Бруно Беттельгейм. Люди в концлагере

ВАПП Всероссийская ассоциация прикладного психоанализа Главная Новости Проекты Библиотека Ссылки Контакты Поиск Хрестоматия Э.ФРОММ Б.БАЖАНОВ Л.Я.ГОЗМАН, Е.Б.ШЕСТОПАЛ А.НОЙМАЙР Б.БЕТТЕЛЬХЕИМ М.С.ВОСЛЕНСКИЙ Г.ЛЕБОН В.М.БЕХТЕРЕВ К.ХОРНИ А.Г.ЧЕРНЯВСКАЯ ТОТАЛИТАРНЫЕ СЕКТЫ "КЛАССИЧЕСКАЯ" МАФИЯ Бруно БЕТТЕЛЬХЕЙМ ЛЮДИ В КОНЦЛАГЕРЕ Я начал интересоваться феноменом немецких концентрационных лагерей со времени их возникновения, задолго до того, как оказался их узником. Когда же это случилось, я стал интенсивно изучать лагерь изнутри. Вскоре после освобождения я попытался проанализировать, главным образом психологич ески, мой опыт заключения и сформулировать некоторые теоретические пол ожения, вытекающие из него. Толчком к работе послужило, во-первых, распрос траненное в то время непонимание сущности концентрационных лагерей, ко торые виделись как взрыв садистских импульсов, лишенный всякого смысла; и, во-вторых, открытие мною изменений личности заключенных под воздейств ием лагерей. Дальнейшие размышления убедили меня в том, что мой анализ имеет более ши рокий смысл, чем я предполагал вначале. Его можно использовать для объяс нения тоталитаризма, для поиска путей сохранения автономии личности в г осударстве. Если существование в определенных условиях, которые я назва л экстремальными, способно так сильно деформировать личность человека, то мы должны, по-видимому, лучше понимать, почему и как это происходит. Не т олько чтобы знать, что могут сделать с человеком эти самые экстремальные условия, но и потому, что всякое общество формирует личность, хотя, может быть, другими способами и в других направлениях. Немецкие концентрационные лагеря, бывшие реальностью в 1943 году, когда поя вилась моя первая статья, теперь вспоминаются лишь как один из самых гор ьких эпизодов истории человечества. Но они показали нам, насколько окруж ение влияет на личность человека, оставив после себя урок, который мы дол жны хорошо усвоить. Чтобы понять роль лагерей, не следует заострять внимание ни на зверствах как таковых, ни на отдельных человеческих судьбах. Лагерь в данном случа е важен как пример, обнажающий сущность государства массового подавлен ия, причем, пример очень наглядный. Поэтому я не собираюсь пересказывать ужасы концентрационных лагерей, тем более, что теперь уже широко известн о, каким чудовищным лишениям и пыткам подвергались заключенные. Достато чно напомнить несколько фактов. Заключенные проводили на жаре, под дождем и на морозе по семнадцать часо в в день, все семь дней в неделю. Условия жизни, еда и одежда были такими, что бы держать узников на грани выживания. При полуголодном существовании о ни должны были выполнять тяжелые работы. Каждое мгновение их жизни строг о регламентировалось и отслеживалось. Ни минуты уединения, никаких свид аний, адвокатов или священников. Медицинская помощь не гарантировалась, иногда заключенные получали ее, иногда нет. Заключенные не знали, за что о ни попали в лагерь и на какой срок. Теперь, надеюсь, понятно, почему я говор ю о них, как о людях, очутившихся в экстремальной ситуации. СПОСОБЫ УНИЧТОЖЕНИЯ ЛИЧНОСТИ Лагеря служили нескольким различным, хотя и связанным между собой целям. Главная - разрушить личность заключенных и превратить их в послушную мас су, где невозможно ни индивидуальное, ни групповое сопротивление. Другая цель - терроризировать остальное население, используя заключенных и как заложников, и как устрашающий пример в случае сопротивления. Лагеря служили также испытательным полигоном для СС. Здесь их учили осво бождаться от своих прежних человеческих реакций и эмоций, ломать сопрот ивление беззащитного гражданского населения. Лагеря были эксперимента льной лабораторией, где отрабатывались методы наиболее "эффективного" у правления массами. Там определялись минимальные потребности в еде, гиги ене и медицинском обслуживании, необходимые, чтобы поддерживать в узник ах жизнь и способность к тяжелому труду, когда страх наказания заменяет все нормальные стимулы. Такие эксперименты были в дальнейшем дополнены " медицинскими" опытами, в которых заключенные выступали в качестве подоп ытных животных. Сегодня немецкие концентрационные лагеря принадлежат истории. Однако у нас нет уверенности, что идея насильственного изменения личности чело века в угоду государству умерла вместе с ними. Вот почему главная тема эт ой моей работы - концентрационные лагеря как средство создания субъекто в, идеально подходящих для тоталитарного государства. Почему я начал исследовать поведение заключенных. Когда, готовя публика цию, я в первый раз собрал и проанализировал свои соображения о лагерях, м ои действия можно было бы объяснить важностью проблемы, которая, насколь ко я знал, еще ни разу не привлекала внимания научной общественности. В действительности все обстояло совсем иначе. Находясь в лагере, я изуча л свое поведение и поведение моих товарищей по несчастью не потому, что э та проблема возбудила мой научный интерес. Не отстраненная любознатель ность, а инстинкт самосохранения подтолкнул меня к анализу. Желание набл юдать и пытаться придать смысл увиденному возникло спонтанно и стало ср едством убедить себя в том, что моя собственная жизнь еще имеет какое-то з начение, что я еще не потерял те интересы, на которых раньше строилось мое самоуважение. А это, в свою очередь, помогло мне выжить в лагере. Хотя минуло уже более двадцати лет, я ясно помню тот момент, когда ко мне п ришло решение изучать заключенных. Было раннее утро в конце моего первог о месяца в Дахау. Вместо того, чтобы воспользоваться редкими минутами от дыха, я погрузился в любимое нами тогда обсуждение кошмарных предчувств ий и слухов о возможных изменениях в лагере и о нашем освобождении. Как и п режде в подобные мгновения, я несколько раз переходил от яростной надежд ы к глубочайшему отчаянью и был эмоционально опустошен еще до начала раб очего дня. Предстоявшие же семнадцать длиннейших часов требовали всей в нутренней энергии, чтобы выжить. "Это сведет меня с ума", - внезапно промель кнуло в мозгу. Я почувствовал, что если и дальше буду продолжать в том же д ухе, то действительно "свихнусь". Именно тогда возникла мысль: не погружат ься в эти сплетни, а попытаться понять их психологическую подоплеку. Я не утверждаю, что с этого момента потерял всякий интерес к подобным обс уждениям. Но, по крайней мере, я перестал участвовать в них эмоционально, п оскольку пытался понять, что же происходит в душе тех, кто слушает или выд умывает и распространяет слухи. Тем самым я доказывал себе, что не теряю р ассудок (то есть мою прежнюю личность), что для меня изучение - это защита, ч то я не принимаю за истину то, что на самом деле является болезненным бред ом. Следовательно, моя попытка осмыслить психологическую подоплеку происх одящего была спонтанной защитой личности от воздействия экстремальной ситуации. Эта защита была выношена лично мной, не была связана с приказом СС или советом другого узника. Она базировалась на моем профессионально м образовании и опыте. И, хотя вначале я не задумывался-об этом, новое отно шение к окружающему уберегло мою личность от разрушения. Наблюдая изменения, происходящие со мной и с другими, я старался понять, п очему некоторые узники генерировали слухи, и как это влияло на них самих. Поглощенный, насколько было возможно, интересующей меня проблемой, разг оваривая и обмениваясь впечатлениями с товарищами по несчастью, я чувст вовал, что делаю что-то конструктивное, и делаю это независимо ни от кого. Мое исследование помогало вынести бесконечные часы изнуряющей работы, не требующей умственной концентрации. Забыть на время, что находишься в лагере, и знать, что занимаешься тем, что тебя всегда интересовало - казало сь мне тогда наивысшей наградой. Постепенно ко мне вернулось самоуважен ие, и это обстоятельство само по себе со временем приобретало все большу ю ценность. Запоминание. Делать записи в лагере невозможно - для этого не было времен и, как не было и места, чтобы их спрятать. Заключенные подвергались частым обыскам и сурово наказывались, если у них обнаруживались какие-либо заме тки. Рисковать было бессмысленно - записи все равно не удалось бы вынести за пределы лагеря, так как при освобождении заключенного раздевали дого ла и обыскивали с особым тщанием. Единственный способ обойти эту проблему - стараться запомнить все проис ходящее. В этом мне особенно мешали катастрофическое недоедание и други е факторы, разрушающие память. Наиважнейшим среди них было никогда не ос тавлявшее тебя чувство: "К чему все это - ты никогда не выйдешь отсюда живы м". Такое настроение постоянно усиливалось при виде каждой новой смерти. Поэтому я часто сомневался, смогу ли когда-нибудь вспомнить все, что зауч иваю. Тем не менее я старался выделить что-то характерное или особенное и сконцентрироваться на нем, повторяя свои соображения снова и снова. У ме ня стали привычкой эти бесконечные повторения, впечатывания в память. Оказалось, что такой метод работает. После освобождения из лагеря, когда мое здоровье поправилось, а главное, я почувствовал себя в безопасности, эмигрировав в Америку, многое из, казалось бы, забытого, вернулось ко мне. Я начал переносить все это на бумагу. "Инициация". Обычно стандартная "инициация" в заключенные происходила во время транспортировки их из местной тюрьмы в лагерь. Чем короче было рас стояние, тем медленнее приходилось ехать: нужно было какое-то время, чтоб ы "сломать" заключенных. На всем пути до лагеря они подвергались почти неп рерывным пыткам. Характер пыток зависел от фантазии эсэсовца-конвоира. Н о и здесь был обязательный набор: избиение плеткой, удары в лицо, живот и п ах, огнестрельные и штыковые ранения. Все это перемежалось процедурами, вызывающими предельное утомление, например заключенных часами заставл яли стоять на коленях и т.п. Время от времени кого-нибудь расстреливали. Запрещалось перевязывать р аны себе или своим товарищам. Охранники вынуждали заключенных оскорбля ть и избивать друг друга, богохульствовать, обливать грязью своих жен и т. п. Я не встречал ни одного заключенного, которому удалось бы избежать про цедуры "инициации", продолжавшейся обычно не менее двенадцати часов, а за частую и много дольше. Все это время любое неисполнение приказа (скажем, у дарить другого заключенного) или попытка оказать помощь раненому, карал ись смертью на месте. Цель такой начальной массовой травматизации - сломать сопротивление за ключенных, изменить если не их личности, то хотя бы поведение. Пытки стано вились все менее и менее жестокими по мере того, как заключенные прекращ али сопротивляться и немедленно подчинялись любому приказу эсэсовцев, каким бы изощренным он ни был. Несомненно, "инициация" была частью хорошо разработанного плана. Случалось, что узники вызывались в штаб-квартиру гестапо или на суд в кач естве свидетелей. По пути обратно в лагерь их никто даже пальцем не трога л. Даже когда они возвращались вместе с новичками, эсэсовцы оставляли их в покое, как только выяснялся их статус. Из тысячи австрийцев, арестованн ых в Вене и доставленных в Бухенвальд, десятки были убиты и многие покале чены; практически никто из нас не избежал телесных повреждений. Но когда почти столько же заключенных переводились из Дахау в Бухенвальд, на этап е, который, как мы опасались, будет повторением первого, никто из нас не то лько не погиб, но и не получил, насколько мне известно, никаких повреждени й. Трудно сказать, насколько процесс изменения личности ускорялся "инициа цией". Большинство заключенных довольно быстро оказывалось в состоянии полного истощения: физического - от издевательств, потери крови, жажды и т. д., психологического - от необходимости подавлять свою ярость и чувство б езысходности, чтобы не сорваться и, следовательно, не погибнуть тут же. В р езультате происходящее слабо фиксировалось в затуманенном сознании. Я помню состояние крайней слабости, охватившей меня от легкой штыковой р аны, полученной в самом начале, и от страшного удара по голове. Я потерял м ного крови, тем не менее ясно помню некоторые свои мысли и эмоции во время этапа. Меня удивляло, почему эсэсовцы не убили нас всех сразу. Я поражался , что человек может столько выдержать и не сойти с ума или не покончить жиз нь самоубийством, хотя некоторые так и поступили, выбросившись из окна п оезда. Главное - и было отрадно это сознавать - я не "свихнулся" от пыток (чего очень боялся) и сохранил способность мыслить и некий главный ориентир. Теперь издалека все это кажется не столь существенным, но тогда для меня было крайне важно. Можно попытаться сформулировать в одной фразе главну ю проблему всего периода заключения: защитить свою душу так, что если пос частливится выйти из лагеря, то вернуться на свободу тем же человеком, ка ким был до заключения. Теперь я знаю, что подсознательно как бы раскололс я на внутреннее "Я", которое пыталось себя сохранить, и тот остаток личност и, который должен был подчиниться и приспособиться, чтобы выжить. Кроме травматизации, гестапо использовало чаще всего еще три метода уни чтожения всякой личной автономии. Первый - насильственно привить каждом у заключенному психологию и поведение ребенка. Второй - заставить заключ енного подавить свою индивидуальность, чтобы все слились в единую аморф ную массу. Третий - разрушить способность человека к самополаганию, предвидению и, следовательно, его готовность к будущему. Превращение в детей. В детстве ребенка часто охватывает чувство бессиль ной ярости, но для взрослого такое состояние губительно. Заключенный тем более должен как-то справляться со своей агрессивностью, и один из самых безопасных способов - обратить ее на себя самого. При этом усиливаются ма зохистские, пассивно-зависимые, детские стереотипы поведения, внешне бе зопасные, поскольку они якобы предохраняют заключенного от конфликтов с СС. Однако именно такой психологический механизм и отвечает задаче СС - превратить заключенного в подобие несмышленого и зависимого ребенка. Обращение с заключенными в лагере часто напоминало отношение жестоког о и властного отца к своим беспомощным детям. Даже самый суровый родител ь угрожает наказанием значительно чаще, чем действительно применяет ег о. И в лагере наиболее эффективным методом воспитания чувства детской бе ззащитности были непрекращающиеся угрозы расправы. Лишь немногие заключенные подвергались публичному наказанию розгами, но не проходило и часа без угрозы получить "двадцать пять в задницу". Смири ться с возможностью такого детского наказания означало для взрослого н еминуемую потерю самоуважения. Угрозы и ругательства со стороны эсэсовцев и капо почти всегда касались анальной сферы. Очень редко к заключенному обращались иначе, чем "дерьмо" или "жена". Все усилия как бы направлялись на то, чтобы свести заключенного до уровня ребенка, еще не научившегося пользоваться горшком. Так, заключенные справляли нужду только по приказу в соответствии со стр огими лагерными правилами, и это превращалось в важное событие дня, подр обно обсуждавшееся. В Бухенвальде запрещалось пользоваться туалетом в течение всего рабочего дня. Даже когда для заключенного делалось исключ ение, он должен был просить разрешение у охранника, а после отчитываться перед ним в такой форме, которая подрывала его самоуважение. Другим средством регрессии к детскому поведению была работа. Заключенн ых, особенно новичков, заставляли делать абсолютно бессмысленную работ у, например, перетаскивать камни с одного места на другое, а затем обратно . Или рыть ямы голыми руками, когда лопаты лежали рядом. Заключенные ненав идели бессмысленную работу, хотя, казалось бы, им должно было наплевать, е сть ли от их работы вообще какая-то польза. Взрослый человек чувствует се бя униженным, когда его заставляют выполнять "детскую" или дурацкую рабо ту, и заключенные часто предпочитали даже более тяжелые задания, если в и тоге получалось что-то похожее на результат. Еще больше оскорбляло людей , когда их запрягали, как лошадей, в тяжелые вагонетки и заставляли бежать галопом. Более осмысленная работа чаще поручалась "старикам". Значит, действитель но, принуждение к бессмысленной работе сознательно использовалось как метод превращения уважающего себя взрослого в послушного ребенка. Нет н икакого сомнения в том, что работа, которую выполняли заключенные, и изде вательства, которым они подвергались, разрушали самоуважение и не позво ляли им видеть в себе и в своих товарищах полноценных взрослых людей. Коллективная ответственность. Сравнение некоторых элементов внутренн его распорядка в Дахау (организованном в 1933 году) и в Бухенвальде (1937 год) дае т картину растущей деперсонализации всей лагерной жизни за этот период. В Дахау, например, официальное наказание, в отличие от рядового издевате льства, всегда было направлено на конкретного человека. Вначале его дело слушалось в присутствии специального офицера СС. По западным юридическ им стандартам подобное слушание было не более чем фарсом, но по сравнени ю с более поздней лагерной практикой оно свидетельствовало все же об изв естной степени уважения к личности. По крайней мере, заключенному говори ли, в чем он обвиняется, и давали возможность опровергнуть обвинение. Перед наказанием розгами заключенного осматривал лагерный врач - тоже л ишняя процедура, так как врач редко отменял розги, но иногда мог уменьшит ь число ударов. Подобное отношение к заключенному - как к личности - было уже абсолю тно исключено в Бухенвальде, что соот ветствовало поздней фазе национал-социализма. Здесь за все отвечала гру ппа, а не индивидуум. В Дахау наказывался заключенный, старавшийся перет аскивать камни поменьше. В Бухенвальде в такой ситуации наказанию подве рглась бы вся группа, включая начальника. У заключенных не было иного выхода, как подчиниться давлению СС, которое вынуждало их быть пассивными внутри безликой массы. И чувство самосохра нения, и давление СС работали в одном направлении. Оставаться независимы м значило обречь себя на трудную и опасную жизнь. Подчиниться СС, казалос ь бы, соответствовало интересам самого заключенного, поскольку это авто матически делало его жизнь легче. Похожие механизмы работали и вне лагер я, хотя и не в такой очевидной форме. Всюду, где возможно, заключенных наказывали группой, и вся группа страда ла вместе с человеком, который вызвал наказание . Гестапо использовало этот метод как антииндивидуалисти ческий, поскольку считалось, что группа будет стараться контролировать своих членов . Именно в интересах г руппы было сдерживать всякого, кто своим поведением мог бы ей навредить. Как уже отмечалось, угроза наказания возникала чаще, чем само наказание, что вынуждало группу утверждать свою власть над индивидуумом чаще и ино гда даже эффективнее, чем это делало СС. Во многих отношениях давление гр уппы было практически постоянным. Причем в лагере жизнь заключенного ос обенно зависела от помощи его товарищей по несчастью, что еще более спос обствовало постоянному контролю группы над индивидуумом. Непредсказуемая обстановка. Изучение лагерной жизни позволяет предпол ожить, что в условиях крайней изоляции влияние окружающей обстановки на личность может стать тотальным. Выживание человека тогда зависит от его способности сохранить за собой некоторую область свободного поведения , удержать контроль над какими-то важными аспектами жизни, несмотря на ус ловия, которые кажутся непреодолимыми. Чтобы остаться человеком, не стат ь тенью СС, необходимо было выявить достаточно важные для вас жизненные ситуации, которыми вы могли бы управлять. Этому меня научил немецкий политзаключенный, рабочий-коммунист, сидевш ий в Дахау уже четыре года. После инициации на этапе я прибыл туда в жалком состоянии. Мне кажется, "старик", оценив мое положение, решил, что у меня мал о шансов выжить без посторонней помощи. Он заметил, как я с отвращением от вернулся от пищи, и поделился со мной своим богатым опытом: "Послушай, реши твердо, что ты хочешь: жить или умереть? Если тебе все равно - можешь не есть . Но если ты решил выжить, то путь один - ешь всегда и все, что дают, как бы ни б ыло противно. При любой возможности испражняйся, чтобы убедиться - твой о рганизм работает! Как только появится свободная минутка, читай или ложис ь и спи, а не пережевывай лагерные слухи". Я усвоил этот урок, и очень вовремя. Я стал изучать происходящее, что занял о место предложенного чтения. Вскоре я убедился, как важен был урок. Но про шли годы, прежде чем я полностью осознал его психологическую ценность. Для выживания необходимо, невзирая ни на что, овладеть некоторой свободо й действия и свободой мысли, пусть даже незначительной. Две свободы - дейс твия и бездействия - наши самые глубинные духовные потребности, в то врем я как поглощение и выделение, умственная активность и отдых - наиболее гл убинные физиологические потребности. Даже незначительная, символическ ая возможность действовать или не действовать, но по своей воле (причем к духу и к телу это относится в одинаковой мере) позволяла выжить мне и таки м, как я. Бессмысленные задания, почти полное отсутствие личного времени, невозм ожность что-либо планировать из-за постоянных и непредсказуемых переме н в лагерных порядках - все это действовало глубоко разлагающе. Пропадала уверенность, что твои поступки имеют хоть какой-то смысл, поэт ому многие заключенные просто переставали действовать. Но, переставая д ействовать, они вскоре переставали жить. По-видимому, имело принципиальн ое значение, допускала ли обстановка - при всей ее экстремальности - хотя б ы малейший выбор, минимальную возможность как-то прореагировать, пусть о бъективно такая возможность и была незначительной по сравнению с огром ными лишениями. Возможно, поэтому СС перемежало жестокие репрессии с некоторыми послаб лениями: истязание заключенных изредка заменялось наказанием особо бе счеловечной охраны; неожиданно проявлялось уважение и даже вручалась н аграда кому-то из тех заключенных, кто отстаивал свое достоинство; внеза пно объявлялся день отдыха и т.д. Большинство из умерших в лагере своей см ертью - это те, кто перестал надеяться на такие послабления и использоват ь их, хотя они случались даже в самые черные дни, то есть умирали люди, полн остью утратившие волю к жизни. Искусство, с которым СС использовало данный механизм уничтожения челов еческой веры в будущее и способность его прогнозировать, производит глу бокое впечатление. Не имея доказательств, я не могу утверждать, применял ся ли этот механизм намеренно или бессознательно, но работал он с ужасаю щей эффективностью. Если СС хотело, чтобы некая групна людей (норвежцы, по литзаключенные и т.д.) приспособилась, выжила и работала в лагере, объявля лось, что их поведение может повлиять на их судьбу. Тем группам, которые СС хотело уничтожить (восточные евреи, поляки, украинцы и т.д.), давали ясно по нять, что не имеет ни малейшего значения, насколько добросовестно они ра ботают или стараются угодить начальству. Другой способ разрушить веру и надежду заключенных в то, что они могут по влиять на свою судьбу, лишить воли к жизни - резко менять условия их жизни. В одном лагере, например, группа чешских заключенных была полностью унич тожена следующим образом. На некоторое время их выделили как "благородны х", имеющих право на определенные привилегии, дали жить в относительном к омфорте без работы и лишений. Затем чехов внезапно бросили на работу в ка рьер, где были самые плохие условия труда и наибольшая смертность, уреза в в то же время пищевой рацион. Потом обратно - в хорошее жилище и легкую ра боту, через несколько месяцев - снова в карьер на мизерный паек, и т.