вообще, и как таковое оно есть, следовательно, утверждение всеобщей возможности сомнения. Это есть перспектива бесконечного повторения на всякое положительное суждение, s как общего, так и частного содержания, s одного и того же автоматического вопроса: а не может ли все-таки все обстоять совершенно иначе? Условием такого постоянного вопрошания является решительное непонимание того, чем знание отличается от мнения и замена акта мышления
74
темпераментом. Скептику свойственна и такая добродетель здравого смысла как публичная ложь.
Г. Г. Шпет ставит вопрос, где коренной источник смятения скептика? Не мятежность от избытка жизни есть этот источник, ибо его не может быть там, где на каждом шагу колебания, нерешительность, где по каждому вопросу имеется сомнение, но это и не погоня за общепринятой нормой для жизни, s если таковая и есть, то как личина, прикрывающая внутреннюю неутолимую тоску. Истинный источник глубинной этой тоски по безмятежности внутреннее волнение, причиной и предметом которого является неудача. Удача может сопровождаться мятежом, и тогда сам мятеж дорог тому, кого дарит удача. Мятущаяся душа мятется, ибо она кем-то отвергнута, она тоскует и мятется в своей отвергнутости и в своем уединении, но ее смятенность лишена торжества удачи, и есть смятенность ревности и зависти, от того-то она и упорствует в своем «искании» и пребывание в нем делает своим девизом и самоцелью. От того, как бы ни казалось это странным и неестественным, в душе скептика переплетается психология отвергнутого и разочарованного с психологией «начинающего». Ему дорого какое-то несбыточное «переживание», которое исцелит его в его разочарованности и послужит истинным «началом» какого-то нового глубокомыслия, не болезненного и беспокойного, а увлекательного, сладостного, необычного, сверхъестественного и сверхразумного.
Отвергнутый истиною скептик чувствует себя заброшенным в своем одиночестве и в нем рядом с затаенным чувством неудачи, как у всякого неудачника, развивается самомнение и надменность. Его самомнение развивается, с одной стороны, в желание, и даже страсть, принизить других. Он видит в них свои же недостатки, его воображение с любовью останавливается на их слабостях, он культивирует
75
в себе способность открывать их с первого взгляда, он беспокойно подозрителен и не верит их заявлениям о положительных целях, частичных достижениях и удачах; и если невозможно заподозрить их искренность, он видит наибольшее утешение в констатировании частичности их успехов, усиленно подчеркивая их слабость для достижения целого. Он сам довольствовался бы только целым, а не таким мелким и ограниченным крохоборством. Его непрерывно гложет одна упорная «энтимема»: что мне недоступно, то никому недоступно, но я правдив, другие обманывают, делают вид... И не я только должен воздерживаться от суждений, но всякий. Поистине отважным можно было бы назвать того скептика, который говорил бы думал только о себе, о своей неспособности. В действительности скептик признает всякое уничижение только по адресу другого, ибо это пища для его собственного самомнения, которое в нем самом, это с другой стороны, s развивается в подлинное, хотя и скрываемое тщеславие и высокомерие. Гегель отмечал, между прочим, характерность для скептика «субъективности и тщеславия сознания», в силу которого его собственное самоограничение превращается в решающий приговор. Действительно, безграничное высокомерие нужно для того, чтобы произнести фразу, которую Гегель вкладывает в уста скептика: для меня это истинно, мое ощущение, мое сердце для меня конечный критерий... Сомнение, которое должно свидетельствовать о тонком и остроумном мыслителе, заключает Гегель, есть только тщеславие и чистый вздор или вялость мысли, которая ни к чему прийти не может. Но Гегель, по-видимому, не учел той особой психологии неудачника, которая наиболее характерна для скептика и которая по эту сторону его самомнения обнаруживает себя в совсем особенном свете.
76
Сомнение скептика в чужой удаче, доходящее до отрицания и порицания всех успехов в чужой работе, сопровождается у него верою, s обратно, где есть эта вера, там есть скептицизм, s в существование совсем особых средств, радикально отличных от всех испытанных, снимающих завесу с совершенно исключительных тайн и дающих проникнуть в никому еще неведомые сферы. Нужно быть совершенно одаренным и исключительным существом, чтобы располагать этими средствами. Это мечтания слабого о силе, неудачника о внезапной удаче. Уверенность в существовании таких средств связывается у скептика с убеждением, что именно ему самому и суждено в будущем открыть эти средства. А до того времени, сам испытав неудачу, он считает своей обязанностью останавливать и предупреждать других о тщете их усилий, а также предостерегать против доверия к средствам, какими до сих пор располагало знание.
Г. Г. Шпет говорит о развитии у скептика своеобразного душевного уклада, который за отсутствием у него объективного содержания, фактически и составляет такое содержание. Это какая-то горькая и болезненная самоуверенность в возможности достигнуть невозможного, связанная с ревнивой завистью к каждому, серьезно пролагающему себе пути к познанию. Это неудачливость, связанная с мучительным розыском причины успеха у других, более удачно совершивших свое философское дело. Его собственная разочарованность в познании связана у него с всеобщим недоверием уже не к познанию как таковому, но и людям, и он хочет верить в чудо, которое призван совершить, в надежде поразить и покорить более удачных, как кажется ему «соперников». Всем этим само собою подсказывается направление, в котором можно специфицировать характеристику душевного уклада скептика. Как платоновский эрос психология удачного
77
познания, так скептицизм психология неудачного. Философ, по Платону, влюбленный. Скептика можно назвать неудачником в любви. Скептицизм мучения ревности отвергаемого истиною неудачного любовника.
Недоброжелательность скептика следует особенно еще подчеркнуть, не только как естественное последствие переживаемой обиды, неудачи и ревности, но также как фактор, который своеобразно определяет все поведение скептика. Пафос и риторика его бросающиеся в глаза признаки. Они, а не внутренняя сила заглушают в нем голос ревности и обиды неудачника, кажется, как будто его неудача им и не чувствуется, не задевает его и является подозрением, что самый порыв первоначальной любви был простым актом легкомыслия. Серьезного разочарования нет, ибо не было и серьезного акта.
Я извлек из замечательной статьи Г. Г. Шпета лишь небольшие отрывки, характеризующие душевный уклад философа скептика. Автор завершает свою статью замечанием, что проблемы внутренней растерянности скептической души вопрос первостепенной важности для нефилософов (1994. С. 117221). К сожалению, скептицизм свойственен и простым смертным.
Итак, душа скептика, его психологический облик и поведение в изображении Г. Г. Шпета оказались весьма и весьма неприглядными. Внутренняя растерянность и саморазрушение скептической души вызывает у окружающих сострадание, а поведенческие проявления раздражение и неприязнь, а то и более сильные отрицательные эмоции. Г. Г. Шпет не углублялся в младенческие или детские истоки недоверия, неверия, скептицизма, как это делали М. Клайн, Д. Винникот, Э. Эриксон. Но он указал на тот же корень скептицизма, что и психоаналитики. Это неудача, несоответствие мира ожиданиям, несоответствие полученного результата замыслам и планам. Скептическая
78
душа не склонна различать, является ли причина неудач внешней или внутренней, собственной. Шпет удержался (хотя, видимо, с трудом) от психиатрического диагноза крайних форм недоверия, который дал Э. Эриксон паранойя. За такой диагноз, данный в 1927 г. В. М. Бехтеревым И. В. Сталину гению зловещей недоверчивости и подозрительности, великий ученый в тот же день поплатился жизнью. (Счет параноидально недоверчивой власти к мысли Шпета накапливался еще целое десятилетие: его расстреляли в 1937 г.)
Разумеется, бывают и милые неудачники, вызывающие сочувствие и симпатию, например чеховский Епиходов тридцать три несчастья. Анализ корней базовых чувств доверия/недоверия и жизненных последствий, ими вызываемых, поучителен в том смысле, что показывает, сколь велика может быть роль сочувственного, по М. М. Бахтину, или симпатического, по А. С. Пушкину, понимания в межчеловеческих отношениях.
7. Вместо заключения
А теперь попробую выйти за пределы психологии, успокаивая себя тем, что в нашей стране прогресс слишком часто определяется тем, что каждый занят не своим делом. Когда речь идет о коррозии доверия в масштабах огромной страны, то наивно ожидать, что существует какая-то психологическая или другая отмычка, универсальное средство, с помощью которого можно было бы в одночасье поправить дело. Этого не в силах сделать ни психология, ни экономика, ни власть. Как восстановить доверие к девальвированному слову? Его быстрая деноминация невозможна, тем более, что еще далеко не изжита привычка не читать в слове, а искать, что просвечивает за ним. Как внушить доверие к бесталанному жесту, заменившему подвижничество и подвиг служения Отечеству? Да и надо ли? Здесь нужно даже не решение проблем, тем более не принятие решений, не суетливое реформаторство.
79
Нужна работа понимания (к покаянию мы оказались неспособными), которая дается значительно труднее. Понимание требует внутреннего такта и духовной мудрости. Я сомневаюсь, что власть готова к такой работе. Она не удовлетворяет критерию, сформулированному П. А. Столыпиным: “Только то Правительство имеет право на существование, которое обладает зрелой государственной мыслью и твердой государственной волей”. Едва ли нужно пояснять, что последняя представляет собой нечто большее, чем воля к власти или воля к деньгам. Беда России состоит в том, что развращенное и вороватое чиновничество генетически отторгает просвещение, образование и свысока относится к науке. Чиновники не доиграли в детстве, не прошли магическую стадию развития, поэтому имеют весьма скудное воображение. Они, как старый чеховский чиновник, никогда не ставили восклицательный знак и даже не подозревают, что за ним скрывается.
Образование и наука всегда оказываются первыми жертвами революционеров, бунтовщиков, реформаторов. Это действие своего рода чиновного инстинкта самосохранения. С. Э. Шноль приводит написанные в 1905 г. и актуальные сегодня слова создателя Московского народного университета А. С. Шанявского о том, что Россия коснеет в принудительном невежестве (1997, с. 30). А. Ф. Кони, выступая в поддержку создания университета, говорил: “... одно из главных несчастий нашей родины есть темнота народа, есть невежество общества. Эта темнота и невежество опасны не только потому, что ими оставляются без развития, без широкого полета удивительные дарования русского народа... Темнота и невежество отличаются двумя свойствами: отсутствием способности сомневаться и вследствие этого самонадеянностью” (там же, с. 33). Заканчивая свою речь, Кони призвал членов Государственного Совета “не ставить препон хорошему делу и отнестись к русскому человеку с тем же доверием,
80
с которым отнесся к нему Альфонс Станиславович Шанявский” (там же).
Эти взгляды разделял и Столыпин, который был счастливым и редкостным исключением из чиновного люда, включая и нынешний, извините за выражение, истеблишмент. В своем первом выступлении во Второй Государственной Думе в качестве Председателя Совета Министров Столыпин говорил о нравственных обязательствах Правительства, в частности, по указанию крестьянам законного выхода в их нужде, о неприкосновенности личности, о предоставлении рабочим и промышленникам необходимой свободы действий, о щадящем малоимущих налогообложении, об обязательности и общедоступности начального образования, о разнообразии типов средних учебных заведений и других актуальных задачах нашего сегодняшнего дня. Но главное состоит в том, что он понимал необходимость “обеспечения в государстве законности и укрепления в населении сознания святости и нерушимости закона” (1990, с. 3646). Мало этого. Он говорил:
“Сознавая необходимость приложения величайших усилий для поднятия экономического благосостояния населения, правительство ясно отдает себе отчет, что усилия эти будут бесплодны, пока просвещение народных масс не будет поставлено на должную высоту и не будут устранены те явления, которыми постоянно нарушается правильное течение школьной жизни в последние годы, явления, свидетельствующие о том, что без коренной реформы наши учебные заведения могут дойти до полного разложения” (там же, с. 44).
О науке П. А. Столыпин не говорил только потому, что даже в те трудные годы на нее никто не посягал. Речь Столыпина не была демонстрацией и театрализацией социального долга. Это была речь настоящего государственного мужа, который, помимо всего прочего, заботился о том, чтобы говорить на всем понятном (и давно забытом
81
хорошем русском) языке. Будь моя воля, я бы не принимал на государственную службу и не допускал бы к участию в выборах всех уровней, в том числе и президентских, лиц, не изучивших речи и стиль государственного мышления Столыпина.
Можно, конечно, посочувствовать нынешней власти. За прошедшие со времени речи Столыпина 95 лет россияне лучше не стали. Думаю, не стали и намного хуже. Они закалились, но пока не ожесточились. Их недоверие к власти, к чиновникам, к милиции, к армии, к судопроизводству, к банкам, к средствам массовой информации, к почте, к домоуправлению и т. д. и т. п. это нормальная, здоровая защитная реакция на хроническое, длящееся многие десятилетия вранье. Радует, пожалуй, лишь то, что ученики и родители продолжают верить учителям, которые столетиями несут свой крест, потеряв всякую надежду на признательность власти. Очень характерно, что вклад нашего учительства в освоение Космоса оценил только Конгресс США.
А между тем, еще в XIX веке великий хирург и педагог Н. И. Пирогов (18101881) писал, что все предпочитают говорить о школе как о “дочери общества”, копирующей его достоинства и недостатки, однако основное предназначение школы быть “матерью общества”. Школа сегодня действительно составляет ядерную часть будущего гражданского общества. Эта мысль, видимо, глубоко чужда нынешней власти, которая все делает для того, чтобы наша школа стала “падчерицей общества”. В России, как в дурном сне, все возвращается на круги своя. Но народ, который любит, абсолютно и безусловно верит М. Булгакову, Б. Окуджаве, В. Высоцкому, Е. Евстигнееву, М. Жванецкому, Е. Леонову, И. Смоктуновскому, М. Ульянову, не безнадежен. Как сказал Воланд: “... люди как люди. Любят деньги, но ведь это всегда было... Ну, легкомысленны... Ну, что ж... и милосердие стучится в их сердца...
82
обыкновенные люди... в общем, напоминают прежних... квартирный вопрос только испортил их...”
К этому все же хорошо бы добавить: заслуживают лучшей участи, а не очередного обмана в виде новых общечеловеческих ценностей или очередной мифической национальной идеи. Ее время от времени поручают разрабатывать прикормленным суетливым и нечистым на руку государственным интеллектуалам. Ничего, кроме очередного позора нации, от такой разработки ожидать не приходится. Интеллектуалам и их заказчикам хорошо бы вспомнить, что подлинные ценности имеют не только предметно-деятельностную, активистскую, но прежде всего смысловую природу:
 
Так вечный смысл стремится к вечной смене От воплощенья к перевоплощенью.

 
И. В. Гете

В нашем случае мы имели и пока имеем дело не со смысловыми фигурами и формами речи, а с фигурами демагогическими и риторическими, которые в 1927 г. точно уловил Г. Г. Шпет: “«план» на место композиции, «авантюра» на место «образа» фантазии, голая «возможность» («случай», «вероятность») на место реализуемой идеи, «мораль» и «проповедь» на место правды и т. д.” (1996. с. 134). Все это не способствует преодолению кризиса личного и овеществленного доверия.
За восемь десятилетий мы перебрали уже все возможные и невозможные “ценности”: электрификация, коллективизация, индустриализация, химизация, мир, война, кукуруза, целина, космос, всеобщая компьютеризация и другие виды сизифова труда. Сегодня на наши головы свалился свободный рынок. Не приходит в голову лишь то, что лежит рядом, чему действительно стоит помочь. Не хотим тратить на обучение и воспитание тратим на перевоспитывание. МВД по расходам давно переплюнуло образование, здравоохранение и науку вместе взятые. Это
83
тот случай, когда скупой и глупый платит не дважды, не трижды, а многократно. Чем не национальная идея поддержка становления и развития разнообразных форм образования, поддержка здравоохранения и интеграция всего общества на этой основе? А образованные и здоровые граждане России как-нибудь сами сообразят, в чем состоят их подлинные ценности. Заботясь об индивидуальной свободе, индивидуальных возможностях, индивидуальном успехе (это, между прочим, и национальные, и общечеловеческие ценности) они не забудут взрастившую их страну. Мы все помним, что Родина начинается с картинки в моем (а не в чужом) Букваре, а вовсе не с национальной идеи.
Нужно иметь не менее семи пядей во лбу, чтобы потакать националистам и фашистам, попустительствовать избиению студентов, толкнуть обездоленных стариков в объятия коммунистов, довести детей до беспризорничества, учителей и врачей до забастовок, ученых до эмиграции, солдат до голодной смерти, офицеров до самоубийства, при этом изображать выплату долга по пенсиям и зарплате как подвиги Геракла, да еще алкать любви и доверия. В России когда-то говорили, и советский опыт это подтвердил: если уничтожить всех сусликов в поле, то хлеб от этого все равно не вырастет. Наша власть поражена (или вооружена?) глухотой.
Если недостаточно авторитета П. А. Столыпина, сошлюсь на архитектора экономического возрождения Германии Л. Эрхарда, который считал неверным выведение целей образования человека из экономических императивов и потребностей. Такой подход, по его мнению, привел бы к опошлению и духовному оскудению, к прагматизму. Ну да ведь у нас свой путь. Мы никак не можем перейти от реформ к становлению форм. Прав был Н. А. Бердяев, говоря, что русский гений не гений формы. Чужой ум нам не указ. Мы свой собственный толком понять не можем. Кокетничаем своей непонятностью. Имеем
84
достаточные основания говорить о «всемирной отзывчивости русской души», ибо любое наше безобразие, действительно, отзывается во всем мире. Наша вера в Россию сродни первобытному легковерию. А те, кто уже не верит, могут по-карамазовски утешать себя тем, что все же есть по крайней мере один человек, который верит в Великую Россию. Кажется, этот человек президент. А народ... хоть “и жаждет веры... но о ней не просит” (Ф. Тютчев).
Вот так незаметно для себя я перешел к политике. Даже неловко напоминать, но политика есть искусство возможного, и она возникает там и тогда, где есть друг от друга независимые силы, признаваемые в их независимости, которую нельзя отменить и с которой необходимо считаться, чтобы добиваться своих целей. Именно так объяснял М. К. Мамардашвили, что такое политика, студентам (1997, с. 300). В нашем случае между правительством и народом “закрытый раппорт”, о котором писал К. Юнг, не получается, поэтому сегодня проблема доверия это проблема правительства и его институтов, а не народа. А наш легковерный народ все еще открыт к доверию, но он успешно учится отличать правду от лжи. Значит, становится независимой силой, с которой пора бы начать считаться.
В заключение выскажу свое мнение: доверие, как и понимание это благо, а недоверие всего лишь полезно, если оно не превращается в главный жизненный принцип. Уверен, что это мнение не оригинально, хотя и очень далеко от общепринятого. Замечательно о доверии сказал М. Лермонтов:
 
С души как бремя скатится, Сомненья далеко И верится, и плачется И так легко, легко...

