Павлова М Творческая история романа Мелкий бес


Павлова М. М. Творческая история романа «Мелкий бес» // http://mirror7.ru.indbooks.in/?p=197875

«Вот они-то и есть наши истинные знакомые и друзья, все эти люди, вышедшие из творческой фантазии. Они только и живут на земле, а вовсе не мы. Они-то и есть настоящие, подлинные люди, истинное, не умирающее население нашей планеты, прирожденные властелины наших дум, могущественные строители наших душ, хозя­ева нашей земли».
Ф. Сологуб. «Искусство наших дней»

I. Предыстория
Житие и Бытие


Бытия моего не хочу,

Жития моего не прерву
Ф. Сологуб

1

«А ведь большому писателю всегда приходится протащить своих героев через себя. И Шекспир протащил через себя Лира, и я, конечно, протащил через себя Пере­донова», заметил Сологуб в 1926 году в разговоре с Е. Я. Данько.[53] Подлинное зна­чение этого признания открывается при осмыслении жизненного и творческого пути автора «Мелкого беса».

Федор Сологуб (настоящее имя Федор Кузьмич Тетерников; 1863–1927) ро­дился в Петербурге в семье портного. Отец писателя Кузьма (Косьма) Афанасье­вич Тетерников (так он исправил свою исконную фамилию Тютюнников) происхо­дил из крепостных и был внебрачным сыном помещика Полтавской или Чернигов­ской губернии Иваницкого. Он умер от туберкулеза, когда сыну Федору исполнилось четыре года, а дочери Ольге два. Смерть отца потрясла ребенка, заронив в его ду­ше обиду и сомнение в целесообразности всего миропорядка.

Мать писателя, Татьяна Семеновна (1832(?)1894), крестьянка Санкт-Петер­бургской губернии, после смерти мужа взяла место прислуги в доме Агаповых, в кото­ром прошли детство и юность Феди Тетерникова. В семье царили беспросветная нуж­да и диктат воли матери. Татьяна Семеновна «при всей своей любви и самоотвержен­ности по отношению к детям была строга и взыскательна до жестокости, наказывала за каждую оплошность, за каждое прегрешение, вольное и невольное: ставила в угол на голые колени, прибегала к розгам за грубость, за шалости, за опоздание в ис­полнении поручений, за испачканную одежду».[54]

Атмосфера насилия и унижения, в которой воспитывался Сологуб, серьезно по­влияла на его психику. Суровым обращением мать стремилась привить сыну христи­анские добродетели покорность и смирение, приготовить его к тяготам жизни про­столюдина. Постепенно он пришел к мысли, что наказание необходимо для него, что частые незаслуженные страдания укрепляют его волю к добру и характер; он стал стремиться к боли и унижению, провоцировать мать наказывать его, что в конечном результате привело к развитию у него садо-мазохического комплекса, впоследствии сказавшегося в творчестве.[55] Образ «дебелой бабищи жизни», требующей все новых и новых детских жертв, стал определяющим в его прозе; неизменно повторяющийся в его произведениях мотив сечения или угрозы наказания розгами (равно как и сама фигура «стегальных дел мастера» Передонова) был вызван к жизни глубоко лич­ными переживаниями.

Жестокость, по-видимому, была нормой в семейном укладе Тетерниковых. О ближайших родственниках Татьяны Семеновны известно немного, но достаточно, чтобы составить представление о нравах людей, окружавших Сологуба в ранние го­ды. В декабре 1891 года Ольга Кузьминична рассказывала брату: «у меня был в го­стях Дмитрий, муж тетки; кланяется тебе и маменьке от себя и от своего семейства. Рассказывал мне про своих сыновей, у них у всех жены очень худые. Василий с же­ною даже хлопотали развод, и теперь жена его живет у своих родных, у Ивана жена водку пьет и еще что-то за ней есть, уж я не поняла; жена Гаврилы уговорила его от­делиться и перейти к своему отцу, и перешли, у всех у них есть дети, а Николай толь­ко у отца живет и то теперь в Петербурге на Сенной торгует у кого-то, и все они пьют водку; в тот день, когда у меня был Дмитрий, так он пришел прямо из Окружного су­да; судили Ивана и Николая и еще там кого-то, я их не знаю, за драку: пьяные пере­дрались в трактире и буфетчику пробили голову, их за это приговорили на три дня сидеть где-то; и Николая хотят женить, да он очень разборчив, все ему невесты не нравятся; Гаврила живет в Петербурге, он резчик, зарабатывает 60 руб (лей) в месяц, да все пропивает, жена его тут на месте горничных, кажется, а дочка у ее отца; тетка здорова; летом приглашают приехать к ним в гости».[56]