д. Вскор е все они умерли. (...) "Мусульмане" - ходячие трупы. Заключенные, усвоившие пос тоянно внушаемую СС мысль, что им не на что надеяться, что они смогут выйти из лагеря только в виде трупа, поверившие, что они никак не могут влиять н а свое положение - такие заключенные становились, в буквальном смысле сл ова, ходячими трупами. В лагерях их называли "мусульманами", ошибочно приписывая последователя м Магомета фатализм в отношении своей судьбы. Но, в отличие от настоящих мусульман, эти люди принимали решение подчини ться судьбе не по своей воле. Это были заключенные, настолько утратившие желания, самоуважение и побуждения в каких бы то ни было формах, настольк о истощенные физически и морально, что полностью подчинялись обстановк е и прекращали любые попытки изменить свою жизнь и свое окружение. Процесс превращения в "мусульманина" был достаточно нагляден. Вначале че ловек переставал действовать по своей воле. Когда другие замечали случи вшееся, то старались больше с ним не общаться, так как любой контакт с "отм еченным" мог привести только к саморазрушению На данной стадии такие люд и еще подчинялись приказам, но слепо и автоматически, без избирательност и или внутренних оговорок, без ненависти к издевательствам. Они еще смот рели по сторонам, или, по крайней мере, "двигали глазами". Смотреть прекращ али много позже, хотя и тогда продолжали двигаться по приказу, но уже нико гда не делали ничего по своей воле. Прекращение собственных действий, ка к правило, совпадало по времени с тем, что они переставали поднимать ноги при ходьбе - получалась характерная шаркающая походка. Наконец, они пере ставали смотреть вокруг, и вскоре наступала смерть. Не сметь смотреть. Превращение человека в "мусульманина" было также не сл учайно. Это можно показать на примере правила "не сметь смотреть". Видеть и анализировать происходящее в лагере было совершенно необходимо для вы живания, но еще более опасно, чем "высовываться". Хотя часто и пассивного "н е видеть, не знать" оказывалось недостаточно. Чтобы выжить, приходилось а ктивно делать вид, что не замечаешь, не знаешь того, что СС требовало не зн ать. Одна из самых больших ошибок в лагере - наблюдать, как измываются или убив ают другого заключенного: наблюдающего может постигнуть та же участь. Но совершенно не исключено, что тут же эсэсовец заставит этого же заключен ного смотреть на убитого, выкрикивая, что такое произойдет с каждым, кто п осмеет ослушаться. Здесь нет противоречия, просто - впечатляющий урок. Ты можешь замечать только то, что мы хотим, чтобы ты видел, и ты умрешь, если бу дешь наблюдать происходящее, исходя из своих внутренних побуждений. Иде я все та же - свою волю иметь запрещено. И другие примеры показывают, что все происходившее в лагере было не случ айно, а имело свои причины и цель. Скажем, эсэсовец пришел в неистовство из -за якобы сопротивления и неповиновения, он избивает или даже убивает уз ника. Но посреди этого занятия он может крикнуть "Молодцы!" проходящей мим о рабочей колонне, которая, заметив экзекуцию, срывается в галоп, отворач ивая головы в сторону, чтобы как можно скорее миновать злополучное место , "не заметив". И внезапный переход на бег, и повернутые в сторону головы сов ершенно ясно обозначают, что они "заметили". Но это неважно, поскольку они продемонстрировали, что усвоили правило "не знать, чего не положено". Знать только разрешенное свойственно именно детям. Самостоятельное су ществование начинается со способности наблюдать и делать собственные выводы. Не видеть того, что важнее всего, не знать, когда хочется знать так много, - с амое разрушительное для функционирования личности. Более того, способн ость к верным наблюдениям и правильным умозаключениям, раньше служивша я опорой личной безопасности, не только теряет смысл, но и создает реальн ую угрозу для жизни. Вынужденный отказ от способности наблюдать, в отлич ие от временной невнимательности, ведет к отмиранию этой способности. На самом же деле, ситуация была еще сложнее. Заключенный, "заметивший" изде вательство, наказывался, но это было ничто в сравнении с тем, что его ждало , если он хотел помочь потерпевшему. Такая эмоциональная реакция была ра вносильна самоубийству. И поскольку порой не реагировать было невозмож но, то оставался только один выход: не наблюдать. Таким образом, обе способ ности - наблюдать и реагировать - необходимо было заблокировать в целях с амосохранения. Но ведь если кто-то перестает наблюдать, реагировать и де йствовать, он прекращает жить. Чего как раз и добивалось СС. Последняя черта. Даже тому, кто не стал "мусульманином", кто как-то сумел со хранить контроль за некоей маленькой частичкой собственной жизни, неиз бежно приходилось идти на уступки своему окружению. Чтобы просто выжить , не следовало задаваться вопросом: платить ли кесарю или не платить, и даж е, за редким исключением, сколько платить? Но, чтобы не превратиться в "ход ячий труп", а остаться человеком, пусть униженным и деградировавшим, необ ходимо было все время сознавать, где проходит та черта, из-за которой нет в озврата, черта, дальше которой нельзя отступать ни при каких обстоятельс твах, даже если это значит рисковать жизнью. Сознавать, что если ты выжил ц еной перехода за эту черту, то будешь продолжать жизнь, уже потерявшую св ое значение. Эта черта, из-за которой нет возврата, была у всех у нас разной и подвижной. В начале своего заключения большинство считало "за чертой" служить СС в к ачестве капо или начальника блока. Позже, после нескольких лет в лагере, т акие относительно внешние вещи уступали место значительно более глубо ким убеждениям, составившим потом основу сопротивления. Этих убеждений необходимо было придерживаться с крайним упорством. Приходилось посто янно держать их в памяти, только тогда они могли служить оплотом пусть си льно съежившейся, но все же сохранившейся человечности. Следующим по важности было понимание того, как уступать, когда не затраг ивается "последняя черта". Это, хотя и не столь принципиальное, но не менее важное знание своего отношения к уступкам требовалось почти постоянно. Если ты хотел выжить, подчиняясь унизительным и аморальным командам, то должен был сознавать, что делаешь это, чтобы остаться живым и неизменным как личность. Поэтому для каждого предполагаемого поступка нужно было р ешить, действительно ли он необходим для твоей безопасности или безопас ности других, будет ли хорошо, нейтрально или плохо его совершить. Осозна ние собственных поступков не могло их изменить, но их оценка давала каку ю - то внутреннюю свободу и помогал а узнику оставаться человеком. Заключенный превращался в "мусульманина" в том случае, если отбрасывал все чувства, все внутренние оговорки по отн ошению к собственным поступкам и приходил к состоянию, когда он мог прин ять все, что угодно. Те, кто выжили, поняли то, чего раньше не осознавали: они обладают последне й, но, может быть, самой важной человеческой свободой - в любых обстоятельс твах выбирать свое собственное отношение к происходящему. В заключение - одна история из лагерной жизни на тему о "последней черте". О днажды эсэсовец, надзиравший за командой заключенных-евреев, обратил вн имание на двоих, которые, по его мнению, "сачковали" Он приказал им лечь в ка наву, вызвал заключенного из работавшей неподалеку команды поляков и пр иказал ему закопать провинившихся живьем. Стшаска (так звали поляка), ока менев от ужаса, отказался подчиниться. Эсэсовец принялся его избивать, н о Стшаска упорно отказывался. Тогда в бешенстве эсэсовец приказал им пом еняться местами. Теперь те двое получили приказ закопать поляка. В смерт ельном страхе, надеясь избежать своей участи, они стали бросать землю на своего товарища. Когда голова Стшаски уже была еле видна, эсэсовец прика зал им остановиться и выкопать его обратно. Евреям снова было приказано лечь в канаву, и на этот раз Стшаска подчинился, - возможно, из-за того, что о ни согласились его закопать, а, может быть, надеясь, что их тоже пощадят в п оследнюю минуту. Но на этот раз помилования не последовало, и эсэсовец пр итоптал сапогами землю над головами жертв. Когда пять минут спустя он пр иказал их отрыть, один уже был мертв, а другой умирал, и обоих отправили в к рематорий. Окончательный результат. Психические изменения, происходившие со всем и "стариками", формировали личности, способные и желающие принять внушае мые СС ценности и поведение, как свои собственные. Причем немецкий нацио нализм и нацистская расовая идеология принимались легче всего. Удивите льно, как далеко продвигались по этому пути даже высокообразованные пол итзаключенные. Одно время, например, американские и английские газеты были полны истори й о жестокостях, творимых в немецких концлагерях. Верное своей методике коллективной ответственности, СС наказывало весь лагерь за появление п одобных статей, которые, очевидно, основывались на показаниях бывших зак люченных. Обсуждая эти события, "старики" настаивали на том, что иностранн ые газеты не должны вмешиваться во внутренние дела Германии, и выражали свою ненависть к журналистам, которые объективно хотели им помочь. В 1938 году в лагере я опросил более ста "стариков - политзаключенных. Многие из них не были уверены, что следует освещать лагерную тему в иност ранных газетах. На вопрос, приняли бы они участие в войне других государс тв против нацизма, только двое четко заявили, что каждый, сумевший выбрат ься из Германии, должен бороться с нацизмом, не щадя своих сил. Почти все заключенные, исключая евреев, верили в превосходство германск ой расы. Почти все они гордились так называемыми достижениями национал-с оциалистического государства, особенно его политикой аннексии чужих т ерриторий. Большинство "стариков" заимствовало у гестапо и отношение к т ак называемым "неполноценным" заключенным. Гестапо проводило ликвидаци ю отдельных групп "неполноценных" еще до вступления в силу общей програм мы уничтожения. У заключенных были по этому поводу свои собственные соображения. Дело в том, что "новички" создавали для "стариков" сложные проблемы. Их жалобы на у богость лагерной жизни, их неприспособленность вносили дополнительную напряженность в и без того сложную жизнь бараков. Их неправильное повед ение в бараке или в рабочей команде угрожало всем. "Высовываться", обращат ь на себя внимание всегда было опасно, и обычно вся группа, в которой наход ился "заметный" человек, выбиралась СС для специального наблюдения. Так ч то "новички" оказывались помехой для всех остальных. Более того, самые слабые из "новичков" чаще становились доносчиками. Слабые обычно умирали в течение первых недель, поэтому казалось, что от н их можно избавиться и раньше. "Старики" иногда этому содействовали, давая " новичкам" опасные задания или отказывая им в помощи. Избавляясь от "непол ноценных", они поступали согласно идеологии СС. Таким же образом "старики" обращались с доносчиками. Самозащита требовала их устранения, но метод, по которому их мучили целыми днями и медленно убивали, был заимствован у гестапо. Иногда кто-нибудь из эсэсовцев, повинуясь минутной прихоти, отдавал бесс мысленный приказ. Обычно приказ быстро забывался, но всегда находились " старики", которые еще долго его соблюдали и принуждали к этому других. Однажды, например, эсэсовец, осматривая одежду узников, нашел, что какие-т о ботинки внутри грязные. Он приказал мыть ботинки снаружи и внутри водо й с мылом. После такой процедуры тяжелые ботинки становились твердыми ка к камень. Приказ больше никогда не повторялся, и многие не выполнили его и в первый раз, потому что эсэсовец, как это часто случалось, отдав приказ и постояв немного, вскоре удалился. Тем не менее, некоторые "старики" не толь ко продолжали каждый день мыть изнутри свои ботинки, но и ругали всех, кто этого не делал, за нерадивость и грязь. Такие заключенные твердо верили, ч то все правила, устанавливаемые СС, являются стандартами поведения - по к райней мере в лагере. Так как "старики" усвоили, или были вынуждены усвоить детскую зависимост ь от СС, то у многих из них появлялась потребность хотя бы некоторых из офи церов считать справедливыми и добрыми. Поэтому, как это ни покажется стр анным, они испытывали и положительные чувства к СС. Подобные чувства обы чно концентрировались на офицерах, занимающих относительно высокое по ложение в лагерной иерархии (но почти никогда - на самом коменданте). Заключенные утверждали, что за грубостью эти офицеры скрывают справедл ивость и порядочность, что они искренне интересуются заключенными и даж е стараются понемногу им помогать. Их помощь внешне не заметна, но это пот ому, что "хорошим" эсэсовцам приходится тщательно скрывать свои чувства, чтобы себя не выдать. Настойчивость, с которой узники пытались обосновать подобные утвержде ния, вызывала у меня жалость. Целая легенда могла быть сплетена вокруг сл учая, когда один из двух эсэсовцев, инспектировавших барак, вытер ноги, пр ежде чем войти. Скорее всего, он сделал это автоматически, но действие инт ерпретировалось как отпор второму эсэсовцу и явная демонстрация своег о отношения к концлагерю. Подобные примеры говорят о том, каким образом и до какой степени "старики" становились похожими на своего врага, и как они пытались оправдаться в собственных глазах. Но было ли СС только врагом? Е сли да, то такую трансформацию взглядов трудно понять. СС не менялось, ост аваясь действительно жестоким, непредсказуемым врагом. Но чем дольше за ключенному удавалось выжить, то есть чем в большей степени он становился "стариком", потерявшим надежду жить иначе и старавшимся "преуспеть" в лаге ре, тем больше он находил общих точек с СС. Причем для обеих сторон коопера ция была выгоднее, нежели противостояние. Совместная жизнь, если можно е е так назвать, с неизбежностью формировала общие интересы. К примеру, у одного или нескольких бараков был надсмотрщик из унтер-офиц еров СС - блокфюрер. Каждый блокфюрер хотел, чтобы его бараки были безупре чны - образцовый порядок и никаких ЧП. Это избавляло его от неприятностей с начальством и давало шанс на повышение в чине. Но в том же были заинтерес ованы и жившие в этих бараках заключенные. Абсолютный порядок тоже избав лял их от сурового наказания, и в этом смысле их интересы совпадали. Заканчивая краткое описание характерных черт, приобретаемых "старикам и" в процессе адаптации, я хочу снова подчеркнуть, что все изменения проис ходили только в определенных границах. Существовало много индивидуаль ных вариантов, и реально резкую грань между "стариками" и "новичками" прове сти было трудно. Все, что я говорил о психологических причинах, заставляющих "стариков" пр испосабливаться и становиться похожими на СС, - лишь часть общей картины. У заключенных имелись мощные способы внутренней защиты, которые действ овали в противоположном направлении. Все заключенные, включая и тех "ста риков", которые идентифицировались с СС, временами нарушали ее правила. П ри этом случалось, что некоторые заключенные проявляли выдающуюся храб рость, а многие другие в течение всего лагерного срока сохраняли цельнос ть и порядочность. СПОСОБЫ ВЫЖИВАНИЯ Жизнь в концентрационном лагере была чрезвычайно сложной. Давление СС п ринуждало узников подчиняться, приспосабливаться, изменять свою лично сть и поведение. Это было очевидно. В то же время все усилия, действующие в обратном направлении, - попытки изменить что-то в лагере, уберечь свой вну тренний мир и т.п., должны были быть тайными и психологически достаточно и зощренными. Часто эти попытки приводили к тому, что заключенные еще глубже "увязали" в гестаповской системе. Чтобы защититься более эффективно, нужно было как - то сплотиться, а любая организаци я работала на руку СС. Так была устроена вся система. Получался парадокс: ч ем эффективнее организация узников, тем лучше она служит целям СС. Но как все же работала такая система? Почему лагерем в значительной степ ени управляли сами заключенные? Как в их среде возникала сложная иерархи я, которая делала еще более несчастной, а зачастую буквально невыносимой жизнь тех, кто не смог подняться из низшего слоя? Почему заключенные, стре мясь попасть на более высокий уровень, предавали, использовали в своих ц елях, жестоко издевались над своими же товарищами? Почему различные груп пы (политические, уголовники и т.п.) составляли целые заговоры друг против друга с целью выиграть или удержать более выгодное положение, перенимая при этом многое из представлений и поведения СС? Элита заключенных. Зача тки иерархических структур появились в концентрационных лагерях уже в 1936 году, когда заключенных стали использовать на стройках, для содержани я лагерей и для других более сложных задач. Всякая работа требует управляющих. Но СС сторонилась физического труда - это была каста воинов, достойная только командовать рабочей массой. Поэ тому заключенный мог выбиться в начальники, причем, некоторые назначени я таили в себе, казалось, непреодолимый соблазн власти, некоторой безопа сности и привилегий. Однако разделение на "классы" не базировалось на их э кономической роли и, следовательно, не определялось важностью их функци й. "Классы" возвышались и падали лишь по прихоти СС. Так, деление на квалифицированный и неквалифицированный труд, которое д ля заключенного было вопросом жизни и смерти, основывалось не на квалифи кации, а на принадлежности к "классу" в лагерном расслоении. Заключенные и з среднего "класса" назначались в команды для квалифицированного труда н езависимо от того, имели они нужную квалификацию или нет. Если имели - хоро шо, если нет - получат в лагере. Именно так заключенные становились электр иками или хирургами; например, войдя в "почти средний класс", сорок политич еских заключенных-евреев стали каменщиками. Капо назначали на работу, пр еследуя обычно внутрилагерные политические интересы или личные цели. Но квалифицированная работа была исключением и оставлялась только для привилегированного меньшинства. Неквалифицированный труд, наиболее тр удный и опасный, был постоянным уделом большинства, и избежать его полно стью не удавалось почти никому. Неквалифицированного рабочего всегда можно было заменить на другого, п оскольку не требовалось предварительного обучения, а с потерями не счит ались. На этом и основывалась власть лагерной элиты. Функционирование иерархии заключенных на практике показало, как горст ка эсэсовцев может манипулировать десятками тысяч враждебно настроенн ых людей. И не только подчинить их себе, но заставить работать и управлять другими заключенными без всякой опасности для себя. Само существование "классов " в условиях, когда большинство лидеров заключенных было коммунистами, п риверженными идее бесклассового общества, показывает, что даже наиболе е стойкие группы населения не выдерживают давления тоталитарного обще ства, если оно достаточно сильно. И тому есть несколько причин. Как я уже говорил, начальники из числа заключенных могли использовать св ое положение для облегчения участи товарищей, но чтобы остаться "в должн ости", они должны были прежде всего служить СС. Личные интересы требовали сохранения власти любой ценой. Так как они отвечали за порядок в бараке и ли в рабочей команде, то старались защитить себя, предупреждая любое воз можное требование СС. Часто это кончалось тем, что в жестокой придирчиво сти они превосходили СС. Так вело себя большинство "руководящих" заключе нных. Однако некоторые выдающиеся личности использовали свое положени е с пользой для простых узников, проявляя отвагу и бескорыстие. Находились и такие капо, которые успешно противостояли рядовым эсэсовц ам, но они были исключением, так как их действия требовали чрезвычайной с мелости. Чем больше заключенных попадало в лагеря, тем меньше была их "ценность", и тем важнее становилась протекция у представителя "аристократии". Когда н ачалась политика массового уничтожения, подобная протекция стала для к аждого узника практически единственным средством спасения своей жизни . Оказаться и удержаться в хорошей рабочей команде во все времена было в л агере вопросом жизни и смерти. Так же, впрочем, как и если не ежедневное, то хотя бы периодическое получение хорошей пищи. По мере того, как система л агерей разрасталась и усложнялась, их структура все более напоминала об щество в миниатюре. Члены "аристократического класса" становились все мо гущественнее, и со все большим их числом надо было налаживать отношения, чтобы выжить. Власть элиты - палка о двух концах. Чтобы спасти себя, своих друзей и члено в своей группы, элите приходилось жертвовать другими заключенными. Все с читалось допустимым, даже уничтожение целых групп заключенных, если это помогало удержать власть. Некоторые политические группы, созданные для защиты, кончали тем, что во имя спасения собственных членов участвовали в уничтожении тысяч заключенных. Но поведение элиты нельзя объяснить только стремлением к собственной б езопасности и к материальным преимуществам. Часто столь же большое знач ение имело и само желание властвовать. Во-первых, все заключенные, включая и элиту, были настолько лишены подлин ной самостоятельности и самоуважения, что стремились к ним всеми возмож ными способами Сила и влияние - сила любой ценой и влияние все равно для ка ких целей - были в высшей степени привлекательны в условиях, целиком напр авленных на выхолащивание индивидуальности. Во-вторых, презрение к более низким "классам" заключенных служило важной психологической защитой от собственных страхов. Я, как и прибывшие со мн ой в Бухенвальд товарищи, испытали буквально шок, увидев так много людей, неспособных работать, похожих на ходячие скелеты. Вид этих людей, поедаю щих отбросы, вызвал у нас отвращение. Видя эти ходячие скелеты, каждый заключенный испытывал страх превратит ься во что-то подобное. Становилось легче, если удавалось себя убедить, чт б ты сделан из другого материала и никогда не сможешь так низко пасть. Стр ах опуститься до нечеловеческого состояния - до "мусульман" - был мощной по будительной причиной, чтобы развернуть против них "классовую" войну. И эт о можно оправдать, поскольку они действительно были опасны, превращаясь в разносчиков болезней, воров (ведь заключенные даже "среднего класса" им ели так мало, что потеря свитера или буханки хлеба могла означать смерть), а их отчаяние и нежелание бороться за жизнь были заразительны. В подобны х условиях трудно ожидать нравственного поведения - "мусульман" ненавиде ли, поскольку боялись стать такими же. Как это свойственно большинству правящих классов и в особенности тем гр уппам, которые недавно пришли к власти, элита (в том числе и коммунисты) те ряла способность сочувствовать судьбе, страданиям заключенных более н изких "классов" или ставить себя на их место. Она уже не понимала, что значи т испытывать лагерную нищету, изнурительный труд в любую погоду без отды ха и без минимальной медицинской помощи Но главное, она не могла позволи ть себе это понимать, ибо любое смягчение отношения к простым заключенны м было бы сразу замечено СС и привело бы к немедленному отстранению от вл асти. Так что собственное выживание зависело от того, в какой степени чле ны элиты приобретут и сохранят бесчувственность. Защищая себя, они искал и и находили причины для того, чтобы отстраниться от рядовых заключенных . Они ругали их за неряшливость, которая грозила лагерю загрязнением и эп идемиями. Они презирали их, потому что те пили грязную воду, хотя следовал о пользоваться только кипяченой. Привилегированные заключенные не могли позволить себе признать тот фа кт, что они значительно лучше питались и имели вдоволь кипяченой воды, в т о время как остальные настолько страдали от голода и жажды, что гигиенич еские соображения часто не играли для них никакой роли. Характерный пример - отношение старост блоков к тем голодающим, кто соби рал картофельные очистки в контейнерах с отбросами. Здоровяки, весом под 90 кг, избивали (якобы для их же польз ы) несчастных людей, похожих на тени, весивших едва ли 45 кг, за нарушение лагерного закона, запрещавшег о есть отбросы. Действительно, многие заключенные, проглотив полуразлож ившиеся объедки, получали серьезные расстройства желудка. Тем не менее п одобная праведность сытых возмущала тех, кто голодал. Вот еще одно соображение по поводу известной лагерной истины: самый боль шой враг заключенного - не СС, а свой же брат заключенный. СС, уверенная в св оем превосходстве, менее нуждалась в его демонстрации и подтверждении, ч ем элита, которая никогда не чувствовала себя в безопасности. СС обрушив алась на заключенных как всесокрушающее торнадо по нескольку раз в день , и каждый жил в постоянном страхе, но при этом всегда были часы передышки. Давление же начальников из заключенных чувствовалось непрерывно - днем во время работы и всю ночь в бараке. Достаточно просто показать, что именно так и должно происходить: одна вс есильная организация выступает против другой, очень слабой, члены котор ой чувствуют, что могут преуспеть, только скооперировавшись с могуществ енным противником. Сложнее понять, почему та же ситуация складывалась и в отношении индивидуальной психологической защиты заключенного. Попытки самооправдания. Прежде, чем как-то объединяться, каждый попавший в лагерь человек пробовал защищаться от его воздействия собственными с редствами. Естественно, вначале это были привычные методы, дававшие безо пасность в прошлом. Заключенные, особенно из тех, кто принадлежал ранее к среднему классу, пытались произвести впечатление на охрану своим полож ением, которое они занимали до ареста, или вкладом в развитие страны. Но любые попытки в этом направлении только провоцировали охрану на новы е издевательства. Ведь в конечном счете СС вполне серьезно хотела построить новое обществ о. Глубокая неудовлетворенность многих немцев состоянием общества до при хода Гитлера была основной причиной вступления в СС. Поэтому говорить эс эсовцу, что ты был одним из столпов ненавистного ему общества, и на этом ос новании требовать к себе уважения, было не просто бесполезно, но и вызыва ло лютую злобу. Некоторым заключенным из среднего класса был нужен не од ин урок, чтобы это усвоить. Вначале они были склонны считать, что дело только в конкретном эсэсовце, неспособном понять, что они заслуживают лучшего обращения. Однако даже п оверхностный анализ мог бы убедить их в том, что былые заслуги ничего не з начат. Для эсэсовцев общество, в котором многие из них имели весьма низки й статус, умерло. Впрочем, была и другая причина верить в старые способы за щиты: просто люди, попав в лагерь, не видели других возможностей. Заключенные, занимавшиеся раньше политической деятельностью, находили почву для самоутверждения в самом факте ареста, считая, что гестапо выбр ало их для мести. К такого рода рассуждениям прибегали члены различных п артий. Для левых радикалов заключение доказывало их опасность для нацистов. Бы вшим членам либеральных групп казалось, что раз их арестовали, то очевид на несправедливость обвинений в адрес их политики, и что именно этой пол итики более всего боятся нацисты. Подобные рассуждения поддерживали и сильно пошатнувшуюся самооценку н ебольшого числа заключенных из высших классов. Они переживали свою нево лю так же остро, как и заключенные среднего класса, но первое время еще про должали чувствовать уважение окружающих Во всяком случае, особое отнош ение если не СС, то многих заключенных давало им возможность рассматрива ть себя как исключение. Поэтому какое-то ограниченное время они не призн авали "реальность" произошедшего и не ощущали необходимости приспосабл иваться к лагерю, считая, что будут вскоре освобождены в силу своей необх одимости для общества. Это было отчасти верно