85
Но эти слова поэт обращает не к человеку, а к Богу в стихотворении “Молитва”.
POST SCRIPTUM
Настоящий текст был написан в конце 1997 начале 1998 года. С тех пор не так много воды утекло, но все же появилось очередное Правительство. Оно уже просуществовало первые 100 дней. И за это время мы не услышали от молодого Премьера вранья. Его даже не смогли обнаружить купленные на 90% олигархами средства массовой информации, которые не преминули бы произнести булгаковское:
«Поздравляю вас, гражданин, соврамши!».
Случившееся, точнее, не случившееся еще не дает оснований для того, чтобы менять или смягчать написанный ранее текст. Но и не отметить это удивительное для России событие мне не позволяет воспитание. Закончу текст одесской сценкой, о которой рассказывал Л. О. Утесов. В трамвае пассажир спрашивает: «Я правильно еду? Мне нужно в Аркадию.» И слышит в ответ: «Сядь хотя бы туда лицом!». Посмотрим, повернется ли, наконец, правительство, куда надо. Все еще хочется верить!
19 августа 1998 г.
P. P. S. Спустя несколько дней оказалось: «Хотели как лучше, а получилось как всегда»!?
23 августа 1998 г.
P. P. P. S. Для того чтобы повернуться куда надо, нужно прежде всего иметь лицо.
25 января 2001 г.
86
ЛИТЕРАТУРА
Братусь Б. С. К проблеме человека в психологии // Вопросы психологии. 1997. № 5.
Бубер Мартин. Два образа веры. М.: Республика, 1995.
Ванье Жан. Депрессия // Московский психотерапевтический ж-л, 1997, № 4.
Выготский Л. С. Собр. соч.: В 6 т. М.: Педагогика, 19821984.
Гадамер Х.-Г. Актуальность прекрасного. М.: Прогресс, 1991.
Запорожец А. В. Избранные психологические труды. В двух томах. М.: Педагогика, 1986.
Зеньковский В. В. Психология детства. Екатеринбург: Деловая книга, 1924/1995.
Зинченко А. В. Ностальгия прерывность жизненных циклов: клинический анализ случаев. Диссертация Phd. Институт Сейбрук. США. 2001.
Зинченко В. П. Посох Мандельштама и трубка Мамардашвили. К началам органической психологии. М.: Новая школа, 1997.
Зинченко В. П. Живое знание. Самара: Сам. Госпед. ун-т, 1998.
Зинченко В. П. Очень субъективные заметки о психологической диагностике // Человек. 2001. № 1.
Знаков В. В. Самооценка правдивости и понимание субъектом честности // Психол. ж-л, 1993, № 5.
Знаков В. В. Индивидуальные различия понимания обмана в малом бизнесе // Психол. ж-л, 1994, № 6.
Кантор В. К. Артистическая эпоха и ее последствия // Метаморфозы артистизма. М.: РИК, 1997.
Кляйн М. Зависть и благодарность. Исследование бессознательных источников. СПб.: Б. С. К., 1997.
Корнилов А. А. Курс истории России XIX века. М.: Высшая школа, 1993.
87
Кривцун О. А. Эстетика. М.: Аспект Пресс, 1998.
Лакан Ж. Инстанция буквы или судьба разума после Фрейда. М.: Логос, 1997.
Лисина М. И. Общение, личность и психика ребёнка. М.: Московский психолого-социальный институт, 1997.
Мамардашвили М. К. Как я понимаю философию. М.: Прогресс, 1992.
Мамардашвили М. К. Картезианские размышления. М.: Прогресс, 1993.
Мамардашвили М. К. Лекции о Прусте. М.: Ad Marginem, 1995.
Мандельштам О. Соч.: в 2 т. Т. 2. М., 1990.
Мелетинский Е. М. Избранные статьи. Воспоминания. М., 1998.
Мильнер Б. З. Роль доверия в социально-экономическом развитии // Доверие ключ к успеху экономических реформ. М.: Ин-т экономики РАН, 1998.
Московичи С. Машина, творящая богов. М.: “Центр психологии и психотерапии”, 1998.
Обухов Я. Л. Символдрама и современный психоанализ. Харьков, 1999.
Ортега-и-Гассет Х. Размышления о «Дон Кихоте». М., 1997.
Плаус С. Психология оценки и принятия решений. М.: И-ИД Филин, 1998.
Рильке Р.-М. Ворпсведе, Огюст Роден, Письма, Стихи. М.: Искусство, 1971.
Розенгарт-Пупко Г. Л. Речь и развитие восприятия в раннем возрасте. М.: Изд-во АМН СССР, 1948.
Рубинштейн С. Л. Человек и мир. М.: Наука, 1997.
Скрипкина Т. П. Доверие к миру онтологический аспект // Психол. вестник, Ростов-на-Дону, 1997. Вып. 2.
Собкин В. С., Писарский П. С. Образование в мегаполисе. М.: Изд-во РАО, 1992.
88
Степанов Ю. С. Константы. Словарь русской культуры. М.: Школа “Языки русской культуры”, 1997.
Столыпин П. А. Речи. 19061911. Нью-Йорк: Телекс, 1990.
Тённис Ф. Общность и общество // Социологический журнал // 1998, № 3/4
Топоров В. Н. Миф. Ритуал. Символ. Образ. Исследования в области мифопоэтического. М.: Прогресс, 1995.
Ухтомский А. А. Избранные труды. Л.: Наука, 1978.
Флоренский П. А. Столп и утверждение истины. М.: Правда, 1990. Т. 1.
Флоренский П. А. У водоразделов мысли: Часть первая. М.:
Флоренский Павел, священник. Детям моим. Воспоминания прошлых дней и др. М.: Московский рабочий: 1992.
Хорни К. Недоверие между полами // Психол. ж-л, 1993, № 5.
Хьел Л., Зиглер Д. Теории личности. СПб, 1997.
Шноль С. Э. Герои и злодеи российской науки. М.: Крон-Пресс, 1997.
Шпет Г. Г. Философские этюды. М., 1994.
Шпет Г. Г. Сочинения. М., 1989.
Шпет Г. Г. Психология социального бытия. Москва Воронеж, 1996.
Эриксон Э. Идентичность: юность и кризис. М.: Прогресс, 1996.
Юнг К. Г. Моя деятельность психиатра // Прикладная психология и психоанализ. 1997, № 1.
Fukuyama F. Trust. The social Virtues and the creation of prosperity. N. Y., Free Press., 1996.
Heidegger M. Discourse on thinking. New-York: Harper and Row Publishers, 1986.
89
Salapatec Ph. Pattern perception in early infancy // Cohen C. B., Salapatec Ph. (eds.). Infant perception: from sensation to cognition. Vol 1 N. Y.: 1975 p. p. 365407.
Winnicot D. W. Playing and reality. London, New-York: Routledge, 1986.
90
СОДЕРЖАНИЕ
1. Ситуация и этимология
3