Картины повседневной жизни, свидетелем которых в детстве и юности нередко доводилось бывать Сологубу, оставили в его душе неизгладимые впечатления и да­ли ему подлинное знание среды, из которой он вышел. Появление на страницах его рассказов и романов мастеровых всех мастей, кухарок, горничных и прочего городско­го люда было связано не только с освоением традиции желанием в полемической форме продолжить тему «маленького человека» классических текстов Пушкина, Гого­ля и Достоевского, но и, не в меньшей степени, стремлением изжить никогда не забы­ваемое собственное прошлое.

Близкое участие в воспитании Федора принимала Галина Ивановна Агапова, вдова отставного коллежского асессора. «Агаповы () были люди интеллигентные, интересующиеся театром и музыкой; отношения с ними были сердечные; мальчика Федора крестила сама старушка Агапова, которую ребенок называл „бабушкой“. В их доме приходилось слышать много рассказов о петербургской старине, начиная с 20-х годов () у Агаповых был абонемент в оперу, хотя и наверху, и мальчику часто давали билет, если кто-либо из семьи не мог пойти. Таким образом, 10-летний Соло­губ слушал Патти, пение которой произвело на него неотразимое впечатление».[57]

Одна из дочерей хозяйки была замужем за педагогом, историком литературы, инспектором гатчинского Сиротского института Ф. А. Витбергом, сыном А. Л. Витбер­га, живописца и архитектора, автора неосуществленного проекта московского храма Христа Спасителя на Воробьевых горах. Ребенком Сологуб часто гостил у Витбергов в Гатчине «и здесь присутствовал при беседах историко-художественного характера, читал исторические книги».[58]

Судьба одаренного мальчика Федора Тетерникова складывалась как будто благополучно: его природные склонности к гуманитарным знаниям и внутренний ар­тистизм получили поддержку и поощрение. Вместе с тем с детских лет он испытывал постоянное унижение от своего двойственного положения «кухаркин сын», «между слуг и господ», и одновременно задыхался в «затхлом гнете» «бабушки».[59] Среди его первых замыслов значился роман «Паразиты», прототипами которого были Агаповы.[60]

Зять Г. И. Агаповой А. Ф. Витберг в дневнике «Записки современного романти­ка» так отозвался о семье невесты: «К сожалению, та жизнь, которою живет ее семья, лишена решительно всякой поэзии это какая-то мещански-кухарочная жизнь, с неизменным мужем-пьяницей, братом-дубиной, (сестрицу пропускаю) и наконец зна­менитой матушкой Кукушкиной»; «Гнет зависимости и несвободы, атмосфера пусто­ты, ничтожества, мелочности, пошлости, подлости и всяческой лжи и фальши все это плохое подспорье для жизни. Пошлые, тупые и даже пьяные лица, зачастую иско­верканные злостью и бешенством; чуть что не ежеминутная брань, ссора, крики, вой и вопль из-за пустяков; насилие, принуждение, капризы, упреки, мелочные, но кол­кие и чувствительные обиды; тупоумные, пошлые и подлые понятия обо всем, о са­мых святых и заветных сторонах человеческой жизни; решительное отсутствие всего, хоть сколько-нибудь честного, благородного, чистого, прекрасного, целомудренного, высокого, прикрывающие все это, но видимые ложь, фальшь и притворство; и в конце концов навязывание всей этой жизни насильно, против воли».[61]

Обличительные интонации Витберга не кажутся преувеличенными в свете подлинного жития агаповского семейства, о котором сохранились колоритные свиде­тельства. Например, в письме «внуку» Федору от 24 марта 1883 года в Крестцы Гали­на Ивановна рассказывала о неудачной женитьбе сына Михаила Михайловича на художнице М. Е. Баумгартен дочери генерал-майора, директора Санкт-Петербург­ской 1-й военной гимназии, сюжет в духе мениппей Достоевского или «Мелкого бе­са»:

«не помню которого числа января мы сидели покойно с Дашей, вдруг являет­ся моя невестка, начинается стон, рев и жалобы, что сын мой дурной человек, что он все обманывает и, наместо того, чтобы быть на уроках, гуляет по Невскому. И что я ви­новата в том, что я не сказала, что у него такая куча долгов». Вслед за обстоятель­ным рассказом о получении исполнительного листа и предстоявшем описании всего имущества за долги Агапова продолжала: «у меня нет ее родных, и моя нога нико­гда не будет там, хоть бы они все передохли, подлецы. () Мише сейчас приказано было выписаться. И Адама и Еву выгнали из Рая, и они прибежали ко мне, ревут, и у меня сделалось столпотворение вавилонское в доме, рев, стон и скрежет зубов, каж­дый час из членов семьи кто-нибудь прибегал ругаться; я старалась уговоривать сна­чала и говорила, что бояться нечего, как человек в этих делах опытный; но ничего не помогло! В заключение является Серафима (сестра М. Е. Баумгартен. М. П.), эта мумия подлая, я в это время убежала к Даше на кровать, оставила объясняться двух сестриц, Серафима вдруг начинает ругать Мишу, и так неприлично, что несвойствен­но генеральской дочери, Марья ревет на всю голову, я потеряла терпенье, выскочила из коридора и обращаюсь к Маше и говорю: „Ты видишь, какие твои родные, сами до­вели сына моего до такого положения и сами же его ругают () не беспокой меня, бу­дет с меня довольно“. Серафима выскочила от меня, как бомба, а та погналась за ней, но та исчезла, боясь, что я покажу ей Бога и двери».[62]

Обстановка «мещанско-кухарочной жизни» вызывала у юного Сологуба бур­ный протест он погружался в мир грез и мечтаний о другой жизни, далекой от угнетавшей его обыденности, создавал свой «таинственный мир». Он рано обнару­жил незаурядные способности к учению, любовь к чтению и театру, с двенадцати лет увлекся писанием стихов.

«Из первых прочитанных книг совершенно исключительное впечатление про­извели: „Робинзон“, „Король Лир“ и „Дон Кихот“. Не только они были прочитаны мно­жество раз, но буквально изучены, строка за строкою, а пьесы разыграны, конечно, одним действующим лицом. () эти три книги были для будущего Сологуба своего ро­да Евангелием. Отсюда же, вероятно, получили свое начало так развившиеся впо­следствии фантастика, любовь к театру, идеализм».[63] Позднее в ряд навсегда полю­бившихся произведений встали поэмы и стихи Некрасова, которого в юности «он знал почти всего наизусть и считал гораздо выше Лермонтова и Пушкина»,[64] и рома­ны Достоевского («„Преступление и наказание“ Достоевского также составило целую эпоху в жизни 13-летнего Феди. Судьба Раскольникова и тяжелые семейные усло­вия, толкнувшие его на преступление, долго волновали Федю. Рассказ Мармеладова о Сонечке вызывал слезы, захватывал дыхание»).[65]

Агаповы посоветовали Татьяне Семеновне дать сыну образование.[66] После окончания городского училища в 1878 году он поступил в Санкт-Петербургский учи­тельский институт («Занимался хорошо и шел в числе первых: работы и сочинения его по словесности и литературе считались лучшими»),[67] из которого в 1882 году вы­шел преподавателем для народных училищ и впоследствии в течение 25 лет не оставлял службы.
2

После окончания института Сологуб получил место учителя и следующие де­сять лет провел в провинции: в Крестцах Новгородской губернии (1882–1885), Вели­ких Луках (1885–1889), Вытегре (1889–1892). Татьяна Семеновна и Ольга Кузьми­нична последовали за ним. Жизнь русского захолустья, где, по определению Сологу­ба, все «обычное становится ужасным, а ужасное обыкновенным», дала ему бога­тый материал для романов и рассказов.