для высшей аристократии и для некоторых заключенных, имевших в недавнем прошлом очень сильные пол итические позиции или огромные состояния. Уверенность представителей высшего класса в собственном превосходств е и почтение к ним со стороны других приводило к тому, что некоторые заклю ченные из среднего класса шли к ним в услужение, надеясь, что после освобо ждения патрон поможет им получить свободу, а затем позаботится и о будущ ем. В результате заключенные из высшего класса не объединялись в группы; большинство из них оставалось, как правило, в одиночестве, в окружении ли шь своей "челяди". Однако это продолжалось только до тех пор, пока сохранял ась вера в скорое освобождение и возможность свободно тратить деньги. Ко гда же сами заключенные из высших классов и их окружение убеждались, что их свобода не ближе, чем у всех других, особый статус отпадал, и никаких пр еимуществ перед остальными не оставалось. Несколько по-другому обстояло дело с очень немногими заключенными из са мых высоких классов, в основном, членами бывших королевских фамилий. Их, п равда, было слишком мало для обобщения. Они не собирали "свиты", не тратили деньги ради расположения других заключенных, не обсуждали свои надежды на освобождение. Они смотрели свысока как на всех остальных заключенных , так и на СС. Находясь в лагере, они, казалось, выработали такое чувство пре восходства, что их ничего не трогало. С самого начала эти люди держались с тем чувством отчужденности, отрицания "реальности" ситуации, которое при ходило к большинству других только после мучительного опыта. Их стойкос ть была совершенно замечательной, но то был особый случай. СС со всеми заключенными обращалась как с "номерами", но подобное отношен ие к членам бывших королевских фамилий было скорее показным. Непонятно, как СС, не желая, а, возможно, и не сознавая, выделяла таких людей . Какое-то время я работал бок о бок с неким графом, отпрыском одной из самы х аристократических фамилий Германии. С ним обращались точно так же, как и с остальными заключенными Но, например, герцога Гогенбергского, внучат ого племянника австрийского императора, унижали и жестоко избивали, выр ажая свое отношение словами: "Я тебе покажу сейчас, что ты ничем не отличае шься от прочих заключенных!" Словом, члены королевских фамилий действите льно выделялись, хотя бы большим презрением СС. Для них существовали осо бые оскорбления, они не были перемешаны со всеми остальными заключенным и. Возможно, потому их самооценка не подвергалась таким испытаниям, как у д ругих. Оставаясь особыми, пусть только в смысле оскорблений, они оставал ись индивидуальностями. Расплата за других. Один из способов защиты состоял в том, чтобы считать с вои страдания не напрасными, почувствовать себя необходимым, поскольку твой арест - избавление для других. Ты - жертва, выбранная из многих для нак азания. Подобные мысли возникали у многих заключенных, они смягчали внутреннее чувство вины за их агрессивное поведение в лагере. Его якобы оправдывали и действительно невыносимые условия жизни. Когда один заключенный, поль зуясь своим физическим преимуществом, избивал другого за непристойный разговор, грязь или какую-либо нерадивость, то, пытаясь снять с себя вину, обычно говорил: "Я не могу быть нормальным, когда приходится жить в таких у словиях". Рассуждая подобным образом, заключенные приходили к мысли, что они уже и скупили не только свои ошибки в прошлом, но и все будущие прегрешения. Часто они спокойно отрицали свою ответственность или вину, чувствуя себ я вправе ненавидеть других людей, включая собственные семьи, даже если т рудности возникали явно по их собственной вине. Такой способ сохранить самоуважение в действительности ослаблял заклю ченного. Обвиняя внешние силы, он отрицал персональную ответственность не только за свою жизнь, но и за последствия своих действий. Обвинять друг их людей или обстоятельства за собственное неправильное поведение сво йственно детям. Отказ взрослого человека от ответственности за собстве нные поступки - шаг к разложению личности. Эмоциональные связи. Уже говорилось, что связи с семьей были одной из сил, поддерживающих у заключенных волю к жизни. Но поскольку сам заключенный никак не мог влиять на сохранение этих связей, он жил в постоянном страхе. Страх поддерживался историями о женах, которые развелись со своими арес тованными мужьями (такое решение поощрялось СС), или изменяли им. Тревога и раздвоение чувств были неразрывно связаны с получением письм а из дома. Заключенные могли плакать, когда в письме рассказывалось, как родственн ики пытаются добиться их освобождения. Но в следующий момент они начинал и ругаться, прочитав, что какая-то собственность была продана без их разр ешения, пусть даже с целью купить для них свободу. Они проклинали свои сем ьи, которые, "очевидно", считали их "уже мертвыми", раз распоряжались их собс твенностью без их согласия. Даже самое малое изменение в прежнем мире пр иобретало для заключенных огромную важность. (...) Психологическая защита требовала избавиться от эмоциональных привязанностей, вызывающих чувс тво вины, огорчения, сильной боли. Поэтому человек эмоционально отдалялс я от своей семьи и других людей из внешнего мира, к которым был сильно прив язан. Но хотя эмоциональные привязанности и делали жизнь в лагере более сложной, отказываясь от них, подавляя или теряя, заключенный лишал себя, б ыть может, самого важного источника силы. Как и в других случаях, эмоциональная черствость возникала не только как спонтанная внутренняя защита, но и была результатом действий СС. Во-первых, заключенному позволялось получать только два очень коротких письма в месяц. Очень часто как наказание обмен письмами прекращался, ин огда на месяцы. Но даже если разрешение было, процедура переписки обстав лялась так, что становилась страшно болезненной, и письма теряли цену. Че рез некоторое время начинало казаться, что вообще не стоит обращать слиш ком много внимания на вести из дома. Например, приходит эсэсовец с большим мешком почты и читает имена заключ енных, которым пришли письма. Окончив перечисление, он со словами: "Теперь вы, свиньи, знаете, что получили почту", сжигает весь мешок. Или иначе: офице р СС говорит заключенному, не показывая самого сообщения, что его брат ум ер. Заключенный смиренно спрашивает, кто именно из его братьев умер. Отве т: "Ты можешь выбрать, кто из них более подходит". И никакой другой информац ии по этому поводу за все время заключения. Несмотря на постепенную утрату старых эмоциональных связей, замены им в лагере не было. Вся эмоциональная энергия уходила на борьбу за элементар ное выживание. Уходящие связи не могли быть восполнены дружбой с другими заключенными, так как сил для этого почти не оставалось, зато было очень м ного возможностей для трений, если не для настоящей ненависти. Таким обр азом, семья оставалась чуть ли не единственным источником пополнения эм оциональных сил. Но все снаружи и внутри лагеря способствовало эмоциона льной изоляции. Частичная потеря памяти. Многие в лагере начинали забывать имена, места, события из жизни до заключения. Это вызывало у заключенных беспокойство , страх потерять память и даже рассудок. Страх усиливался, если обнаружив алось, что они неспособны рассуждать объективно, что постоянно находятс я во власти отрицательных эмоций, чаще всего тревоги. Поэтому они пытали сь как-то сохранить память и доказать себе, что еще не потеряли рассудок. Н апример, старались вспомнить школьные знания. Интересно, что лучше всего в подобных случаях вспоминалось некогда выуч енное наизусть, не имеющее никакого отношения к лагерной жизни. Проверяя память, заключенные пытались повторять имена германских императоров и ли римских пап, даты их правления и тому подобные вещи, заученные в школьн ые годы. Эти попытки, в результате, снова приближали их к детскому возраст у, к механическим, а не спонтанным действиям. Часто заключенные могли вызвать из памяти сведения, не имеющие никакого значения в данный момент, но были не в состоянии вспомнить крайне нужные факты, чтобы оценить ответственный момент и принять правильное решение. Подобная ситуация потрясала их. Даже собственный ум, казалось, не мог им п омочь, в памяти сохранялось только то, что когда-то ведено было выучить, а не то, что люди хотели бы сохранить для себя сами. Анализируя подобные переживания, можно сделать важный вывод: то, что под держивает в человеке уверенность в себе и истинную независимость, не явл яется чем-то неизменным, а зависит от условий. Каждое окружение требует с воих механизмов сохранения автономности, обеспечивающих жизненный усп ех в соответствии с критериями ценностей данного человека в конкретной ситуации. Механическое запоминание поддерживало уверенность в себе и было призн анием адекватности в школе, но не в лагере. Сны наяву. Склонность старых заключенных к мечтам уже упоминалась. Добавлю, что они витали в мечтах почти беспрерывно, стараясь уйти от угне тающей действительности. Беда заключалась в том, что зачастую они теряли грань между мечтой и реальностью. В лагере постоянно возникали слухи об улучшении условий или скором освобождении. Их содержание во многом зави село от образа мыслей конкретного заключенного. Но несмотря на различия в деталях, почти все заключенные находили удовольствие в самом обсужден ии слухов, часто принимавших форму коллективных грез или помешательств а на двоих, троих, четверых и т.д. Доверчивость большинства заключенных простиралась далеко за пределы р азумного, и ее можно объяснить только необходимостью поддерживать мора льный дух. Благоприятным слухам верили наперекор здравому смыслу. Но и п лохие слухи, подтверждающие чье-либо полное уныние в обычном для заключе нного депрессивном состоянии, казалось, приносили временное облегчени е. Некоторые слухи регулярно возрождались, хотя никогда не оправдывались. Например, одним из таких был слух о всеобщей амнистии по случаю пятой, сед ьмой или десятой годовщины Третьего Рейха, дня рождения Гитлера [6], победы на Востоке и т.д. Сюда же можно отнести слухи типа: концентрационные лагеря должны перейт и в ведомство Министерства юстиции, которое собирается пересмотреть пр ичины заключения каждого узника, все лагеря вскоре будут закрыты и т.д. Противоположными по смыслу, но столь же "достоверными" были слухи о том, чт о все заключенные или определенные их группы будут уничтожены в начале в ойны, в конце войны, по какой-либо другой подходящей причине и т.д. Некоторое время люди верили в эти фантазии и радовались хорошим слухам, но убеждаясь в их ложности, чувствовали себя еще хуже. Слухи придумывали сь для облегчения жизни, но в действительности они снижали человеческую способность правильно оценивать ситуацию. В сущности, это было проявлен ием общей тенденции к отрицанию реальности лагерного мира. Грезы и фантазии могли бы быть полезным и вполне безопасным развлечение м в тюрьме, даже в одиночном заключении. Но не в лагере, особенно если закл юченные предавались им столь пылко, что это становилось опасно: вообража я, будто их прежний мир не разлетелся в прах, что они еще живут в старой обс тановке, люди забывали о лагерной реальности. Коварство такого ухода от действительности заключалось в том, что это был еще один путь не смотрет ь вокруг, не наблюдать самому окружающее, "не замечать". Внутренняя защита опять-таки действовала в одном направлении с внешним нажимом - привести заключенного в состояние пассивности. Деморализующее влияние на заключенных нередко оказывала и противоречи вость многих мечтаний. Все заключенные ненавидели нацистский режим, хот я бессознательно и переняли некоторые его представления. Конец нацистс кого режима означал бы конец концентрационных лагерей. Но конец режима о значал и конец Германии. Для многих заключенных-немцев это была слишком дорогая цена. В то же время существовала возможность, что прежде, чем СС бу дет сметена, она успеет уничтожить всех заключенных. Перед заключенными-евреями стояла другая дилемма. До 1940 года многих из ни х выпускали из лагерей, если они соглашались немедленно эмигрировать. Постепенно становилось ясно: евреев освобождали только тогда, когда нац истский режим чувствовал себя относительно сильным, и уничтожали в боль шом количестве, когда режим чувствовал себя под угрозой. Так что у заключ енных-евреев было, с одной стороны, страстное желание гибели нацистского режима, и в то же время (до 1940 г.), чтобы он оставался в силе, пока они не эмигрируют. Или (после 1940 г.) - сохранился, чтобы удалось спасти себя и свои семьи. Подобные дилеммы, конечно, были неразрешимы и нарушали эмоциональное ра вновесие. Противоречивая же природа мечтаний и грез, связанная с той стр анной действительностью, в которой жили заключенные, и заменявшая им точ ную оценку действительности, заставляла сделать еще один шаг к детскому поведению. Работа. Особенно сложно было точно провести черту между внутренними и вн ешними условиями выживания в случае, когда системы защиты строились вок руг рабочей ситуации. Более того, не всегда было возможно сказать, когда о тношение к работе было психологической защитой против распада личност и, а когда внутренним принятием ценностей СС. Часть заключенных возмущал ась тем, что их принуждают заниматься бессмысленным трудом. Но в то же вре мя, другие старались хорошо работать, укрепляя тем самым самоуважение, х отя обычно они обосновывали свое поведение как-то иначе, говоря, наприме р, что производимая ими продукция служит всем немцам, а не только СС. Строительство зданий для СС сопровождалось спорами, надо ли строить хор ошо. Новые заключенные были за саботаж, большинство старых - за качествен ное строительство. Это вновь обосновывалось тем, что здания могут быть и спользованы в новой Германии. Старые заключенные объясняли, что неважно , кто в конце концов будет использовать результаты их труда, важно хорошо работать, чтобы чувствовать себя человеком. Наконец, они заявляли, что лю бую работу, которую приходится делать, надо делать хорошо. Большинство старых заключенных понимало, что иначе они не смогут продол жать работать на СС. Некоторые даже утверждали, что добросовестная и кач ественная работа покажет СС, что вопреки ее уверениям заключенные не явл яются "отбросами". Заключенные, делающие подобные заявления, до опасного близко подходили в своих представлениях к СС. Выбор тяжелого физического труда в качестве основного наказания в конц ентрационных лагерях не был случаен. Немецкий рабочий класс, находясь по д влиянием социалистических, коммунистических и, наконец, нацистских ло зунгов, долгое время обвинял средние классы в том, что они не несут "честно й" доли тяжелой работы и считают физический труд унизительным. Если бы лагерная администрация была заинтересована в результатах труд а заключенных, то и придирок со стороны эсэсовцев во время работы было бы значительно меньше, так как слишком жестокое обращение снижало выход пр одукции. Когда заключенных заставляли тащить тяжелые повозки вместо то го, чтобы прицепить их к трактору, это было неоправданно с точки зрения пр одуктивности, но все же некоторый интерес к конечному результату сохран ялся. Эсэсовец мог, скажем, унизить и наказать заключенных, сделать работ у более трудной, приказав им бросить лопаты и грузить песок в повозку рук ами. Однако повозка в конце концов должна была быть наполнена и доставле на туда, где был нужен песок. Поэтому, продемонстрировав свою власть и убе дившись в должном подчинении, эсэсовец приказывал взять лопаты снова. По другому обстояло дело, когда вся работа планировалась как наказание. Тогда давались "спортивные" или бессмысленные задания. Темным туманным у тром видимость была столь слабой, что СС не могла позволить заключенным покинуть огороженную территорию. Тогда всем командам, которые должны бы ли работать за пределами лагеря, в ожидании улучшения видимости приказы валось заниматься "спортом". Занятия могли включать подтягивания, ползан ие на четвереньках и кувырки в грязи, снеге, на льду и т.д. Одно время на плац у Бухенвальда лежали большие кучи гравия. Заключенных заставляли скаты ваться с них до тех пор, пока тела их не превращались в сплошную рану. Час т акого "спорта" обычно был опаснее целого дня тяжелой работы. Поэтому заключенные часто старались хорошо работать, надеясь на назнач ение в команду, в результатах труда которой была заинтересована СС. Однако существовало два исключения. Первое - команды, где темп работы зав исел от скорости машин, второе - работы, для которых был установлен срок вы полнения. Это всегда были самые страшные команды. В этой книге уже обсужд алось одно из противоречий современной технологи ч: машины, призванные у лучшить положение человека, часто становятся его хозяином. В лагерях эта тенденция не Сдерживалась гуманными соображениями или стремлением со хранить человеческую жизнь и поэтому проявлялась явственнее. Например, скорость работы в каменоломнях определялась темпом дробильн ого устройства. Это были воистину пожирающие людей машины. Говорят, что в Дахау эсэсовцы бросали заключенных в бетономешалку. Это действительно могло иметь место. Но еще важнее, что эсэсовцы часто грозили наказать так им способом за плохую работу, а заключенные им верили. Работать при наличии контрольного срока было также ужасно. Типичный при мер - участок железной дороги, который Гиммлер в 1943 году приказал построит ь между Бухенвальдом и городом Веймар. Между ними было около 13 километров при разнице Высот око ло 300 метров. Гиммлер дал три ме сяца до первого пробного прохода поезда. Ответственный за проект офицер СС заявил, что это невозможно. Тогда его сместили и поручили проведение р абот другому офицеру, заработавшему свою репутацию в Заксенхаузене. Он у становил две смены по 12 часов, во время которых заключенных постоянно изб ивали и травили собаками. Эта команда буквально поглощала заключенных. Серьезные несчастные слу чаи (на мелкие травмы внимание вообще не обращалось) исчислялись десятка ми в день, однако, участок был закончен к сроку. Но как только по рельсам по шла первая тяжелая машина, они просели. Частичный ремонт оказался недост аточным, и пришлось практически переделывать все заново, что заняло 6 мес яцев. Такова эффективность рабского труда. Суть работы в лагерях можно понять неверно, если допустить, что она была с ама по себе невыносимой и являлась главной причиной высокой смертности. Наоборот, СС и капо сравнительно редко требовали невозможного, а труд бы л невыносим прежде всего из-за физического и психологического истощени я заключенных. Плохое питание, недостаточный отдых и т.п. делали вполне вы полнимую работу смертельной. Работа была невыносимой также и потому, что отсутствовали какие-либо поощрения, имеющие место даже на самых механиз ированных предприятиях: жалование, которое можно потратить с некоторой свободой, предвкушение продвижения по службе. Труд противоречил желани ям и ценностям заключенных, так как шел на пользу мучителям, то есть был бе сцельным, надоедливым, принудительным, не вознаграждаемым, однообразны м, его результаты не приносили ни удовлетворения, ни признания. Анонимность. Не привлекать внимание, быть незаметным - один из основных с пособов выживания в лагере. Но именно этот способ более, чем какой-либо др угой, помогал СС "вывести" массу по-детски покорных, легко управляемых сущ еств. Подчинение всем командам и запретам было несовместимо с выживанием в ла гере. Все время что-то приходилось нарушать, но не попадаться. Это правило довольно быстро усваивали все заключенные, но его же внушала СС. Снова и с нова все эсэсовцы, начиная с коменданта лагеря, повторяли: "Не смей выделя ться", "не смей попадаться мне на глаза". Таким образом, традиционных добро детелей "хорошего" ребенка типа - "видим, но не слышим" - было недостаточно. З аключенный должен был стать "еще более ребенком": его не только не должно б ыть слышно, но и не видно. Ему настолько нужно было слиться с массой, в тако й степени лишиться индивидуальности, чтобы ни на миг не выделиться из то лпы. Случаев, подтверждающих пользу такого поведения, было множество. Например, во время утреннего построения начальники помещений и блоков, и еще хуже СС, вымещали свою злобу прежде всего на тех, кто стоял поближе. Ес ли они могли придраться к чистоте обуви или одежды или считали, что кто-то плохо стоит по стойке "смирно", то раздавали тычки и удары в основном тем з аключенным, до кого можно было добраться, не ломая строя. Опасность была м еньше, когда со всех сторон тебя окружали другие заключенные. Поэтому об ычно построение сопровождалось дракой за наименее заметное место в стр ою. Были и другие причины спрятаться среди людской массы. Стоя впереди, нель зя было не видеть того, что происходило на плацу. Здесь, там, - везде начальн ики и эсэсовцы оскорбляли и били всех, кто шевелился или выступал из стро я. Не видеть всего этого было не только безопаснее, но и избавляло от бесси льной ярости, клокотавшей внутри. Построения иногда длились часами: если не все сходилось по счету, если зи мняя темнота или густой туман не позволяли выйти на работу. Все время зак люченных заставляли стоять строго по стойке смирно. Людей внутри строя б ыло труднее проверить, они могли позволить себе стоять вольно, а то и скор отать время за разговором. Каждое утро после построения заключенные, не имевшие определенного раб очего задания на этот день, бежали в страхе через плац, чтобы побыстрее пр исоединиться к большим группам таких же заключенных. Быстрота была необ ходима, ибо истощенный заключенный с шаркающей походкой привлекал вним ание, и его как негодного могли определить в самую плохую команду. С таким же успехом его могли просто прикончить, считая обузой для лагеря. Шансы избегнуть подобной участи повышались, если удавалось быстро зате ряться в толпе. Стать невидимым - первое правило самозащиты в любой ситуации. Но потребн ость чувствовать себя невидимым низводит человека до состояния ребенк а, который прячет свое лицо от испуга. Анонимность была способом борьбы с лагерными опасностями. Но она же означала, что человек сознательно стара ется избавиться от своей индивидуальности и инициативности, столь нужн ых в постоянно меняющихся лагерных условиях. Если нет воли, то не нужно подавлять собственные желания. Если отсутству ет индивидуальность, то ее не придется прятать, не придется бояться, что в любой момент она может заявить о себе и привести к гибели. Анонимность давала относительную безопасность, но вела к утрате собств енной личности. Когда же возникшая вдруг ситуация требовала ясного пони мания, независимости действия, наконец, решения, - тогда те, кто жертвовал личностью ради сохранения тела, оказывались наименее способными остат ься в живых, несмотря на уплаченную огромную цену. Пробуждение в лагере. Тяжелейшим испытанием для человека в лагере стано вилась его собственная агрессивность. Преодолеть ее было намного сложн ее, чем противостоять враждебности со стороны других заключенных. Любое твое слово или поступок моментально вызывали возражение или сопротивл ение либо охранников, либо других заключенных. В результате заключенные постоянно находились в состоянии жесточайшего раздражения. Процедура утреннего подъема в лагере иллюстрирует это неотступное давление окру жающей обстановки, направленное на разрушение каждого человека как лич ности. Каждое утро заключенных будили задолго до того, как они успевали отдохну ть. В Дахау сирена ревела летом в 3.15 утра, зимой немного позже. После этого полагалось около 45 минут на уборку. В нормальных условиях вре мени, кажется, вполне достаточно. Однако в лагере все иначе. Сразу после си рены начиналась ожесточенная борьба между заключенными за то, чтобы усп еть сделать все необходимые дела в отведенное время. Первое ощущение нов ого дня: мы существуем, чтобы подчиняться, спущенные сверху правила важн ее естественной потребности позаботиться о своем теле. Как и во многих других случаях, дружеская взаимопомощь и поддержка начал ьников помещений и блоков приобретали очень большое значение. Но в данны й момент существовавшая довольно часто кооперация между немногими дру зьями была обычно неэффективной на фоне дикого беспорядка, царившего ср еди остальных. В эти крайне напряженные моменты старым, уже опытным закл юченным всегда мешали и новенькие, и те, кто так и не смог приспособиться к строгой дисциплине. Утренний период проходил организованно, без напряжения, беспокойства, д рак и разного рода других проявлений взаимного раздражения лишь в некот орых блоках, где жили старые заключенные, проведшие годы в лагерях, или та м, где командовали приличные начальники. Выполнение всех необходимых за дач в отведенное время требовало от каждого заключенного большого опыт а и умения, и даже несколько медлительных или неумелых людей расстраивал и весь процесс. Необходимая сноровка достигалась только после сотен повторений и толь ко при условии хорошего здоровья. А в большинстве бараков таких условий не было. Создавалась ситуация, когда заключенные восставали друг против друга б ез единого слова СС, требовавшей лишь абсолютного порядка и чистоты в ба раках. Эти требования - порядок и чистота - были вообще одним из тяжелейших лагер ных мучений, усугублявшихся постоянным страхом наказания за чужие упущ ения. Две основные утренние задачи - застелить постель (если таковая имелась) и убрать свой шкафчик. Первая из них была столь сложна, что иногда заключен ные предпочитали спать, приткнувшись где-нибудь в углу, боясь смять хоро шо застеленную постель, которую не удастся утром восстановить. Уборка кр овати даже у опытного и ловкого человека занимала 10-15 минут. Некоторые