2. Коммуникативные корни и детский кризис чувства доверия
15

3. Вещные и природные корни чувства доверия
42

4. О возможных механизмах доверия
52

5. Иллюстрация: аффект и интеллект в игре
58

6. Культура доверия или тоска по личности?
66

7. Вместо заключения
78

Post Scriptum
86

Литература
87

91
«АКТУАЛЬНЫЕ ВОПРОСЫ ПСИХОЛОГИИ: НАСЛЕДИЕ И СОВРЕМЕННОСТЬ» В СЕРИИ ВЫШЛИ КНИГИ:*
1. РОССИЙСКОЕ СОЗНАНИЕ: ПСИХОЛОГИЯ, ФЕНОМЕНОЛОГИЯ, КУЛЬТУРА // Межвузовский сборник научных трудов. Самара, 1994. В настоящем издании представлены работы нескольких жанров: штудии (традиционное гуманитарное исследование), эссе, научная публицистика и документально-эмпирические анализы Российского сознания. Предлагаемый сборник, возможно, не только исследование, но и свидетельство переходного времени.
2. ПРОВИНЦИАЛЬНАЯ МЕНТАЛЬНОСТЬ РОССИИ В ПРОШЛОМ И НАСТОЯЩЕМ // Тезисы докладов I конференции по исторической психологии российского сознания (47 июля 1994 года), Самара, 1994.
3. АКОПОВ Г. В. СОЦИАЛЬНАЯ ПСИХОЛОГИЯ ОБРАЗОВАНИЯ. Учебное пособие, Самара, 1996. В учебном пособии обозначена новая предметная область научных знаний на стыке социальной, возрастной и педагогической психологии. Анализируются задачи и методы этого научно-прикладного направления. Основным предметом исследования является групповое сознание учащихся. Приведены результаты комплексного эмпирического исследования образовательных и профессиональных установок учащихся общеобразовательных школ, студентов инженерных и педагогических вузов. Дается описание фактов, закономерностей формирования и развития образовательных и профессиональных установок. Определены возможности организационного и информационного социально-психологического управления в системе образования. Прилагаются: инновационная программа курса психологии для высших учебных заведений; программа спецкурса по социальной психологии образования, а также соответствующий диагностический инструментарий. Пособие адресовано преподавателям и студентам факультетов психологии, социологии, социальной педагогики для использования в форме спецкурса или спец семинара после изучения базового курса социальной психологии, а также работникам учреждений и систем образования.
4. ВАРГА А. Я. СИСТЕМНАЯ СЕМЕЙНАЯ ПСИХОТЕРАПИЯ. Самара, 1996. Книга представляет курс лекций по семейной психотерапии, прочитанный в Самаре по программе, финансируемой Институтом «Открытое общество» (Фонд Сороса), директором Института профессионального
92
развития, профессором Варгой А. Я. Книга адресована студентам и преподавателям психологии и педагогики вузов, практическим психологам и всем интересующимся лицам. Книга издана при финансовой поддержке Института «Открытое общество».
5. ЯНЬШИН П. В. ЭМОЦИОНАЛЬНЫЙ ЦВЕТ. Эмоциональный компонент в структуре цвета. Самара, 1996. Книга написана психологом и посвящена интригующей проблеме влияния Цвета на человека. Подробно анализируются отечественные и зарубежные исследования о воздействии Цвета на эмоциональное и физиологическое состояние. Действие цвета имеет определенную семантическую структуру и подчинено закономерностям, понимание которых позволяет предсказывать реакцию человека на цвета в различных ситуациях. Монография охватывает широкий спектр психологической проблематики и может служить основой курса по цветопсихологии. Она рассчитана в первую очередь на специалистов и студентов-психологов, а также будет интересна врачам, дизайнерам, разработчикам рекламы и всем, кого увлекает загадка Цвета.
6. РОССИЙСКОЕ СОЗНАНИЕ: ПСИХОЛОГИЯ. КУЛЬТУРА, ПОЛИТИКА // Материалы II Международной конференции по исторической психологии российского сознания «Провинциальная ментальность России в прошлом и будущем» (46 июля 1997 года, Самара), Самара, 1997. В настоящем издании представлены статьи и тезисы докладов II Международной конференции по исторической психологии российского сознания «Провинциальная ментальность России в прошлом и будущем», которая является естественным продолжением I конференции по исторической психологии российского сознания (47 июля 1994 года, Самара) (см.: Российское сознание: психология, феноменология, культура.) Самара, 1994; Провинциальная ментальность России в прошлом и настоящем: Самара, 1994.)
7. ЭМОЦИОНАЛЬНАЯ САМОРЕГУЛЯЦИЯ. (Методическое пособие). Самара. 1998. В методическом пособии изложены теоретические основы эмоциональной саморегуляции, даны практические рекомендации по их использованию. Методическое пособие предназначено для студентов факультетов (кафедр) психологии педагогических вузов, а также может применяться в работе гражданских и военных психологов при подготовке и проведению мероприятий.
93
8. МЕТОДЫ ПРОФИЛАКТИКИ СУИЦИДАЛЬНОГО ПОВЕДЕНИЯ. Под общей редакцией: профессора Г. В. Акопова, профессора Н. И. Мельченко, доцента О. И. Ефимовой. Самара. Издательство Сам-ГПУ, 1998, 157 с. В научно-методической разработке рассматриваются теоретические и практические вопросы психологии суицидального поведения, обсуждаются результаты исследовательской работы, а также необходимые профилактические меры и особенности экстренного психологического консультирования; психологической работы с суицидентами, в том числе, в условиях военной службы. Работа адресована практическим психологам, студентам психологических факультетов и исследователям соответствующего направления.
9. МЕЩЕРЯКОВ Б. Г. ЛОГИКО-СЕМАНТИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ КОНЦЕПЦИИ Л. С. ВГОТСКОГО. В рабате критически анализируются и систематизируются практически все основные термины и понятия психологической концепции выдающегося отечественного ученого Л. С. Выготского. Особое внимание уделяется трудным для понимания положениям этой концепции. Построена оригинальная классификация форм поведения и психических функций, дополнена схема стадий психического развития ребенка. Предназначена для преподавателей психологии и педагогики, а также студентов факультетов и отделений психологии университетов и гуманитарных вузов.
ИЗДАНИЯ, КОТОРЫЕ МОЖНО ЗАКАЗАТЬ НА ФАКУЛЬТЕТЕ ПСИХОЛОГИИ САМАРСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО ПЕДАГОГИЧЕСКОГО УНИВЕРСИТЕТА:
10. ЗИНЧЕНКО В. П. ЖИВОЕ ЗНАНИЕ. Психологическая педагогика. Материалы к курсу лекций. Часть I. Самара: 1998. 216 С. Автор рассматривает психологические аспекты аксиологии образования. Основное внимание уделено составу живого знания, языкам, на которых оно существует, работе понимания. Вводятся представления о семиотике (когитосфере) и о месте человека в семиосфере. Высказаны соображения о месте образования среди главнейших сфер человеческой деятельности. Предложение метафора духовного роста человека. Ее раскрытие и обоснование будет представлено во II части книги. Предназначена для преподавателей психологии и педагогики, работников образования, учителей, интересующихся психологией, и студентов факультетов и отделений университетов и педагогических вузов.
11. ЗНАКОВ В. В. ПОНИМАНИЕ В ПОЗНАНИИ И ОБЩЕНИИ. Самара. 1998. 188 С. В монографии изложены результаты теоретического и экспериментального анализа понимания как междисциплинарной проблемы. Представлены различные определения понимания, описаны основные научные направления его исследования. Проанализированы условия необходимые для возникновения у субъекта понимания познавательных
94
и коммуникативных ситуаций, а также четыре формы, в которых появляется данный психологический феномен. Особое внимание уделено психологическому анализу сходства и различия понятий «познание», «мышление», «понимание», «знание», «взаимопонимание», «межличностное понимание». Книга предназначена для психологов, социологов, философов и всех тех, кто интересуется проблемой понимания.
12. ЗИНЧЕНКО В. П. ПСИХОЛОГИЯ ДОВЕРИЯ. Самара. 1999. Автор брошюры психолог рассматривает различные аспекты проблемы доверия: ситуация и этимология, коммуникативные, вещные и природные корни возникновения глубокого (базисного) чувства доверия (недоверия); некоторые психологические механизмы этого чувства. Специально рассматривается доверие в игре (на примере игры чемпиона мира и компьютера). В разделе культура доверия значительное внимание уделено психологии личности. Предназначена для преподавателей гуманитарных дисциплин, а также для студентов факультетов и отделений психологии университетов и гуманитарных вузов.
13. ПСИХОЛОГ В ЗДРАВООХРАНЕНИИ: ВОПРОСЫ ДИАГНОСТИКИ, КОРРЕКЦИИ И СУПЕРВИЗИИ. Самара. Изд-во Сам ГПУ, 1999. 189 С. Под общей редакцией профессора Н. И. Мельченко, профессора Г. В. Акопова. В книге рассматриваются методологические и практические проблемы работы психолога в здравоохранении: цели и задачи медицинского психолога, его статус в лечебном учреждении, специфика психологической практики в различных областях медицины. Освещаются основные аспекты современной психодиагностики и психотерапии. Излагаются методические основы применения супервизии в деятельности медицинского психолога. Издание адресовано врачам, практическим психологам, студентам психологических факультетов.
14. СОДЕРЖАНИЕ И ФОРМЫ ПРИОБЩЕНИЯ ПОДРАСТАЮЩИХ ПОКОЛЕНИЙ К ТВОРЧЕСКОМУ И КУЛЬТУРНОМУ НАСЛЕДИЮ НАРОДА. Симонова Н. М., Привалова В. М., Самара, Сам ГПУ, 1999. 130 С. Книга посвящена 200-летию со дня рождения А. С. Пушкина и выпущена к Международному научному форуму А. С. ПУШКИН И КУЛЬТУРА «А. С. Пушкин и российское историко-культурное сознание». Провинциальная ментальность настоящем и будущем. В работе содержатся материалы проведения развивающих занятий с учащимися старших классов на подготовительном отделении факультета психологии. Основной замысел книги заключается в рассмотрении возможности диалогического активного приобщения молодежи к
95
культурному наследию на примере осмысления и понимания творчества А. С. Пушкина. Может быть полезна для учителей средней школы, педагогов дополнительного образования и др.
15. А. С. ПУШКИН И РОССИЙСКОЕ ИСТОРИКО-КУЛЬТУРНОЕ СОЗНАНИЕ. ПРОВИНЦИАЛЬНАЯ МЕНТАЛЬНОСТЬ РОССИИ В ПРОШЛОМ, НАСТОЯЩЕМ И БУДУЩЕМ. // Материалы III Международной конференции по исторической психологии российского сознания. (1719 мая 1999 года. Самара) Ежегодник Т. 5, вып. 1, 2, Самара.
16. АКОПОВ Г. В. РОССИЙСКОЕ СОЗНАНИЕ: Историко-психологические очерки. Самара: Издательство Сам ГПУ, 1999. 74 С. Настоящее издание объединяет статьи по проблемам исторической психологии российского сознания, ранее частично опубликованные в сборниках «Российское сознание: психология, феноменология, культура» (Самара, 1994); «Провинциальная ментальность России в прошлом и настоящем» (Самара, 1997). Актуальность обсуждаемых в книге идей не снята новейшей историей России; их контаминация способствует лучшему пониманию множественности ликов России, интеграция ее противоположных образов, формированию конструктивного согласия экстремально ориентированных адептов того или иного взгляда на Россию. Книга рекомендуется представителям социально-гуманитарных наук, студентам факультетов психологии, а также всем интересующимся проблемами российского сознания.
17. БРУШЛИНСКИЙ А. В., ПОЛИКАРПОВ В. А. МЫШЛЕНИЕ И ОБЩЕНИЕ (2-е доработанное издание). Самара: Самарский дом печати, 1999. С. 128. С позиций субъективно-деятельностной концепции С. Л. Рубинштейна, его учеников и последователей впервые проанализирована теория диалогизма, созданная М. М. Бахтиным. Раскрыты сильные и слабые стороны этой теории. В данном контексте впервые проведено систематическое экспериментальное исследование универсального «механизма» мышления субъекта анализ через синтез в процессе диалогического решения задач. Для такого исследования разработана (и успешно в нем применена) оригинальная методика экспериментов. Книга адресована психологам, философам, филологам, социологам и студентам-старшекурсникам соответствующих специальностей.
18. ШКУРАТОВА И. П. ДИАГНОСТИКА МОТИВАЦИИ МЕЖЛИЧНОСТНОГО ОБЩЕНИЯ. Методическое пособие / Под ред. Лабунской В. А. 28 С. Тест ММО разработан на основе методики репертуарных решеток
96
Дж. Келли. Пособие рассчитано на студентов, слушающих спецкурс «Диагностика межличностных отношений», но может быть использовано и как руководство по применению разработанного автором теста для диагностики мотивации межличностного общения (ММО). Пособие включает теоретическую часть, посвященную рассмотрению мотивации межличностного общения и методам ее диагностики, и практическую часть, содержащую краткое описание способов обработки и интерпретации экспериментального материала, полученного с помощью теста ММО. Пособие содержит в приложении бланк теста, инструкцию для испытуемого и ориентировочный список мотивов, помогающий выполнить тестовое задание. Тест ММО может применяться для диагностики мотивации общения в семейной, деловой и дружеской сферах. Он очень хорошо подходит для индивидуального и семейного консультирования.
19. ШКУРАТОВА И. П. РУКОВОДСТВО ПО ПРИМЕНЕНИЮ РЕПЕРТУАРНОГО ТЕСТА ДЖ. КЕЛЛИ ДЛЯ ДИАГНОСТИКИ МЕЖЛИЧНОСТНЫХ ОТНОШЕНИЙ. 35 С. Методическое пособие по спецкурсу «Диагностика межличностных отношений». / Под ред. Лабунской В. А. 40 С. В данном пособии содержится краткое изложение способов обработки и интерпретации модифицированного варианта репертуарного теста Келли. Данная модификация направлена на выявление характера отношений испытуемого к лицам из ближайшего окружения, а также на определение структуры личностных конструктов и их семантический анализ. Большая часть предлагаемых приемов обработки и интерпретации основана на 20-летнем опыте работы автора с данной методикой. В пособии дается описание трех направлений обработки репертуарного теста Келли, каждое из которых является самостоятельным и может применяться независимо от других. Пособие рассчитано на студентов дневного отделения факультета психологии, слушающих спецкурс «Диагностика индивидуальных особенностей общения» и представляет собой руководство по применению теста Келли.
20. СОПОВ В. Ф. ПСИХОЛОГИЯ РАЗРЕГЕНИЯ КОНФЛИКТА В СПОРТИВНОЙ КОМАНДЕ. 40 С. Рецензенты: доктор психологических наук, профессор Г. В. Акопов (Сам ГПУ), кандидат медицинских наук, доцент В. П. Посохов (СГУ) Методическое пособие для тренеров, менеджеров спортивных команд и спортивных психологов. В методическом пособии раскрываются психологические закономерности и анализируются причины возникновения и развития конфликта. Даются конкретные рекомендации по методам реализации конфликта в спортивной команде и по профилактике стресса у тренеров и менеджеров спортивных команд. Методическое
97
пособие предназначено для студентов институтов физической культуры, тренеров и менеджеров спортивных команд, руководителей спортивных клубов, спортивных психологов.
21. СОПОВ В. Ф. ПСИХОЛОГИЧЕСКАЯ ПОДГОТОВКА К МАКСИМАЛЬНОМУ СПОРТИВНОМУ РЕЗУЛЬТАТУ. 75 С. Современные психотехнологии. Рецензенты: доктор психологических наук, профессор Г. В. Акопов, доктор педагогических наук, профессор В. М. Минияров. В настоящем издании рассматриваются актуальные проблемы психологической подготовки высококвалифицированных спортсменов, обсуждаются специфические психологические особенности спорта высших достижений, предлагаются оригинальные авторские методики психологической подготовки. Материалы книги обобщают уникальный 30-летний опыт автора как профессионального спортивного психолога, предваряют собой монографию по теории и методике психологической подготовки в спорте. Книга предназначена для специалистов спорта, тренеров, менеджеров команд, спортивных психологов, а также для студентов, аспирантов и преподавателей институтов физической культуры.
22. СОДЕРЖАНИЕ, ФОРМЫ, МЕТОДЫ СОЦИОКЛУБНОЙ РАБОТЫ ПО МЕСТУ ЖИТЕЛЬСТВА (из опыта работы подросткового центра «Куйбышевский» г. Самара), 166 С. 1999. Методический сборник «Из опыта работы Подросткового центра «Куйбышевский» создан на основе обобщения двухлетнего опыта работы коллектива педагогов и психологов энтузиастов в деле воспитания подрастающего поколения. Это фундаментальный труд, в котором представлен всесторонний анализ деятельности Центра и даны квалифицированные рекомендации по созданию аналогичных воспитательных учреждений для подростков и юношества. Сборник освещает правовую основу функционирования Центра, демонстрирует структуру связей Центра с государственными и общественными организациями, раскрывает многообразие форм его работы с молодежью, а также содержит описание принципов психологической работы с подростками. В тексте сборника и приложениях информация сконцентрирована в удобных для использования диаграммах и матрицах. Теоретические положения подтверждаются обильным практическим материалом из опыта работы Центра, методические разработки тщательно сконструированы. В целом следует отметить, что все материалы сборника составлены таким образом, чтобы максимально повысить эффективность их применения. Данный
98
методический сборник представляет ценность как система инструктивных материалов по организации работы подростковых центров и может быть рекомендован к использованию широким кругом специалистов соответствующего профиля.
23. СИДОРОВ А. Г. ВВЕДЕНИЕ В ФОРМАЛЬНУЮ ЛОГИКУ. Учебное пособие.
Самара: Издательство Сам ГПУ, 2000, 126 с. В пособии реализуется программа общего курса формальной логики, который соответствует требованиям государственного образовательного стандарта для высшей школы и отражает многолетний опыт его использования автором. Цель издания повысить мыслительную культуру студентов, сочетая положения абстрактной теории Аристотеля с практической логикой (конкретными, значимыми ятя человека проблемами). Работа состоит из введения и двух частей. Во введении приводится исторический очерк развития логической мысли, анализируется специфика предмета логики, даются методические рекомендации по освоению элементов древней науки. В теоретическом разделе излагается авторский курс лекций; формулируется система вопросов, предполагающих самоконтроль и обобщение знаний обучающихся. Практическая часть включает задачи традиционного характера и комплекс заданий занимательной логики, тематику докладов и рефератов. Материал пособия позволяет не только совершенствовать природные возможности правильно мыслить, ной оценивать способности мыслить нестандартно. Издание адресуется студентам вузов, а также всем, кто желает иметь некий интеллектуальный остов, развивать собственное логическое мышление, постигать культуру логосферы.
24. ЯНЬШИН П. В. ВВЕДЕНИЕ В ПСИХОСЕМАНТИКУ ЦВЕТА. Учебное пособие Самара: Изд-во Сам ГПУ, 2000. 162 с. Учебное пособие предназначено для студентов психологических факультетов. В нем в сжатой форме излагается предмет психосемантики цвета, понимаемый автором как исследование семантической структуры цветового значения. Эмпирической областью психосемантики цвета является разнообразная феноменология взаимодействия цвета с целостным субъектом, начиная с психофизиологических реакций и феноменов влияния эмоционального состояния на восприятие цвета, вплоть до структуры цветового значения как сложноиерархизированной семантической системы. Помимо теоретических и методологических положений психосемантики цвета учебное пособие содержит богатый эмпирический материал по проблеме и будет интересен широкому кругу специалистов.
99
25. ВОЛОВ В. Т., СОПОВ В. Ф., КАПЦОВ А. В. ПСИХОЛОГИЧЕСКИЙ МОНИТОРИНГ В ДИСТАНЦИОННОМ ОБРАЗОВАНИИ. Монография. Самара: Издательство Самарского государственного педагогического университета: 2000 г. С. В монографии рассматривается ряд психологических проблем современного образования и, в частности, дистанционного. Авторы предлагают собственную мотивационно-ориентированную модель образовательного пространства, выдвигают гипотезу о существовании рекреативной функции образовании, выделяют в образовательной деятельности специфические актуальные отрезки. В монографии излагаются подходы к психотехнологиям и организационным методам формирования мотивационной сферы студентов, основанным на опыте обучения в экстремальных видах деятельности, с целью постижения ими конкретного максимального профессионального результата в одной из сфер деятельности. В монографии представлены результаты разработки новых методов исследования мотивации студентов, апробации усовершенствованных и адаптированных тестов мотивации. Предлагается впервые схема-модель мотивационных типов личности, вводится понятие “сфера физической активности”. Представленные в монографии идеи, модели, психодиагностические методики могут быть с успехом использованы всеми, кто занимается вопросами теории и методики образования, психологами разрабатывающими новые психодиагностические методики, психологами и психотерапевтами ведущими НИР в области профессиональной адаптации, педагогами и организаторами образования, аспирантами и студентами психологических специализаций.
26. ЯРУШКИН Н. Н. ПРАВОВАЯ ПСИХОЛОГИЯ Учебное пособие Самара: Издательство Самарского государственного педагогического университета: 2000 г. С.
В учебном пособии отражена очень важная, но пока еще малоисследованная область научных знаний по правовой психологии. Анализируются задачи, стоящие перед данным разделом юридической психологии. Рассматриваются психологические закономерности правовой социализации личности, социально-психологические факторы формирования правосознания, а так же психологические механизмы правоприменительного поведения. На основе использования принципов системного подхода убедительно показано влияние индивидуальных психологических особенностей личности и ее микро- и макро социума на правовую социализацию, состояние правового сознания и регуляцию правоприменительного и девиантного поведения личности. В пособии использованы научные разработки известных современных специалистов в области юридической, социальной, возрастной психологии и психологии
100
личности, а также результаты научных исследовании самого автора. Пособие включает в себя необходимые для успешного освоения курса материалы: программу, тематический план, курс лекций, план семинарских занятий, экзаменационные вопросы.
Пособие адресовано преподавателям и студентам факультетов психологии, социологии, социальной педагогики, юридических факультетов для использования в форме спецкурса или спец семинара после изучения базовых курсов по социальной и юридической психологии, а также работникам системы образования и специалистам правоохранительных органов.
27. ДУБОВЫЙ ЛЕОНИД МИХАЙЛОВИЧ МАКАГОВ ЮРИЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ ЛЕКЦИИ ПО ПСИХОЛОГТЛИ ТРУДА Учебно-методическое пособие. Самара: Издательство Сам ГПУ, 2000, 185 С. В пособие объединены материалы по психологии труда и инженерной психологии, в которых рассматриваются вопросы повышения эффективности, надежности и безопасности труда в различных видах трудовой деятельности. Авторы сделали достаточно успешную попытку в своей работе восполнить нехватку учебно-методической литературы по указанному предмету. Пособие рекомендуется для студентов вузов, слушателей курсов повышения квалификации и практических работников производства.
28. ПСИХОЛОГИЧЕСКОЕ И СОЦИАЛЬНО-ПЕДАГОГИЧЕСКОЕ ОБЕСПЕЧЕНИЕ РАЗВИТИЯ ЛИЧНОСТИ РЕБЕНКА В СИСТЕМЕ СОВРЕМЕННОГО ОБРАЗОВАНИЯ. Тезисы докладов и сообщений научно-практической конференции. Самара, 911 ноября 1999 г., / Под общей редакцией к. псх. н. Т. Н. Клюевой; к. псх. н., доц. В. Э. Пахальяна. Самара: Издательство Сам ГПУ факультет психологии, 2001, 138 С.
29. СБОРНИК МАТЕРИАЛОВ. 2-ой Российской конференции по экологической психологии. (Москва, 1214 апреля 2000 г.) / Под ред. В. И. Панова. М. Самара: Изд-во Сам ГПУ, 2001. 201 с. В материалах сборника 2-й российской конференции по экологической психологии, состоявшейся 1214 апреля 2000 г. в Психологическом институте Российской Академии образования (Москва) публикуются тексты выступлений докладчиков, прозвучавшие на разных секциях, а также статьи поступившие в процессе подготовки сборника. Программа конференции включала работу 11 секций. Цель конференции заключалась в том, чтобы обсудить современное состояние и перспективы эколого-психологических исследований в российской психологической науке и практике, психологические аспекты влияния на
101
развитие и здоровье человека разных средовых факторов (социальных, информационных, образовательных и др.), проблемы диагностики и формирования экологического сознания, а также экспертизы катастроф. В работе конференции приняли участие 225 человек.
30. КАРАБАНОВА О. А. ПСИХОЛОГИЯ СЕМЕЙНЫХ ОТНОШЕНИЙ. Учебное пособие. САМАРА: ИЗДАТЕЛЬСТВО СИОКПП, 2001, 122 С. В учебном пособии рассматриваются проблемы генезиса, развития и функционирования семьи как целостной системы в единстве ее структурно-функциональных компонентов. Рассматриваются основные характеристики супружеских отношений (характер эмоциональных связей, ролевая структура семьи, особенности общения, сплоченность). Описаны особенности гармоничных и дисгармоничных семей. Особое внимание уделено родительско-детским отношениям и проблеме воспитания детей в семье. Обсуждается проблема эмоциональных отношений родителей и детей, включая специфику материнской и отцовской любви, тип привязанности ребенка, основные параметры типа семейного воспитания. Учебное пособие адресовано студентам психологических и педагогических вузов, специалистам, работающим с семьями практическим психологам, педагогам, социальным работникам, а также родителям.
31. ОДАРЕННОСТЬ: РАБОЧАЯ КОНЦЕПЦИЯ: Ежегодник Российского психологического общества: Т. 8, вып. 1: Материалы 1 Международной конференции, (13 октября 2000) Отв. ред. проф. Д. Б. Богоявленская, проф. В. Д. Шадриков. Самара: Москва: Изд-во РПО, 292 с. Рабочая концепция одаренности возникла как результат коллективной работы ведущих ученых в данной области. Обмен мнениями между ними и практиками, которые непосредственно заинтересованы в проведении этой концепции в жизнь состоялся в рамках 1 Международной конференции «Одаренность: рабочая концепция», проходившей в Самаре 13 октября 2000 года на базе Самарского муниципального университета Наяновой и Самарского государственного педагогического университета, а также Социопсихологического центра Департамента образования Самарской области. Предлагаемый читателю выпуск «Ежегодника» содержит материалы данной конференции.
102
* * *
АДРЕС ДЛЯ ЗАЯВОК
на издания и корреспонденцию факультет психологии Самарского государственного педагогического университета
443009, САМАРА, а/я 11887
FAX (8462) 320-009
E-mail: [email protected]
103
Утверждено на заседании ученого совета факультета психологии от 6 октября 1999 года, протокол № 2.
 

“АКТУАЛЬНЫЕ ВОПРОСЫ ПСИХОЛОГИИ: НАСЛЕДИЕ И СОВРЕМЕННОСТЬ”
Редакционно-издательская коллегия
НАУЧНО-ИЗДАТЕЛЬСКИЙ СОВЕТ
АСМОЛОВ АЛЕКСАНДР ГРИГОРЬЕВИЧ
БРУШЛИНСКИЙ АНДРЕЙ ВЛАДИМИРОВИЧ
ЗИНЧЕНКО ВЛАДИМИР ПЕТРОВИЧ
ЗНАКОВ ВИКТОР ВЛАДИМИРОВИЯ
КАРПОВА НАТАЛЬЯ ЛЬВОВНА
КОЛЬЦОВА ВЕРА АЛЕКСАНДРОВНА
КЛИМОВ ЕВГЕНИЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ
ЛЯУДИС ВАЛЕНТИНА ЯКОВЛЕВНА
МЕДВЕДЕВ ВЛАДИМИР МИХАЙЛОВИЧ
МИНИЯРОВ ВАЛЕРИЙ МАКСИМОВИЧ
САВИЦКАЯ ЕЛЕНА МАТВЕЕВНА
СВЕНЦИЦКИЙ АНАТОЛИЙ ЛЕОНИДОВИЧ
СИМОНОВА НАДЕЖДА МИХАЙЛОВНА
ШКУРАТОВ ВЛАДИМИР АЛЕКСАНДРОВИЧ
ШОРИН ВЛАДИМИР ПАВЛОВИЧ
ЯРУШКИН НИКОЛАЙ НИКОЛАЕВИЧ
ОРГАНИЗАЦИОННО-ИЗДАТЕЛЬСКИЙ СОВЕТ
БУРАНОК ОЛЕГ МИХАЙЛОВИЧ * председатель
ВОЛЧКОВА АЛЛА АЛЕКСАНДРОВНА
ЕФИМОВА ОЛЬГА ИЛЬИНИЧНА
ЗЕЛЕНКИН МИХАИЛ ГРИГОРЬЕВИЧ
ЛАВШУК ЗИНАИДА ФЕДОРОВНА
МЕЛЬЧЕНКО НАТАЛЬЯ ИГОРЕВНА
ПЕШКОВА ЛАРИСА ВЕНИАМИНОВНА
РАССАДИН ВЛАДИМИР ИВАНОВИЧ
САНЧУГОВ ВАЛЕРИЙ ИВАНОВИЧ
САЛЬНИКОВА ВЕРА ПЕТРОВНА
ЧЕРЕВАТЕНКО ИВАН НИКОЛАЕВИЧ
ФЕДЮНИНА НАТАЛЬЯ ВЕЧЕСЛАВОВНА
РЕДАКЦИОННО-ИЗДАТЕЛЬСКИЙ СОВЕТ
Акопов Гарник Владимирович * главный редактор
Привалова Вера Михайловна * зам. главного редактора
Добровольская Людмила Яковлевна * секретарь
Привалов Михаил Германович * компьютерная верстка
Пандази Надежда Ивановна * корректор
Арсланов Эдуард Борисович * типографская верстка
104
Зинченко Владимир Петрович
Психология доверия
Издательство СИОКПП
Лицензия ИД № 04563, выдана 20.04.2001
443084, САМАРА, ул. Нововокзальная, 213
Факультет психологии СамГПУ
443099, г. Самара, ул. Максима Горького, 65/67
Подписано в печать 20.07.2001. Формат 60x84/32
Бумага офсетная. Гарнитура Тип-Таймс.
Объем 3,15 усл. н. л. Тираж 2000 экз. Заказ 302
Отпечатано в типографии ООО «Офорт» 443068, г. Самара, ул. Межевая, 7