Карьера молодого учителя и его жизнь в провинции складывались неблагопри­ятно и безрадостно. Об этом свидетельствует его доверительная переписка с институт­ским наставником Василием Алексеевичем Латышевым (1850–1912).[68] Препода­ватель Учительского института, автор трудов по методике преподавания математи­ки, реформатор школы, основатель и редактор-издатель журнала «Русский началь­ный учитель» (1880–1911), в 1892–1902 годах директор народных училищ Петербург­ской губернии, Латышев был человеком незаурядным и имел сильное влияние на своих подопечных.[69] На протяжении нескольких лет он поддерживал бывшего воспи­танника советами, способствовал его служебным передвижениям, был читателем и критиком его первых произведений.[70] В одном из писем к нему Сологуб заметил: «Ваш голос издалека был всегда одним из важнейших побудителей моей деятельно­сти за эти 5 лет».[71]

11 декабря 1883 года он писал Латышеву из Крестцов: «Я снова решаюсь оты­мать у вас время, чтобы побеседовать с Вами о вопросах, на мой взгляд, важных для школьного дела. Может быть, я ошибаюсь, может быть, все это неважно, тем более, что я начинаю с себя, и себя ставлю центром своих рассуждений. Себя, т. е. учителя. Учитель в провинции, как наша, зачастую обречен на умственное и нравственное одиночество. 2–3 товарища все его общество, да и оно часто засасывается болотом провинциальной) жизни. По своему образованию, по своему развитию он стоит не вы­соко. Ему, как отроку, нужна умственная пища, а вокруг себя он встречает людей, еще более незрелых, чем он сам, людей с ограниченным умств(енным) кругозором, с неясными, сбивчивыми понятиями о нравственности. И хотя бы честных и энергич­ных работников встретил он нет, это обычная русская расплывчатая, добродушная масса людей, которые днем занимаются полегоньку делами, коли такие есть, и сплет­ничают, а вечером усердно винтят и опять сплетничают. Замыкайся в свои книги или проводи весело время в обществе: говори о пустяках, или, пожалуй, о Крестецком зем­стве, что, впрочем, одно и то же, или играй в карты, или пей водку, а то совмещай все вместе.

Конечно, жить можно и даже очень хорошо можно жить, но для такой жизни надо акклиматизироваться. Наивная юность ждет большего, ищет настоящей жиз­ни. Не внести ли эту жизнь хотя (бы) в школу? Хотя, конечно, что за жизнь в школе, коли вокруг мертво, но отчего не попытаться? Ведь это-то и было мечтою внести жизнь в школьную рутину, внести семена света и любви в детские сердца ().

Но выходит все как-то, что недостает чего-то школе, что стоит между учителем и учеником какая-то стенка, и все сдается, что душны эти классные комнаты, и мало в них свету и простору, словно железные решетки на окнах, словно тяжелые замки на тяжелых дверях. Школа ли тут виновата?

Для учителя в ней есть много отрадного, но много, наряду с этим, грубого и же­стокого, и фатально неизбежного. () Забыто наказание, забыто и послушание. Домашняя обстановка нищета, жестокость. Ученик шляется под окнами и выпра­шивает куски хлеба есть нечего. В классе его застают за оригинальным завтраком: сидит и гложет игральную бабку голоден, половину съел. Пришла ярмарка, ша­тается по лавкам, отыскивает, где бы стянуть; попадется книжка ее тащит, поясок, пряник ничему нет спуска. Вот стоит он с куском сырой говядины в руках и не прячет его.

Что, Ванька, украл? спросит кто-нибудь.

Украл, отвечает он равнодушно.

Он оборван, неловок, угрюм, он ходит переваливаясь, гремя и стуча сапогами. Сапогами когда они есть. Весну, осень он бегает в классе босиком: сапог купить не на что. И не один такой. А родители Приведут сына в начале года:

Вот хорошо, что розочки снова будут

У меня, говорит другой, такое уж положение: от 15 до 50. Меньше 15 нет.

Уж я драл, драл, сообщает третий, ремнем драл, так он подлец, так зме­ей на полу извивался. Так драл, что уж как он только жив остался

А драные Васьки да Ваньки, глядишь, смотрят себе беззаботно и весело. Что ж? Ничего особенного в их-то жизни эти порки не представляют () И школа мало влияет на своих питомцев, хотя бы она и стояла и в лучших условиях. Среда перетя­гивает ребенка, и больно иногда смотреть, какие прекрасные задатки гибнут в этой растлевающей обстановке. Невыносимо бывает сознание, что высокая работа пропа­дает даром, что семена падают на камень, да и на доброй почве их глушат плевелы жизни. Примириться ли на тех каплях добра, которые можешь внести в иные, свет­лые и неиспорченные души? () Но это влияние так непрочно, и в суровом холоде жизни скоро высыхают эти капли добра, как утренняя роса на траве. () А теперь на­ши занятия так безжизненны и холодны, так мы далеки от учеников, что надо иметь очень ограниченные требования, чтобы помириться с такою деятельностью».[72]

В качестве радикальной меры преобразования школьного уклада Сологуб предлагал устроить интернаты, в которых дети были бы изолированы от влияния ро­дителей и среды на длительное время и всецело оставались в распоряжении просве­щенных учителей и воспитателей, проводили много учебных часов на природе (эта мечта впоследствии воплотилась в его утопическом романе «Творимая легенда» в школе-коммуне Георгия Триродова).