так и не смогли научиться этому искусству, - особенно те, кто был постарше и не умел балансировать на краю нижней полки, застилая верхнюю. Как только звучала сирена (раньше свет был погашен, и делать что-либо было вообще невозможно), заключенные выпрыгивали из коек, и спавшие в верхнем ряду начинали процедуру. Им надоедали соседи снизу, требуя не уродовать их матрасы, хотя избежать этого было практически невозможно. Они все вре мя торопили верхних, спеша начать свою уборку. То же самое делали и соседи сбоку, так как при уборке одной из постелей можно было легко повредить со седнюю. От заключенных требовалось, чтобы соломенный матрас был взбит и выровне н так, чтобы в результате его бока стали прямоугольными, а поверхность ро вной как етол. Подушка, если таковая имелась, должна была располагаться с верху матраса в виде идеального куба. Подушка вместе с матрасом покрывал ись бело-голубым клетчатым покрывалом. Клетки были довольно мелкими, но все равно требовалось расположить их в строгом соответствии с формой по душки и матраса. Для усложнения дела эти требования распространялись на весь ряд нар и матрасов. Некоторые эсэсовцы для проверки углов и прямых п ользовались измерительными линейками и уровнями, другие стреляли пове рх кроватей. Если кровать заключенного не была в абсолютном порядке, он жестоко наказ ывался; если недостатки находились у нескольких - страдало все подраздел ение. Многим заключенным, так и не научившимся застилать свою кровать, пр иходилось каждый день платить деньгами, работой или пищей тем, кто согла шался это делать за них. Подобный способ давления был еще одним средством заставить человека де йствовать с механической аккуратностью автомата, соревнуясь с другими в скорости и эффективности. Он не позволял человеку делать хоть что-то в с оответствии со своим внутренним ритмом и желанием. Все регулировалось и звне так, чтобы не допустить какой-либо самостоятельности со стороны зак люченного. Мыться несколько лишних минут значило обычно не успеть почистить зубы, в ыпить утренний кофе или сходить в туалет. Вторая попытка застелить посте ль, при неудачной первой, могла быть сделана только за счет умывания и коф е. Заключенным разрешалось пользоваться туалетом и умывальной комнатой т олько первые полчаса после подъема. Позже, обычно до вечера, они уже не име ли возможности сходить в туалет. И было абсолютно необходимо облегчитьс я до выхода из барака. В среднем 6-8 открытых уборных приходилось на 100-200 чело век, в условиях лагеря страдающих, как правило, расстройством пищеварени я. Заключенные, едва кончившие воевать друг с другом по поводу уборки кро ватей, набрасывались на тех, кто, как им казалось, слишком долго сидел в ту алете. Наблюдение друг за другом в такой ситуации тоже явно не способств овало взаимному расположению. Так начинался любой день. Борьба каждого заключенного со всеми остальны ми возникала еще до восхода солнца, до появления в лагере охраны. Даже отс утствующая, невидимая СС уже сеяла вражду в массе людей, неспособных пре одолеть свою злость и разрух шаемых этой неспособностью. Мишени для злости. Направлять свою агрессивность на тех, кто на самом дел е ее вызывал, - СС и начальников-заключенных - в лагере равносильно самоуби йству. Следовало искать другой выход. Некоторые заключенные винили во вс ем внешние обстоятельства. Но это приносило мало облегчения, так как вне шний мир был недосягаем. Оставались лишь окружающие - товарищи по несчастью. Но круг общения был с толь ограничен, что каждый раз злоба, направленная на кого-либо из окруже ния, порождала ответную агрессию, которую в свою очередь нужно было как-т о разряжать. Вдобавок обычно возникало и чувство вины, так как каждый пон имал, что другие заключенные страдают не меньше. Для того чтобы сублимир овать копившуюся враждебность или как-то трансформировать ее, не было си л. Ее можно было подавлять, и некоторые заключенные пытались это делать. Н о и подавление требовало слишком много эмоциональной энергии и решимос ти. Даже если они в какой-то момент и появлялись, то быстро уходили на новы е вспышки злости и раздражения. Эта постоянно возникавшая потребность разрядить напряженность может ч астично объяснить ожесточенность заключенных по отношению друг к друг у: внутрилагерную борьбу между различными группами, жестокость к шпиона м, рукоприкладство начальников-заключенных. Был только один более или менее открытый выход: агрессивность по отношен ию к членам меньшинств. Сначала к ним относили только заключенных-евреев , позже людей и других национальностей. Они не могли ответить на агрессию контрагрессией, так как их положение было много хуже. Заключенные-немцы, которые не могли не видеть действительного положени я вещей, оправдывали свое поведение, принимая расистские взгляды. Проекция. Агрессивность по отношению к меньшинствам все же не бьйа выход ом для всех заключенных. Одни сами принадлежали к таким группам, другие н е могли считать ее правомерной ни для СС, ни для себя. Им оставалось экстра полировать свою агрессивность, перенося ее на эсэсовцев. Это в какой-то с тепени уменьшало их ненависть и, в то же время, защищало от прямых агресси вных действий по отношению к врагу, чью, как казалось, сверхъестественну ю силу они постоянно чувствовали на себе. Заключенным было необходимо считать СС всемогущей, чтобы сдерживать се бя. Реальная проверка могла бы разрушить эту иллюзию, но ее нужно было избег ать любой ценой, так как любая попытка угрожала жизни. Все эти противореч ия и сложное взаимодействие внутренних конструкций с реальностью почт и неизбежно приводили к каким-то нарушениям психики. Система защиты стро илась на инфантильных чувствах страха и ярости - реакции заключенного на то, что его заставляют быть инфантильным. Эти чувства переносились на аб страктных эсэсовцев. И вся система защиты противостояла реальному, ниче м не ограниченному могуществу СС. Реальная беспомощность, необходимост ь блокировать любые порывы отомстить, потребность сохранить самооценк у [7] - эти чувства лежали в основе создания образа палача. Многие, прошедшие школу дискриминации, замечали: жертва часто реагирует столь же неправильно, сколь и агрессор. На это обращают обычно меньше вни мания, потому что, во-первых, защищающегося легче оправдать, чем обидчика, и, во-вторых, допуская, что реакция жертвы прекращается вместе с агрессие й. Вряд ли такой подход помогает преследуемому. Конечно, главное для него - прекратить преследование. Но именно это маловероятно, если он не поймет самого феномена преследования, не поймет, насколько тесно психологичес ки связаны жертва и палач. Позвольте привести в качестве иллюстрации следующий пример. В 1938 году пол ьский еврей убил фон Рата - немецкого атташе в Париже. Гестапо, воспользов авшись этим событием, усилило репрессии против евреев, в частности, появ ился приказ, запрещающий в концлагерях оказывать евреям медицинскую по мощь во всех случаях, кроме производственных травм. Почти каждый заключенный страдал от обморожений, которые часто приводи ли к гангрене, а затем и к ампутации. Чтобы избежать этого, нужно было обра титься в лазарет, допуск в который зависел от прихоти особого эсэсовца. У входа заключенный объяснял характер своего заболевания этому эсэсов цу, который решал, лечить его или нет. Я тоже был обморожен. Сначала я не пробовал добиваться медицинской помощ и, зная, что другие заключенные-евреи получали оскорбления вместо лечени я. В конце концов дела стали плохи, дальнейшее промедление могло привест и к ампутации. Я решил попытаться. Около лазарета я увидел довольно большую группу заключенных, в том числе и евреев с сильными обморожениями. Обсуждались главным образом шансы по пасть в лазарет. Почти все евреи детально планировали свой разговор с эс эсовцем. Кто-то хотел сделать акцент на своей службе в армии во время первой миров ой войны, на полученных ранах и знаках отличия. Другие собирались продем онстрировать тяжесть обморожения или рассказать какую-нибудь небылицу . Большинство, похоже, было убеждено, что эсэсовец не поймет их ухищрений. Спросили и о моих планах. Не имея ничего определенного, я сказал, что буду действовать, исходя из того, как обойдется эсэсовец с другими заключенны ми-евреями с обморожениями, подобными моим. Я усомнился, правильно ли воо бще следовать заранее составленному плану, ведь трудно предвидеть реак цию незнакомого человека. Заключенные реагировали на мои слова так же, как и раньше в подобных случ аях. Они стали настаивать на том, что все эсэсовцы похожи друг на друга - зл обные и глупые. В соответствующих выражениях меня обругали за нежелание поделиться своим планом или воспользоваться чужим. Их злило, что я собир ался встретить врага без подготовки. Ни один из людей, стоявших впереди меня, не был допущен в лазарет. Чем боль ше заключенный упрашивал, тем раздраженнее и злее становился эсэсовец. Проявления боли доставляли ему удовольствие, истории о предыдущих засл угах перед Германией раздражали. Он высокомерно заметил, что его евреи н е проведут, и что прошло, к счастью, то время, когда евреи могли чеголибо до биться своими жалобами. Когда подошла моя очередь, он рявкнул: "Единственная причина допуска евр еев в лазарет - травма на работе, знаешь ли ты это?" Я ответил: "Да, я знаю прави ла, но не могу работать, пока мои руки покрыты омертвевшими тканями. Так ка к ножи нам иметь не полагается, я прошу их срезать". Я старался говорить су хо, избегая при этом заинтересованности или высокомерия. Эсэсовец ответил: "Если это все, что ты хочешь, я сделаю сам". И он начал тяну ть за гноящуюся кожу. Но она не отходила так легко, как он, вероятно, ожидал, и, в конце концов, он махнул мне, чтобы я зашел в лазарет. Внутри он бросил на меня злорадный взгляд, втолкнул в комнату и велел зак люченному-санитару обработать рану. Во время процедуры охранник приста льно следил за мной, но я оказался в состоянии скрыть боль. Как только все было срезано, я собрался уходить. Эсэсовец удивился и спросил, почему я не жду дальнейшего лечения. Услышав мой ответ: "Я получил все, что просил", он в елел санитару в виде исключения обработать мою руку. Когда я вышел, он поз вал меня назад и выдал карточку, дающую право на посещение лазарета и леч ение, минуя проверку на входе. Психология жертвы. Этот случай может служить отправной точкой для анали за такого широко распространенного в лагерях вида психологической защ иты, как дискриминация меньшинства. Естественно, агрессор и жертва прибегают к такой защите по разным причин ам. Как отмечают многие исследователи, агрессор защищает себя большей ча стью от опасностей, источник которых в нем самом. Жертва же противостоит, в основном, окружению, спасается от преследования. Однако со временем за частую защитные реакции и тех, и других начинают все более зависеть от вн утренних причин, подчиняются внутренним импульсам, хотя люди продолжаю т думать, что причина только вовне. С этого момента действия обеих сторон приобретают общие черты. Например, и евреи, и эсэсовцы вели себя в какомто смысле как параноики. И п ервые, и вторые считали людей из другой группы несдержанными, неинтеллиг ентными, даже садистами и сексуальными извращенцами, вообще представит елями низшей расы. Они обвиняли друг друга в стремлении только к материа льным благам и пренебрежении к идеалам, моральным и интеллектуальным це нностям. Вероятно, и у тех, и у других были основания так думать. Но странно е подобие взглядов говорит о том, что обе группы пользовались аналогичны ми механизмами защиты. Более того, подход был настолько стереотипным, чт о мешал реалистичной оценке какого-либо члена другой группы, а значит и с обственной ситуации. К несчастью, членам меньшинств, в моем примере - евре ям, здравомыслие было куда нужнее. Я не раз поражался нежеланию большинства узников лагеря принять тот фак т, что враг состоит из индивидуальностей. Причем, заключенные имели дост аточно близкий контакт со многими эсэсовцами, и вполне могли бы заметить большие различия между ними. Евреи понимали, что СС создала для себя бесс мысленную стереотипную фигуру еврея, предполагая, что все они одинаковы . Зная, насколько неверна эта картина, они, однако, сами делали аналогичную ошибку, оценивая эсэсовца. Почему же заключенные не принимали во внимание индивидуальные различи я между эсэсовцами? Что мешало им, скажем, взять в расчет личность солдата ? Можно ответить на эти вопросы, если вспомнить их ярость по поводу отсутс твия у меня предварительной подготовки. По-видимому, люди испытывали некоторое ощущение безопасности и эмоцион альное облегчение от своих, пусть предвзятых, но более или менее разрабо танных планов. Но планы строились на предположении, что все офицеры СС ре агируют одинаково. Любое же сомнение, нарушающее стереотип, вызывало стр ах. Казалось, что планы не будут иметь успеха, что придется встретиться с о пасной ситуацией безоружным, в жалком состоянии страха и неизвестности. Заключенные не хотели и не могли выдержать этот страх, поэтому они убежд али себя в том, что могут предвидеть реакцию эсэсовца и, следовательно, пл анировать свои действия. Настаивая на индивидуальности каждого эсэсов ца, я угрожал иллюзии их безопасности. Ответом на угрозу и была их злобная реакция на мои слова. Всеохватывающая тревога, без сомнения, - главная причина стереотипного м ышления заключенных. Но была и другая, тоже весьма важная. Такие характер истики эсэсовцев, как неинтеллигентность, малообразованность и т.п., вер ные для отдельных членов СС, приписывались всем, потому что иначе не так-т о просто было пренебречь презрением СС к заключенным. Можно не считаться с мнением глупой или безнравственной личности. Но если о нас плохо думае т умный и честный человек, наше самолюбие под угрозой. Значит, агрессор вс егда должен считаться глупым, чтобы заключенный сохранял хотя бы минима льное самоуважение. К несчастью, заключенные находились во власти СС. Смирять себя в принцип е достаточно опасно для чувства самоуважения. Еще хуже унижаться перед ч еловеком, которого считаешь плохим. Перед заключенными все время встава ла дилемма: либо эсэсовцы по меньшей мере равны им, скажем, по уму, - тогда об винения в адрес заключенных имеют какой-то смысл, либо они дураки, - и их об винениями можно пренебречь. Но тогда заключенные оказывались в подчине нии у людей ниже себя. Они так считать не могли, если хотели сохранить внут реннее равновесие. Многие приказы СС были неразумны и аморальны, но в то ж е время СС обладала реальной силой, которой заключенные были вынуждены п одчиняться. Заключенные решали этот конфликт, считая эсэсовцев чрезвычайно низким и людьми по интеллекту и морали, но признавая в них очень сильного против ника. Эсэсовцы наделялись при этом даже какими-то нечеловеческими чертами. То гда узники могли, не теряя самоуважения, простить себе неспособность про тивостоять нечеловеческой жестокости всемогущего противника. В лагере заключенные контактировали с СС достаточно часто. Но понять, чт о же на самом деле творится в головах охранников, было трудно. Единственн ый путь, который помогал понять и объяснить действия СС, - это использоват ь собственный опыт. Поэтому заключенные переносили на эсэсовцев больши нство (если не все) отрицательных мотиваций и черт характера, которые они знали. Они приписывали им все, что считалось злом, делая, таким образом, СС еще бо лее могущественной и устрашающей. Такой "перенос" мешал заключенным хоть в какой-то степени видеть в эсэсовцах реальных людей; они становились во площением чистого зла. Поэтому эсэсовцы представлялись заключенным более жестокими, кровожад ными и опасными, чем вообще может быть человек. На самом деле многие из них действительно были опасными, некоторые жестокими, но только очень немно гие - извращенцами, тупицами, жаждущими крови, или убийцами-маньяками. В де йствительности они убивали или калечили только по приказу, либо когда сч италось, что этого ждет начальство. Но "вымышленный эсэсовец" жаждал убий ства всегда и при всех обстоятельствах. Следовательно, страх перед СС во многих случаях был необоснован и не нуж ен. Но большинство заключенных избегали встреч с СС любой ценой, зачасту ю рискуя даже больше, чем при контакте. Например, некоторые заключенные б росались прятаться, когда им приказывалось предстать перед СС. За бегств о их всегда жестоко наказывали, часто расстреливали. Если же заключенный являлся по приказу, наказание никогда не было столь тяжелым. Удивительн о, но даже самоубийцы не пытались сначала прикончить кого-либо из охраны. По-видимому, действовал сложившийся стереотип СС, но чаще, потеряв интер ес к жизни, исчерпав жизненные силы, они не находили достаточно сил даже д ля мести. Принцип экономии психики требует, чтобы процессы компенсации и защиты о беспечивались, по возможности, одной психологической структурой, а не не сколькими, пусть скоординированными. С этих позиций могущественная фиг ура вымышленного эсэсовца также вполне подходила для самооправдания. П одчиняясь громадной силе СС, заключенный мог продолжать ощущать себя ли чностью и даже утешаться чувством некоторой ограниченной безопасности , которое являлось следствием полного подчинения, и таким извращенным об разом как бы разделять могущество СС. Подобный способ поддержки был очень ненадежным и временным. Кроме того, жизненная энергия, потраченная на подобную психическую проекцию, соста вляла существенную часть общего запаса жизненных сил, в то время как бол ее всего они были нужны для осознания реальности и для борьбы с врагом. Преследователь. Преследователю жертва тоже казалась гораздо более опа сной, чем была в действительности. Стремясь избавиться от внутреннего ко нфликта, эсэсовцы наделяли заключенных своими собственными отрицатель ными качествами, создавая стереотип, например, еврея. Антисемит боится в едь не какого-то конкретного еврея, а стереотипа, в котором как бы сконцен трировано все нехорошее, что видит в себе человек. Качества, вменявшиеся в вину евреям, были именно теми качествами, наличие которых у себя СС стар алась отрицать. Но вместо того, чтобы преодолевать свои недостатки, СС бо ролась с ними, преследуя евреев. Чем сильнее заявляли о себе отрицательные наклонности, тем яростнее был о преследование. Антисемитам приходилось смотреть на евреев как на очен ь опасных людей, и, следовательно, они действовали точно так же, как заключ енные, создающие искаженный образ СС. СС не могла, конечно, считать, что ведет войну на уничтожение с беспомощны м меньшинством. Для оправдания своей жестокости эсэсовцы должны были ве рить в могущество групп, попавших в заключение, и в опасный заговор проти в гитлеровской системы, а, следовательно, и против СС. Самооправдание при нимало форму обвинений, которые в своей, даже самой мягкой, форме включал и пункт о расовой неполноценности малых групп, угрожающей чистоте крови преследователей. Самым большим преувеличением была убежденность СС в с уществовании международного заговора еврейской плутократии, ведущей б орьбу против Германии. СС не могла опереться на сколько-нибудь ощутимое доказательство сущест вования могущественной организации, так как у евреев не было ни армии, ни флота, они не занимали лидирующего положения среди великих наций. Поэтом у существование тайной организации следовало постулировать, что СС и де лала. Здесь снова обнажаются механизмы, обусловливающие этот вид преследова ния. Стремясь обосновать наличие тайного заговора, антисемит уподобляется больному параноику: тот факт, что никто другой не признает существование его врагов, больной считает доказательством их коварства. Чем жестче действует преследователь, тем сильнее для оправдания своих д ействий он должен верить в опасность жертвы. Чем больше он в нее верит, тем сильнее беспокойство, толкающее его на еще большую жестокость. Таким об разом, замыкается порочный круг, и гонение возобновляется снова и снова. Существовали и другие причины, по которым особенно удобно было переноси ть собственные подавляемые наклонности на заключенных-евреев. Наклонн ости, которые подавляются с трудом, и должны подвергнуться "переносу", что бы не привести к внутреннему конфликту - это "внутренний враг" личности. Ев реи же, хотя и "внешний" враг, и удобный объект для переноса, но в то же время враг, живущий внутри общества, с которым он как бы не слился полностью. Зде сь напрашивается сравнение с инстинктивными наклонностями: они хотя и я вляются частью личности, но осуждаются сознанием. Некоторые качества, которые часто приписываются евреям антисемитами (и не только СС) и используются для оправдания своего отношения к ним, разоб лачают подобный подход. Антисемиты провозглашают, что евреи "хитры", "кова рны", "предприимчивы" и "делают все исподтишка". Но представим себе, как поро чные инстинкты сопротивляются подавлению. В своей жажде самоудовлетво рения они сначала пытаются "потеснить" совесть человека так, чтобы она их не блокировала. Если совесть или самоуважение запрещают удовлетворени е прямым путем, асоциальные или подавляемые совестью наклонности все же ищут удовлетворения окольными путями, стараясь как-то "перехитрить" сове сть. Некоторые из таких путей вполне могут быть названы коварными. Теперь мы снова можем вспомнить охранника СС у входа в лазарет и попробо вать понять, почему он обошелся со мною иначе, чем с другими. Можно предпол ожить, что он действовал, исходя из собственного понимания стереотипа ев рея. Он был склонен верить, что все евреи трусы и жулики. Заключенные же, же лая попасть в лазарет, пытались убедить пропустить их вопреки приказу, р ассказывая неправдоподобные истории. Это соответствовало его ожидания м. Охранник предполагал, что евреи будут плакать, жаловаться и стараться лю бым способом заставить его нарушить правила. Поэтому подойти к нему с до водами, которые, совершенно очевидно, хорошо продуманы, - означало поступ ить в соответствии именно с этими предположениями. Стереотип "хитрого еврея" - создание антисемита. Если евреи действительн о провели бы эсэсовца, это означало бы, что он обманут собственной химеро й. Ведь дурные наклонности субъекта проецируются на кого-либо с целью изба виться от них и почувствовать себя в безопасности. Вот почему эсэсовец н е мог допустить обмана и столь резко реагировал на все попытки упросить его. Возможно также, он знал, что не столь умен, как многие заключенные, поэтому его бесило умение, с которым были составлены их истории. Ум заключенных у грожал его гордости, и он должен был доказать себе, что его все равно не пр оведешь. Когда евреи взывали к его жалости, угроза для него была еще больш е. В соответствии с идеалами СС ему приходилось подавлять все человеческ ие чувства. И каждый, кто пытался пробудить у него жалость, угрожал его сам ооценке как образцового солдата СС. Ставки на "жалость" он тоже ждал. Тольк о те, кто видел резкую реакцию человека, которого просят уступить подавл яемому желанию, могут полностью понять тревогу охранника, почувствовав шего некоторую жалость к своей жертве. Эта тревога проявлялась в агресси вности по отношению к заключенным, пытавшимся вызвать у него жалость. Агрессивность более чем чтолибо другое обнажала спрятанные глубоко вн утри человеческие чувства, которые эсэсовец старался подавить, проявля я показную жестокость. Возможно, здесь уместно сделать общее замечание по поводу жестокости СС. Настоящий эсэсовец-садист получал удовольствие, либо причиняя боль, либ о по крайней мере доказывая свою способность ее причинить. Призывы к сос траданию в значительной мере способствовали этому удовольствию. Поско льку он получал удовольствие от реакции заключенного, у него не было при чин быть еще жестче. Садисту достаточно продолжать мучить заключенного. Но если эсэсовец пр осто выполнял предписанный ему долг и при этом сталкивался с просьбами, вызывающими у него жалость, он приходил в бешенство. Заключенный затраги вал его чувства, провоцируя конфликт между желанием выполнить свой долг и ощущением, что нехорошо так обращаться с людьми. Проявляя жестокость, э сэсовец пытался снять этот конфликт, давая в то же время выход своей ярос ти. Чем больше заключенный затрагивал чувства эсэсовца, тем злее тот ста новился и тем сильнее проявлялась его злость. Я не пытался взывать к состраданию эсэсовца у входа в лазарет и тем избав ил его от внутреннего психологического конфликта. Я не сделал попытки пр овести его, проявив умственное превосходство, и это не соответствовало е го ожиданиям. Подтвердив свое знание правил, я ясно показал, что не пытаюс ь его обмануть. Я не старался воспользоваться его доверчивостью, рассказ ывая трогательные истории. Изложение дела носило характер, приемлемый д ля эсэсовца. Отвергнуть заключенного, ведущего себя таким образом, значи ло отказаться от собственной системы ценностей, принятого образа дейст вий и мышления. Этого он либо не мог, либо не чувствовал необходимости дел ать. Поскольку мое поведение не соответствовало ожиданиям, он не смог исполь зовать известные ему способы подавить сострадание, и я не вызвал тревогу . Однако он продолжал следить за мной во время моего лечения, видимо, ожида я, что рано или поздно я стану вести себя в соответствии с привычным стере отипом еврея, и тогда нужно будет защищаться от "ужасной" силы, которой он ранее наделил этот образ. Таким образом, большинство контактов заключенных с СС один на один превр ащались в столкновение стереотипов - особенно, если СС имела дело не со св оими соотечественниками, а с евреями, русскими и т.