Доверие как социально-психологическое явление

Ростовский государственный педагогический университет
СКРИПКИНА Татьяна Петровна
19.00.05 - социальная психология
Автореферат диссертации на соискание ученой степени доктора психологических наук
ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА РАБОТЫ
Радикальные социальные преобразования, происходящие в реформируемой России, породили социальную нестабильность, сопровождаемую резким разрушением устоявшихся норм и стереотипов, острым кризисом системы ценностей, обусловленным противоречивостью перехода от социоцентрической системы ценностей к персоноцентрической, увеличением числа "степеней свободы" для выбора себя и свое" жизни каждым конкретным индивидом. Многие не в состоянии справиться с таким выбором и потому добровольно отказываются от полученной долгожданной свободы, стремясь обратно "в несвободу" (Э.Фромм). Для множества людей это оборачивается утратой чувства личностной целостности, идентичности, утратой ощущения себя субъектом своих действий и поступков (Г.М.Андреева, 1997), что порождает кризис доверия, обнаруживаемый на всех уровнях социально-психологических отношений. В таких условиях особенно важным оказывается поиск способов и средств, которые могли бы оказаться полезными не только в деле адаптации к новым условиям жизни, но и в деле сохранения личностной целостности и аутентичности.
Многие отечественные исследователи отмечают (КА.Абульхано-ва-Славская, 1991; Г.М.Андреева, 1997; А.Г.Асмолов, 1990; Б.С.Братусь, 1997, 1998; В.П.Зинченко, 1992; В.П.Зинченко, Е.Б.Моргунов, 1995, К.А.Муздыбаев, 1983, 1998; В.А.Петровский, 1992 и др.), что реализация целостного подхода к личности сопровождается активным изучением ценностных, сложно-эмоциональных и смысло-жизненных (интегративно-психологических) феноменов, таких как милосердие, сострадание, любовь, надежда и т.п.
Современный этап развития психологической науки характеризуется переходом от исследований, "закованных" в жесткие рамки естественнонаучной методологии, четко очерченного пространства психических явлений, "вписывающихся" в нее, в сторону выявления и изучения различных феноменологических характеристик психического. К их числу можно отнести явления человеческой свободы, рефлексии, духовности, нравственности и др. К таким явлениям относятся вера и доверие, столь на долгое время изгнанные из психологического тезауруса.
Как отмечает П.Н.Шихирев (1993) современная психологическая наука при всем разнообразии имеющихся подходов и школ еще долго не
будет в состоянии полноценно решать экзистенциальные проблемы личности, если будет продолжать отказываться от исследования феномена веры, моральных переживаний и доверия. Логика развития самой психологической науки обуславливает поиск ответа на вопросы, что такое доверие, каковы его механизмы, закономерности формирования и какие функции оно выполняет в жизни человека. Каждая личность, делая свой выбор, исходит из оснований собственной веры и доверия. В этой связи изучение проблем социальной психологии доверия становится социально значимой задачей.
Несмотря на наличие социального заказа на изучение доверия и потребностей отечественной психологии в анализе данного феномена, до последнего времени доверию не только было отведено второстепенное место, но и его психологический смысл был упрощен и сведен к некоторому одномерному представлению о нем. Анализ работ как отечественных, так и зарубежных авторов показал, что в различных направлениях психологической науки речь шла о трех самостоятельных областях, где доверие чаще всего называлось в качестве условия существования какого-либо другого явления: это доверие к миру (Т.Говир. 1992; Э.Эриксон, 1967, 1968 и др.), доверие к другому (К.А.Абульханова-Славская, 1981; А.И-Доицов, 1984;И.С.Кон, 1973,1984; М.Ю.Кондратьев, 1987;А.А.Кроник, Е.А.Кроник, 1989; В.Н.Куликов, 1976, 1978; В.А.Лосенков, 1974; А.В.Мудрик, 1981; Л.А.Петровская, 1982; Б.Ф.Поршнев, 1971; А.У.Ха-раш, 1987, 1988;С.Джурард, 1959; 1971; С.Джурард, 1987; М.Доич, 1968; Дж.Хоманс, 1961; Б.Кемплер, 1973; К.Роджерс, 1986; Дж.Роттер, 1980; В.Свап, 1982; П.Экей 1974; Т.Ямагиши, 1987, 1988, 1989 и др.) и доверие к себе (Д.Бразерс, 1991; А.Бандура, 1977; А.Менеггети, 1992; Ф.Перлз, 1995; К.Роджерс, 1994; Э.Шостром, 1992 и др.). Кроме такого подхода к изучению доверия оно традиционно рассматривается как составляющая других видов отношений (Л.Я.Гозман, 1987; И.С.Кон, 1973; И.С.Кон, В.А.Лосенков, 1974; М.Ю.Кондратьев, 1987;Е.А.Хорошилова, 1984идр.) и как самостоятельный вид общения (В.С.Сафонов 1978, 1981). Реже ему придается статус "самостоятельного" отношения, но и в этом случае оно не наделяется собственными психологическими характеристиками (Куликов В.Н. 1978; Б.Ф.Поршнев, 1970, 1971).
Анализ психологических исследований также показал, что доверие трактуется некоторыми исследователями (Д.Бразерс, 1991; Т.Говир, 1992; Дж.Роттер, 1971;Б.Мьюир, 1994; Л.Райсман, 1966;Э.Эрискон. 1967,1968;
Т.Ямагиши, 1986 и др.) как установка или система установок (аттитю-дов) по отношению к социальному миру и к самому себе. Такой подход является необходимым, но не является достаточным, так как он не позволяет "схватить" смысловые оттенки данного феномена.
Из проведенного анализа следует, что доверие не представлено как самостоятельный социально-психологический феномен в отечественной психологии. В зарубежной психологии доверие иногда выступало в качестве самостоятельного предмета анализа, однако, чаще всего изучались его различные ситуационные и динамические особенности, в связи с другими феноменами межличностного взаимодействия и общения, а собственно психологические характеристики доверия как самостоятельного социально-психологического явления оставались за рамками анализа. При этом различные аспекты, фрагменты доверия как в отечественной, так и в зарубежной психологии изучались обособленно: доверие к другому было включено в социально-психологический анализ; доверие к себе выступало предметом психотерапевтических и психокоррекционных процедур; доверие к миру рассматривалось как базовая установка личности. Но как целостное, социально-психологическое явление доверие остается неизученными до настоящего времени.
Несмотря на обнаруженные противоречия в изучении феномена доверия, можно сделать вывод о том, что оно является более фундаментальным- явлением, чем кажется на первый взгляд, что его психологическая сущность позволяет полнее осмыслить способы связи человека с миром, закономерности освоения того культурного пространства, внутри которого человек только и может обрести свою родовую человеческую сущность и в то же время оставаться самостоятельным истинным "субъектом жизни" (С.Л .Рубинштейн), а не субъектом "отчужденной активности" р.Фромм).
Определение онтологического статуса доверия как самостоятельного социально-психологического феномена ставит задачу выбора системы понятий и категорий, посредством которых могли быть вычленены содержание, виды, источники формирования, характеристики проявления и функции изучаемого явления. Но данная задача оказалась трудно решаемой в контексте социальной психологии не только потому, что в ней не обсуждаются такие вопросы, но и потому, что при описании доверия она использует его как явление, не имеющее собственных психологических характеристик. Поэтому нам пришлось обратиться к работам, накопленным в области различных направлений философской антропологии.
Перед нами встала задача, осмыслить, какая реальность стоит за психологическим понятием "доверие" и философской категорией "веры". Реализация данного замысла предполагала привлечение работ по философской этике, где доверие стало самостоятельным предметом исследования на общетеоретическом уровне (В.Вичев, 1978;В.К.Калиничев, 1971; Б.А.Рутковский, 1967; Я.Янчев, 1968 и др.); философских исследований, посвященных изучению родовой по отношению к доверию категории -веры (М.Т.Андрющенко, 1992; М.Бубер, 1995; В.Р.Букин, Б.А.Ерунов, 1974; Б.П.Вышеславцев, 1994: В.Г.Галушко, 1994; В.И.Губенко, 1975; Д.И.Дубровский, 1983;Е.А.Евстифеева, 1984; А.К.Козырева, 1968, 1971; П.В.Копнин, 1974; Г.А.Мишкинис, 1989; В.И.Носович, 1970; Д.М.Угри-нович, 1986; С.Л.Франк, 1992 и др.); философских исследований в области различных направлений философской антропологии (работы представителей мировой классической философии: Н.А.Бердяев, 1990; М.Бубер, 1989; Г.Гегель, 1977; А.Камю. 1990,1989; И.Кант, 1964:С.Кьеркегор, 1993, 1994; Ф.Ницше, 1990; Ортега-и-Гассет, 1991; П.Рикер, 1995; Ж.Сартр, 1990; Л.Фейербах, 1955; И.Г.Фихте, 1905; Ф.Шеллинг. 1908; Л.Шестов, 1995; А.Шопенгауэр, 1988; Р.У.Эмерсон, 1992 и др., а также философские исследования современных авторов: П.П.Гайденко, 1992; Э.Гарен, 1965; А.Геррес, 1997; П.С.Гуревич, 1993; К.М.Долгов, 1990; Б.В.Емельянов, А.И.Новиков, 1995; А.М.Лобок, 1997; М.Мамардашвили, 1У90, 1995; Б.Рассел, 1993 и др.
Анализ этой литературы привел к выводу о том, что доверие является самостоятельной относительно независимой формой веры, в основе которой лежит акт отношения.
Кроме этого оказалось, что вскрыть собственно психологический смысл и сущность явления "доверия" можно лишь путем дедуктивного анализа, опираясь на положения, сформулированные многими современными отечественными авторами о целостном взаимодействии человека с миром в единой системе, единой онтологии (Ф.Е.Василюк, 1984; Л.Я.Дорфман, 1993;В.Е.Клочко, 1991; А.Н.Леонтьев, 1975; Д.А.Леонть-ев, 1989; С.Л.Рубинштейн, 1976 и др.).
Таким образом, проведенная предварительная работа позволила наметить теоретико-методологический подход к изучению доверия как социально-психологического явления, основанный на идеях' М.Бубера и других авторов о существовании двух типов веры; идеях С.Л.Рубинштейна и А.Н.Леонтьева о взаимопроникновении человека в мир и мира в человека; на тезисе о том, что механизмом объединения субъекта и объекта доверия в единую систему является одновременная обращенность человека в себя и в мир (М.Мамардашвили); на положении о том, что у человека в каждый момент времени существуют одновременно две конкурирующие психологические позиции или две установки: социальная и личностная (К.А Абульханова-Славская, Г.М.Андреева, А.Г.Асмолов, С.Л.Рубинштейн, Э.Эриксон); на отечественной теории отношений (В.Н.Мясищев) и установок (А.Г.Асмолов, Н.И.Сарджвеладзе, Д.Н.Узнадзе, П.Н.Шихирев, В.А.Ядов); на теоретических положениях понимания личности как субъекта активности и субъекта жизни (К.А.Абульха-нова-Славская, Б.С.Братусь, А.В.Бругллинский, В.А.Петровский). Эти методологические положения легли в основу рассмотрения доверия как социально-психологического феномена.
Предмет исследования: условия возникновения, закономерности функционирования, характеристики проявления и функции доверия как социально-психологического явления. Основная цель исследования: провести теоретический и эмпирический анализ доверия как самостоятельного социально-психологическою явления. К гипотезам исследования относятся следующие предположения: 1) доверие является видом веры; в социально-психологическом плане доверие представляет из себя самостоятельный вид установки-отношения, сущность которого представлена соотношением меры доверия к миру и меры доверия к себе; 2) доверие к миру, к себе и к другим людям или сторонам бытия является единым социально-психологическим феноменом, имеющим сходные условия возникновения, характеристики проявления и закономерности функционирования; 3) основными условиями возникновения отношения доверия являются ситуативная актуальная значимость той части мира, с которой индивид намеревается вступить во взаимодействие и оценка ее как безопасной (надежной); 4) в каждом акте общения всегда присутствует определенное количество или мера доверия, без чего оно становится лишь транслированием содержания какого-либо текста; оно выступает также исходным условием позитивности межличностных отношений, без чего отношения становятся контрсуггестивными, конфронтационными; 5) до-верие к другому - явление, имеющее относительно самостоятельный социально-психологический статус; различные виды межличностного доверия порождаются соотношением меры доверия к себе и к конкретному другому у обоих взаимодействующих субъектов, чем обуславливается
7
порождение межличностных феноменов, фоновым условием существования которых является доверие или его отсутствие; 6) существует рефлексивный феномен субъектности - доверие к себе, проявляющийся в наличии отношения к собственной субъектности как значимой для личности; 7) доверие к себе имеет относительно самостоятельный статус, абсолютизация доверия (недоверия) к себе ведет к аномальному функционированию личности; 8) человек в каждой конкретной ситуации адресует разным сторонам действительности и самому себе разное "количество" доверия; основными формально-динамическими характеристиками доверия являются мера, избирательность и парциальность.
Первая теоретическая задача: провести анализ философской категории веры и этической категории доверие и выявить существование содержательных различий между явлениями веры и доверия, если таковые имеются. Вторая теоретическая задача: очертить пространство существования доверия как самостоятельной формы веры. Третья теоретическая задача: на основе анализа психологических исследований определить условия возникновения, характеристики проявления, закономерности функционирования и функции доверия. Четвертая теоретическая задача: на основе анализа отечественных и зарубежных социально-психологических исследований определить место и роль доверия в общении и межличностных отношениях и построить теоретическую модель межличностного доверия. Пятая теоретическая задача: на основе теоретического анализа имеющихся в различных направлениях философии и психологии работ, посвященных изучению субъектности человека, обосновать существование относительно самостоятельного субъектного феномена личности -доверия к себе и построить его теоретическую модель.
Постановка и решение теоретических задач предопределила и перечень эмпирических задач исследования: а) эмпирически выявить и содержательно описать критерии и индикаторы доверия к другому; б) эмпирически обосновать, что формально-динамическими характеристиками доверия являются мера, избирательность и парциальность; в) эмпирически проиллюстрировать, что различные феномены межличностных отношений фоновым условием существования которых является доверие (недоверие), порождаются различными сочетаниями меры доверия к себе и меры доверия к конкретному другому у взаимодействующих субъектов; г) эмпирически обосновать существование феномена доверия к себе как относительно самостоятельного явления; д) выявить наличие связей доверия к себе с другими внутриличностными образованиями; е) проиллюстрировать паттерны абсолютизации доверия и недежды к себе как аномальный способ функционирования личности.
В связи с поставленными задачами объект исследования оказался разноплановым: во-первых, поставленные теоретические задачи предполагают, что объектом исследования должны выступить различные теоретические тексты, посвященные сложившимся взглядам на проблему веры и доверия как в психологии, так и в других антропологических науках, где вера и доверие явились предметом анализа, а также взглядам на личность как субъекта активности, на сущность и условия межличностных отношений и общения в социально-психологических исследованиях; во-вторых, постановка и решение эмпирических задач предполагали участие в исследовании разнородного контингента испытуемых, также выступивших в качестве объекта исследования - это школьники, студенты РГПУ, учителя школ, мастера производственного обучения г. Ростова-на-Дону, представители других профессий (всего более 700 человек).
В работе использовались теоретические и эмпирические методы исследования: основной теоретический метод исследования - это интерпретация и реинтерпретация различных философских и психологических текстов, направленная на осмысление сущности изучаемого явления. Среди эмпирических методов исследования использовались как авторские процедуры: составление психосемантического портрета объекта доверия, опросник выявления причин доверия к другому, опросник, направленный на рефлексивный анализ доверия к себе в различных сферах жизни), так и стандартизированные, адаптированные к задачам исследования методы: опрос, беседа, наблюдение, модифицированный вариант методики В.Г.Щур, модифицированный вариант шкалы уровня доверительного общения (В.С.Сафонов), контен-анализ сочинений, метод экспертных оценок, опросник УСК (Е.Ф.Бажин, Е.А.Голынкина, А.М.Эт-кинд), методика исследования самоотношения (С.Р.Пантилеев), методика измерения уровня самореализации личности (Ю.А.Алешина, Л.Я.Гоз-ман, Е.М.Дубовская). использовался также метод психологического анализа литературного произведения. Статистическая обработка данных производилась с помощью методов параметрической и непараметрической статистики, факторного и корреляционного анализа.
Теоретическая значимость и научная новизна выполненного исследования состоит в том, что а) разрабатываемый подход, заключающийся
в осмыслении доверия как фундаментального условия взаимодействия человека с миром, может служить основой для развития направления изучения целостного человека "продолженного" в мир и постоянно соотносящего себя с ним, что может стать одним из направлений разрабатываемых социальной психологии личности; б) проведен философско-психо-логический анализ категории вера и этической категории доверие, что стало основанием для осмысления доверия как самостоятельной формы веры, имеющей социально-психологическую природу; в) разработан и обоснован принцип анализа функционирования доверия с позиций одновременной обращенности человека в себя и в мир, в котором проявляется тенденция человека одновременно соответствовать себе и миру и при этом оставаться суверенным субъектом активности; г) выявлено, что основными условиями возникновения доверия являются актуальная значимость той части мира, с которой субъект намеревается вступить во взаимодействие и оценка ее как безопасной (надежной); д) предложен принцип изучения доверия к другому с точки зрения соотношения меры доверия к себе и меры доверия к другому > взаимодействующих субъектов; е) теоретически обосновано и эмпирически подтверждено, что несоответствие меры доверия к себе и к конкретному другому у взаимодействующих субъектов порождает феномены межличностного взаимодействия, фоновым условием существования которых является доверие или его отсутствие (дружба, влияние, авторитетность, кооперативность, зависимость, вражда и некоторых других), что, в свою очередь, позволило выделить и содержательно описать виды межличностного доверия ж) выделено и обосновано существование субъектного феномена личности - доверия к себе, имеющего лишь относительно самостоятельный статус, построена его теоретическая модель и определены функции; з) показано, что абсолютизация доверия (недоверия) к себе ведет в аномальному способу функционирования личности; и) выявлены и описаны эмпирические корреляты доверия к себе как субъектного образования личности, к числу которых относятся' уверенность в себе, независимость ценностей и поведения, способность спонтанно выражать чувства, самоуважение, самопринятие, саморуководство, интернальность в области достижений и некоторые другие; к) сформулированы и описаны функции доверия как социально-психологического явления.
Практическая значимость диссертационной работы состоит в том, что установленные в ней условия возникновения, закономерности функ-ционирования и характеристики проявления доверия как социально-психологического явления позволяют полнее осмыслить способы связи человека с миром, понять механизмы взаимопроникновения человека в мир и мира в человека, что могло бы стать основанием для значительной перестройки способов, средств и методов педагогического воздействия и влияния взрослых (учителя, родителя, воспитателя) на воспитуемых с точки зрения подлинно гуманистических позиций.
Представленный в диссертации подход к изучению доверия как социально-психологического явления служит основанием для дальнейшей разработки и последовательного воплощения предложенных идей в практику психологической помощи путем конструирования новых технологий и специальных тренинговых процедур для работы с людьми разных возрастов, направленных на расширение представлений личности о собственных возможностях, в сочетании с гармонизацией отношений личности к себе, к миру и другим людям. Реализация данной цели является базовым основанием для составления специальной программы, направленной на психологическое обеспечение квалифицированной помощи людям, испытывающим трудности в самостоятельной постановке важнейших жизненных задач и нахождении способов их решения, исходя из ценностных представлений личности о себе. Однако, полное воплощение такого обеспечения требует значительно больших усилий, чем возможно предпринять в одной работе. Несмотря на это, в настоящее время получены первые результаты диагностической и коррекционной работы, направленной на выбор субъектом общения в соответствующей ситуации меры доверия к миру и к себе.