Со стороны крестецкого начальства самостоятельность во взглядах и реформа­торский пыл молодого учителя не встретили поддержки, своими действиями он на­влек на себя немилость. «Мои крестецкие дела складываются как-то весьма нехоро­шо, писал он Латышеву 7, января 1884 года. Такой товар, как враги, на базаре житейской суеты покупается, как я узнал здесь, по дешевой цене и отзывается доро­го. Я изведал сладость клеветы, озлобленности, тайных подкопов и интриг, вещей, с которыми не умел, да чаще и не хотел бороться: грязью играть, руки марать. Не знаю, как и выбраться из Крест(цов), а остават(ься) и „скучно и грустно“, да наконец и опасно».[73]

Столкновения с начальством продолжали сопутствовать Сологубу повсюду в Крестцах, и в Великих Луках, и в Вытегре: то он отказался в день коронации импера­тора пропеть с учениками перед домом почетного смотрителя гимн «Боже, Царя хра­ни», то выбрал для награждения учеников «книги слишком светского направления», редко посещал церковь, шел «вразрез с мнениями и желаниями начальства», отка­зался дать фальшивые показания и тем самым оправдать угодного директору учите­ля, лишенного свободы за изнасилование девочки (этот сюжет Сологуб использовал в своем первом романе «Тяжелые сны»), не подписал «липовые» акты и постановле­ния педагогического совета, сообщил в Учебный округ о своих конфликтах с директо­ром, писал на него жалобы за употребление им казенных средств в личных целях и другие его противоправные действия и т. д. и т. п.[74]

По-видимому, успешному осуществлению его педагогической карьеры препят­ствовали не только конкретные обстоятельства службы (притеснения со стороны ди­ректора) и школьная рутина, но и неуживчивый «ершистый» характер и мнитель­ность, о чем в полной мере позволяют судить признания, сделанные им в письмах Ла­тышеву: «Ваше замечание о моих делах заставило меня передумать о многом в моей жизни, писал он 8 сентября 1887 года из Великих Лук. Мне кажется, я дал Вам повод думать обо мне даже еще несколько хуже, чем каков я на самом деле. Несмот­ря на многие и весьма важные мои недостатки, я не такой вздорный и заносчивый че­ловек, чтобы искать охраны своего достоинства в недостойных распрях из-за ничтож­ных интересов. Я, напротив, чрезвычайно уступчив во всем, что не задевает меня уж чересчур сильно, и мои столкновения происходили от причин совершенно случайных и от меня не зависящих. Моя вина только моя чрезмерная наивность, полнейшее отсутствие той змеиной мудрости, которая помогает иным так хорошо прятаться под ту маску, которую следует иметь по обстоятельствам. Я был слишком юн, когда высту­пил на поприще самостоятельной деятельности, и был, кроме юности, и по многим другим причинам мало подготовлен к тому, что меня встретило. ()

Провинция и служба в ней кишат интригами: я это видел всегда слишком позд­но и не хотел бороться; занимаясь личными столкновениями, я не отражал эти интри­ги, а думал совершенно о другом. Время, наконец, показало мне, как я был неразу­мен, но сразу нельзя было остановиться. ()

Что касается моего служебного дела, оно вызывает во мне очень горькие раз­мышления. Я встречаю ненормальные отношения к делу со стороны начальства, и об­щества, и родителей, и детей. Я не могу еще решить окончательно, сделал ли я доста­точно, чтобы не винить себя, или сделал слишком мало, чтобы мог винить только се­бя. В настоящее время я очень усердно над собою работаю. Время покажет, останусь ли я безличной пешкой в руках судьбы или выработаю что-нибудь определенное».[75]