д. Но противостояние од ной иллюзорной системы другой делало невозможным реальный контакт меж ду реальными людьми, и шансы у заключенных были при этом всегда плохи. Дружба, Только немногие заключенные и только недавно попавшие в лагерь х отели работать вместе со своими друзьями или с соседями по бараку. Большинство, казалось, стремятся к возможно более широкому общению и изб егают слишком глубоких привязанностей. Однако, как правило, заключенные жили достаточно обособленно и общались лишь с узким кругом людей. В свое й части барака каждый заключенный, хотевший выжить, имел где-то от трех до пяти "товарищей". Разумеется, это были не настоящие друзья, скорее компань оны по работе, а точнее по нищете. Остальные были просто знакомыми. Но если нищета любит компанию, то с дружбой все обстоит иначе. Истинные пр ивязанности не росли на бесплодной почве лагеря, питаемой только расстр ойством и отчаянием. Чтобы сохранить хоть бы видимость товарищества, лучше было его лишний ра з не испытывать. Даже при самых благих намерениях оно постоянно находило сь под угрозой, поскольку любое разочарование вымещалось на ближайших с оседях, причем реакция часто была подобна взрыву. Человеку становилось л егче, он снимал раздражение, накопившееся на работе, если мог рассказать о нем своим товарищам в бараке. Но далеко не всегда им хотелось слушать пр о чьи-то неприятности, ибо они сами недавно испытали такие же. После вечера, ночи и утра в бараке заключенный был рад встретить новые ли ца и новых людей, желающих выслушать его жалобы на начальников барака и н а отсутствие товарищества между людьми, с которыми он живет. Люди готовы были его выслушать, если он, в свою очередь, слушал их. На работе, как и в бараке, даже самое небольшое раздражение также легко пр иводило к взрыву. Во всяком случае, после десяти и более напряженных часо в работы каждому хотелось поскорее избавиться от надоевших лиц, не слыша ть повторяющиеся шутки, непристойности, не сочувствовать все тем же неду гам. И возвращение в барак, где атмосфера казалась не столь напряженной, к ак в рабочей команде, снова на какоето время приносило облегчение. Вообще говоря, в лагере не было ничего хуже, чем попасть в окружение песси мистов, поскольку среди них очень трудно поддерживать свое моральное со стояние. Угнетающе действовали также люди, которые постоянно жаловалис ь на мелочи, совершенно не понимая, где они находятся. В лагере почти полностью отсутствовали те, пусть внешние, проявления веж ливости и доброты, которые в обычной жизни делают терпимым даже негативн ое отношение. Ответы всегда облекались в наиболее грубую форму. Редко слышалось "спасибо", обычно только "идиот", "пошел к черту", "заткнись", а то и хуже, даже при ответе на самый нейтральный вопрос. Люди не упускали лю бую возможность выплеснуть свое скрытое раздражение и злость, что давал о им хоть небольшое облегчение. Если человек еще мог что-то чувствовать, з начит, был жив, не уступил всему и всем, еще не стал "мусульманином". Оскорбл яя или обижая когото, узник доказывал себе, что он еще имеет какое-то значе ние, способен произвести эффект, пусть даже болезненный. Но таким образо м, опять же, делался шаг к сближению с СС. Разговоры. Когда разговор был возможен, он, как и любой поступок в лагере, мог облегчить жизнь либо сделать ее невыносимой. Темы разговоров были ст оль же разнообразны, сколь и заключенные, но всегда присутствовала тема освобождения (у новеньких) и детали лагерной жизни (среди старых заключе нных). Чаще всего говорили о еде: вспоминали о том, чем наслаждались до зак лючения, и мечтали о разных блюдах, которые съедят после освобождения. Разговоры о том, что можно получить или купить сегодня в лагерном магази не, длились часами. Почти столь же серьезно обсуждались надежды и слухи о б улучшении питания. Несмотря на повторения, подобные разговоры почти вс егда преобладали, как будто мечты о еде могли заменить саму еду, уменьшит ь постоянное чувство голода. Эти несбыточные и инфантильные мечты усиливали внутреннее смятение. Самолюбие людей, гордившихся широтой своих интересов, сильно страдало, к огда обнаруживалось, насколько они поглощены проблемой еды. Они пыталис ь с этим бороться, принуждая себя к интеллектуальным разговорам и старая сь отогнать тоску. Но отсутствие внешних стимулов, безнадежность и угнет ающий характер общей ситуации быстро истощали их интеллектуальные рес урсы. Обычно люди снова и снова повторяли одни и те же истории, досаждая слушат елям и доводя их порой до отупения. Даже в благополучных командах (наприм ер, штопальщиков носков, где заключенные во вполне комфортабельных усло виях сидели за столами и спокойно выполняли очень легкую работу) редко с лучалось, чтобы двое заключенных говорили о чем-либо по-настоящему интер есном хотя бы несколько часов. Многознающие и высокопрофессиональные люди иногда стремились поделит ься своими знаниями, но быстро уставали, когда обсуждение каких-либо про блем, скажем медицины или истории, прерывалось вдруг слухом о том, что в ла герном магазине появились сардины или яблоки. После нескольких подобны х опытов заключенный понимал, что еда значит для всех (причем, ему приходи лось признать, что и для него тоже) значительно больше, чем работа его жизн и, и постепенно он переставал о ней говорить. Из-за подобных ситуаций и общей угнетающей атмосферы обычно интеллекту альные разговоры наскучивали и прекращались после двух-трех недель общ ения одних и тех же людей. Потом и сами заключенные впадали в депрессию: вс е, имевшее еще недавно такое значение, вдруг начинало казаться скучным и неважным. Иногда человеку хотелось поговорить о своей жене и детях, но вн езапно ему со злобой приказывали заткнуться, ибо такой разговор вызывал у кого-то невыносимую тоску. Эти и многие другие причины ограничивали об щение. Заключенные знали, как быстро исчерпывает себя любой разговор, превраща ясь из средства против скуки и депрессии в свою противоположность. И все же разговор оставался наиболее приемлемым способом времяпровождения в лагере. Баланс сил. В конечном счете, рассказ о самозащите заключенных в концент рационных лагерях - это не только перечисление различных попыток, привед ших в итоге к прямо противоположному результату. Несмотря на совершенно неблагоприятные условия иногда между людьми все же возникала дружба. Ст ремясь сохранить самоуважение, заключенные часто стремились к обмену м нениями, взаимному обучению и стимулировали друг у друга желание читать. Стремление защитить друзей с помощью организации заключенных и сотруд ничества с СС уже рассматривались выше. Здесь следует сказать, что, несмо тря на свой саморазрушающий характер, эти организации, возможно, все же с пасли некоторых заключенных, принеся, правда, в жертву других. Позиция вл астей была такова, что малые преимущества для некоторых должны были опла чиваться многими услугами СС. Типичный пример - эксперименты над людьми. Заключенные, принимавшие в ни х участие, помогали убивать сотни людей. Но они могли при случае спрятать на несколько дней обреченного или спасти друга, заменив его другим заклю ченным. Внутри столь жесткой системы, как концентрационный лагерь, любая защита , действующая в рамках этой системы, способствовала целям лагеря, а не цел ям защиты. Видимо, такой институт как концентрационный лагерь не допуска ет по-настоящему действенной защиты. Единственный путь не покориться - у ничтожить лагерь как систему. КОНЦЛАГЕРЯ И ОБЩЕСТВО В предыдущих главах я говорил о том, что жизнь - всегда компромисс между пр отивоположными стремлениями, причем "хорошая жизнь" достигается в резул ьтате удачного сочетания противоборствующих сил. И неважно, какое имя эт ому сочетанию дают мода или обычай. В данной книге я использовал термины " автономность личности" и "целостность". Если вследствие какой-то особой восприимчивости человека или давления общественных требований невозможен жизнеспособный компромисс между о бществом и личностью, то и люди, и общество естественным образом постепе нно перестают существовать На первый взгляд, кажется, что это неверно, по скольку жизнь вроде бы идет нормально при различных социальных устройс твах и человек - существо чрезвычайно пластичное, способное приспосабли ваться. Тем не менее, когда взаимный компромисс не достигается, скорость распада личности и общества зависит от многих обстоятельств и главное и з них - насколько упорно общество или личность отказываются изменяться. Если тоталитарное государство навязывает свою власть в такой степени, ч то не остается места для удовлетворения хотя бы первоочередных потребн остей личности, то, как утверждалось в предыдущей главе, единственный пу ть выжить - разрушить (или изменить) данное общество. Следовательно, если г осударство достигает полного господства над личностью, оно ее уничтожа ет. Гитлеровское государство уничтожило только несколько миллионов св оих граждан, а не всех лишь потому, что не успело этого сделать. Само же гос ударство продолжало существовать, поскольку ему приходилось идти на вр еменные компромиссы с большинством своих граждан, хотя эти компромиссы и были враждебны основным принципам системы. Но и многие из самых преданных приверженцев гитлеровского государства, во всем шедшие на компромисс, были тем не менее уничтожены как личности в нашем понимании. Примером служат судьбы Рэма [8] и Гесса - коменданта Освен цима Будучи истинным наци, Гесс считал для себя обязательным безусловно е подчинение. В результате, отказавшись существовать как самостоятельн ая личность, он превратился в простого исполнителя приказов. С момента п ринятия командования над Освенцимом он представлял собой живой труп. Ге сс не стал "мусульманином" только потому, что его хорошо кормили и одевали . Но ему пришлось в такой степени лишить себя самолюбия и самоуважения, чу вств и характера, что он, практически, уже мало отличался от машины, начина ющей работать только после щелчка командного переключателя. Руководящий принцип, на котором основано тоталитарное государство, - жит ь и принимать решения разрешается только одной личности - лидеру. Но так к ак государству необходимы преданные помощники, следовать этому принци пу абсолютно строго было невозможно, особенно вначале, хотя от этого его сущность не менялась. Чем выше в иерархии стоял человек, тем меньше, а не б ольше влиял он на решения и тем в большей степени он жил волей лидера. Высшие деятели нацистского государства были марионетками Гитлера. Мно гие из них в такой степени подчинились, что жили только своим лидером, и, в конце концов, они уже не знали как жить, а только как умереть. Нацистское государство, объединявшее миллионы немцев, представляло со бой весьма разнородное общество. Это обстоятельство правители считали основным препятствием на пути к успеху, хотя в действительности именно о но помогало государству удержаться. "Маленькие" немцы отстаивали свое пр аво на компромисс во многом против логики системы. Их терпели якобы до те х пор, пока подрастало новое, воспитанное системой, поколение. После этог о, наконец, и должно было выйти на арену настоящее тоталитарное государс тво, не сдерживаемое более необходимостью допускать хотя бы маленькие к омпромиссы даже со своими лояльными гражданами. Я убежден как раз в обратном. Только большое количество людей, с которыми государству приходилось идти на компромисс, и позволяло ему существова ть. Тоталитарное государство, где все граждане полностью подчинены лидеру, в результате состоит из накормленных, обутых, одетых, хорошо функциониру ющих трупов, знающих только как умирать, а не как жить. Но такое государств о и его граждане должны быстро исчезнуть. Конечная цель тоталитарной системы - деперсонализация, причем политика уничтожения логически следует из этой цели. Подобная политика - наиболее отталкивающее и наиболее характерное выражение сути системы. По докуме нтам, найденным после войны, можно проследить процесс дегуманизации, кра йней точкой которого стали лагеря смерти. В настоящее время эти факты об щеизвестны, я хотел бы прокомментировать только некоторые моменты. Отдельные расовые и евгенические представления гитлеровских идеолого в начали проявляться в лагерях уже в 1937 году. В то время стерилизации подве рглись не более дюжины заключенных, в основном сексуальные извращенцы и гомосексуалисты. Впоследствии стерилизация, призванная улучшить расу, постепенно заменялась уничтожением тех, у кого подозревали наличие неж елательных генов. Первый опыт не вызвал возмущения ни внутри Германии, ни вне ее. Это прибав ило смелости, нацисты стали действовать более открыто. Чем более усилива лся режим, тем меньше он сталкивался со свободным общественным мнением. И, в конце концов, государство перешло к прямой реализации своих принцип ов путем неограниченной антигуманной практики. Наиболее явно эти принципы претворялись в жизнь в концентрационных лаг ерях. С каждым годом становилось все понятнее, как осуществляется задача "стирания" индивидуальности. Тирании прошлого, обрекая человека на стра дания, предполагали, что страдания как-то воздействуют на него как на лич ность. В нацистских концентрационных лагерях даже мучения и смерть боле е не имели прямой связи с жизнью определенного человека или конкретным с обытием. Например, однажды заключенный, которому полагалась порка, был освобожде н до ее исполнения. Новенькому заключенному присвоили его номер, а затем он получил и порку, поскольку вся акция числилась за номером. Экзекутор совершенно не интересовался, за что и кому полагается наказан ие. Пороли просто "заключенного". Конечно, такое наказание имело определе нную цель: увеличить число наказанных, унизить и напугать заключенных, д ать гестапо еще раз почувствовать свою власть. Для таких целей подходил любой заключенный, поэтому даже самые сильные страдания заключенного в овсе не должны были быть связаны с ним как таковым. Заключенный умирал, либо потому что евреи стали ненужными, либо оказалос ь слишком много поляков или людям на свободе надо было преподать урок. Заключенным было трудно понять все проявления процесса дегуманизации. Даже СС принимала их с немалыми усилиями. Например, будучи в лагерях, я час то удивлялся одной, как мне казалось, особо глупой деталью поведения охр аны. Почти ежедневно какойнибудь охранник, играя своим пистолетом, говор ил заключенному, что пристрелил бы его, если бы пуля не стоила три пфенниг а, и это не было бы для Германии столь разорительно. Подобные заявления повторялись слишком часто и слишком многими охранн иками, чтобы не иметь особого значения или цели. Я удивлялся, почему эти сл ова должны, по мнению охраны, как-то особенно меня унижать. Только потом я понял: заявление, как и многие другие элементы поведения, служило лишь дл я обучения охраны. Эсэсовцы столь часто повторяли эти слова, потому что столь же часто слыш али их на инструктаже. Трудные для восприятия, они, возможно, производили на эсэсовцев глубокое впечатление. Для рядового солдата было трудно счи тать человеческую жизнь не стоящей ни гроша. Их поражало, что начальники оценивают ее ниже пустячной стоимости пули. Поэтому для самоубеждения о ни снова и снова повторяли эту мысль, ожидая такой же реакции от заключен ных, хотя, как правило, заключенные находили ее смешной. Необходимо было приложить массу усилий, чтобы для охраны пуля стала доро же человека. В то же время сила государства, запросто расправляющегося с человеком, внушала благоговейный страх. Только когда эсэсовцы принимал и такое отношение к личности - всегда после некоторого колебания (исключ ая "мальчиков-убийц") - они уже могли не видеть в заключенных людей и начина ли обращаться с ними как с номерами. (...) Функциональные решения. Начало вой ны с Россией положило конец тому, что еще оставалось от официальной идеи перевоспитания людей в концлагерях и открыло путь для уничтожения милл ионов людей. Для ведения тотальной войны была крайне необходима рабочая сила, потому изменилась политика по отношению к тем людям в лагерях и вне их, кто, как казалось, не имел ценности для государства. Все нежелательные , но физически годные лица должны были работать до полного истощения и см ерти. Неспособных к работе надо было убить сразу. В результате было решен о истребить в Европе всех евреев, калек, сумасшедших и т.п. Таким образом, последние годы существования лагерей (с 1942 года и до конца в ойны) характеризовались тотальным контролем над громадной рабочей сил ой, исчисляемой миллионами. Теоретически она должна была включать всех, кроме малочисленного управляющего класса. Таким представлялся апофеоз нацистского государства - небольшое число лишенных индивидуальности р уководителей и миллионы лишенных человеческого облика рабов. Над ними - божественный лидер, единственная "личность", единственный по-настоящему живой человек. С функциональной точки зрения использовать, заключенных для рабского т руда было выгоднее, чем просто содержать их, пусть даже в самых плохих усл овиях. Переход к рабскому труду представлял собой важный шаг по пути дег уманизации. Пока гитлеровское государство хотело переделать заключенн ого в соответствии со своими целями, оно еще в какой-то степени рассматри вало его как личность, которую стоит "спасать". Убивали при этом якобы толь ко "неспособных" к обучению. Новая политика рабского труда и уничтожения избавилась уже от всех поня тий ценности жизни, даже в терминах рабовладельческого общества. В ранни х обществах рабы обычно были капиталовложением. Несомненно, их эксплуат ировали, особо не размышляя о принадлежности рабов к человеческому роду . Но рабы в государстве Гитлера потеряли даже материальную ценность. В эт ом большое различие между эксплуатацией частными лицами и эксплуатаци ей государством в его собственных целях. Первой группой, выбранной для полного истребления, были цыгане. Все цыга не Бухенвальда в 1941 году были убиты с помощью инъекций. Но это массовое уби йство все же не было еще специально спланировано) или выполнено "фабричн ым" способом. Последний шаг был-сделан в 1942 году созданием лагерей уничтож ения, когда к списку подлежащих истреблению прибавились русские и поляк и. Человек как товар. Концентрационные лагеря, лагеря смерти и все, что в них происходило, стали доведенным до абсурда воплощением в жизнь тезиса - тр уд есть товар. В лагерях товаром становился не только труд человека, но и о н сам. С людьми "обращались" так, как будто они были созданы только для испо льзования. Их эксплуатировали и меняли в соответствии с желанием покупа теля, в данном случае государства. Если они становились бесполезными, от них избавлялись, стараясь при этом сохранить все, что может еще пригодит ься из материальных "ценностей". Для этих целей специально были разработ аны современные технологии. Взгляд на человека, как на полезный предмет, к тому времени уже присутств овал в идеологии нацистского государства. Если охрана убивала или собир алась убить заключенного, употреблялось выражение fertig machen, которое означае т не "убить" или "прикончить", а скорее "закончить" и "подготовить". Это выраже ние часто использовалось в производстве для обозначения операций с тов аром, предшествующих его поступлению к покупателю. В немецком языке не было принято обозначать этими словами убийство чело века. После того, как политика массового уничтожения была санкционирована св ерху, назначенный для руководства ею чиновник приступил к делу и произве л инспекцию существующих объектов с целью внедрения и новых методов, и о борудования. До 1940 года каждый концентрационный лагерь был более или мене е самостоятельным "предприятием", которое, получая исходный материал - за ключенных, сортировало их, использовало как рабочую силу, а затем избавл ялось от них, освобождая или убивая. Позднее была введена специализация. В производстве "продукции" стали участвовать по крайней мере три вида "пр едприятий": пересыльные лагеря, трудовые лагеря и лагеря уничтожения. Ка к все современные предприятия, каждый лагерь имел свой "исследовательск ий" отдел, но везде заключенный, будучи лишь "исследовательским материал ом", рассматривался как представитель массовой "продукции", допускающий замену на любой другой экземпляр. В частности, если допускались ошибки при подсчете, скажем, новых арестов, разница восполнялась путем дополнительных арестов или ликвидации необ ходимого числа арестованных. Ошибки в делопроизводстве исправлялись н а живых объектах бюрократических операций, а не в книгах. Не обошли вниманием и упаковку. Всех заключенных одевали в одинаковую по лосатую тюремную одежду, а головы брили. Униформа каждой группы и даже по дгруппы имела свой цвет и знаки отличия. Таким образом, индивидуумы стан овились похожими друг на друга, в то время как группы различались. Заключенные, кроме того, нумеровались, и, представляясь лагерным начальн икам, каждый называл свой номер, группу и подгруппу, но никогда не имя. Каждое государство массового подавления стремится реорганизовывать с вои структуры до тех пор, пока каждый его член не будет правильно причисл ен к своей категории. Если к тому же это государство классовое, то требует ся, чтобы каждый его член был фиксирован в своем классе возможно прочнее и не угрожал руководящей элите попытками повысить свой статус. СС хотела бы раз и навсегда расклассифицировать всех заключенных. Первым шагом на пути к этой цели были цветные знаки отличия и номера, следующим - запись к атегории на теле несмываемыми чернилами. В лагерях уничтожения заключе нным уже ставили клеймо. Это снова пример того, как в лагерях доводились до логического конца те у становки, которые в обществе существовали только как тенденции. Идеал на цистов - пометить всех граждан в соответствии с их статусом. Элита носила знаки отличия СС, члены партии - партийную эмблему, евреи - желтую звезду. Иностранных рабочих тоже пытались заставить носить отличительные знак и, но из-за их сопротивления попытки провалились. В случае победы Германи я вполне могла принудить каждого носить символ своей группы, как это был о сделано в концентрационных лагерях. Характерно, что многие в СС, даже из лагерной администрации, не любили сво ю работу, а занимались ею из чувства долга. Гесс, возглавивший, в конце кон цов, самый крупный лагерь уничтожения, был прежде членом полумистическо й группы Artamanen. Это была группа, включившаяся в движение "назад-к-земле" с тем, чтобы спасти немецких юношей и девушек от "коррупции" городов и заводов, в ернуть их к простой жизни на фермах, к земле и природе. Вступив в СС, Гесс от рекся от всех своих личных убеждений и склонностей и превратился в хорош о функционирующее колесико государственной машины. Его назначили руководить Освенцимом, он хотел делать это квалифицирова нно, вести аккуратное, эффективное предприятие, и его не беспокоило, что о но "обрабатывало" людей, а не сталь или алюминий. Просто случайно его работ ой оказалось истребление людей. Один из журналистов, наблюдавший Гесса н а Нюрнбергском процессе, так описал свои впечатления: "Гесс, не моргнув гл азом, докладывал точные факты о том, как он "обработал" примерно два или тр и миллиона евреев в газовых камерах и крематориях концентрационных лаг ерей. Внешность и манеры Гесса соответствовали представлению о человек е, который в любой среде, будь то правительство или бизнес, имеет репутаци ю чрезвычайно компетентного и ответственного руководителя, хотя и лише нного воображения. Предельно корректный как свидетель, он не произнес ни слова, способного оскорбить. Он говорил о массовых убийствах, используя технические термины, без ужасных деталей, без какого-либо красноречия мо ралиста или садиста... Фанатичный приверженец напряженной работы, эффект ивности, порядка, дисциплины и чистоты, Гесс высказывал недовольство сбо ями в снабжении своих жертв нужным транспортом, пищей, медицинскими и са нитарными принадлежностями, надзирателями. Он постоянно требовал от бе рлинского начальства лучшего снабжения, менее развращенного и жестоко го персонала и, главное, снижения потока новых узников, которое позволил о бы ему создать более эффективное хозяйство: газовые камеры и крематори и для не занятых работой, удобства для работающих в его трудовых лагерях". Деловая корреспонденция Освенцима похожа на переписку любого другого предприятия. Вот несколько отрывков из писем химического треста "Фарбен " в Освенцим: "В связи с предполагаемыми опытами с новыми снотворными табл етками, мы были бы признательны Вам за предоставление некоторого числа ж енщин". "Мы получили Ваш ответ, но считаем чрезмерной цену в 200 марок за женщину. Мы предлагаем не более 170 марок за голову. В случае Вашего согласия мы их возь мем. Нам нужно примерно 150". "Мы получили Ваше согласие. Подготовьте для нас 150 наиболее здоровых женщи н, и как только Вы сообщите о готовности, мы их заберем". "Получили заказанных 150 женщин. Несмотря на их истощенное состояние, они н ам подойдут. Будем сообщать Вам о ходе эксперимента". "Испытания проведены. Все подопытные умерли. Вскоре мы войдем с Вами в кон такт относительно новой партии". Поведение в лагерях уничтожения. Анализ поведения людей в лагерях уничт ожения, при всем их ужасе, менее интересен психологу, так как заключенные в этих лагерях не имели ни времени, ни условий для сколько-нибудь заметны х изменений. Единственный психологический феномен, который, по-видимому, имеет отнош ение к этой книге, заключается в том, что заключенные почти не сопротивля лись, хотя и знали о своей неминуемой смерти. Я не принимаю сейчас во внима ние немногие исключения - не более горстки среди миллионов. Иногда всего один или два немецких охранника конвоировали до четырехсо т заключенных в лагеря уничтожения по безлюдной дороге. Без сомнения, че тыреста человек могли справиться с такой охраной. Даже если кого-нибудь и убили бы при побеге, большая часть смогла бы присоединиться