Полученные теоретические и эмпирические сведения могут стать основой для разработки ряда спецкурсов, посвященных различным аспектам психологии доверия. , ^
На защиту выносятся следующие положения:
1. Доверие есть форма веры, представляющая в социально-психологическом плане самостоятельный вид установки-отношения к миру и к себе, сущность которого представлена в соотношении меры доверия к миру и меры доверия к себе. Основными условиями возникновения доверия являются актуальная значимость объекта доверия и оценка его как
беЗОПаСНОГО.
2. Доверие - единый феномен, имеющий, в предельно обобщенном виде, сходные формально-динамические характеристики, условия возникновения, закономерности порождения и функционирования, независимо от того, в какой сфере жизни человека он проявляется - по отношению к чувственно данным образам качественно разнообразного мира или по отношению к сверхчувственной реальности (идеалам, символам культуры, авторитетному мнению, другому человеку, самому себе).
3. Основными формально-динамическими характеристиками доверия как относительно самостоятельного социально-психологического феномена являются мера, избирательность и парциальность.
4. Доверие к различным сторонам мира и доверие к себе не существуют изолированно друг от друга и являются относительно самостоятельными формами доверия. Уровень доверия к миру и доверия к себе находятся в состоянии подвижного равновесия.
5. В каждом акте общения всегда присутствует определенное количество или мера доверия, без чего оно становится лишь транслированием содержания какого-либо текста; оно выступает также исходным условием позитивности межличностных отношений, без чего отношения становятся контрсуггестивными, конфронтационными.
6. Соотношение меры доверия к себе и меры доверия к другому у взаимодействующих субъектов порождает различные виды доверия, которые, в свою очередь, определяют феноменологию межличностного взаимодействия.
7. Социально-психологическим критерием возникновения межличностного доверия выступает ориентация субъекта испытывающего отношение доверия на взаимность (соответствие) комплекса индикаторов, основными из которых являются: позитивность принятия, способность к децен-трации, значимость обсуждаемой информации.
8. Существует относительно самостоятельный феномен - доверие к себе, проявляющийся в наличии отношения - установки к собственной субъектное(tm) как значимой для личности.
9. Доверие к себе имеет статус относительно самостоятельного психологического явления. Абсолютизация любого из полюсов (доверия-недоверия) к себе ведет к аномальному функционированию личности.
Апробация работы. Материалы диссертационного исследования докладывались и обсуждались на VII съезде общества психологов СССР (Москва, 1989), на Всероссийских научных конференциях по психологии (Москва, 1995, 1996; Ростов-на-Дону, 1997), на заседании лаборатории
"Личность и общение" ПИ РАО, (Москва, 1990), на научно-практической конференции "Психология - перестройке народного образования" (Москва, 1990), на 1 съезде практических психологов РФ (Москва. 1994), на межвузовских конференциях (Вологда, 1989; Куйбышев, 1989; Улан-Удэ, 1 990), на X психолого-педагогических чтениях вузов юга России (Ростов-на-Дону, 1991), на XIV, XV, XVI научно-практических конференциях вузов юга России (Карачаевск, 1995; Туапсе, 1996; Волгоград, 1997), на III годичном собрании Южно-Российского отд. РАО (1996), на методологических семинарах и на заседаниях кафедр психологии и социальной и педагогической психологии Ростовского-на-Дону госпедуниверситета (1987-1997), на заседании методологического семинара кафедры социальной психологии Ростовского-на-Дону госуниверситета (1998).
Диссертация состоит из введения, трех глав, заключения, списка литературы (438 источника, из них 84 на английском языке) и приложений. Основное содержание диссертации отражено на 371 странице, содержит 9 таблиц и 1 график.
СОДЕРЖАНИЕ РАБОТЫ
Глава I "Проблема доверия: междисциплинарный подход", содержит филоеофско-психологический анализ доверия как этической категории морали, анализ философской категории вера и ее соотношения с понятием доверие, а также выявление контекстов, внутри которых фигурирует проблема доверия в отечественной и зарубежной психологии.
Доверие как самостоятельное явление в отечественной науке изучалось только в философской этике, где имеются весьма немногочисленные исследования (В.Вичев, Б.Ф.Поршнев, Б.А.Рутковский, Я.Янчев и др.). Предметом этического анализа является определенный аспект, связанный с взаимоотношениями людей, отражающих их нравственную сторону. Традиционное отнесение доверия к этическим категориям морали послужило тому, что доверие и в психологии стали рассматривать лишь в связи с общением людей, благодаря чему онтологические рамки феномена были сужены.
В отечественных исследованиях социологического плана проблема доверия как самостоятельная не ставилась. Оно называлось как условие существования некоторых феноменов межличностного взаимодействия, таких как авторитетность, принуждение, влияние и т.п. (Ю.В.Киселев, В.Д.Комаров, Ю.П.Степкин, М.П.Семенов, Б.Ф.Поршнев и др.).
Анализ философской категории вера показал, что работы русских философов посвящены в основном религиозным аспектам веры, а понятия вера и доверие употреблялись ими чаще всего как синонимы (Б.П.Вышеславцев, Вл.Соловьев, С.Л.Франк, и др.).
Анализ работ, отечественных авторов советского периода показывает, что в отечественной философской науке сложилась парадоксальная ситуация, заключающаяся в том, что практически все авторы указывая на полифункциональность, интегративность феномена веры, связывая ее со всеми основными структурами субъективной реальности человека (познавательными, ценностными, эмоционально-волевыми, преобразующими), чаще всего вычленяли для анализа лишь гносеологический аспект. При этом авторы не ставили специальной задачи и не искали достаточных оснований для различения веры и доверия как двух разных реальностей (А.Д.Александров. М.Т.Андрющенко. Ю.Ф.Борунков, В.Р.Букин, БА.Еру-нов, В.И.Губенко, Е.А.Евстифеева, А.К.Козырева, П.В.Копнин, В.И.Носович, ЛА.Смирнов, АА.Старченко, Д.М.Угринович, Г.В.Щербакова и др.).
В зарубежной философии феномен веры наиболее продуктивно изучался представителями герменевтики, лидеры которой П. Рикер и Х-Г Гадамер существенно расширили понимание феномена веры.
Анализ показал, что понимание сущности веры кардинально изменилось в последние годы. Появились работы, как отечественных, так и зарубежных исследователей, в которых феномен веры рассматривается как целостное явление имманентно присущее человеку и выполняющее фундаментальные функции в процессах социализации и обеспечения целостности восприятия личностью собственного бытия.
Современная трактовка данной категории исходит из того, что термин "вера" употребляется в нескольких значениях и потому его собирательный смысл недостаточен. Отмечено, что в этой связи в англоязычной культуре употребляется два термина, "faith" - вера и "belief - вера, которые употребляются как понятия, отражающие разную реальность. В настоящее время такая точка зрения становится все более общепризнанной: авторы выделяют две формы веры, указывая на терминологическую бифуркацию, различающую эти формы веры, в некоторых языках. Одна форма веры (обычно ее называют косвенной) проявляется как рефлексия по поводу какой-то деятельности или ее результата. Вторая форма веры, является подлинной верой, потому что она означает "достоверность особого порядка, не доказуемую обычным рациональным путем" (В.Г.Галушко).
Среди зарубежных исследователей М.Бубер также указывает на двойственный характер веры, выделяя два образа или типа веры, которые изначально строятся на психологически разных основаниях: одна форма веры основана на состоянии соприкосновения или отношения к чему-то как к истине, вторая - основана на акте принятия какого-то содержания за истину. При этом состояние соприкосновения с объектом (или партнером) есть близость, которая предполагает принципиально неустранимую дистанцию. Акт же признания истины тоже первоначально предполагает дистанцию между субъектом и объектом, но здесь зарождается отношение, которое может перерасти в чувство слияния.
В целом анализ показал, что основываясь на современных пред- -ставлениях о формах веры, можно провести водораздел между верой и доверием как двумя различными формами веры, ибо в их основании лежат психологически разные акты. В основе доверия лежит специфическое, отношение субъекта к объекту, представленное субъекту как определенное переживание, предшествующее акту взаимодействия и предполагающее принципиальную неотождествляемость S и О веры. Подлинная вера связана с актом принятия чего-то за истину без достаточного основания, что потенциально предполагает устранимость дистанции между S и О веры и их отождествление, в отличие от доверия, где это принципиально невозможно. Поэтому подлинная вера возможна только в отношении сверхчувственной реальности, в отличие от доверия, которое возможно как в отношении сверхчувственных объектов, так и в отношении различных объектов предметной реальности. Доверие всегда предшествует акту взаимодействия с различными сторонами мира. Итак, доверие можно рассматривать в качестве специфической самостоятельной формы веры, которая имеет социально-психологическую природу и в качестве психологического феномена проявляется не только в сфере общения.
М.Бубер указывает также на то, что вера возможна не только по отношению к внешним объектам. Для человека она возможна и по отношению к себе и связана с особым состоянием психики человека, которое он обозначает формулой "верю, что могу". Таким образом, существует явление, которое можно обозначить как доверие к себе.
Поскольку в теоретической психологии такой феномен не выделялся, мы обратились к наиболее известным философско-антропологи-ческим теориям с целью выявления того предметно-понятийного поля, внутри которого возможно осмысление такого явления. В истории философской мысли проблема доверия человека к себе прямо не ставилась. Исключение составляет этико-философское эссе американского философа - идеалиста, основоположника трансцендентальной школы Р.У .Эмерсона.
Было высказано предположение, что идея существования явления доверия к себе и поиск ее оптимальной меры контекстуально заложены в стремлении многих мыслителей, решить проблему соотношения между естественными и нравственными устремлениями человека. Анализируя взгляды различных мыслителей на данную проблему, мы ориентировались на "векторы" развития философско-антропологической мысли выделяя два ведущих направления, представители которых по-разному решали вопрос о соотношении родовой и индивидуальной сущности человека.
Первое направление связано с системами философских взглядов И.Канта, И.Фихте, Ф.Шеллинга, Г.Гегеля и Л.Фейербаха. Несмотря на все различия в философских взглядах названных авторов их объединяет идея обращенности к богу, к Абсолюту, в котором они видят разрешение противоречия двойственности природы человека.
На смену социоцентрической парадигме, пришла философия индивидуализма (антропоцентризма), которая наиболее ярко представлена в философии М.Штирнера, А.Шопенгауэра и Ф.Ницше. Известно, что творческая деятельность Ф.Ницше совпала с идеей богоутраты, что было осмыслено философом как вседозволенность, связанная с провозглашением человека богом для самого себя. Таким образом, противоположную линию развития философской мысли, связанную с идеей абсолютизации индивидуального в человеке, можно проинтерпретировать как идею, связанную с абсолютизацией доверия к себе.
В целом анализ истории развития философской мысли показывает, что абсолютизация доверия к себе (как индивидуального начала в человеке) приводит к отчуждению человека от своей родовой человеческой сущности, в то время как абсолютизация противоположного полюса, т.е. недоверия к себе, ведет к отчуждению человека от самого себя.
Первая попытка выхода из философского тупика была предпринята главным предшественником/экзистенциализма С.Кьеркегором. При осмыслении антиномии индивидуальной и родовой сущности человека он переходит на другой категориально-понятийный уровень анализа, перенося акцент на анализ внутренней жизни человека и выдвигая принцип субъективности. С.Кьеркегор вводит в философский оборот категории -выбора и возможности.
Философия С.Кьеркегора подготовила почву для смены предметно-понятийного поля_рассмотрения человека, которая произошла в XX веке, когда философия становится подлинно антропоцентрической и человек впервые осмысливается как источник активности, источник отношения к миру и к самому себе. Экзистенциализм не был однородным направлением философии. Каждый из его представителей внес в понимание сущности человека собственный вклад.
Экзистенциальная философия не только изменила категориально-понятийный аппарат, перенеся центр своего анализа в субъективный мир человека. Она изменила и логику развития мысли. Разными философами в качестве меры, ограничивающей свободу (которую можно трактовать как меру доверия к себе) выбирались разные основания: выбор (у Сартра), ответственность;^ Ортеги), долженствование (у Аббаньяно), творчество (у Камю)
Поиску критериев меры человеческой свободы посвящено творчество русских философов Серебряного века, в чьих работах содержались черты экзистенциализма. Наиболее яркими представителями экзистенциализма в России начала века считаются Н.А. Бердяев и Л.Шестов. которыми в качестве наиболее актуальных были поставлены проблемы "внутренней свободы", человеческого самоопределения и самодетерминации. И все же религиозная традиция русской культуры повлияла на взгляды русских экзистенциалистов, заставляя их обращаться к идее божественного, понимаемой как "высшее этическое" (Л.Шестов), и как "соборность" духовно объединяющая людей (Н.Бердяев).
Проведенный анализ позволил выдвинуть предположение, что хотя явление доверия к себе и не было отрефлексировано представителями философской антропологической мысли, контекстуально оно заложено в виде поиска соотношения между родовой и индивидуальной сущностью человека.
В целом, анализ позволил придти к выводу, что словом "вера" в русскоязычной культуре обозначаются разные явления. Это и послужило основанием для выделения современными авторами различных форм веры. Таким образом, современные представления о существовании по крайней мере, двух видов веры, позволили развести понятия подлинной веры и доверия как отражающие разную реальность и осмыслить доверие как специфическую форму веры, представленную как акт одновременного отношения человека, к внешнему миру и к самому себе.
Дальнейший анализ работы посвящен психологическим контекстам, внутри которых доверие стало объяснительным принципом других психологических явлений. В социально-психологических исследованиях проблема доверия затрагивалась, прежде всего, при изучении социально-психологического внушения (В.М.Бехтерев, Л.П.Гримак, А.С.Кондратьева, В.С.Кравков, В.Н.Куликов, Г.К.Лозанов, В.Н.Мясищев, К.К.Платонов, И.Е.Шварц и др.). В ряде исследований, посвященных социально-психологическим аспектам авторитетности, отмечается роль доверия как условия подлинного авторитета и лидерства (М.Ю.Кондратьев, РЛ.Кричевский, Ю.П.Степкин и др.). Роль доверия отмечалась в контексте проблемы значимых других (В.Н.Князев, А.А.Кроник, Е.А.Хоро-шилова, А.У.Хараш, Н.Б.Шкопоров и др.). Доверие называлось первым и исходным условием существования феномена дружбы (И.С.Кон, В.А.Лосенков, Л.Я.Гозман, А.В.Мудрик, И.С.Полонский и др.). Выделялся специфический вид общения - доверительное общение (В.С.Сафонов). Выявлялась роль и специфика доверительных отношений и доверительного общения на различных стадиях онтогенетического развития личности (И.А.Джидарьян, А.В.Мудрик, В.Э.Пахальян, Т.П.Скрипкина). Рассматривалась роль доверия в межличностных отношениях (Л.Я.Гозман, Н.Н.Обозов) и выявлялись стадии его развития в общении и взаимодействии людей (А.У.Хараш). Доверие изучалось как важнейший феномен внутригрупповых отношений в рамках концепции деятельностно-го опосредствования (Л.Э.Комарова). Доверие занимает ключевое место при анализе поведения индивидов в сложных ситуациях взаимодействия, в частности, при изучении межличностных конфликтов (А.И.Донцов, Н.Н.Обозов). Доверие называлось как массовое явление, присутствующее в больших социально-психологических общностях, и как один из феноменов межгруппового взаимодействия (В.С.Агеев, А.Н.Сухов). Таким образом, доверие как бы присутствовало при рассмотрении всех основных направлений исследования социальной психологии - психологии групп, психологии общения и межличностных отношений и при межгрупповом взаимодействии. Анализ показал: происходила своего рода редукция, заключающаяся в том, что другие психологические феномены осмысливались через понятие доверия, в то время как психологическая сущность самого доверия как самостоятельного социально-психологического явления оставалась не выясненной.
" В отличие от отечественных исследований, в зарубежной социальной психологии доверие - предмет исследования многих авторов, рабо-
18 . -
96
тающих в рамках различных направлений, которые придают важнейшее значение социальным аспектам доверия, считая, что базовое доверие - стержневой элемент социального и психологического благополучия индивида (П.Говир).
Пионерами в области изучения доверия в зарубежной социальной психологии были С.Джурард и П.Ласкау, которыми доверие было отреф-лексировано как явление, связанное с самораскрытием.
Наибольшим количеством работ изучение доверия представлено в теориях обмена (Г.Хоманс, А.Голднер, М.Уорси, Г.Хан, К.Джифин и Б.Паттон, И.Олтмен и О.Тейлор). Традиция берет начало с изучения взаимодоверия в диадах, где участники заранее знакомы друг с другом (Е.Бие-ненсток, Ф.Бонакич, К.Кок, Р.Эмерсон, М.Гилмор, ТЛмагиши, Б.Марковски, Д.Виллер, Т.Паттон и др.). Затем изучалась роль доверия в обмене ничем не связанных участников (Р.Шислер, Дж.Орбелл, Р.Давес и др.) К началу 90-х годов сложилось две традиции в изучении роли доверия в сотрудничестве. Первая связана с процессом обобщенного обмена. Один из наиболее авторитетных исследователей роли доверия в системах обобщенного обмена, Т.Ямагиши соединил доверие с теорией цели. Обе теории показали, что степень доверия - первичный фактор для долговременной взаимосвязи людей.
Второе направление исследований связано с изучением социальных выборов (социальных дилемм; (М.Доич). С 70-х г. это направление стало традицией (Р. Албанес, Д.Флит, К.Кок, В.Строуб, Б.Фрей, Д.Робин, Э.Юлиан, Ч.Харпер, Д.Мессик, М.Бревер, В.Страуб, Б.Фрей, ТЛмаги-ши). Обобщение этих исследований свелось к разработке теории сетей обмена (К.Кок, Р.Эмерсон, Т.Ямагиши Д.Марковски, Д.Виллер, Т.Паттон, Дж.Стотли др.). Основная проблема в исследованиях этого направления заключалась в поиске взаимосвязей между доверием и сотрудничеством.
В настоящее время существует целый ряд исследований, посвященных специальному изучению вопроса о взаимодоверии (Дж.Олкок, Р.Дз-вис, Дж.Фокс, П.Гиер, Г.Марвел, Е.Амес, С.Каори, Т.Ямагиши и др.). В большинстве из них было получено множество дополнительных эмпирических данных, в частности, показано, что доверие и сотрудничество имеют более сложную связь, чем это предполагалось прежде.
Это направление в настоящее время широко представлено в связи с прикладными, в особенности маркетинговыми проблемами, связанными с изучением роли доверия в процессах взаимодействия людей в организациях (Р.Морган, Ш.Хант, П.Коллок, Б.Лахно, Т.Ямагиши, К Кок).
19
По мнению многих авторов, доверие, имеющее место в организациях, является неосязаемой сущностью, поэтому оно трудно для понимания, но "мощь, заложенная в нем способна внедрить успех в организации различных размеров и отраслей производства" (Т.Ямагиши).
Вместе с тем, многие авторы считают, что игровые методы мало дают для понимания доверия в личностно-значимом смысле. Поэтому возникло альтернативное направление исследований, где изучению стало подвергаться межличностное доверие между людьми в связи с уровнем развития их межличностных отношений (З.Рабин). Первоначально Дж.Роттером (1967) были разработаны шкалы, измеряющие тенденцию доверять. Позже было обнаружено, что при возникновении доверительных отношений оценка черт характера или характерных черт другого ничего не дает для возникновения "сильного влияния" (В.Мишель, 1973). В 1982 г. В.Свап разработал шкалы, посвященные измерению особого межличностного доверия и показал, что межличностное доверие - главная особенность всех социальных ситуаций, где есть объединение и взаимосвязь людей. В 1993 г. Р.Левиски и Б.Банкер построили трехуровневую модель развития доверия в сотрудничестве, показав. что на каждом уровне форма доверия имеет свои отличия и завит от стадии развития отношений.