16 июля 1892 года Сологуб писал Латышеву из Вытегры: «Никаких дрязг и ссор ни с кем здесь я не заводил, в интригах не участвовал, никого против директора не подстрекал, доносов не писал, жаловаться на директора не ездил, всем его закон­ным требованиям подчинялся, порученное мне дело исполнял, как умел, со всем усер­дием и строго сообразуясь с замечаниями и указаниями дир(ектора) (почти всегда дельными), на советах бесполезной оппозиции не делал, прений не затягивал, предъявлял свои возражения только в случаях совершенной необходимости и тогда поддерживал их без запальчивости, но с достоинством и твердостью искреннего убеж­дения. Все те мои действия, которые могли бы быть истолкованы как признаки ссо­ры, были вынуждены необходимостью, не мелочною сварливостью, а заботою именно о деле, т. е. о том, чтобы всякое дело, в котором я участвую, было сделано, насколько это от меня зависит, с достаточною правильностью».[76]

В письме от 25 июля 1892 года он сетовал: «будущее представляется мне в очень мрачном свете. Как бы усердно я ни работал, я не могу надеяться на то, что мнение обо мне изменится. () Если теперь на меня смотрят как на человека вздор­ного, неуживчивого или, в лучшем случае, способного поддаваться дурному влиянию вздорных людей, то я ничего не могу сделать для изменения такого взгляда на меня. Поэтому после закрытия семинарии я не только не могу рассчитывать на получение такого же места, но мне могут не дать даже и никакого учительского места. () Груст­но думать, что в 30 лет можешь очутиться в разряде лишних людей».[77]

Мотивы мелочных дрязг, клеветы, интриг и подкопов, доносов, подстрекания, оппозиции директору, желание «получить место»[78] и проч., со всей определенностью прозвучавшие в личной переписке Сологуба с Латышевым 1880-х годов, впослед­ствии самым непосредственным образом отозвались в романах о «тяжелых снах» учителя Логина и «мелком бесе» учителя Передонова.
3

Напряженная атмосфера сопутствовала Сологубу в стенах школы и в домаш­нем кругу. Внешне благообразный патриархальный быт семейства Тетерниковых пе­риодически нарушали события, о которых Сологуб оставил многочисленные стихо­творные записи; в одной из них он, в частности, вспоминал:

Я помню эти антресоли

В дому, где в Вытегре я жил,

Где, корчась на полу от боли,

Под розгами не раз вопил,

И воздух ревом оглашая,

Ах, эта горяча лапша!

Нагими пятками сверкая,

Такие делал антраша!

Порою свяжут. Распростерто

Нагое тело. Круто мне,

И бьется сонная аорта,

И весь горю я, как в огне.

И как мне часто доставался

Домашних исправлений ад!

Для этого употреблялся

Общедоступный аппарат,

Пук розог. Быстро покрывался

Рубцами обнаженный зад.

Спастись от этих жутких лупок

Не удавалось мне никак.

Что не считалось за проступок!

И мать стегала за пустяк:

Иль слово молвил слишком смело,

Иль слишком долго прогулял,

Иль вымыл пол не слишком бело,

Или копейку потерял,

Или замешкал с самоваром,

Иль сахар позабыл подать,

Иль подал самовар с угаром,

Иль шарик хлебный начал мять,

Или, мостков не вверясь дырам,

Осенним мокрым вечерком

По ученическим квартирам

Не прогулялся босиком,

Иль, на уроки отправляясь,

Обуться рано поспешил,

Или, с уроков возвращаясь,

Штаны по лужам замочил,

Иль что-нибудь неосторожно

Разбил, запачкал, уронил,

Прощать, казалось, невозможно,

За все я больно сечен был.

Недолог был поток нотаций

И суд был строг и очень скор;

Приговорив без апелляций,

Без проволочек, без кассаций

Исполнит мама приговор:

Сперва ручные аргументы

Придется воспринять ушам,

И звучные аплодисменты

По заднице и по щекам;

Потом березовые плески;

Длиннее прутья, чем аршин;

Все гуще, ярче арабески,

Краснеет зад, как апельсин.

И уж достигла апогея

Меня терзающая боль,

Но мама порет, не жалея,

Мою пылающую голь.

Бранит и шутит: Любишь кашу?

Ну что же, добрый аппетит.

Вот кровью кашицу подкрашу,

Что, очень вкусно? Не претит?