к партизан ским группам. В самом худшем случае эти смертники хотя бы порадовались с воей мести безо всякой для себя потери. Обычный, не психологический анализ не может удовлетворительно объясни ть такое послушание. Чтобы понять, почему эти люди не сопротивлялись, над о учесть, что наиболее активные личности к тому времени уже сделали попы тки бороться с национал-социализмом и были либо мертвы, либо истощены до крайности. Большинство в лагерях уничтожения составляли поляки и евреи, которым по какой-либо причине не удалось ускользнуть и которые уже не им ели сил для сопротивления. Их ощущение поражения не означало, однако, что они не чувствовали ненави сти к своим притеснителям. Слабость и подчинение часто насыщены большей ненавистью, чем открытая контрагрессия. В открытой борьбе, например в па ртизанских отрядах или движении сопротивления, противники германского фашизма находили хотя бы отчасти выход для своей ненависти. Внутри же по давленных, несопротивляющихся личностей ненависть, которую никак нель зя было разрядить, лишь накапливалась. Заключенные боялись даже словами как-то облегчить свое состояние, так как СС карала смертью любое проявле ние эмоций. Таким образом, в лагерях уничтожения заключенные были лишены всего, что могло восстановить их самоуважение или волю к жизни. Все это может объяснить покорность заключенных, которые шли в газовые ка меры или сами копали себе могилы, а затем выстраивались так, чтобы упасть в них после выстрела Другими словами, большая часть таких заключенных бы ли самоубийцами. Идти в газовую камеру - значило совершить самоубийство путем, не требующим энергии, обычно необходимой для выполнения такого ре шения. С точки зрения психологии, большинство заключенных в лагерях унич тожения совершали самоубийство, не сопротивляясь смерти. Если это рассуждение верно, значит в лагерях уничтожения цели СС нашли с вое законченное выражение. Миллионы людей приняли смерть, потому что СС заставила их увидеть в ней единственный способ положить конец той жизни , в которой они больше не чувствовали себя людьми. Эти замечания, возможно, могут показаться надуманными, поэтому необходи мо добавить, что подобный процесс наблюдается у психически больных люде й. Аналогия между заключенными и психически больными людьми основана на н аблюдениях за заключенными после их освобождения. Симптомы зависели, ес тественно, от исходной индивидуальности и событий после освобождения. У некоторых людей эти симптомы выражались сильнее, у других слабее, в неко торых случаях изменения были обратимы, в других - нет. Сразу после освобождения почти все заключенные вели себя асоциально, чт о можно объяснить только далеко зашедшим распадом их личности. Их связь с реальностью была очень слабой, некоторые страдали манией преследован ия, другие - манией величия. Последнее было вызвано, очевидно, чувством вин ы за то, что судьба их пощадила, тогда как близкие люди погибли. Они пытали сь оправдаться и объяснить это, преувеличивая собственную значимость. М ания величия позволяла также компенсировать огромный урон, нанесенный их самооценке лагерным опытом. Привычная жизнь. Обнародование информации о концентрационных лагерях и происходящих в них ужасах вызвало шок во всем мире. Люди были потрясены тем, что в странах, считавшихся цивилизованными, могла существовать подо бная бесчеловечная практика. Неспособность современного человека обуз дать массовые проявления жестокости была воспринята как угроза челове честву. Однако постепенно отношение к феномену концентрационных лагерей менял ось, и в конце концов к настоящему моменту сложились три основных подход а: - существование концлагерей в человеческом обществе в целом считается невозможным (вопреки имеющимся доказательствам), потому что акты жесток ости якобы совершались небольшой группой сумасшедших; - информация о лаг ерях считается специальной пропагандой, далекой от действительности. Э тот подход поощрялся германским правительством, называвшим все сообще ния о лагерном терроре пропагандой ужаса; - информация считается правдив ой, но обо всех ужасах стараются поскорее забыть. Психологические механизмы, обеспечивающие все три подхода, можно было у видеть в действии после окончания войны. Вначале, после "открытия" лагере й, поднялась волна страшной ярости. Но довольно быстро за ней последовал о всеобщее забвение. По-видимому, подобная реакция широкой публики была вызвана не только шоком от осознания того факта, что жестокость все еще ш ироко распространена среди людей. Возможно, люди не хотели думать о лаге рях, смутно понимая, что современное государство владеет способами возд ействия на личность. А если на самом деле личность может быть изменена пр отив ее воли? Принять такую мысль - огромная угроза для самоуважения. Поэтому надо с этим либо бороться, либо забыть. Всеобщий успех "Дневника Анны Франк" показывает, насколько живуче в нас ж елание "не видеть", хотя именно ее трагическая история демонстрирует, как подобное желание ускоряет распад нашей личности. Анализ истории Анны Фр анк, вызвавшей к ней столь большое сочувствие в мире, сам по себе - весьма т ягостная задача. Однако, я считаю, что подобное отношение к ней можно объя снить только нашим желанием забыть газовые камеры и ценить больше всего личную жизнь, привычные отношения даже в условиях катастрофы. Дневник Ан ны Франк заслуживает внимания именно потому, что показывает, как продолж ение привычной жизни в экстремальных обстоятельствах принесло гибель. Пока семья Анны Франк готовилась спрятаться в укрытие, тысячи евреев в Г олландии и во всей Европе пытались пробиться в свободный мир, более подх одящий для выживания или для борьбы. Кто не мог уехать, уходил в подполье. Не просто прятался от СС, пассивно ожидая дня, когда его схватят, но уходил бороться с немцами, защищая тем самым гуманизм. Семья Франк же хотела лиш ь продолжать свою обычную жизнь, как можно меньше меняя ее. Маленькая Анна тоже хотела жить по-прежнему, и никто не может ее за это упр екнуть. Но в результате она погибла, и в этом не было необходимости и тем б олее героизма. Франки могли бы встретить жизнь лицом к лицу и выжить, подо бно многим другим голландским евреям. Очевидно, что труднее всего было спрятаться всей семьей. Франки, имевшие добрые отношения со многими голландскими семьями, могли укрыться пооди ночке в разных семьях. Но они не хотели отказаться от привычного образа ж изни семьи, стараясь продлить его как можно дольше. Любой другой путь зна чил для них не просто расставание с любимой семейной жизнью, но и приняти е антигуманных отношений между людьми. Между тем, приняв их, они, возможно , смогли бы избежать гибели. Франки, способные столь основательно себя обеспечить, могли бы, конечно, при желании достать один или два пистолета и пристрелить по меньшей мере одного или двух солдат из "зеленой полиции", пришедших за ними. Эта полици я была не слишком многочисленна, и потеря пусть даже одного эсэсовца при каждом аресте стала бы для нее непозволительной роскошью. Судьба семьи Ф ранк от этого не изменилась бы, но они могли дорого продать свои жизни, вме сто того, чтобы безропотно идти навстречу смерти. Пьеса об Анне Франк, имевшая в свое время шумный успех, не случайно заканч ивается сценой, где Анна выражает свою веру в людей, в их доброе начало. Он а говорит, что не нужно признавать реальность газовых камер, чтобы они ни когда не появились снова. Если все люди в основе своей хорошие, если самое дорогое - это сохранение семейной жизни независимо от происходящего вок руг, то мы действительно должны держаться за привычную жизнь и забыть Ос венцим. Но, однако, Анна Франк умерла, ибо ее родители не поверили в Освенц им. И ее история получила широкое одобрение, потому что и теперь люди не хо тят внутренне смириться с тем, что Освенцим когда-то существовал. Если вс е люди хорошие, Освенцима никогда не было. Время действовать. В различных местах этой книги я показал, как подчинен ие тоталитарному государству приводит к распаду казавшейся вначале вп олне цельной личности и к проявлению в ней многих инфантильных черт. Здесь, возможно, окажется полезным некое теоретическое рассуждение. Мно го лет назад Фрейд постулировал две противоположные тенденции в челове ке: жизнеутверждающую - инстинкт жизни, который он назвал "эросом" или "сек сом", и разрушительную, названную им "инстинкт смерти". Чем более развита л ичность, тем сильнее взаимодействуют в ней эти две противоположные тенд енции, формируя восприятие действительности. Чем менее развита личность, тем сильнее эти тенденции управляют ею незав исимо друг от друга и, зачастую, в разных направлениях. Примером может слу жить так называемое детское дружелюбие некоторых примитивных людей, за которым иногда в следующий миг следует крайняя жестокость. Распад единства этих двух противоположных тенденций, или лучше сказать, их разделение в условиях крайнего стресса - в один момент чисто разрушит ельное желание: пусть все будет позади, неважно как, а в следующий момент " бессмысленное" стремление жить: добыть что-нибудь поесть сейчас, пусть д аже ценой скорой смерти - это только один из аспектов примитивизации чел овека в тоталитарном государстве. Другой, о котором уже шла речь - инфанти льное мышление, например, мечты вместо зрелой оценки реальности и легком ысленное неверие в собственную смерть. Многие, скажем, считали себя избр анниками, которые непременно выживут, а еще большее число просто не вери ло в возможность собственной смерти. Не веря, они не готовились ни к ней, н и к защите собственной жизни. С другой стороны, защита своей жизни могла приблизить смерть. Поэтому до поры до времени такое "перекатывание под ударами" действительно защищал о жизнь. Но перед лицом неминуемой смерти инфантильное поведение станов илось фатальным и по отношению к собственной жизни, и к жизни других закл юченных, чьи шансы выжить повышались, если кто-то рисковал. Однако, чем дол ьше человек "перекатывался под ударами", тем менее вероятным становилось сопротивление при приближении смерти. Особенно, если уступки врагу сопр овождались не внутренним усилением личности (как это должно было быть), а ее распадом. Те же, кто не отрицал, не отгонял от себя мысль о возможности смерти, кто не верил по-детски в собственную неуязвимость, вовремя подготавливался. Такой человек был готов рисковать собою ради самостоятельно выбранной цели и пытаться спасти свою собственную жизнь или жизнь других людей. Когда были введены ограничения на передвижение евреев в Германии, те, кт о не поддался инертности, воспринял это как сигнал, что настало время уйт и в подполье, присоединиться к движению сопротивления, обзавестись подд ельными документами и т.д. (если все это не было уже давно сделано). Большин ство таких людей выжило. Иллюстрацией может служить пример моих дальних родственников. В самом н ачале войны молодой человек, проживавший в небольшом венгерском городе, объединился с другими евреями, готовясь к вторжению немцев. Как только н ацисты установили комендантский час, его группа отправилась в Будапешт, поскольку в большом городе легче скрыться. Там они сошлись с подобными г руппами из других городов и из самого Будапешта. Из этих групп были выбра ны мужчины типично "арийской" внешности, которые, добыв фальшивые докуме нты, вступили в венгерскую СС, чтобы иметь возможность предупреждать сво их о готовящихся акциях, районах проведения облав и т.п. Система столь хор ошо работала, что большинство членов этих групп остались живы. Кроме тог о, они обзавелись оружием и были готовы в случае необходимости сопротивл яться, чтобы гибель немногих в бою дала бы большинству возможность скрыт ься. Некоторые вступившие в СС евреи были все же разоблачены и немедленно рас стреляны, но такая смерть, надо полагать, предпочтительней газовых камер . Тем не менее, большинство членов этих групп, скрывавшихся до последнего момента среди СС, уцелело. Мой молодой родственник не сумел убедить свою семью последовать за ним. Три раза, страшно рискуя, он возвращался домой и рассказывал сперва о рас тущем преследовании евреев, затем о начавшемся их уничтожении и газовых камерах, но не смог убедить родных покинуть свой дом, свое имущество. С каж дым приездом он все настойчивее уговаривал их, но с отчаянием видел, что о ни все менее хотят или способны действовать. С каждым разом они как бы все дальше продвигались по пути в крематорий, где потом все действительно и погибли. Чем больше была угроза, тем сильнее его семья цеплялась за старый распор ядок, за накопленное имущество. В этом истощающем жизненные силы процесс е уверенность в завтрашнем дне, державшаяся ранее на планировании жизни , постепенно заменялась иллюзией безопасности, которую давало им имущес тво. Опять таки как дети, они отчаянно цеплялись за предметы, наделяя их те м смыслом, которого они более не видели в окружающей жизни. Постепенно от казываясь от борьбы за выживание, они все более и более сосредоточивалис ь на этих мертвых предметах, шаг за шагом теряя свою личность. В Бухенвальде я разговаривал с сотнями немецких евреев, привезенных туд а осенью 1938 года. Я спрашивал их, почему они не покинули Германию, ведь жизн ь стала уже совершенно невыносимой. Ответ был: "Как мы могли уехать? Это зн ачило бы бросить свои дела, свой бизнес". Земные блага приобрели над ними т акую власть, что приковали их к месту. Вместо того, чтобы использовать име ющиеся у них средства для своего спасения, люди попали к ним в подчинение. Постепенный распад личности, для которой вся жизнь сосредоточена в мате риальных ценностях, можно увидеть также и через призму изменявшейся пол итики нацистов по отношению к евреям. Во время первых бойкотов и погромо в еврейских магазинов единственной видимой целью нацистов было имущес тво евреев. Они даже позволяли евреям взять что-то с собой, если те соглаша лись немедленно уехать. Достаточно долго нацисты с помощью дискриминац ионных законов старались принудить к эмиграции людей, принадлежавших к нежелательным для них меньшинствам, в том числе и евреев. Политика уничт ожения, несмотря на свое соответствие внутренней логике нацизма, была вв едена только после того, как не оправдался расчет на эмиграцию. Не встреч ая сопротивления, преследование евреев потихоньку усиливалось. Возможно, что именно покорность евреев привела нацистов к мысли, что их м ожно довести до состояния, когда они сами пойдут в газовые камеры. Большинство польских евреев, не веривших, что все останется по-прежнему, пережило Вторую мировую войну. При приближении немцев они бросали все и бежали в Россию, хотя многие из них не доверяли советской системе. Но в Рос сии, где они были гражданами второго сорта, их все же считали людьми. Ну, а т е, кто остался и продолжал обычную жизнь, пошли по пути распада и гибели. Так что, в сущности, путь в газовую камеру был следствием философии безде йствия. Это был последний шаг на пути несопротивления инстинкту смерти, который можно назвать иначе - принцип инерции. Первый шаг в лагерь смерти человек делал задолго до того, как туда попадал. С другой стороны, поведение самоубийц показывает, что принуждение имеет свой предел. Дойдя до определенной черты, человек предпочитает смерть жи вотному существованию. Но путь к этому ужасному выбору начинается с инер ции. Те, кто ей поддался, кто перестал черпать жизненную энергию в окружаю щем мире, не мог больше проявлять инициативу и боялся ее в других. Такие люди не могли уже адекватно воспринимать реальность. Они как дети старались лишь отрицать неприятное и верить в собственное бессмертие. Очень показательны с этой точки зрения воспоминания бывшей узницы конц лагерей Ленжиель. Она рассказывает, что хотя заключенные жили в нескольк их сотнях метров от крематория и газовых камер и не могли не знать, что к ч ему, большинство из них не признавали очевидного даже спустя месяцы. Понимание истинной ситуации могло бы помочь им спасти либо свою, практич ески обреченную жизнь, либо жизнь других. Но они уже не хотели этого поним ания. Когда Ленжиель вместе со многими другими заключенными была отобрана дл я отправки в газовую камеру, она единственная пыталась вырваться, и ей эт о удалось. Поразительно, но среди находившихся рядом с ней таких же обреч енных, нашлись люди, которые донесли начальству о попытке ее побега. Ленжиель не знает, почему люди отрицали существование газовых камер, ког да они видели целыми днями дым над крематорием и чувствовали запах горящ ей плоти. Как могли они не верить в смерть только ради того, чтобы не пришл ось защищать собственную жизнь? Причем заключенные ненавидели всякого, кто пытался избежать общей участи, тогда как сами они не имели для этого д остаточно храбрости. Я думаю, причина - потеря воли к жизни, подчинение инс тинкту смерти. И в итоге, такие заключенные были ближе к СС, чем к тем своим товарищам, которые, цепляясь за жизнь, иногда ухитрялись избежать смерти . Компетенция человека. Когда заключенные начинали служить своим палача м, по собственной воле помогать им умерщвлять себе подобных, дело было уж е не просто в инерции. К ней добавлялся возобладавший в них инстинкт смер ти. Если служба становилась продолжением их обычной профессиональной д еятельности, попыткой жить своей прежней жизнью, то такой выбор открывал дверь смерти. Согласно описанию Ленжиель, деятельность доктора Менгеле - врача-эсэсов ца в Освенциме - это типичный случай "обычной работы". Он, к примеру, выполня л весьма тщательно все медицинские манипуляции при приеме родов: соблюд ал антисептику, очень осторожно перерезал пуповину и т.д., а полчаса спуст я отправлял в крематорий и мать, и ребенка. Сделав выбор, доктор Менгеле и ему подобные были вынуждены все время обм анывать себя, чтобы сохранять внутреннее равновесие. Мне в руки попало п исьменное свидетельство такого рода. В нем доктор Нисли - заключенный, ис полнявший функции врача-исследователя в Освенциме - снова и снова говори т о себе как о враче, хотя по сути эта его деятельность была преступной. Он говорит об Институте расовых, биологических и антропологических иссле дований, как об "одном из наиболее квалифицированных медицинских центро в Третьего рейха", тогда как главная задача этого института была - оправды вать ложь. Хотя Нисли был врачом, он, подобно другим заключенным, служивши м СС не хуже самих эсэсовцев, стал участником и сообщником преступлений СС. Как все-таки он мог с этим жить? По-видимому, главным для него оставалос ь профессиональное мастерство, независимо от его применения. Доктор Нис ли, доктор Менгеле и сотни других, значительно лучших врачей, получили об разование задолго до прихода Гитлера к власти, и, тем не менее, они приняли участие в экспериментах над людьми. [9] Вот к чему приводят профессиональн ые знания и мастерство, не контролируемые моралью. И хотя крематориев и л агерей больше нет, современное общество, как и раньше, ориентировано пре жде всего на профессиональные знания, и до тех пор, пока неуважение к жизн и как к таковой остается, мы не будем в безопасности. Легко согласиться с тем, что сбалансированное равновесие между крайнос тями идеально для жизни. Сложнее принять это в случае концентрационного лагеря. И в экстремальных условиях руководствоваться только эмоциями и ли только разумом - плохой путь и для жизни, и для выживания. Даже такая люб овь, как у господина Франка, не помогла ему сохранить семью, в то время как более разумное сердце, возможно, нашло бы выход из положения. Доктор Нисл и, напротив, предельно гордый своим профессиональным уровнем, смирил гол ос сердца и в итоге обрек себя на такое унижение, что вряд ли от него как от человека осталось что-либо, кроме телесной оболочки. Я встречал много и евреев, и антинацистов других национальностей, оставш ихся в живых в Германии и в оккупированных ею странах, подобно венгерско й группе, о которой я рассказал выше. Все эти люди поняли вовремя, что когд а мир разлетается вдребезги, когда воцаряется бесчеловечность, нельзя п родолжать жить как обычно. Нужно радикально переоценить все, что ты дела ешь, во что веришь, за что борешься. Короче, надо занять позицию в новой реа льности, сильную позицию, а не прятаться в личную жизнь. Сегодня негры в Африке идут против полиции, защищающей апартеид, и даже е сли сотни из них будут убиты, а десятки тысяч посажены в концентрационны е лагеря - эти демонстрации, эта борьба рано или поздно докажут возможнос ть для них свободы и равенства. Те миллионы евреев Европы, кто вовремя не б ежал или не ушел в подполье, могли, по крайней мере, выступить против СС ка к свободные люди. Вместо этого они сначала пресмыкались, затем дождались , пока их изолируют, и, в конце концов, сами пошли в газовые камеры. Все же опыт лагерей смерти показывает, что даже в таком безнадежном поло жении существует определенная самозащита. Главное - понять, что с челове ком происходит и почему. Проанализировав окружающую обстановку, челове к не станет, как я полагаю, обманывать себя верой в то, что приспосабливаяс ь, он сможет выжить. Он тогда способен понять, что многое, внешне кажущееся защитой, в действительности приводит к распаду. Крайний пример - заключе нные, вызвавшиеся добровольно работать в газовых камерах в надежде, что это каким-то образом спасет им жизнь. Однако многие из них и умерли быстре е обычных заключенных, и прожили более страшную жизнь. Сопротивление. Действительно ли ни один из обреченных на смерть людей не сопротивлялся? Неужели никто не предпочел умереть, борясь против СС? Увы, только очень немногие. К ним принадлежит, например, двенадцатая зондерко манда - одна из тех, которые работали в газовых камерах. Заключенные в этих командах знали свою участь, так как первой их задачей всегда была кремац ия тел предыдущей команды, уничтоженной за несколько часов до этого. Во время бунта двенадцатой зондеркоманды было убито 70 эсэсовцев, в том чи сле один офицер и 17 унтер-офицеров, полностью выведен из строя один кремат орий и серьезно повреждены несколько других. Правда, все 853 члена команды погибли. Но соотношение эсэсовцев и заключенных 1:10 - гораздо больше, чем в о бычном концентрационном лагере. Единственная восставшая зондеркоманда, нанесшая врагу столь большой у рон, погибла почти так же, как все остальные. Почему же тогда миллионы друг их заключенных, имея перед собой такие примеры, шли, не сопротивляясь, к св оей смерти? Почему лишь немногие гибли как люди, как эта единственная из м ногих команда? Почему остальные команды не восстали, а пошли сами на смер ть? Или - чем тогда вызвано исключение? Возможно, еще один замечательный пр имер самоутверждения способен прояснить этот вопрос. Однажды группа за ключенных, уже раздетых догола, была выстроена перед входом в газовую ка меру. Каким-то образом распоряжавшийся там эсэсовец узнал, что одна из за ключенных была в прошлом танцовщицей, и приказал ей станцевать для него. Женщина начала танцевать, во время танца приблизилась к эсэсовцу, выхват ила у него пистолет и застрелила его. Она, конечно, была тут же убита. Может быть, танец позволил ей снова почувствовать себя человеком? Она бы ла выделена из толпы, от нее потребовалось сделать то, в чем раньше было ее призвание. Танцуя, она перестала быть номером, безличным заключенным, ст ала как прежде танцовщицей. В этот момент в ней возродилось ее прежнее "я", и она уничтожила врага, пусть даже ценой собственной жизни. Несмотря на сотни тысяч живых трупов, безропотно шедших к своей могиле, о дин этот пример, а были и другие подобные случаи, показывает, что если мы с ами решаем перестать быть частью системы, прежняя личность может быть во сстановлена в одно мгновение. Воспользовавшись последней свободой каж дого, которую не может отобрать даже концентрационный лагерь - самому во спринимать и оценивать свою жизнь, - эта танцовщица вырвалась из тюрьмы. О на сама захотела рискнуть жизнью ради того, чтобы вернуть свою личность. Поступая так же, мы, даже если не сумеем жить, то хотя бы умрем как люди. Люди - не муравьи. В предыдущих главах я рассматривал влияние, которое ока зывали немецкие концентрационные лагеря на заключенных в них людей. Остался открытым не менее важный вопрос: какую роль играли лагеря в запу гивании свободных немецких граждан и в изменении их личности. В этом отн ошении, к счастью, лагеря не добились полного успеха. Однако нынешнему по колению людей, и американцам в особенности, трудно понять, каким образом свободно живущий народ оказался полностью во власти национал-социализ ма. Пожалуй, лучше начать с тех жертв нацистского государства, которые погиб ли, в буквальном смысле слова, под грузом своего имущества. Похожие событ ия, хотя и с менее трагическими последствиями, происходили также во Фран ции. Беженцы, спасавшиеся от наступавших немецких армий, были фактически погребены под вещами, которые они везли в повозках, тачках, тащили на себе , потому что не могли представить себе жизнь без них. Я повторял в этой книге уже много раз, что процветание или гибель любого о бщества зависит от того, насколько человек, как член этого общества, спос обен преобразить свою личность так, чтобы придать обществу "человеческо е лицо". В нашем случае это означает, в частности: не мы должны быть порабощ ены техникой, а она служить нашим целям. Для приспособления к новой техно логической реальности необходимо ясно осознать, что вещи - мертвые предм еты - сейчас несравненно менее важны для человека, чем раньше: не требуетс я работать целый год, чтобы приобрести новый костюм или новую кровать. Та кое осознание послужит углублению нашей свободы и приведет к меньшей эм оциональной зависимости от вещей. С другой стороны, степень нашей привяз анности к имуществу может