Доверительное общение исследовалось в рамках "транзактного анализа", где действие каждого участника общения рассматривается в зависимости от многих факторов и компонентов, которые они называли "инградиентами" процесса общения (А.Барнланд, Д.Барло, Х.Бинхарт, Винстон, Дж.Саут, Х.Лелей, Т.Меклин). В целом, основу доверительного общения представители данного направления искали в мотивации партнеров по общению.
Итак, в зарубежной психологии получено множество эмпирических данных, касающихся роли доверия в сотрудничестве и в межличностных отношениях. Но несмотря на все многообразие подходов к изучению доверия за рамками анализа остается собственно психологическая сущность рассматриваемого явления. Доверие определяется то как убеждение, то как фактор ментальности, то как фактор надежности и эмоциональности, то как вообще "неосязаемая сущность", обладающая огромной мощью.
Другая область исследования, где феномену доверия придается ключевое значение - это практическая психология, где был выделен не только феномен доверия к другому, но и феномен доверия к себе, что во многих направлениях практически ориентированной психологии стало
20
предметом психотерапии и психокоррекции.
В настоящее время в рамках социального психоанализа появляются работы, где доверие ставится в центр психоаналитики, исходя из идеи о том, что в процессе жизни человек накапливает опыт доверия к другим, который они называют "клеем" для самодоверия, являющимся опорой собственного психологического благополучия (Д.Бразерс).
Основные положения классического бихевиоризма под влиянием многочисленных эмпирических данных /А.Эллис, Л.Альден и Р.Кэйп, В.Дохерти и Р.Райдер, Д.Фидлер и Л.Бич и др.) постепенно трансформировались, в результате чего представители этого направления пришли к выводу о существовании явления "веры в самоэффективность" (А.Бандура), как явления, связанного с уверенностью и социальной компетентностью.
Ключевое внимание роли доверия отводилось в гештальттерапии, разработанной Ф.Перлзом. Он и его последователи соединили доверие человек,, к себе и доверие к окружающим в единую проблему, в которой первое и второе связаны между собой.
Доверие к себе, как одна из наиболее важных координат личности выделена представителями экзистенциально-гуманистического направления в психологии (С.Джурард, А.Маслоу, К.Роджерс и др.). В рамках этого направления доверие наиболее полно изучалось в связи с процессом самораскрытии. Основной вывод, к которому приходят представители изучения доверия в контексте самораскрытия, заключается в том, что психически здоровая личность обладает способностью самораскрытия, умением доверять хотя бы одному близкому человеку (С.Джурард). В теории личности, разработанной К.Роджерсом, выделяется феномен доверия личности к себе, под которым понимается доверие к своему жизненному опыту, или "целостное организмическое чувствование ситуации".
Доверие к себе выделялось в качестве важного феномена личности в рамках ряда других направлений практической психологии. В частности, в онтопсихологии (А.Менеггети), в психотерапевтической практике свободного дыхания (Дж. Ленард) и некоторых др.
Итак, анализ различных практик психотерапии и психокоррекции показывает, что многие исследователи с позиций самых разных идеологий, выделяли феномен доверия личности к себе, который базируется на чувстве аутентичности, связан с расширением возможностей личности, повышением ее творческой активности и, в конечном итоге, направлен на более успешное саморазвитие и самореализацию. Рядом авторов было s '
21
показано, что умение доверять себе органически связано с умением "открываться" другому (С.Джурард, Ф.Перлз и др ) Таким образом, в рамках психотерапевтических практик было отрефлексировано не только явление доверия к себе, но и его связь с умением доверять другим.
В целом, теоретический анализ показывает, что явление доверия имеет смысл рассматривать в более широком контексте, его неправомерно ограничивать рамками сферы общения людей. Психологический смысл и сущность данного явления до конца "не схватываются", при анализе доверия с точки зрения нравственной категории, как это принято в этике. Недостаточным является и ограничение социально-психологическим контекстом, внутри которого доверие рассматривается в психологии. Глубинная, собственно психологическая сущность доверия, ограничиваемая описанием наиболее ярко проявляемых феноменологических характеристик, постоянно "ускользает", "утопая" в других феноменах межличностного взаимодействия, выступая, то как фоновое условие их существования, то как установка на другого, то как самостоятельное отношение, оставаясь в результате не выявленной.
С другой стороны, основная цель самых разнообразных направлений практически ориентированной психологии преимущественно направлена либо на поиск способов увеличения доверия к себе, либо на развитие умения доверять другому, либо - на то и другое вместе, как на механизм, гармонизирующий внутренний мир человеческой личности.
В целом выводы, полученные на основе проведенного теоретического анализа, подвели к необходимости рассмотреть изучаемый феномен с точки зрения целостного взаимодействия системы человек и мир. В этой связи дальнейший анализ посвящен обоснованию теоретико-методологических позиций понимания доверия как социально-психологического феномена с точки зрения процесса целостного взаимодействия человека с миром.
Впервые выделил доверие человека к миру как базовую установку личности, формирующуюся на ранних этапах онтогенеза Э.Эриксон, показав, что первый индикатор возникновения личностного качества доверия - готовность ребенка без особой тревоги переносить исчезновение матери из поля зрения. Следовательно, доверие к миру есть база, которая формируется одновременно с другой фундаментальной установкой, направленной на доверие к себе
В отечественной психологии существует несколько подходов к пониманию соотношения человека и мира' это идеи, высказанные С.Л.Ру-
22
бинштейном, это подход, разрабатываемый Ф.Е.Василюком и Д А.Ле-онтьевым, это идеи, сформулированные Л.Я.Дорфманом и, наконец, это методологические положения теории инициативных систем, разработанные Е.В.Клочко.
Как известно, приоритет в постановке онтологического подхода к__ человеку в отечественной науке принадлежит С.Л.Рубинштейну, которым впервые вводится категория "мир": Мир и человек рассматриваются им в соотношении друг с другом и впервые высказывается мысль о взаимопроникновении человека в мир и мира в человека. Еще до преобразования действительности происходит процесс осмысления различных объектов мира с точки зрения их значимости, то есть ценности для субъекта. И отражает человек не все свойства объекта, о которых он знает, а лишь те, которые для него наиболее значимы, актуальны в настоящий момент. На это обстоятельство обращал внимание и А.Н.Леонтьев, который разделял понятие вещи и предмета.
Уже на уровне восприятия происходит наделение объектов мира значимостью, то есть ценностями и смыслами. Человек как бы "выносит" часть себя, своей сущности, своей субъективности за пределы себя самого в мир и наделяет "собой" объекты этого мира. Так происходит проникновение человека в мир, именно в этом смысле надо понимать "продлен-ность" человека в мир. Но для осуществления акта взаимодействия с миром необходимым условием является удовлетворение базовой потребности в безопасности. Объекты окружающего мира должны быть не только значимыми, но и относительно безопасными, только в таком случае человек будет вступать с ними во взаимодействие, потому что только такой мир может вызывать у него доверие.
Описанное представление о наличии доверия к миру позволяет выделить основные условия возникновения доверия и сформулировать его определение: доверие - есть свойство человека наделять явления и объекты окружающего мира, а так же других людей, их возможные будущие действия и свои собственные предполагаемые действия свойствами ситуативной значимости и безопасности (надежности).
Именно в силу наделения объектов окружающего мира названными свойствами до самого акта взаимодействия, доверие превращается в фундаментальное условие этого взаимодействия. Поэтому доверие можно определить как условие взаимодействия человека с миром, предшествующее самому взаимодействию, то есть активности. Но активность человека предполагает одновременно наличие доверия не только к миру, но и к
23
себе. Именно в силу его бсновного свойства - априорности, этот феномен связан с риском, с одной стороны, а с другой, - требует опытной проверки (чего не требует подлинная вера). Первоначально возникая в субъективном, внутреннем мире личности, доверие может проявляться, корректироваться лишь посредством активности человека: в момент взаимодействия оно как бы "выносится" в сам акт взаимодействия и потому оно существует в человеке (как отношение), а проявляется как бы между человеком и объектом в момент взаимодействия.
Наиболее полное представление о том, как возможно взаимодействие человека и мира в единой системе, то есть как возможно существование антиномии доверия к миру и одновременно доверия к себе, дают работы, последних лет, посвященные изучению мыслительной деятельности, в которых она представлена как деятельность саморегулирующаяся (Д.Б.Богоявленская, А.В.Брушлинский, А.М.Матюшкин, О.К.Тихомиров, и др.). С этой точки зрения наибольший теоретический и методологический интерес представляет "теория инициативных систем", разработанная В.Е.Клочко. Основные положения данной теории носят универсальное значение, так как методологические идеи и положения, заложенные в основу концепции можно распространить на понимание сущности творческой самоорганизации жизнедеятельности в целом. По мнению В.Е.Клочко широко распространенное понятие саморегуляции объясняет лишь адаптивную активность, с его помощью невозможно понять личность как саморазвивающееся явление, так как оно способно объяснить лишь целостность и устойчивость личности и деятельности, так как в основе саморегуляции лежит принцип гомеостазиса. В этой связи В.Е.Клочко предлагает использовать более высокий уровень саморегуляции - ге-теростаз, или принцип соответствия, который означает, что человек всегда стремится соответствовать миру, то есть устранять возникающее между ним и миром несоответствие, т.е. несоответствие возможностей человека тем условиям, которые предоставляет ему мир в каждой ситуации. Таким образом, в каждой ситуации человек стремится соответствовать, с одной стороны, миру, его условиям, а с другой - себе самому, своим возможностям и потребностям. Другими словами: в каждый момент времени человек имеет две разнонаправлеиные психологические позиции -личностную и социальную и стремится найти стратегию поведения, которая бы соответствовала обеим позициям одновременно. Можно выделить два способа, посредством которых человек, строя стратегию поведения, мо-
24
жет устранить возникшее несоответствие: он может либо увеличить уровень доверия к себе, либо - уровень доверия к миру.
Данные положения позволили построить типологию стратегий поведения в зависимости от пропорции или меры доверия к миру и к себе: равные (соответствующие) пропорции доверия к себе и доверия к миру лежат в основе уже сложившихся известных форм поведения и обеспечивают относительную устойчивость как личности, так и деятельности; преобладание доверия к миру лежит в основе адаптивных форм поведения, преобладание доверия к себе - основа неадаптивных форм активности, связанных как с риском, так и с творческой преобразующей деятельностью и, наконец, отсутствие или потеря доверия к миру всегда сопряжена с потерей доверия к себе. Последнее положение является важным доказательством того, что человек и мир являются единой онтологией, из которой отдельные стороны рассматриваемого явления можно вычленить лишь теоретически.
Мир не является для человека однородной средой, которая в зависимости от меры знакомости, знаемости вызывает отношение доверия, разные объекты или фрагменты мира и разные составляющие собственного внутреннего мира вызывают у человека разную меру доверия, ибо в каждой конкретной ситуации они имеют разную меру значимости и опасности. Поэтому в одних случаях человек может стремится к расширению границ доверия к миру и тогда он действует в логике "сообразности". В других - он расширяет границы доверия к себе и тогда становится способен "выйти" за рамки ситуации, проявляя надситуативную активность. Поэтому доверие как специфический субъектный феномен обладает формально-динамическими характеристиками, которые мы назвали мерой, избирательностью и парциальностью.
Итак, теоретический анализ показал, что двойственность направленности психики предполагает, с одной стороны, наличие доверия к миру, как условие взаимодействия с ним, а, с другой стороны - наличие доверия к себе, как условие активности. Человек всегда стремится к тому, чтобы уровень доверия к миру соответствовал уровню доверия к себе, что является гарантией относительной целостности и устойчивости личности и деятельности. Однако, это соответствие должно быть подвижным, иначе нет движения, нет развития.
Итак, проведенный анализ показал, что осмыслить явление доверия можно лишь рассматривая человека и мир в единой системе, единой онтологии. Одним из средств объединения человека и мира в одну систе-
25
му, в единую онтологию является доверие, которое всегда одновременно направлено в обе стороны - и в мир и в себя. Разные пропорции или "количество" доверия, адресованного миру и себе самому способны порождать разные стратегии поведения.
Глава II "Теоретико-эмпирический опыт изучения доверия к другому" посвящена теоретико-эмпирическому осмыслению места доверия в общении и в межличностном взаимодействии, выявлению социально-психологических условий его возникновения, закономерностей функционирования, характеристик проявления и функций.
Высказанные теоретико-методологические положения об особенностях взаимодействия человека с миром были положены в основу изучения доверия к другому человеку, ибо "другого" можно рассматривать как ту часть мира, с которой взаимодействует человек. Однако в силу сложности "другого", в силу того, что он сам является суверенным самостоятельным субъектом активности, взаимодействие с этим "другим" как особой частью мира имеет свою специфику, свою феноменологию.
Анализ работ, в области психологии общения, в частности, доверительного (Г.М.Андреева, И.И.Васильева, А.А.Леонтьев, Л.А.Петровская, В.С.Сафонов, А.Н.Сухов и др.), психологии межличностных отношений (А.А.Бодалев, Т.П.Гаврилова, Л.Я.Гозман, А.А.Деркач, Г.А.Ковалев, Н.В.Крогиус, А.А.Кроник, Е.А.Кроник, В.АЛабунская В.Н.Мя-сищев. Н.Н.Обозов, А.В.Петровский, Ю.П.Степкин, А.У.Хараш и др.) и реализация идей, заложенных в предыдущем разделе, позволили построить модель диадного взаимодействия, основанную на принципе соотношения (соответствия) меры доверия, адресованной себе и конкретному другому у обоих взаимодействующих субъектов.
Анализ работ позволяет утверждать, что доверительность в отношениях предполагает не столько познание другого, сколько вовлечение другого или друг друга в собственный внутренний мир. Дефинирование доверительного общения принято производить с точки зрения самораскрытия, однако помимо передачи "конфиденциальной информации", в общении возможны и другие формы проявления доверия, ибо, "доверие к другому - исходное условие чеповеческого общения" (К.А.Абульхано-ва-Славская). Таким образом, с одной стороны, в каждом акте общения всегда присутствует определенное количество или мера доверия, без чего общение становится лишь транслированием содержания какого-либо тек-
26
/6)0
ста, а, с другой стороны, доверие выступает как исходное условие позитивности межличностных взаимоотношений, без чего отношения становятся контрсуггестивными или конфронтационными. Поскольку связь между людьми оказывается возможной посредством доверия (Б.Ф.Порш-нев) в отношениях между людьми сохраняется основная характеристика исследуемого явления, оно порождает другую онтологию и является условием взаимодействия "человек - человек".
Теоретический анализ был направлен на поиск собственно социально-психологических критериев и индикаторов, участвующих в порождении отношения доверия к другому. Анализ некоторых социально-психологических исследований (И.И.Васильева, Л.Я.Гозман, Н.Н.Обозов, В.С.Сафонов, Т.А.Флоренская, А.У.Хараш и др.) позволил выделить основные психологические критерии доверия к другому. К ним относятся взаимность, позитивное принятие, способность к децентрации, взаимная значимость обсуждаемого содержания, сходство мнений и оценок, отношение к другому как к себе и некоторые другие, которые не приводят к "слиянности" (М.М.Бахтин), а позволяют творчески решать стоящие перед взаимодействующими индивидами задачи.
А.У.Харашу принадлежит мысль о межличностной взаимной детерминации в коммуникативных процессах. Основываясь на разрабатываемых им идеях, доверие как самостоятельное социально-психологическое явление можно рассматривать, как феномен, порождаемый, проявляемый и динамично изменяемый в процессе взаимодействия людей и как феномен внутриличностный, который, будучи порожден в межиндивидном пространстве, вновь и вновь "выносится" в пространство межличностных отношений, осуществляя функцию связи между людьми. Другими словами, процесс взаимодействия между людьми обладает порождающим эффектом. Это порождение обусловлено тем, что человек ориентируется на свое отношение к другому, рассчитывая на симметричность (соответствие) своего предпочтения, что в психологии получило название "презумпции взаимности" (Я.Л.Коломинский, К.Е.Данилин), однако, эмпирическая жизнь часто опровергает эти расчеты. В этой связи, мы условно разделили понятия "я доверие" и "мне доверие" с той целью, чтобы показать, что этот процесс не всегда бывает взаимным, чем и обусловлено порождение тех феноменов, в которых доверие является фоновым условием.
Абсолютное взаимное доверие есть лишь исходная модель. В жизни человек чаще всего прогнозирует "кому", "что" и "насколько" он мо-
27
жет доверить. Поэтому основными формально-динамическими характеристиками доверия как относительно самостоятельного социально-психологического явления остаются мера, избирательность и парциальность. Из этих параметров главнейшим является мера (как в отношении к себе, так и в отношении к другому). Выход за ее пределы чреват негативными последствиями.
В целом, проведенный анализ показал: понять психологическую сущность доверия можно лишь рассматривая связь "человек-человек" как единую систему, в которой каждый отдельный субъект имеет лишь относительно самостоятельное значение, ибо система "человек-человек" порождает другую онтологию. И в случае социально-психологического взаимодействия учет одновременной обращенности человека в мир и в себя имеет важное теоретико-методологическое значение, ибо психологическая позиция взаимодействующего человека является одновременно и социальной и личностной. В то же время, значимость, ценность этих позиций может различаться у каждого из взаимодействующих индивидов, что и проявляется в мере (количестве) доверия, адресованного себе и другому.
Только такое понимание дает возможность осмыслить порождающий эффект взаимодействия, который создает не только общность, он способен порождать феномены межличностного взаимодействия - от искреннего подлинного диалога до игрового взаимодействия и циничного манипулирования. Эффект порождения зависит от соотношения меры доверия к себе и к другому, у обоих взаимодействующих субъектов. Такой подход позволил выделить виды межличностного доверия и на этой основе построить типологию межличностных отношений, внутри которых доверие или его отсутствие является фоновым условием.
Полное взаимное доверие возникает в эмпири ческой жизни довольно редко, но такую ситуацию можно рассматривать как идеальную модель, в которой закономерности исследуемого явления проявляются в наиболее чистом виде.
Всего было выделено 6 видов доверия, зависящих от сочетания различных вариантов позиций, занимаемых взаимодействующими людьми по отношению друг к другу и одновременно по отношению к себе: 1) оба взаимодействующих субъекта имеют сходные (соответствующие) психологические позиции: относятся к себе и друг к другу, как к равноценным партнерам, т.е. каждый из них в равной мере доверяет себе и другому. В этом случае можно говорить об идеальной модели взаимодействия, ибо это способствует возникновению подлинно диалогического об-
28