Ты, видно, к этой каше жаден.

Ори, болван, ори, сто крат.

Ишь, негодяй, как ты наряден!

Смотри, какой аристократ![79]




Значительная часть стихотворений о перенесенных истязаниях написана в 1882–1892 годы; отдельные из них Сологуб объединил с более поздними текстами той же тематики в цикл «Из Дневника»; последнее в этом цикле датировано 1904 го­дом, но стихотворения о наказаниях розгами он продолжал писать всю жизнь.

Несмотря на возможный элемент самооговора или патологической фантазии: учителя раздевали, привязывали и секли при учениках в классе или на школьном дворе, секли не только школьные надзиратели, но и ученики по их поручению или по просьбе матери в участке или в бане, секли соседки, автобиографическая под­линность стихотворных записей цикла «Из Дневника» несомненна. Ее подтверждает содержание переписки Сологуба с «бабушкой» и сестрой.

В ответ на ламентации «внука» Галина Ивановна 19 ноября 1882 года писала в Крестцы: «Как скоро обнаружился характер, два месяца жизни с родными детьми, я знала, что предстоит вам много горя с ней. Я одна только знала вполне, что это за нрав ужасный. ()

Феденька, мой юный друг, мужайся, надо терпеть и стараться вразумить ее, что она подобными глупостями может испортить твою карьеру, что будут думать о те­бе сослуживцы и родители детей () ведь она сделает то, что будут смотреть на вас, моих бедняжек, как на зверей. Когда она поуспокоится, то начни ее вразумлять, вы­стави ей всю гнусность ее поступка, ведь весь город будет знать это, что вы будете осрамлены через нее ()».[80]

В 1891 году Ольга Кузьминична поступила вольнослушательницей в Пови­вальный институт и переехала в Петербург. В письмах к брату она часто затрагива­ла характерную для их семейного уклада тему: «Пиши, секли ли тебя, и сколько раз»; «Ты пишешь, что маменька тебя часто сечет, но ты сам знаешь, что тебе это по­лезно, а когда тебя долго не наказывают розгами, ты бываешь раздражителен, и го­лова болит»; «Маменька тебя высекла за дело, жаль тебя, что так больно досталось, да это ничего, тебе только польза»; «Маменька хорошо делает, что часто тебя сечет розгами, польза даже и для здоровья».[81]

Сологуб в свою очередь рассказывал сестре: «Из-за погоды у меня в понедель­ник вышла беда: в пятницу я ходил на ученическую квартиру недалеко босиком и слегка расцарапал ногу. В понедельник собрался идти к Сабурову, но так как дале­ко и я опять боялся расцарапаться, да и было грязно, то я хотел было обуться. Мама не позволила, я сказал, что коли так, то я не пойду, потому что в темноте по грязи неудобно босиком. Маменька очень рассердилась и пребольно высекла меня розга­ми, после чего я уже не смел упрямиться и пошел босой. Пришел я к Сабурову в пло­хом настроении, припомнил все его неисправности и наказал его розгами очень креп­ко, а тетке, у которой он живет, дал две пощечины за потворство и строго приказал ей сечь его почаще» (20 сентября 1891); «Меня на днях маменька опять высекла» (28 марта 1892).[82]

После смерти Татьяны Семеновны Ольга Кузьминична стала соучастницей психофизической жизни брата. В «Канве к биографии» Сологуб отметил: «1894–1907. Сестра. Секла дома и в дворницкой, в участке».[83]

Жестокие телесные истязания вносили в жизнь Сологуба элемент экстремаль­ности. Переживание острой физической боли на короткое время высвобождало его из плена серой обыденности и давало ему сознание собственного превосходства над жал­ким провинциальным бытием, доставлявшим ему не меньше страданий и унижений, чем порки и притеснения со стороны «родителя» (так в семье Тетерниковых дети на­зывали Татьяну Семеновну).