помочь американцам, столь гордящимся своими с вободами, понять жизнь Германии под властью Гитлера. Никто не желает отказываться от свободы. Но вопрос становится значитель но более сложным, когда нужно решить: какой частью своего имущества я сог ласен рисковать, чтобы остаться свободным, и насколько радикальным изме нениям готов подвергнуть свою жизнь для сохранения автономии. Когда речь идет о жизни и смерти или о физической свободе, то для человека , еще полного сил, сравнительно легко принимать решения и действовать. Ес ли же дело касается личной независимости, выбор теряет свою определенно сть. Мало кто захочет рисковать жизнью из-за мелких нарушений своей авто номии. И когда государство совершает такие нарушения одно за другим, то г де та черта, после которой человек должен сказать: "Все, хватит! ", даже если это будет стоить ему жизни? И очень скоро мелкие, но многочисленные уступ ки так высосут решимость из человека, что у него уже не останется смелост и действовать. То же самое можно сказать о человеке, охваченном страхом за свою жизнь и (и ли) свободу. Совершить поступок при первом сигнале тревоги относительно легко, так как тревога - сильный стимул к действию. Но если действие отклад ывается, то чем дольше длится страх и чем больше энергии и жизненных сил з атрачивается, чтобы его успокоить, не совершая поступка, тем меньше чело век чувствует себя способным на какой-либо поступок. При становлении режима нацистской тирании, чем дольше откладывалось пр отиводействие ей, тем слабее становилась способность людей к сопротивл ению. А такой процесс "обезволивания" стоит только запустить, и он быстро н абирает скорость. Многие были уверены, что уже при следующем нарушении г осударством их автономии, ущемлении свободы, при еще одном признаке дегр адации, они наверняка предпримут решительные действия. Однако к этому вр емени они уже не были ни на что способны. Слишком поздно им пришлось убеди ться в том, что дорога к разложению личности и даже в лагерь смерти вымоще на не совершенными в нужное время поступками. Влияние концентрационных лагерей на автономию свободных граждан также шло постепенно. В первые годы режима (1933-1936) смысл лагерей заключался в нака зании и обезвреживании отдельных активных антифашистов. Однако затем в озобладало стремление покончить с личностью как таковой. Я уже рассказы вал, как это делалось в лагерях. Теперь хочу показать, как то же самое прои сходило с остальными немцами, и насколько серьезно гестапо полагалось н а спланированные и хорошо "рекламируемые" мероприятия. После 1936 года, когда политическая оппозиция была сломлена и власть Гитлер а окончательно укрепилась, в Германии уже не осталось отдельных людей ил и организаций, которые могли бы серьезно угрожать существованию нацизм а. Хотя по-прежнему имели место индивидуальные акты протеста, подавляющее большинство сосланных в лагеря в последующие годы выбирались по причин е их принадлежности к какой-либо группе. Их наказывали, поскольку данная группа почему-либо вызвала недовольство режима, или могла вызвать его в будущем. Главным стало наказать и запугать не отдельного человека и его семью, а о пределенный слой населения. Такой перенос внимания с индивидуума на гру ппу, хотя и совпал с приготовлением к войне, нужен был, в основном, для обес печения тотального контроля над людьми, еще не полностью лишенными своб оды действия. Иными словами, индивидуальность следовало растворить в по лностью послушной массе. К тому времени, хотя недовольные еще оставались, подавляющее большинств о немцев приняли гитлеровское государство и всю систему. Однако их лояль ность к режиму расценивалась как акт свободной воли, совершенный людьми , которые все еще обладали значительной внешней свободой и чувством внут ренней независимости. Оставалась также власть отца над своим домом. Про человека, который на деле и полностью распоряжается жизнью своей семьи, и черпает самоуважение и чувство надежности в своей работе, нельзя сказа ть, что он полностью потерял независимость. Поэтому следующая задача государственной тирании - покончить и с этими с вободами, мешающими созданию общества, состоящего целиком из существ, по лностью лишенных индивидуальности. Те профессиональные и социальные г руппы, которые хотя и приняли идеологию национал-социализма, но протесто вали против ее вмешательства в сферу своих личных интересов, должны были научиться стоять по стойке смирно и усвоить, что в тоталитарном государ стве нет места для личных устремлений. Уничтожить все группы, которые еще обладали какой-то степенью свободы, б ыло бы нерентабельно - это могло бы повредить государству и нарушить раб оту промышленности, жизненно важной ввиду надвигавшейся войны. Следова тельно, их надо было принудить к полному подчинению путем запугивания. Г естапо называло такие групповые меры "акциями" и применило их первый раз в 1937 году. Вначале фашистская система развивалась медленно и разрушала личность скорее своими качествами, типичными для тоталитарного государства, чем заранее продуманными акциями. Только позднее, когда эти акции доказали с вою эффективность, они сознательно планировались для уничтожения авто номии больших групп. Народный контроль. Во время первых акций наказанию подвергались только лидеры "беспокойных" групп. Это было естественно, поскольку нацистская с истема, основанная на принципе единоначалия, подразумевала, что начальн ики несут ответственность за все, что происходит, а подчиненные должны л ишь беспрекословно выполнять приказы. Однако этот принцип работает лиш ь в том случае, когда начальников немного, или группа представляет собой хорошо слаженную команду. Он не соблюдается для расплывчатых групп с нея сной структурой подчинения. Современному обществу вообще присуща слож ная система группировок. При этом даже группы, созданные самим государст вом, проявляют тенденцию к укреплению своей независимости, к борьбе за с вои интересы против других таких же групп. Поэтому задача заключалась не только в том, чтобы подчинить старые, уже с уществующие группы, но и сделать вновь создаваемые полностью подконтро льными. Оба типа групп были необходимы для существования государства. Эт о обстоятельство осознавалось членами этих групп и укрепляло их незави симость. Более того, если подчиненные слепо следовали за своими начальни ками, как им это предписывалось, государство все равно не чувствовало се бя в безопасности, поскольку кто-то из лидеров групп мог уклониться от "ге неральной линии". Требовалось найти способ полного контроля над всеми, и начальниками, и подчиненными, который не нарушал бы, однако, принципа еди ноначалия. Решение заключалось в следующем: надо было запугать членов гр уппы до такой степени, чтобы их страх за собственную жизнь уравновешивал стремление полностью подчиниться начальнику. Этого можно было достигнуть с помощью контроля снизу, который, тем не мен ее, не должен был укреплять низы. Наоборот, их нужно было, насколько возмож но, ослабить, для чего использовались чувства озлобления и тревоги. Действия, вызванные этими чувствами, даже если они приводят к успеху, не п рибавляют силы и защищенности. В некоторых группах злобы на начальника б ыло достаточно, чтобы обеспечить нужный контроль снизу. В других группах интересы подчиненных настолько совпадали с интересами начальника, что для получения нужного эффекта требовалось добавить тревогу. Семья не только наиболее важная, но во многих отношениях типичная малень кая группа, и на ее примере удобно рассмотреть, как же осуществлялся конт роль снизу. Внутри семьи родители - это начальники, дети - подчиненные. Исторически сложилось так, что родительская власть в немецкой семье был а очень велика. И хотя члены семьи имели много общих интересов, ее жесткая иерархия допускала существование довольно сильных чувств страха и озл обления. Поэтому, если заменить у детей страх перед родителями страхом п еред государством, или поддержать детей против родителей, или сделать и то, и другое, можно сравнительно легко вызвать и подогревать озлобление детей против родителей. Манипулируя этим чувством, государство устанав ливало полный и разрушительный контроль над всей семьей. Доносительство на родителей со стороны детей или супругов друг на друга не было распространено настолько, чтобы нанести большой ущерб всем супр ужеским парам или вообще разрушить семью как последнее убежище человек а. Однако немногие реальные случаи и их ужасные последствия были разрекла мированы достаточно широко, чтобы посеять в семье недоверие друг к другу . Особенно разрушительно на психику родителей действовала мысль о тех по следствиях, которые могут иметь их поступки или слова, совершенные или с казанные при детях. Страх, разрушая чувство безопасности в собственном доме, лишал человека главного источника самоутверждения, который придавал смысл жизни и обе спечивал внутреннюю автономию. Более чем само предательство, этот страх заставлял быть постоянно начеку даже в своих четырех стенах. Безусловно е доверие - главная ценность в отношениях между близкими людьми - переста ло их поддерживать и превратилось в опасность. Семейная жизнь требовала непрерывной настороженности, напряжения, почти открытого недоверия. Он а лишала людей силы, тогда как должна была бы служить им защитой. Можно еще добавить, что хотя известно лишь немного случаев, когда дети до носили на своих родителей, довольно часто они грозили сделать это. Такой способ самоутверждения, однако, не делал их сильнее: стремясь заглушить чувство вины, ребенок оправдывал предательство необходимостью подчине ния "высшему отцу", обожествляя фюрера (или государство). Так что, самоутве рждаясь столь неприглядным способом, вынуждая себя рассматривать треб ования государства как высшие, абсолютные и непреложные, доносчик мало ч то выигрывал в автономии, терял же многое. Похвала тайной полиции, публичное прославление на собрании гитлерюген да или в газете могло вызвать временное чувство приподнятости. Но это чу вство не компенсировало тот молчаливый остракизм, которому подвергали сь доносчики в своих семьях. Не говоря уже о потере отца, брошенного в тюрь му, и материальных трудностях, связанных с отсутствием кормильца. Таким образом, усилия детей достичь независимости приводили к еще большему их подчинению, но уже не родителям, а обожествленному государству. Все, сказанное здесь о семье, относится, хотя и в меньшей степени, к другим объединениям людей. Например, по доносу уничтожается один начальник. Его заменяют другим, обязанным этим повышением не уважению своих коллег или профессиональным успехам, а все тому же государству. Легко понять, чт о он вызывал ненависть у окружающих и обвинялся в смерти человека, котор ого он заменил. Такому начальнику трудно было рассчитывать на поддержку своих подчиненных, и ему оставалось лишь доказывать свою преданность го сударству, полностью подчиняясь его требованиям. Таково было запугиван ие снизу - "народный контроль" в гитлеровской Германии. Групповые акции. Довольно быстро выяснилось, что запугивание непокорны х начальников не решало всех задач. У рядовых членов групп создавалось в печатление, что, не совершая заметных поступков и не выражая личного мне ния, можно чувствовать себя в безопасности. Гестапо пришлось пересмотре ть свою практику и вместо простого ареста начальника посылать в концент рационный лагерь целую "выборку" из представителей неугодной группы. Такое нововведение позволяло гестапо терроризировать всех членов груп пы, лишая их независимости и не трогая, если это было нежелательно, ее нача льника. Так было, например, с движением протеста против регламентации в области искусства. Это движение, выступившее в защиту так называемого декадентс тва, группировалось вокруг известного дирижера Фуртвенглера. Он скрыто вдохновлял его, не высказываясь, однако, публично. Фуртвенглера не трону ли, но движение было уничтожено, а деятели искусства всерьез запуганы ар естом ряда своих коллег. Даже если бы Фуртвенглер захотел сыграть более активную роль в этом движении, он оказался бы в положении полководца без войска, и движение неминуемо распалось бы. Важно отметить, что наказанию подверглись также и те деятели искусства, которые не имели никакого отно шения к движению протеста. В результате мало кто задавался вопросом "За что? ", и были запуганы все дея тели искусства, независимо от убеждений. На первых порах лишь несколько профессиональных групп, например врачи и адвокаты, были "прорежены" подобным образом за неприятие нового, непривы чного для них положения в обществе. Это неприятие было естественным, ибо на протяжении более ста лет они гордились своим образованием, превосход ными знаниями, своим вкладом в жизнь общества и своим положением, которо е отсюда вытекало. Они считали, что имеют право на уважение и определенны е привилегии, которые выражались, прежде всего, в особом к ним отношении. Ч лены привилегированных групп признавали, что многие действия нацистск ого государства были необходимы ему, чтобы завоевать поддержку масс и де ржать их в узде, но считали, что все это не может и не должно касаться их сам их. Они сами способны рассуждать и решать, что лучше для них и для всей нац ии. "Акции" против этих групп сразу поставили их на колени, показав, наскол ько теперь опасно даже для них иметь собственное мнение или ощущать себя личностью. Групповые акции оказались настолько эффективными, что вскоре стали исп ользоваться для полного уничтожения профессиональных групп, признанны х ненужными или нежелательными. Вновь первыми в этом списке стали цыгане - люди, традиционно сопротивлявшиеся любым покушениям на свободу передв ижения или поведения. Когда попытки принудить их к оседлости и подчинить контролю провалились, а арест нескольких сотен не привел в чувство оста льных, все цыгане были отправлены в концентрационный лагерь. Так прозвуч ало новое предупреждение: если "прореживание" не дает нужного результата , вся группа целиком будет уничтожена. Поэтому такое радикальное решение уже не требовалось для других нежела тельных групп, таких как содержатели ночных клубов или профессиональны е танцоры. Именно танцоры были первой группой, предупрежденной заранее ч ерез газеты и с помощью специально распространяемых слухов о необходим ости сменить профессию на более полезную для государства. После того, как некоторые из них были заключены в концентрационные лагер я, оставшиеся сразу показали, что прекрасно усвоили урок: они "добровольн о" распустили свои организации и нашли себе другую работу. С тех пор одног о намека на желательность найти более "полезное" занятие было достаточно , чтобы вызвать требуемую для государства переквалификацию. Сложнее обстояло дело с группами, более значимыми для общества, чем соде ржатели публичных домов, сводники, графологи или ночные танцоры. Труд не был еще жестко регламентирован. Рабочий по-прежнему обладал некими юрид ическими правами: мог менять место работы, критиковать плохие условия тр уда и требовать повышения жалованья. Вскоре и эти возможности для самоут верждения были ограничены, и не столько из-за мелких неудобств, причиняе мых ими промышленности или рынку рабочей силы, сколько из-за того, что они оставляли рабочему некоторую автономию. С другой стороны, беспрекослов ное подчинение государству поощрялось с помощью сложной системы разли чных подачек, среди которых можно отметить, к примеру, широко разреклами рованные путевки на отдых, которые вручались организацией "Сила через ра дость". Население Германии испытывало страх перед концентрационными лагерями с момента их появления. Однако до введения групповых акций "маленький че ловек" мог убеждать себя, что лагеря созданы не для таких незначительных людей, как он. Не "примеряли" их к себе и члены нацистской партии, считавшие, что их положение позволит им открыто выражать недовольство или соверша ть мелкие нарушения дисциплины. Однако тоталитарное государство неизбежно со временем начинает осозна вать важность запугивания своих же приверженцев. Первые сподвижники на ционал-социализма пытались "несвоевременно" проводить в жизнь принципы системы в соответствии со своими убеждениями или другими способами отк лонялись от "генеральной линии". Такие люди были признаны столь же опасны ми для государства, сколь и его активные противники. Потому что вновь, как и в других случаях, опасность заключалась не в конкретном мнении, которо го придерживался какой-то человек, а в том, что он вообще имел личное мнени е. Групповые акции показали членам партии, что и их жизнь висит на волоске . Еще раньше они поняли, как опасно отклоняться от норм, установленных гес тапо. Теперь же им нужно было осознать, что не менее опасно вообще иметь ли чные убеждения [21]. Террор "наугад". Групповые акции использовались не только для того, чтобы приструнить членов организованных групп. Они служили также средством п одавления любого неорганизованного стремления к независимости и самоу тверждению. Взять, к примеру, слушание зарубежных радиостанций. Вначале просто поощрялось доносительство на людей, слушающих по вечерам радио, х отя слушание зарубежных станций было запрещено законом и каралось тюре мным заключением только во время войны. Поскольку в данном случае нельзя было рассчитывать на поголовное уничтожение всех нарушителей, и тактик а случайной выборки также не имела смысла, собирались доносы на нескольк о сотен "нарушителей" и их всех одновременно отправляли в концентрационн ые лагеря. И вновь не имело значения, что некоторые пострадавшие никогда не слушали зарубежных радиостанций. Эффект запугивания остального нас еления был от этого ничуть не меньше. Акция против "слушателей", проведенная задолго до принятия закона, была ш ироко разрекламирована, и эта реклама увеличивала страх "домашних" донос ов. Казалось, что они случались очень часто и имели ужасные последствия. Я хочу подчеркнуть, что "акции" карали тех, кто не нарушал никаких законов. Ведь государственному аппарату не составляло труда издать любой запре тительный закон. Но смысл "акций" не в том, чтобы наказать нарушителей. Они должны были принудить всех граждан добровольно вести себя так, как т ого требовало государство. Без сомнения, главной причиной конформизма с тановилось не стремление следовать букве закона, а страх. Страх, сидевши й в самом человеке и принуждавший его к конформизму. Каким бы несуществе нным ни казалось это различие, оно очень значимо психологически. Дело здесь вовсе не в том, есть или нет у "человека с улицы" юридические осн ования для выбора. Юридические тонкости обычно не имеют никакого, или по чти никакого, психологического эффекта. Решающее различие заключается в том, что когда закон опубликован, каждому ясно, на что он может рассчитыв ать. В случае же групповых акций человек никогда не знает, что будет карат ься завтра. Тех, кто постоянно опасался попасть, впросак, групповые акции вынуждали предугадывать желания государства задолго до того, как они вы сказывались. Страх рождал в воображении человека все новые "акции", захва тывающие все более обширные области поведения, причем такие, какие даже тоталитарное государство на самом деле не могло бы себе позволить без ущ ерба для себя. Так что, в результате подданные должны были вести себя знач ительно "правильней", чем того требовали реально проводимые акции. Чтобы предугадывать будущие события, человек должен знать тайные мысли, мотивы, желания других людей (или групп). "Человек с улицы" мог получить так ое "интуитивное" знание лишь одним способом - путем полного слияния с госу дарством, с его настоящими и будущими целями. Именно непредсказуемость а кций, определявших высшую меру за поступки, которые человек, "не имевший д оступа", считал допустимыми и даже безопасными, вынуждали его становитьс я человеком, "имеющим доступ". Спасая свою жизнь, и, следовательно, по своей собственной воле он должен был до такой степени стать частью тоталитарн ого государства, чтобы предугадывать и быть готовым к тому, что оно, возмо жно, потребует от него завтра. Результаты были впечатляющими. Примерно к концу 1939 года число серьезных д иссидентов так упало, что просто слушание зарубежного радио стало столь же тяжелым политическим преступлением, каким несколькими годами ранее было печатание и распространение подстрекательских листовок. В 1938 году, например, была проведена весьма нашумевшая кампания против так называемых "ворчунов", позволявших себе в кругу своих знакомых критикова ть своих начальников или правительство. Кампании против "ворчунов" и слу шающих зарубежное радио практически положили начало государственному контролю над поведением человека, нарушили неприкосновенность его дом а. Следует, правда, отметить, что еще раньше состоялась акция против наруши телей "расовой чистоты". Она имела целью контроль над наиболее интимными, сексуальными отношениями. Но эта акция была направлена только против не мцев, имеющих связи с евреями (неграми и т.д.). Поэтому она коснулась лишь оч ень небольшой группы граждан. Кампания против гомосексуалистов еще глу бже затрагивала личную жизнь человека, однако, из-за резко отрицательног о отношения к ним большинства населения, она также задела лишь небольшое число "заинтересованных" лиц. Преследование "ворчунов" резко изменило всю ситуацию. Теперь ни один нем ец не мог больше чувствовать себя в безопасности в своем доме - акции разр ушили неприкосновенность жилища в Германии. К тому времени значительно окреп гитлеровский союз молодежи. Подростки стали достаточно "подкован ными", чтобы, отбросив страх или уважение к родителям, шпионить за ними и и х друзьями. Дети сообщали в полицию о наиболее интимных разговорах и пос тупках родителей или угрожали это сделать. Вскоре на первый план вышла война, и под угрозой истребления оказалась н овая группа - люди, которые якобы "подрывали" военные усилия страны. Это ме роприятие также было названо групповой акцией и коснулось, главным обра зом, пацифистов, среди которых большинство составляли члены секты Свиде телей Иеговы. Каждый в Германии знал из газетных сообщений о существовании концентра ционных лагерей и их карательном характере, однако подробная информаци я отсутствовала. Это только усиливало ужас, поскольку психологически ле гче перенести мысль о самой страшной пытке, если точно знать, в чем она сос тоит. (Иногда удается эту мысль прогнать, придать ей не столь угрожающий х арактер.) Неизвестность действует на нас более устрашающе: ее не обманеш ь, она непрерывно преследует нас. Если мы не можем справиться со своим стр ахом, он заполняет нашу духовную жизнь, наше сознание или подсознание, пр евращая жизнь в пытку. Эти рассуждения могут объяснить, почему концентра ционные лагеря наводили такой ужас не только на противников режима, но и на тех, кто никогда не нарушал ни малейшего приказа. Однако многие были парализованы страхом не только из-за угрозы угодить в концентрационный лагерь, но также из-за своей неспособности принимать ж изненно важные решения и действовать в соответствии с ними. А ведь речь ш ла не о самоуважении, а о самой жизни. Чем больше страх, тем сильнее необхо димость действовать. Однако страх истощает. Как я уже говорил в начале эт ой главы, совершить поступок при первом приступе страха сравнительно ле гко, ибо он является мощным раздражителем и стимулом к действию. Кроме страха за жизнь угроза лагеря порождала еще одно чувство, которое может быть названо страхом за свою душу. Перед человеком неизбежно встав ал вопрос: если сопротивление государству лишает меня положения в общес тве и семье, лишает меня дома и имущества, смогу ли я жить без всего этого? Т олько тот, кто точно знал, что главное останется с ним несмотря ни на какие испытания, мог позволить себе бросить вызов этому страху. Такие люди выб ирали или борьбу, или бегство из Германии. (...) Вызов в гестапо многие воспри нимали как избавление. У одних при этом приступ страха побеждал, наконец, нерешительность и вызывал активные действия. У других возникало желани е поскорее отдаться в руки гестапо. Это означало для них конец душевной а гонии. Не нужно больше задавать себе мучительный вопрос: "Что придает мне силы? Мои внутренние убеждения или мое положение по службе, мое имуществ о, которое я смог скопить?" Постоянное повторение таких вопросов само по с ебе оказывало разрушающее воздействие на психику. А ведь еще оставались мучительные сомнения - как поведут себя жена и дети, если ты лишишься соци ального положения и благополучия. Можно понять, почему человек так цепля лся за эти внешние символы, когда стремительно падал запас его внутренни х сил. Многие немцы, зная или предполагая, что гестапо рано или поздно ими займе тся, обдумывали планы побега. Тем не менее они оставались дома и ждали пов естки, и когда, наконец, она приходила, у них уже не было внутренней решимо сти совершить побег. Были и другие причины парализующего действия геста по на немецкое население. Их мы и обсудим далее. Боже, лиши меня речи! Почти все граждане Германии, как и узники концентрац ионных лагерей, должны были выработать защитные механизмы против висящ ей над ними угрозы со стороны гестапо. В отличие от заключенных, они не соз давали организаций, чувствуя, что это только приблизит арест. В этом смыс ле заключенные имели "преимущество" перед "свободными" гражданами. Понимая это, заключенные говорили, что лагерь - единственное место в Герм ании, где можно обсуждать политические проблемы, не боясь немедленного д оноса и тюрьмы. Поскольку создание организаций было крайне рискованным предприятием, немецкие граждане полагались, в основном, на психологичес кую самозащиту, сродни той, которая вырабатывалась у узников лагерей, хо