щения, которое характеризуется творческим смыслопорождением; 2) каждый из взаимодействующих субъектов к себе относится как к ценности, но снижает значимость и надежность другого. Другими словами, каждый доверяет лишь себе, не доверяя другому. Такое сочетание позиций порождает скорее игру, чем диалог, а поскольку, каждый имеет в виду только себя, то результат такого взаимодействия (эффект порождения) - соперничество, конфронтация, отсутствие кооперации и отсутствие доверия (ибо каждый доверяет только себе). Таким образом, отсутствие доверия приводит к "разрыву" единой онтологии, единой системы; 3) оба партнера по взаимодействию полагаются друг на друга более чем на себя, другими словами, доверяют лишь друг другу, не доверяя самим себе. Это рискованно для обрих, ибо здесь будет иметь место взаимное перекладывание ответственности друг на друга, что, как известно, порождает безответственность. За такой позицией стоит риск самоутраты (В.А.Петровский), а доверие превращается в ненасыщаемую потребность; 4) один партнер по взаимодействию в равной мере доверяет и себе и другому, а другой - доверяет только к себе. Такое сочетание позиций порождает возможность манипуляции, принуждения со стороны того, кто центрирован на себе; 5) один партнер по взаимодействию доверяет в равной мере себе и другому, а другой первому доверяет более чем себе, т.е. другой является для него ценностью более высокого порядка, чем он сам. Такое сочетание позиций порождает подлинную авторитетность, результатом которой является влияние; 6) один доверяет себе больше, чем другому, а второй, наоборот - первому больше, чем себе. Такое сочетание позиций порождает зависимость от того, кто полагается лишь на себя, а другой позволяет использовать себя в качестве средства.
Естественно, что построенные модели взаимных позиций взаимодействующих субъектов являются схематичными, но они позволяют понять, почему, изучаемый феномен столь динамичен и его сущность "не схватывается" если не изучать онтологию, порождаемую соотношением взаимопозиций людей по отношению друг к другу и одновременно по отношению к себе.
Проведенный теоретический анализ и построенная на его основе модель доверительного взаимодействия между людьми, позволили обобщить некоторые положения, которые затем были подвергнуты эмпирической проверке.
Эмпирически проиллюстрировано, что феномены межличностных
о29
отношений, условием существования которых является доверие, порождаются соотношением позиций, занимаемых взаимодействующими субъектами по отношению к себе и к конкретному другому. В этой части исследования приняли участие старшеклассники и студенты. Испытуемые оценивали каждого человека, которому они доверяют по списку качеств, значимых для доверия, составленному на первом этапе исследования. Подсчет суммарной частоты приписывания каждого качества отдельным людям, занимающим ту или иную по отношению к старшекласснику ролевую позицию давал возможность получить полигон частот или "обобщенный личностный профиль" для каждой из имеющихся ролевых позиций. По этим же качествам они оценивали и себя. Подсчет статистической значимости различий в приписывании качеств, значимых для доверия, себе и другим показал, что доверительные отношения со сверстниками и с взрослыми строятся по разным психологическим основаниям: со сверстниками они основаны на отношении к нему как к равному с собой, а со взрослыми - на отношении к нему как к более значимому, более ценному, чем субъект оцениваиия'т.е. как к авторитетному лицу.
С целью подтверждения положения о наличии психологических критериев в доверительных отношениях, которые были выявлены в процессе теоретического анализа, проводилось сочинение на тему "Как я переживаю отношение доверия к другому". Контент-анализ показал, что к таким критериям, прежде всего, относится предположение о взаимности доверия (коэффициент=0,93). Видимо, ориентация на взаимность служит средством, гарантирующим психологическую безопасность при проявлении доверия. Практически все выделенные смысловые единицы (14) получили довольно высокие коэффициенты интенсивности. Однако, среди них выделяются позитивное принятие, способность к децентрации и значимость обсуждаемого содержания, которые, и являются основными психологическими индикаторами в отношении доверия к другому. Эти данные позволили сделать вывод, что главным социально-психологическим критерием доверительности в отношениях, является ориентация на взаимность (соответствие) всех остальных выделенных индикаторов. А различные соотношения взаимности этих индикаторов в каждом конкретном случае и являются причиной того, что формально-динамическими характеристиками в проявлении доверия являются мера, избирательность и парциальность.
Для выявления степени соответствия (взаимности) меры доверия
30
партнеров по взаимодействию использовался модифицированный вариант психометрической методики В.Г.Щур. Каждый испытуемый отмечал, насколько он доверяет каждому члену группы, и насколько, по его мнению, каждый член группы доверяет ему. В результате, для каждого испытуемого было получено 3 ряда чисел: "я-доверие", "мне-доверие" и прогнозируемое "мне доверие". Для выявления различий между рядами использовался непараметрический критерий Вижоксона для парных сравнений.
Как мы и предполагали, статистические различия наблюдалось между рядами, соответствующими "я-доверию" и фактическому "мне-до-верию". Это означает, что человек действительно рассчитывает на соответствие уровня собственного доверия к другому и уровня доверия со стороны него, но фактически это не так.
Качественный анализ полученных данных позволил получить дополнительные результаты: а) не во всех случаях испытуемые ориентированы на взаимность партнеров по уровню доверия, что позволило выдвинуть предположение о том, что несоответствие межличностных позиций может осознаваться, а может и не осознаваться (случаев осознаваемого несоответствия оказалось всего 5,77%, в то время как не осознавалось несоответствие в 19,1% случаев; б) качественный анализ "сырых" данных позволил разбить всех испытуемых на 3 условные группы: группу "высоко", "средне" и "низко" взаимодоверяющих. Такая процедура позволила ответить на вопрос когда люди чаще всего ошибаются в прогнозах относительно взаимности доверия к себе другого человека (когда их отношения характеризуются высоким уровнем доверия, низким или средним). Данные показали, вероятность ошибки в ориентации на соответствие отношения доверия на всех уровнях близости отношений одинакова.
Эмпирическое подтверждение получило предположение, что мера, избирательность и парциальность отражают формально-динамическую сторону в проявлении доверия к другому. Эти параметры отражают, что человек всегда осознает, кому (какому субъекту), что (какая информация), и в какой мере (насколько) он доверяется.
В этой части исследования испытуемыми были старшеклассники. Для обоснования избирательности в проявлении доверия, мы предварительно с помощью бесед выявляли причины доверительного обращения старшеклассников к взрослым, и сверстникам что, на наш взгляд, способствовало выявлению детерминант избирательности в проявлении доверия. Для определения основных причин избирательности в проявлении
31
доверия был проведен качественно-количественный анализ содержания бесед со старшеклассниками, их родителями и учителями, который по-зврлил сформулировать 7 основных пунктов, по поводу которых обычно происходит доверительное общение. Затем испытуемые отмечали, к кому они преимущественно обращаются в том или ином случае. Полученные результаты свидетельствуют, что при взаимодействии с взрослыми и со сверстниками доверительное общение выполняет различные функции. При этом субъективная значимость другого неоднозначно влияет на проявление доверия, она может выполнять как функцию фасилитации, так и функцию блокирования в проявлении доверия.
Другой формально-динамический параметр доверия - это парци-альность в проявлении доверия различным людям, под которой понимается, что проявление доверительности по отношению к различным людям каждый раз имеет разные пределы. Использовалась шкала оценки уровня доверительности, разработанная В.С.Сафоновым. Показателем, дающим представление о парциальное(tm) проявления доверия, явилась суммарная частота отмеченных испытуемыми обращений к каждому "персонажу", включаемому в круг доверительного общения по каждой теме в предложенной методике. Полученные значимые различия в проявлении доверия к "сверстнику" и "взрослому" свидетельствуют, что наблюдается четко выраженная тенденция к более широкому спектру в проявлении доверия к сверстнику, нежели ко взрослому, однако при этом часть информации остается "закрытой" от сверстников.
Под мерой доверия мы понимаем степень самораскрытия личностью различных сфер своего внутреннего мира различным людям. Здесь также использовалась методика В.С.Сафонова. При подсчете результатов учитывалось, что каждая из предложенных в методике тем доверительного общения не равноценна по степени интимности. Проведенный дополнительный опрос позволил разделить все темы на 3 уровня интимности: темы высокой степени интимности, среднего уровня интимности и низкого уровня. Затем все темы были иерархизированы по степени интимности, а значимость различий в проявлении доверия ко взрослому и к сверстнику подсчитывались с учетом степени интимности каждой темы. Результаты показали, что при проявлении доверия люди "фильтруют" информацию и осознанно адресуют ее разным людям в разной мере.
Итак, полученные данные свидетельствуют о том, что мера, избирательность и парциальность - важнейшие формально-динамические ха-
32
рактеристики в проявлении доверия.
В целом, в результате проведенного теоретико-эмпирического исследования доверие было осмыслено как исходное условие позитивности межличностных отношений и как исходное условие подлинного общения; была построена модель доверительного взаимодействия, исходя из принципа соотношения (соответствия) меры доверия к себе и к конкретному другому у обоих взаимодействующих субъектов, что позволило осмыслить эффект порождения некоторых феноменов межличностного взаимодействия и выделить виды доверия; были выявлены психологические критерии доверия к другому, и показано, что важнейшими формально-динамическими характеристиками доверия к другому являются мера, избирательность и парциальность.
В главе III "Доверие к себе - субъектный феномен личности" представлено теоретико-психологическое обоснование названного феномена, описаны некоторые феноменологические проявления, построена теоретико-эмпирическая модель, выявлены внутриличностные корреляты и проиллюстрированы паттерны.
Проведенный предварительный анализ различных направлений философской антропологии позволил наметить предметно-понятийное поле для психологического обоснования доверия к себе как субъектного феномена личности. В психологических исследованиях разных лет, посвященных разработке проблем личности, можно найти работы, авторы которых вплотную подошли к выделению понятийного поля, внутри которого существует интересующий нас феномен, однако они выполнены в контексте других проблем с использованием другого понятийного тезауруса (КА.Абульханова-Славская, М.И.Бобнева, Ф.Е.Василюк, Л.П.Гри-мак, О.А.Конопкин, Ю.М.Орлов, Л.В.Сохань, Е.В.Субботский, С.Г.Якобсон, и др.). ,
Анализ этих и других работ показывает, что логика развития психологической науки такова, что в силу господствующих прежде методологических ограничений в феноменологическое поле личностных параметров не мог быть включен феномен доверия к себе, изучение которого предполагает выявление механизмов творческой, инициативной, самостоятельной активности. Однако именно в ней были заложены основные положения, позволяющие изучать личность как самостоятельный субъект жизнедеятельности (К.А.Абульханова-Славская, Б.С.Братусь,
33
А.В.Брушлинский, С.Л.Рубинштейн и др.).
Наиболее мощный "прорыв" в осмыслении сущности личности с точки зрения идеи самоосуществления был сделан в последнее десятилетие (А.Г.Асмолов, Б.С.Братусь, В.П.Зинченко, И.С.Кон, В.С.Мухина, А.В.Петровский, В.А.Петровский. Н.И.Рейнвальд, В.И.Слободчиков, В.В.Столин, В.Э.Чудновский и др.), когда в психологии утвердился субъектный подход к изучению человеческой психики (А.В.Брушлинский, В.И.Слободчиков, В.А.Петровский), характеризуемый поиском характеристик субъектности и субъективности в психике и поведении человека (К.А.Абульханова-Славская, Е.Ю.Артемьева, Б.С.Братусь, А.В.Брушлинский, Ф.Е.Василюк, В.К.Вилюнас, В.П.Зинченко, В.С.Мухина, А.Б.Орлов, В.Ф.Петренко, В.А.Петровский, В.И.Слободчиков, Б.А.Со-сновский, А.Г.Шмелев и др.).
Исходя из принятых в настоящее время методологических подходов к изучению сущности человека, можно предположить, что доверие к себе есть рефлексивный феномен, позволяющий человеку занять определенную ценностную (пристрастную) позицию по отношению к самому себе и, исходя из этой позиции, строить собственную жизненную стратегию. Суть этой позиции заключается в наличии у человека отношения к своей собственной субъектности как значимой для него.
Разрабатывая представления о рефлексивном субъектном феномене личности, мы старались избегать крайностей ортодоксальных методологических позиций, ибо "резкое"противопоставление детерминизма и индетерминизма есть своего рода вульгаризация понимания изменчивости онтологической реальности человека как личности" (Е.Е.Соколова).
Анализ работ С.Л.Рубинштейна и К.А.Абульхановой-Славской показывает, что ими была подготовлена "рочва" для теоретического обоснования выделенного явления. Анализ смысловой концепции личности (Б.С.Братусь) тоже имеет непосредственное значение для теоретического обоснования явления доверия к себе. Если проанализировать выделенные Б.С.Братусем критерии нормального развития человека, которые ведут к обретению родовой человеческой сущности с позиций соотношения доверия к себе и доверия к миру, становится понятно, что без доверия человека к себе и, кстати, одновременно доверия к другим (как части мира) невозможен творческий, т.е. целетворящий характер жизнедеятельности, невозможно самопроектирование будущего, так как доверие к себе предполагает, прежде всего, отношение к себе как к самоценности, а доверие
34
к другому - отношение к другому как к ценности Таким образом, здесь заложена мысль о том, что оптимальный уровень доверия к себе предполагает одновременное наличие равнозначимых социальной и личностной позиций у человека. Поэтому явление доверия к себе, также как и доверие к миру или к другим людям - имеет лишь относительно самостоятельный психологический статус и абсолютным быть не может. Иначе разрывается онтология "человек и мир". Видимо существует определенный оптимум в проявлении доверия к себе, развитие которого является показателем не только целостности, но и зрелости личности. Однако оптимальный уровень доверия к себе Не является величиной постоянной, ибо - это сложное чрезвычайно динамичное образование, которое колеблется в зависимости от постоянно происходящего соотнесения человеком себя как миру, так и самому себе. Другими словами, прогнозируя свою деятельность или выбирая цели, человек, с одной стороны, стремится к "выходу за пределы" себя, т.е. уже накопленного опыта, однако, с другой стороны, обращаясь к смыслам, добытым, сложившимся в прошлом опыте. он опирается именно на них, т.е. на их содержание и соотносит себя с ними, стремясь соответствовать им. Именно в этом смысле доверие к себе можно определить как способность человека "выходить за пределы" себя, не вступая в противоречие с собой. Иначе нет целостности, нет устойчивости личности, но и нет изменения, нет развития.
Человек настолько доверяет себе, насколько он способен "выйти за пределы" своего прошлого опыта, не входя в противоречие с собой, со своими внутренними ценностями и смыслами. Имеется в виду "радиус самораспространения", который человек себе позволяет. Этот радиус и определяет масштаб жизненных задач, которые человек способен самостоятельно поставить для себя. При этом в одних сферах жизнедеятельности у человека может быть сформирована установка на доверие к себе, а в других - нет. Все зависит от того, какие возможности человек в себе осознает и какую личную ценность, значимость имеют для него потребности, связанные с той или иной сферой жизнедеятельности.
Все это можно назвать самоорганизацией личности, которая на субъективном, личностном уровне означает умение соотносить возникающие потребности с возможностями их удовлетворения в данной ситуации и с присвоенными личностью социокультурными ориентирами (смыслами). Таким образом, оптимальный уровень доверия к себе в конечном итоге предполагает овладение способностью к самоорганизации своей жизни. "'
,35
>пг" Понять сущность выделенного явления и описать его феноменологические характеристики наиболее конструктивно с точки зрения психологии поступка, ибо "поступок порождает личность", он есть "средство саморазвития" (В.П.Зинченко). Меняет человека каждый совершенный им поступок, совершая выбор в поступке, человек может менять свою внутреннюю "разрешительную систему". Мы ввели понятие "разрешительная система", так как человек разрешает себе поступок (доверяет себе его свершение). Если предполагаемый поступок противоречит внутреннему "Я" человека или системе его внутренних смысловых образований (что можно обозначить как нарушение соответствия самому себе), то он вступает во внутреннее эмоциональное противоречие с самим собой, (обозначаемое как переживание), личность получает об этом эмоциональный сигнал (В.Е.Клочко), но находиться сколько-нибудь долго в таком состоянии невозможно. У человека есть три возможности внутренне выйти из этого противоречия: отказ от поступка; разрешение себе поступка и использование любого способа психологической защиты (А.А.Налчаджян, Ф.Е.Василюк); честное признание себе своей неправоты, своей ошибки. Использование любого способа психологических защит можно классифицировать как самообман (Д.И.Дубровский). Таким образом, доверие к себе связано с самораскрытием самому себе, что может быть крайне травматично для личности.
Доверие к себе проявляется в том, какие поступки человек совершает, позволяя их себе, неся за них ответственность. Теоретический анализ показал, что доверие к себе выступает как способность самостоятельно ставить цели. Целеполагание связано с проблемой выбора, изучение которого представлено несколькими направлениями: уровень притязаний, смысловой выбор, выбор в критических жизненных ситуациях, экзистенциальный выбор.
Наиболее интересная разновидность - это экзистенциальный, или личностный, выбор, концепция которого предложена Н.Ф.Наумовой. Она показала, что выбор в экзистенциальном смысле детерминируется, прежде всего, личностными ресурсами человека, среди которых на первом месте стоят ценностно-смысловые образования и субъективные логики. Именно они выполняют функцию ограничения в выборе. Проблема вы-
J NN
36
бора связана также, с одной стороны, с прошлым опытом успехов и неудач, а с другой - с осознанием собственных возможностей. Таким образом, как показывают исследования (Н.Ф.Наумова, Е.Т.Соколова и др.), базовым психологическим основанием доверия к себе является уровень притязаний совместно с самооценкой.
Осознание собственных возможностей предшествует постановке целей. Эмпирически осознание своих возможностей предполагает переживание "Я могу" (В.А.Петровский) и, ссылаясь на М.Мамардашвили, можно сказать, что это еще не выбор, а потому не мотив и даже не цель. Это лишь рефлексивное осознание возможностей, т.е. степени или количества свободы, но без этого этапа неосуществима никакая деятельность, никакой поступок и даж? никакая операция. Таким образом, развиваемая точка зрения логически приводит к тому, что -человеческую деятельность детерминируют не только потребности (понимаемые как влечения, интересы, желания и т.п.) (или переживание "Я хочу") и, может быть, не столько они, сколько осознанные возможности (переживание "Я могу"). Есть еще и третий вектор, участвующий в детерминации выбора, - это эмпирические представления человека о должном (КААбульханова-Славская, А.В.Брушлинский, Л.В.Темнова), где главную роль играют ценностно-смысловые образования личности (Б.С Братусь, Н.Ф.Наумова).
Отсюда следует вывод, что для совершения какого-либо деяния или поступка человек должен как бы совместить направление по меньшей мере трех побуждающих векторов: "хочу", "могу" и "должен". При этом названные векторы могут находиться в самых противоречивых отношениях друг к другу, их необходимо каким-то образом, соотнести, интегрировать в единый вектор, определяющий целостную стратегию будущего поступка или поведения. В этом случае начинается более или менее мучительный процесс соотнесения, направленный на то, чтобы найти способ, средство, минимизирующее возникшее противоречие (или возникшее переживание от имеющего место противоречия) между переживаемым потребностным состоянием, осознанной возможностью удовлетворения потребности и существующими личностными смыслами. Процесс этого соотнесения и направляет вектор активности, определяет выбор, который делает человек.
В целом, анализ показывает, что в разных сферах жизни человек проявляет различн\ ю степень (или меру) доверия к себе, что зависит от соотношения значимости установок по отношению к содержанию собственной субъектное(tm) и к конкретным условиям, предоставляемым миром. Поэтому феномен доверия к себе имеет те же формально-динамические характеристики: меру, избирательность и парциальность. Что касается условий, вызывающих доверие к себе, то и они оста-
37
ются теми же~ значимость собственной субъектности для личности и прогнозирование определенного уровня безопасности для личности, ее статуса, репутации предполагаемого поступка, другими словами, со степенью осознаваемого риска вследствие планируемого поступка. Поэтому масштаб, или радиус "выхода за пределы себя", предполагающий определенную меру доверия к себе, связан с риском. Причем риск может быть обусловлен как внутренними, так и внешними причинами, либо и тем и другим вместе. В первом случае человек рискует вступить в противоречия с самим собой, т.е. с собственными личностно-смысловыми образованиями. Во втором случае риск связан с возможным изменением отношения со стороны окружающих людей. Проблема в том, что значимо для человека.
Итак, проведенный теоретический анализ исследований в области психологии личности показывает, что работы отечественных психологов последних лет Б.С.Братуся, В.П.Зинченко, В.Е.Клочко, А.И.Орлова. В.И.Слободчикова, Е.Т.Соколовой, В.В.Столина, В.А.Петровского и некоторых других, позволяют говорить об онтологическом статусе выделенного феномена, описать его проявления и построить теоретическую модель. Доверие к себе - сложное рефлексивное образование, представленное как определенная психологическая позиция (установка), связанная с отношением к собственной субъектности как значимой для человека. Это образование выполняет функции 'органа согласования" (Б.С.Бра-тусь) разнонаправленных внутриличностных побуждений и осуществляет функцию моделирования относительной целостности личности.
Важный источник рефлексивной активности личности - осознание несоответствия между тем, чего человек хочет, и тем, что он может, а также между тем, чего он хочет, тем, что он может, и тем, что от него требуется в данной ситуации. Таким образом "саморазрешение" на поступок, как бы определяется соотношением, по меньшей мере, трех векторов или трех типов переживаний, которые, в конечном итоге, должны как бы сойтись в одну точку. Причем каждый из векторов имеет собственное внутреннее содержание и собственную субъективную значимость для человека.
Проведенный теоретический анализ позволяет представить доверие к себе как сложное образование, включающее в себя другие психологические образования: 1) побудительная переменная, т.е. потребности, интересы, стремления, все, что инициирует активность человека (или переживание "я хочу"); 2) прогностическая переменная, т.е. все связанное с возможностями человека, позволяющими ему удовлетворять возникшие
38
устремления (или переживание "я могу"); 3) ценностно-смысловая Переменная, актуализирующая личностные смысловые образования, вйШл-няющие функцию контроля (или переживание "я должен"). "*т '
Все названные переменные могут находиться в различных взаимоотношениях: если между первой, второй и третьей переменной нет конфликтных взаимоотношений, тогда мы, по всей вероятности, имеем дело с репродуктивной деятельностью. Но если речь идет об активности новой, тогда на пересечении первой и второй переменных включается пространство ценностно-смысловых образований личности (осуществляющее функцию субъективного контроля), благодаря чему и происходит слияние переживаний "я могу", "я хочу" и "я должен" приведение их в единую стратегическую линию, в предпоступок, который предполагает адаптивную или неадаптивную логику. Все это вместе взятое имеет отношение к самоорганизации личностью своей жизнедеятельности, благодаря чему личность становится способной выступать подлинным, активным субъектом жизни
В связи с выдвинутыми предположениями было предпринято специальное эмпирическое исследование, цель которого - выявить, действительно ли существует доверие к себе как субъектный феномен личности, и как он связан с другими внутриличностными явлениями.
Разрабатывая программу исследования, мы руководствовались следующими положениями: а) доверие человека к себе имеет определенный эмпирический оптимум, относительно устойчивый для каждого конкретного человека, формирующийся в течение предыдущей жизни и способствующий сохранению относительной целостности личности; б) этот эмпирический оптимум, приобретает относительную стабильность лишь у взрослой личности, способной полноценно брать на себя ответственность за свои поступки, за содержание своей жизни. Последним обстоятельством и был продиктован выбор объекта этой части исследования (143 взрослых человека, мужчин и женщин в возрасте от 27 до 58 лет).
Поскольку до сих пор доверие к себе как относительно самостоятельный феномен не выделялся, на данном этапе исследования мы сочли возможным сконструировать методический прием, направленный на выявление способности человека рефлексировать разную степень (или меру) доверия к себе в различных сферах жизни Был специально разработан перечень жизнезначимых сфер личности. Если люди действительно реф-лексируют что они в разной мере доверяют себе в разных областях жиз-
39
ни, это будет служить свидетельством того, что основными формально-динамическими параметрами доверия к себе являются мера, избирательность и парциальность. Результаты показали, что испытуемые действительно отмечали разную степень доверия к себе в различных сферах жизни.
Согласно теоретическим представлениям о доверии к себе как субъектном образовании личности названный феномен должен быть связан с другими внутриличностными образованиями, но к ним несводим. С целью обоснования положения о том, что доверие к себе является самостоятельной психической реальностью было организовано исследование, включающее опрос испытуемых по выявлению уровня доверия к себе в разных сферах жизни и использование других личностных методик: самоотношение, локус-контроля и уровень самореализации. Из полученных данных была составлена матрица, включающая 42 шкалы, которая подверглась факторному анализу.
В результате факторного анализа было получено 4 самостоятельных фактора, в каждый из которых вошли только шкалы, соответствующие каждой используемой методике, что является свидетельством: каждая из методик измеряет относительно независимую реальность. Полученные данные позволяют сделать общий вывод о том, что оценка уровня доверия к себе в разных сферах жизни, составляет самостоятельную цельную (о чем свидетельствует высокий факторный вес) реальность. Для проверки надежности составленного методического приема использовался коэффициент Кронбаха = 0,765.
Для прояснения валидности полученного суммарного показателя уровня доверия к себе был проведен корреляционный анализ суммарного показателя доверия к себе с каждой из шкал, используемых в исследовании опросников. Результаты корреляционного анализа позволяют также судить, насколько связан уровень доверия к себе с другими внурилич-ностными образованиями.
Суммарный показатель уровня доверия к себе на статистически значимом уровне положительно коррелирует со следующими шкалами методики уровня самоактуализации: шкалой компетентности во времени; шкалой поддержки; шкалой ценностных ориентации; шкалой спонтанности; шкалой самоуважения; шкалой самопринятия и шкалой представления о природе человека. Суммарный уровень доверия к себе на статистически значимом уровне положительно коррелирует со следующими шкалами методики исследования самоотношения личности: шкалой са-
40
моуверенности (из всех шкал имеет самый высокий коэффициент корреляции р = 0,438), шкалой саморуководства; шкалой самопринятия; шкалой самопривязанности и шкалой внутренней конфликтности (единственная отрицательная значимая корреляция). Суммарный уровень доверия к себе на статистически значимом уровне положительно коррелирует лишь со шкалой интервальное(tm) в области достижений.
В целом обобщение полученных данных позволяет утверждать, что человек, доверяющий себе - это человек относительно независимый, ориентированный на достижения, позитивно себя принимающий, т.е. относящийся к себе, к своей субъектности как к ценности, умеющий учитывать прошлый опыт и соотносить его с планами на будущее.
С целью иллюстрации паттернов поведения доверяющей и не доверяющей себе личности, как аномального способа ее функционирования, использовался метод психологического анализа художественного произведения. Для анализа была выбрана повесть Ф.М.Достоевского "Двойник", где писателем было показано, что обе крайности разрушительны для человека. И одно и другое начало должны сочетаться в некоторой пропорции, в противном случае и та и другая тенденции в абсолютизированном виде ведут к трагическому концу. Разрешение противоречия между доверием и недоверием к себе направлено на поиск оптимальной пропорции или меры между доверием человека к себе и доверием к миру, потому что абсолютизация любого из полюсов ведет к разрушению единой онтологии - человека и мира, что в результате оборачивается патологическими последствиями для личности.
В заключении, исходя из полученных основных результатов работы, содержится анализ места и роли доверия в предметном поле социальной психологии. Показано, что идея о доверии как установки-отноше-нии, имеющей одновременно и социальную и личностную природу, может служить моделью, объяснительным принципом сложных форм социального поведения личности. Включение доверия в структуру и в анализ многих явлений, традиционно относящихся к предметной области социальной психологии, таких как аттитюды, аттракция, альтруизм, викти-мология и некоторых других, позволяет полнее осмыслить психологическую сущность названных явлений, мотивацию сложных форм социального поведения и в целом выявить дополнительные условия социализации личности, направленные на гармонизацию ее отношений с миром и с самим собой.
В заключении также сформулированы основные функции, кото-
41
рые выполняет доверие в жизнедеятельности человека и полученные в результате исследования основные выводы, которые сводятся к следующим.
1. Понять смысл и сущность доверия как самостоятельной формы веры можно лишь рассматривая систему "человек и мир" как единую систему, единую онтологию. Доверие как самостоятельная форма веры представляет акт одновременного отношения человека к внешнему миру и к самому себе, предшествующий взаимодействию с миром.
2. Доверие - единый феномен, имеющий в предельно обобщенном виде сходные условия возникновения, характеристики проявления, закономерности функционирования, независимо от того, в какой сфере жизни человека он проявляется.
3. Доверие как социально-психологическое явление является самостоятельным видом установки-отношения, сущность которой заключается, в наличии у человека в каждый момент определенной меры доверия, адресуемого себе и миру.
4. Ситуативная актуальная значимость объекта доверия (или его определенных свойств) и его оценка как безопасного для субъекта являются основными условиями возникновения отношения доверия. Мера, избирательность и парциальность в проявлении доверия - основные обобщенные формально-динамические характеристики исследуемого явления.
5. Доверие к себе и доверие к миру не существуют изолированно друг от друга и потому являются феноменами, имеющими лишь относительно самостоятельный статус. Мера доверия к миру и мера доверия к себе находятся в состоянии подвижною равновесия.
6. Человек всегда стремится к соответствию себя миру, поэтому при нарушении соответствия он делает выбор: либо увеличить меру доверия к миру, либо увеличить меру доверия к себе, чем и определяется стратегия поведения. Соответствие уровня доверия себе и уровня доверия к миру - основа уже освоенных форм поведения и деятельности. Преобладание доверия к миру - основа адаптивных форм активности; преобладание доверия к себе - основа неадаптивного поведения.
7. Доверие к социальному миру или доверие к другому как части мира, с которой взаимодействует человек, не существует изолированно от доверия к себе; вступая во взаимодействие с другим, субъекты, образуют единую систему, единую онтологию. Доверие к другому можно осмыслить лишь как соотношение меры доверия к другому и меры доверия к себе у обоих взаимодействующих субъектов. PC
42
8 В каждом акте общения всегда присутствует определенное количество или мера доверия, без которого оно становится лишь транслированием какого-либо содержания; доверие выступает также исходным условием позитивности межличностных отношений.
9. Вступая во взаимодействие с другим, человек рассчитывает на взаимность (соответствие) собственной меры доверия мере доверия другого. Несоответствие этой меры по отношению к себе и по отношению к конкретному другому, порождает различные виды доверия, которые являются условием существования феноменов межличностного взаимодействия, в основе которых лежит доверие или его отсутствие.
10 Основным психологическим критерием установления отношения доверия к другому выступает ориентация на взаимность (соответствие) группы различных социально-психологических индикаторов, основными из которых являются' позитивное принятие, способность к децентра-ции и значимость обсуждаемого содержания.
11. Существует относительно самостоятельный субъектный феномен личности - доверие к себе, сущность которого заключается в наличии отношения к собственной субъектности как к значимой для человека. Доверие к себе как субъектный феномен личности имеет относительно самостоятельный статус, так как оно всегда сочетается с доверием к миру. Поэтому абсолютизация доверия (недоверия) к себе ведет к аномальному функционированию личности.
12. Доверие к себе проявляется в способности человека "выходить за пределы себя", не вступая с собой в противоречие. Данная способность является гарантом, с одной стороны, относительной устойчивости, целостности а, с другой, - условием развития личности.
13. Явление доверия к себе - рефлексивное субъектное образование, которое связано с такими внутриличностными образованиями как самоуверенность, самоподдержка, самоуважение, самопринятие, саморуководство, интернальность в области достижений и некоторыми другими, но к ним несводимо.
14 Доверие как самостоятельное социально-психологическое явление выполняет фундаментальные функции в жизни человека, основные из которых сводятся к следующим' доверие выступает условием целостного взаимодействия человека с миром; доверие осуществляет функцию связи человека с миром в единую систему; доверие способствует слиянию в восприятии человека прошлого, настоящего и будущего в целостный акт;
. 43
доверие создает эффект целостности бытия человека, доверие способствует возникновению эффекта целостности личности, посредством доверия устанавливается мера соответствия своего поведения, принятого решения, целей, поставленных задач как миру, так и самому себе.
В заключении работы намечаются перспективы дальнейшего изучения различных аспектов доверительного поведения личности.
1
-RJ УЧ < ^"(Основное содержание диссертации отражено в следующих
публикациях
1. Зависимость взаимопонимания от типа личности, ведущего дискус-
К.М
сию.//Межвузовский сб. "Взаимопонимание в общении учителя и учащихся". Ростов н/Д, 1980.-1,0 п.л. (соавтор Золотнякова А.С.).
2. Один из возможных подходов к анализу доверия в отношениях детей со взрослыми.//Тез. докл. Всесоюзной конференции "Семья и лич-
ность". Гродно, 1981.
'<^U ^
3. Формирование доверия к людям как одно из условии коммунисти-
ческого воспитания.//Тез. докл. научно-практической конференции
Социально-психологические факторы усиления действенности идео-Jl ' логической работы. Ростов н/Д, 1982.
;С|4. Некоторые особенности представления о другом человеке и парци-/мс альность самораскрытия в доверительном общении. //Тез. докл. на-
учно-практической конференции "Психолого-педагогические пробле-Bs ' мы общения школьников и студентов". Гродно, 1983. ' * "5. Некоторые особенности проявления доверия ко взрослым и к свер-';Г стникам в старшем школьном возрасте.//Психологические особенно-
сти формирования личности школьника. М., 1984. - 0,5 п.л. <6. Об одном из возможных подходов к пониманию феномена доверия ?"|' к людям. //Межвузовский сб. научн. трудов "Формирование специа-д*г листа в вузе". Грозный, 1984. - 0,7 п.л. <ХЙ7. Психологические особенности проявления доверия на основе инте-
грации внутренних ценностей на этапе ранней юности.//Межвузов->нн. ский сб. научн. Трудов "Проблемы формирования ценностных ориентации и ч з социальной активности личности" М., МГПИ, 1984. - 1,0 п.л.
8. Доверительность в отношениях с окружающими как специфическая характеристика общения в ранней юности.//В кн.: "Общение и формирование личности школьника". М., 1987. - 1,0 п.л.
9. Доверие в отношениях - необходимый компонент педагогики сотруд-
44
( ничества.//Тез. Всесоюзной научно-практической конференции "Психология - перестройке народного образования. М., 1989
10. Методические рекомендации по организации психологической службы в дошкольных учреждениях. Ростов н/Д, 1989. - 2,1 п.л. (соавтор Гульянц Э.К.).
11. Доверие людей в процессе общения .//В кн.: Эмоционально-когнитивные характеристики личности и общения. Ростов н/Д, 1990. - 2 п.л.
12. Сотрудничество а профессиональном общении - необходимое условие формирования профессионального самосознания студентов вузаУ/Материалы межвузовской конференции "Социальные аспекты управления, общения и профориентации". Улан-Удэ, 1990. (соав-тор Гульянц Э.К.).
- ' 1 О
13. Содержание, формы и виды работы практического психолога в детском саду .//В кн.: "Психологическая служба: детский сад, школа, вуз", Ростов н/Д. 1 99 1 .-2 п.л. (соавтор Гульянц Э.К.).
14. Специфика психологии доверия в онтогенетическом развитии лич-ности.//Тез. Докл. X Северо-Кавказских психолого-педагогических чтений. Ростов н/Д, 1991.
15. Психологическая служба в детских дошкольных учреждениях разных типов. Ростов /Д, 1992. - 8 п.л. (соавтор Гульянц Э.К.).
16. Общетеоретические и концептуальные подходы к созданию городского психологического центра./ГПрофессиональная деятельность детского городского психологического центра" Учебно-методическое пособие. Шахты, 1994, 2 п.л.
17. Профессиональная уверенность или доверие к себе в деятельности начинающего педагога.. //Тез. докл. XIV научно-практической конференции вузов юга России. Ч. 2., Карачаевск., 1995.
J8. Доверие как психологическая проблема. Ежегодник: "Российское
"OiHt, '
психологическое общество", т. 1, вып. 2, с. 39-42. М., 1995.
р, 19. Доверие к миру как условие существования психологической сис-' темы "человек и мир".//Тез. докл. XV научно-практической конфе-ренции вузов юга России, Ростов н/Д, 1996.
20. Феномен доверия к людям и культура общения. //В кн.: Материалы Южно-Российской научно-практической конференции "Культура -мощный фактор развития". Ростов-на-Дону, 1997 - 0,3 п.л.
21. Доверие как социально-психологический феноменУ/Ежегодник Российского психол общества, т. 2, вып. 2, М., 1996, с. 11-13.
22. Формирование у человека доверия к себе - как задача психологи-
с,45
I
ческой помощи./ЛГез. докл. XVI научно-практической конференции вузов юга России. Волгоград, 1997.
23. Доверие к миру - онтологический аспектУ/Вестник РГУ. Ростов н/ Д., вып. 2, 1997-0,9 п.л.
24. Доверие в системе "педагог- учащийся" - необходимый компонент личностного развития7/Сб. научных трудов." Личностно-развивающее взаимодействие в учебно-воспитательном процессе". Ростов н/Д. 1997. -1,0 п.л.
25. Смена парадигмальных оснований психологической науки и проблема методовУ/Ежегодник "Российское психол. общество", т. 3, вып. 3, с. 245-246, Ростов н/Д, 1997.
26. Доверие к себе как субъектный феномен личности: философско-пси-хологический анализ.//Сб. научных трудов "Личность в деятельности и общении" Ростов н/Д, 1997. - 1,0 п.л.
27. Доверие в структуре личностно-развивающего взаимодействия.//Сб. научных трудов "Практика и теория реконструкции муниципальной системы образования". Вып. 1 , Туапсе, 1997. - 0,5 п.л.
28. Доверие в мире детско-взрослых отношений как критерий личностно-развивающего взаимодействия.//Развитие личности в образовательных системах. III годичн. собр. Южного отд. РАО, 1996.
29. Динамика доверительных отношений со взрослыми в онтогенетическом развитии личностиУ/Развитие личности в образовательных системах. III годичн. собр. Южного отд. РАО, 1996 (соавтор Ксанф Е.В.).
30. Психологическая позиция субъекта доверия.//Развитие личности в образовательных системах. III годичн. собр. Южного отд. РАО, Вол-гоград, 1997 (соавтор Резник Т.Е.).
31. Методологические позиции в изучении доверия к другому. //У годичн. Собр. ЮО РАО, XVII Южно-Российские психолого-педагогические чтения "Развитие личности в образовательных системах Южно-Российского региона". Пятигорск, 1998.
32. Психология доверия (теоретико-эмпирический анализ). Ростов н/Д,
- 1998:- 14,5 п.л., 1997.
33. Методологический анализ проблемы доверияУ/Практическая психология. М., 1998,№ 1- 1,0 п.л.
34. Психология доверительного поведения. //Психология в вопросах и ответах. Под ред. В.А.Лабунской. М.,1998. - 1,0 п.л.
35. Взаимодоверие - порождающий эффект взаимодействияУ/Вопро-сы психологии, 1998, № 3 - 1,0 п.л.

Во время актуальности это наверняка было смешно


Заголовок 115

Приложенные файлы

  • doc 226039
    Размер файла: 706 kB Загрузок: 0

Добавить комментарий