тя, возможно, не столь глубокую и изощренную. В частности, у граждан Германии в первые годы было не так уж много способо в справиться с проблемой лагерей. Пытаться отрицать их существование бы ло бессмысленно, так как само гестапо их рекламировало. Убедить себя в то м, что они не так уж и страшны? Многие немцы старались в это поверить, но без особого успеха, поскольку газеты постоянно предупреждали: либо они буду т вести себя "как следует", либо кончат жизнь в концентрационном лагере. Пр още всего было решить, что туда попадают лишь отбросы общества, и вполне з аслуженно. Но немногие могли заставить себя поверить в такую версию. Тот, кто негодовал по поводу террора со стороны государства, должен был о тдавать себе отчет, что правительство его страны порочно, и это еще больш е подрывало его самоуважение. Каждый человек, для которого имели смысл п онятия совести и достоинства, осознав истинный характер концентрацион ных лагерей, должен был решить: либо бороться с режимом, породившим их, либ о, по крайней мере, занять твердую внутреннюю позицию против него. В отсутствие эффективно организованного сопротивления (которое появил ось, лишь когда военное поражение Германии стало очевидным), открытая бо рьба была бессмысленным самоубийством. Но находились люди, в частности, небольшая группа студентов университета, которые предпочли неимоверны й риск борьбы компромиссу со своей совестью. Кроме открытой борьбы сущес твовали и другие пути сопротивления, например, помощь или укрывание анти фашистов или евреев. Выбор молчаливой внутренней оппозиции все равно требовал от человека о тказаться от карьеры, рискнуть своим экономическим благополучием или э моциональным комфортом налаженной жизни. И вновь такой риск могли позво лить себе лишь те немногие, кто обладал внутренними ценностями, кто знал, как мало значат в действительности благосостояние и положение в общест ве, кто не сомневался в привязанности близких. Пока большинство из нас не достигло такой духовной цельности, необходимой для жизни в массовом гос ударстве, сделать подобный выбор способны лишь единицы. Мы видим, таким образом, что жизнь в условиях тоталитарного гнета разруш ает цельность и достоинство личности, и, в конце концов, приводит к ее разл ожению. Глубокий раскол личности неизбежно уничтожает ее автономию. Под гнетом террора каждый немец, не обладавший твердой внутренней позиц ией, хотел лишиться не только дара речи, но и возможности делать что-либо, способное вызвать недовольство властей. Опять хочу вспомнить поговорк у: хорошего ребенка можно увидеть, но нельзя услышать. Как и заключенные в лагерях, немецкие граждане должны были стать невидимыми и неслышимыми. Но одно дело вести себя подобно ребенку, если ты действительно ребенок: з ависимый, не умеющий предвидеть и понимать события, окруженный заботой в зрослых, которые старше и умнее тебя, которые заставляют вести себя как с ледует, хотя иногда тебе удается безнаказанно восстать против них. Здесь важно ощущение уверенности в том, что со временем, когда ты тоже станешь в зрослым, справедливость будет восстановлена. Совершенно другое дело, бу дучи взрослым, заставлять себя усваивать поведение ребенка, и жить так в сю жизнь. Такая необходимость имеет для взрослого глубокие психологические посл едствия. Таким образом, жизнь в условиях террора делала человека беспомощным и за висимым, и, в конечном счете, приводила к расколу личности. Тревога, стремл ение защитить свою жизнь вынуждали его отказываться от необходимой для человека способности правильно реагировать на события и принимать реш ения, хотя именно эта способность давала ему наилучшие шансы на спасение . Лишаясь ее, взрослый человек неизбежно превращается в ребенка. Сознани е, что для выживания нужно принимать решения и действовать, и в то же время попытка спастись, пряча голову в песок - такая противоречивая комбинаци я истощала человека настолько, что он окончательно лишался всякого само уважения и чувства независимости. Вновь амнезия. После победы над Германией общественное мнение в Америке было изумлено и возмущено тем отношением к лагерям, которое преобладало среди немецкого населения. Оказалось, немцы отрицали какое бы то ни было знание о существовании и характере концентрационных лагерей. Офицеры с оюзных армий были потрясены увиденным и испытывали ненависть к немцам, з аявлявшим, что они ничего не знали. Такое отношение немцев послужило осн ованием для военных властей союзников начать после войны кампанию по ши рокому распространению информации о лагерях. Немецких граждан насильн о заставляли посещать и осматривать их. Однако эта кампания явно не была результатом глубокого психологического анализа. Обвиняя немцев, чаще всего предполагали, что они должны были знать о суще ствовании и ужасах концентрационных лагерей. Но на самом деле следовало , видимо, задаться совсем другим вопросом: могли ли они предотвратить эти ужасы, и если могли, то почему они этого не сделали? Разумеется, немцы знал и о лагерях. Гестапо специально об этом заботилось. Постоянная угроза очутиться в одном из них принуждала к покорности. Те н емногие, кто рискнул бороться в одиночку, погибли. Другие, пытавшиеся орг анизовать движение сопротивления, оказались среди моих товарищей по за ключению. Конечно, можно обвинять обычного немца в том, что он не был одним из этих героев. Но часто ли в истории можно встретить народ, чей средний п редставитель был бы героем? Да, действительно, очень немногие немцы отва жились на открытую борьбу против гестапо. Но я хорошо помню, как ликовали узники Бухенвальда, когда узнали, что гестаповцы из частей "Мертвая голо ва" одалживали форменную одежду в других частях, отправляясь в соседний Веймар, так как городские девушки отказывались с ними знакомиться. Девуш ки дали им прозвище "кровавые мальчики" за их обращение с заключенными. Ге стапо пробовало угрожать жителям Веймара, но безуспешно. Конечно, поведе ние жителей нельзя считать героической борьбой. Но это было недвусмысле нным выражением отвращения к гестапо в городе, где нацистская партия поб едила на выборах еще до захвата власти фашистами. Мы не можем обвинять парализованных страхом немцев в том, что они не прот ивостояли гестапо, так же, как мы не ставим в вину безоружным свидетелям о грабления банка, что они не защитили кассира. Но и это сравнение недостат очно справедливо. Свидетель ограбления все же знает, что полиция - на его с тороне, причем она вооружена лучше грабителей. Житель же Германии, наобо рот, знал, что если он попробует помешать гестапо, его не спасет никакая си ла. Что реально мог сделать обычный немец в стране, уже охваченной террором? Покинуть Германию? Многие пытались, но лишь немногие смогли. Большинство было либо слишком напугано, чтобы решиться на бегство, либо не имело возм ожности это сделать. Да и какая страна открыла свои границы и сказала: "При дите ко мне все, кто страждет"? Что было делать тем, кто был вынужден остать ся? Лишь день и ночь думать об ужасах гестапо, пребывая в состоянии постоя нной тревоги? Можно сказать себе: "Моя страна - преисподняя", но к чему такие мысли приводят человека, я уже пытался объяснить ранее. Конечно, немцы были до глубины души потрясены, увидев горы мертвых тел в л агерях. Их реакция, во всяком случае, доказала, что двенадцати лет фашистс кой тирании все же недостаточно, чтобы уничтожить все человеческие чувс тва. Но кампания, организованная союзниками, не достигла своей цели. По-видимому, главный ее результат в том, что немцы воочию убедились, наско лько в действительности они были правы, не решаясь выступить против гест апо. До того они еще могли думать, что гестапо преувеличивало свои возмож ности; теперь же полностью оправдывалось стремление подавить и прогнат ь от себя даже мысль о лагерях. Попытки обвинить всех немцев в преступлениях гестапо имеют и другие, бол ее серьезные аспекты. Один из наиболее эффективных методов авторитарно го режима - возлагать ответственность на группу, а не на отдельного челов ека, вначале, чтобы принудить его к подчинению, а затем уничтожить как лич ность. Противники демократии сознательно избегают упоминания об индивидууме , предпочитая говорить обо всем в терминах группы. Они обвиняют евреев, ка толиков, капиталистов, так как обвинить отдельного человека противореч ило бы их главному тезису - неприятию автономии индивидуума. Одно из главных условий независимого существования личности - ответств енность за свои поступки. Если мы выбираем группу немецких граждан, пока зываем им концентрационный лагерь и говорим: "Вы виноваты", тем самым мы ут верждаем фашистскую идеологию. Тот, кто принимает доктрину вины целого н арода, выступает против истинной демократии, основанной на индивидуаль ной автономии и ответственности. С точки зрения психоанализа очевидно - именно потому, что немцы слишком с тарались загнать лагеря в подсознание, большинство из них было просто не в состоянии смотреть правде в глаза. Как солдат перед сражением старает ся верить, что с ним ничего не случится (без этого убеждения, чувствуя, как велика опасность, он не смог бы пойти в бой), так и житель Германии, страшив шийся концентрационных лагерей, более всего хотел верить в то, что они не существуют. Из всего сказанного следует вывод: интенсивность отрицания действител ьности (несмотря на легко доступную и даже насильственно внушаемую инфо рмацию) прямо пропорциональна силе и глубине тревоги, вызывающей это отр ицание. Не следует считать всех немцев, отрицавших существование лагере й, просто лгунами. Это было бы верно лишь с точки зрения формальной морали . На более глубоком уровне рассуждения мы должны заключить, что принципы морали к ним не приложимы, ибо их личности были настолько разрушены, что о ни перестали адекватно воспринимать действительность, и были не в состо янии отличить реальный факт от убеждения, порожденного страхом [10]. Разруш ение личности зашло так далеко, что люди потеряли автономию - единственн ое средство для адекватной и самостоятельной оценки событий. По-видимому, и в реакции американцев существовало два уровня. Их раздраж ение, чтобы не сказать возмущение, немцами основывалось на молчаливом пр едположении, что они лгали специально для нас, пытаясь доказать свое али би; лгали, чтобы избежать наказания. Другими словами, ложь как бы рождалас ь в момент ее произнесения. Конечно, как победители, мы имели для них больш ое значение, но, быть может, мы переоценивали его? Я думаю, здесь, как в ситуа ции с маленьким ребенком, который говорит, что "не разбивал эту чашку", он л жет не потому, что просто хочет нас обмануть. Так же, если не сильнее, он хочет обмануть самого себя. Ребенок боится нака зания, зная, что правда рано или поздно обнаружится, и стремится не стольк о обмануть нас, сколько убедить себя, что не совершал "преступления". Только поверив в свою невиновность, он сможет чувствовать себя в безопас ности, ибо знает (после определенного возраста), что если обман раскроетс я, наказание будет еще более суровым. Это, кстати, одна из причин, почему слишком строгие наказания часто бываю т вредны для формирования личности: ребенок, охваченный страхом перед на казанием, уже не в состоянии оценить свой поступок. Если страх слишком ве лик, он заставит себя поверить в то, что поступил хорошо, когда поступил пл охо, или, наоборот, - почувствовать за собой вину, даже если он не сделал нич его предосудительного. Такая внутренняя неуверенность оказывает значи тельно более разрушительное воздействие на формирование личности, чем наказание. Возможно мы - американцы - переоценивали свой вес в глазах немцев. Но наша ошибка заключалась не только в этом. Значительно важнее другое: мы сами б оялись осознать - здесь я вновь возвращаюсь к основной мысли этой книги, - что репрессивный режим способен разрушить личность взрослого человека до такой степени, когда он сможет не знать того, что ему страшно не хочетс я знать. "Хайль Гитлер! ". Все сказанное о внутренней реакции немцев на существован ие концлагерей имеет отношение и к их общему восприятию тоталитарного р ежима. В гитлеровском государстве страх за собственную жизнь был не един ственной причиной, делавшей для человека невозможным внутреннее сопро тивление системе. Каждый нонконформист неизбежно сталкивался со многи ми другими проблемами. Вот одна из них: ты можешь поступать либо как дисси дент и, следовательно, навлечь на себя репрессии, либо, стремясь их избежа ть, публично высказать преданность тому, во что на самом деле не только не веришь, но презираешь и ненавидишь. Подданный тоталитарного государства, несогласный с режимом, был вынужд ен встать на путь самообмана, подыскивая себе лазейки и оправдания. Но те м самым он как раз терял уважение к себе, которое так старался сохранить. К ак это происходило, видно на примере приветствия "Хайль Гитлер! ". Оно прес ледовало человека повсюду - в пивной, в электричке, на работе, на улице, и по зволяло легко выявить тех, кто придерживался старых "демократических" фо рм приветствия. Для сторонников Гитлера это приветствие было символом власти и самоутв ерждения. Произнося его, лояльный подданный ощущал прилив гордости. Для противника режима "Хайль Гитлер!" выполняло прямо противоположную ро ль: каждый раз, когда ему приходилось публично здороваться так с кем-нибу дь, он тут же осознавал, что предает самые глубокие свои убеждения. Пытаяс ь сохранить самоуважение, человек должен был убеждать себя, что "Хайль Ги тлер!" для него ничего не значит, что он не может изменить свое поведение и должен отдавать гитлеровское приветствие. Самоуважение человека основ ывается на возможности действовать в соответствии со своими убеждения ми, и единственный простой способ сохранить его - изменить убеждения. Зад ача облегчается тем, что большинство из нас испытывает огромное желание быть "как все". Каждый знает, как нелегко вести себя "странно" даже по отноше нию к случайному знакомому, встреченному на улице; но в тысячу раз тяжеле е быть "особенным", когда это угрожает твоей собственной жизни. Таким обра зом, много раз в день антинацист должен был стать мучеником или потерять самоуважение. Все сказанное по поводу гитлеровского приветствия относится также и к д ругим проявлениям нацистского режима. Всеохватывающая мощь тоталитарн ой системы состоит именно в этом: она не только вторгается в наиболее инт имные стороны каждодневной жизни человека, но, самое главное, разрушает целостность его личности, если он пробует сопротивляться. Большинство л юдей, подчиняясь требованиям системы, принуждающей их к конформизму, нач инает ее ненавидеть, а в конечном итоге испытывает еще большую ненависть к самому себе. И если система может противостоять этой ненависти, то чело век - нет, поскольку ненависть к себе разрушает личность. Притягательная сила тирании. Человек не может измениться за один день. Привычки, заложенные в нас с раннего детства, продолжают служить для нас мотивациями, даже если они более не соответствуют тем изменениям, которы е произошли в окружающей нас действительности. Нелегко перестать искат ь защиту там, где десятилетиями мы ее находили. Поэтому немцы продолжали искать ее у себя дома и в семейных отношениях, хотя уже знали, что ее там бо льше нет. Тем не менее в конце концов человек был вынужден осознать, что все его поп ытки сохранить автономию в ситуациях, когда это в принципе невозможно, в се такие попытки - тщетны. Теперь мы подошли к пониманию еще одного феноме на - психологической притягательности тирании. Ясно, что чем менее мы парализованы страхом, тем больше уверены в самих се бе, тем легче нам противостоять враждебному миру. И наоборот, чем меньше у нас сил, и если они к тому же не подкрепляются более уважением нашей семьи , защитой и спокойствием, которые мы черпаем в собственном доме, тем менее мы способны встретить лицом к лицу опасности окружающего мира. Но если ч еловек не может рассчитывать на защищенность в своей семье, в отношениях с близкими, он должен быть уверен, что окружающий его мир преисполнен дру жбы и поддержки. Тирания государства подталкивает своих подданных к мысли: стань таким, к аким хочет видеть тебя государство, и ты избавишься от всех трудностей, в осстановишь ощущение безопасности во внешней и внутренней жизни. Ты обр етешь спокойствие и поддержку в своем доме и получишь возможность воспо лнять запасы эмоциональной энергии. Можно суммировать следующим образом: чем сильнее тирания, тем более дегр адирует ее подданный, тем притягательней для него возможность "обрести" силу через слияние с тиранией и через ее мощь восстановить свою внутренн юю целостность. Но это возможно лишь ценой полной идентификации с тирани ей, т.е. отказа от собственной автономии. Для некоторых людей выбор пути был настолько тяжел, что они кончали жизн ь самоубийством. Причем, у них даже не было необходимости самим себя убив ать - достаточно было неосторожно брошенной фразы, остальное происходил о автоматически. Многие так и поступали. Другие покорно ждали прихода СС, не пытаясь скрыться, поскольку подсознательно желали покончить со всем этим, даже попав в концлагерь. Выжить в концлагере было значительно труднее, но внутренний разлад личн ости был там уже не столь велик. Не требовалось, скажем, ни гитлеровского п риветствия, ни любого другого проявления любви к фюреру. Можно было разрядить свою ненависть к режиму в любых словах без боязни, ч то на тебя донесут. Но главное, что ты попадал в руки врага вопреки своему желанию и был бессилен что-либо сделать. Человек оказывался в роли ребен ка, неспособного сопротивляться воле родителей, тогда как до заключения он вынужден был добровольно низводить себя до состояния детской зависи мости и послушания. Конечно, и заключенного насильственно приводили в то же состояние, но уже по воле СС. Если же и в концлагере человек сам, доброво льно старался превратиться в ребенка, то различие улетучивалось - он ста новился "стариком", слившимся с лагерной жизнью. До заключения раскол был в душе: одна ее часть требовала сопротивления, д ругая - покорности, в лагере же лишь внешний мир требовал подчинения. Внутренний конфликт превращался в конфликт с внешним миром, и в этом - и то лько в этом - смысле заключение приносило временное облегчение. Временно е - поскольку очень скоро проблема выживания в лагере ввергала человека в новые неразрешимые конфликты. Не надо отчаиваться. Таким образом, большинство, если не все немцы, которы е не были убежденными фашистами, теряли уважение к себе по следующим при чинам: они делали вид, что не знают, что творится вокруг; они жили в постоян ном страхе; они не боролись, хотя чувствовали себя обязанными сопротивля ться. Потеря самоуважения могла компенсироваться двумя путями: самоутв ерждением в семейной жизни или признанием в работе. Оба источника были перекрыты для тех, кто отрицал нацизм. Их домашняя жиз нь была отравлена вмешательством государства. Их детей принуждали шпио нить за ними, разрушая даже стабильные и счастливые семьи. Социальный ст атус и профессиональный успех полностью контролировались партией и го сударством. Даже продвижение в тех сферах, которые во многих странах рас сматриваются как частное предпринимательство и свободные профессии, ж естко регламентировалось государством. Для них оставался лишь один способ укрепить пошатнувшееся самоуважени е и сохранить хотя бы видимость цельной личности быть немцем, гражданино м великой страны, которая день ото дня наращивала свои политические и во енные успехи. Чем меньше было ощущение собственной значимости, тем более настойчивой становилась потребность в источнике внешней силы, на котор ую можно опереться. И большинство немцев, внутри и вне концентрационных лагерей, припадали к этому "отравленному источнику" удовлетворения и сам оуважения. Лишь немногие немецкие граждане могли выдержать давление тирании и выж ить в условиях моральной изоляции и одиночества. Для этого необходимо бы ло быть очень крепко выстроенной личностью и сохранить ее с помощью близ ких людей, или иметь такие достижения, которыми можно гордиться и которы е дают удовлетворение, даже когда никто другой не знает о них. У большинства немцев, которые не были убежденными нацистами, само сущест вование лагерей вызывало, хотя и опосредованно, серьезные изменения лич ности. Эти изменения не были столь радикальными, как у заключенных в лаге ре, но вполне устраивали государство. Новый тип личности характеризовал ся чрезвычайно низким уровнем собственного достоинства. Собственно, для большинства людей, когда они вынуждены выбирать между по нижением человеческого уровня и невыносимым внутренним напряжением, н еизбежным будет выбор в пользу первого для сохранения внутреннего поко я. Но великая правда состоит в том, что в условиях тирании это не покой чел овеческого существования, а покой смерти. Отсюда вывод: не надо отчаиваться. По моему глубокому убеждению, в пережи ваемый нами период технологической, индустриальной и социальной револ юции, как и в эпохи других великих революций человечества, после некотор ой задержки человек вновь найдет в себе необходимые внутренние ориенти ры и достигнет еще большей целостности, чтобы справиться с новыми услови ями существования. Очень часто мы не приемлем новые социальные и техноло гические преобразования, ибо боимся, что они поработят человека. Подобный страх испытали, в частности, Маркс и его современники в период н ачала индустриальной революции, когда казалось, что рабочих ждет постоя нная эксплуатация и обнищание. Однако вместо этого мы видим, как растуща я механизация производства все более освобождает их от тяжелого труда и как растет жизненный уровень в развитых обществах. Революционные изменения действительно приводят к социальному кризису , который продолжается до тех пор, пока человек не достигнет более высоко й ступени интеграции, позволяющей не только адаптироваться к новой ситу ации, но и овладеть ею. Если кому-то этот взгляд покажется слишком оптимистичным, он может обрат иться к гитлеровскому государству, многие жертвы которого сами рыли себ е могилы и ложились в них, или добровольно шли в газовые камеры. Все они бы ли в авангарде шествия к спокойствию смерти, о чем я уже говорил. Люди - не м уравьи. Они предпочитают смерть муравьиному существованию. И в этом сост оит смысл жертв СС, решивших покончить с жизнью, переставшей быть челове ческой. И для человечества это - главное. Во времена великих кризисов, внутренних и внешних революций в любых сфер ах жизни может случиться, что человек будет иметь лишь такой выбор; либо п окончить с жизнью, либо достичь высшей самоорганизации. Мы, разумеется, е е еще не достигли, но это не означает, что у нас осталась только первая воз можность. Если я правильно читаю знаки нашего времени, мы делаем лишь пер вые шаги к овладению новыми условиями существования. Но не стоит и обман ывать себя: борьба будет долгой и тяжелой, и потребует от нас всех интелле ктуальных и моральных сил. Если, конечно, мы хотим очутиться в мире разума и человечности, а не в "1984". (Беттельхейм Б. Просвещенное сердце // Журнал "Человек", М., 1992, No 2-6.). ПРИМЕЧАНИЯ 1. Я употребляю термин "фашизм" для определения диктатуры типа итальянско й или германской. В случае рассмотрения именно германской системы будет употребляться термин "нацизм". 2. John Dewey. Freedom and Culture, G. P. Putnam's Sons, New York , 1939. 3. George A. Power as a compensatory value. In: Political leadership. Ed. B. Kellennan. Pittsburg. Univ. ofPittsburg Press, 1986. pp. 70 4. Соколова Е. Т. Самосознание и самооценка при аномалиях личности. М.: МГУ, 1989. С. 28. 5. Там же. С. 8-9. 6. Иногда в этих слухах была доля истины. По случаю 50-летия Гитлера было выпу щено на свободу около 10% заключенных Бухенвальда - Прим. авт. 7. У Беттельхейма - нарциссизм. Прим. перев. 8. Рэм - ярый приверженец нацистской системы, имевший собственное предста вление о том, как ее воплотить в жизнь, и уничтоженный именно в соответств ии с основным принципом этой системы, запрещающим иметь собственную вол ю 9. Среди директоров клиник и руководителей отделений, сознательно учас твовавших в экспериментах, были профессора Зауэрбрух из Мюнхенского ун иверситета и Эппингер из Венского университета, воспитавшие до прихода Гитлера целое поколение врачей. Среди них был и доктор Гебхард, президен т германского общества Красного Креста. 21. Теперь становится ясно, почему в 1934 году Рэм и его ближайшие друзья были у ничтожены, его сторонники запуганы, а нацистские деятели высокого ранга , включая офицеров СС, до последних дней войны отправлялись в концентрац ионные лагеря. Вина Рэма была не в противодействии системе, а в его желани и реализовать ее принципы быстрее, чем того хотел фюрер. Рэм должен был ум ереть за попытку осуществить свои собственные представления в системе, главная задача которой - вообще уничтожить личные устремления. Совершенно очевидна аналогия между судьбой Рэма и судьбами многих выда ющихся деятелей коммунистической России. Так называемые московские пр оцессы также ставили целью уничтожение людей, которые, полностью придер живаясь философии системы, сохранили индивидуальную свободу мнений и д ействий. Эти процессы происходили уже после возникновения немецких кон центрационных лагерей. Русская система исправительно-трудовых лагерей развивалась не столь с тремительно, как немецкая, ибо террор был не главной задачей Советской в ласти, а лишь побочным эффектом ее системы рабского труда. Главная Новости Проекты Библиотека Ссылки Контакты Поиск 18077/994504 Copyright © 2003 :: разработка inСАЙТ :: размещение www.MECTO.ru

Приложенные файлы

  • rtf 5334690
    Размер файла: 706 kB Загрузок: 0

Добавить комментарий