В эти годы Сологуб осознал, что противостоять косности, варварству и обыва­тельской идеологии он сможет лишь при помощи знаний, а спасаться от безобразия жизни творчеством. На этом пути его поддержал В. А. Латышев. 4 октября 1885 го­да он писал Сологубу: «советовал бы Вам почитать по истории философии: это рас­ширит мысль и придаст ей больше серьезности. Для большей точности мышления по­лезны занятия логикой. Жаль только книги дороги. Я могу достигнуть уступки в ва­шу пользу от магазина, но это все-таки мало поможет. Наконец, читайте и изучайте классиков (наших и иностр(анных)) и критические этюды о них. По французскому языку всего удобнее взять к(акую) н(ибудь) историческую книгу: язык в них легче. () Старайтесь переводить точнее, вполне разбирая мысль, и учить слова. Тогда че­рез 3–6 месяцев станете понимать легкие книги (если знаете немножко граммати­ку)».[84]

Сологуб усиленно занялся самообразованием: самостоятельно прошел основы психиатрии, курсы психологии, биологии, анатомии, истории философии и религии, западноевропейской литературы, начал изучать французский язык и пробовать си­лы в переводе с немецкого (изучал его ранее в Учительском институте) и французско­го. В эти годы (1882–1892) он написал несколько сотен стихотворений (единичные из них были напечатаны тогда же в периодике, первое «Лисица и Еж» в четвертом номере журнала «Весна» за 1884 год) и роман «Тяжелые сны», в ранней редакции.

Занятия историей философии помогли Сологубу утвердиться в мироощуще­нии, которое стихийно сложилось у него вследствие переживания глубоко драматич­ного личного опыта и стало определяющим на многие годы. Оправдание собственно­го жития и бытия он нашел в солипсизме и в пессимистическом учении А. Шопенгауэ­ра, изложенном в труде «Мир как воля и представление» (с 1881 года неоднократно переиздававшемся в русском переводе А. А. Фета).[85]

Более всего в период затянувшихся «тяжелых снов» Сологуб мечтал вернуться в Петербург, где, по его мнению, должно было осуществиться его призвание.

17 июня 1890 года он писал Латышеву из Вытегры: «Я не сумел бросить писа­ния стихов, несмотря на свои неудачи, хотя, к сожалению, редко работал над ними. В прошлом году, однако, два моих стихотворения были помещены в газете „Свет“, а в нынешнем году 6 стихотворений) в „Иллюстр(ированном) Мире“ Окрейца, 1 в москов­ской газете „Рус(ский) Лист(ок)“; кроме того, Н(иколай) Ив(анович) Ах(утин) говорил мне, что Вы сообщали ему о моих стихах в „Екатеринбургской) Нед (еле)“, но этих сти­хов я не видел. Этим случаям я не придавал значения, т(ак) к(ак) они не принесли мне никакой выгоды; но это оживило во мне надежды на то, что я могу кое-что пи­сать, что могло бы дать мне хотя незначительный заработок.

Но, соображая причины своих неудач и мои постоянные стремления все-таки работать в этом направлении, я пришел к заключению, что тогда как работать стиха­ми и прозою (чем я также занимаюсь) можно только при условии возможно большего общения с людьми и их общественными интересами, я был поставлен вне такого общения. Обвинять в этом одну провинциальную жизнь несправедливо, потому что она все-таки жизнь.

Скорее виноваты некоторые качества моей натуры, заставлявшие меня чувство­вать себя неловко под всеобщим вниманием, которым жители уездного города дарят каждого, чтобы сплетнями о нем наполнить пустоту своей жизни. Люди, в кругу кото­рых я вращался и которые не могли остаться без влияния на меня, были слишком по­гружены в мелочные интересы и до того пропитаны провинциальной односторонно­стью и неподвижностью, что я мало выиграл в своем развитии от общения с ними.

Газеты, журналы и книги не могли заменить живых людей, да и средства мои были очень ограничены, а получать книги в провинции дешевым способом по­чти невозможно. Бросить занятия стихами и прозой мне не хочется и не захочется долго, хотя бы я так и остался неудачником в этой области; во мне живет какая-то странная самоуверенность, мне все кажется, что авось и выйдет что-нибудь дельное. Поэтому все чаще и чаще мечтаю о жизни, хотя бы на короткое время, то есть на несколько лет, в Петербурге. Возможно ли это, и как это осуществить? Я буду Вам бес­конечно благодарен, если Вы не откажете мне в Вашем совете или содействии, хотя я уже и так безмерно обязан Вам».[86]

В 1891 году стало известно, что Вытегорскую учительскую семинарию перево­дят в Дерптский округ, у Сологуба появилась надежда оставить Вытегру. Летом того же года он гостил у сестры в Петербурге и, по-видимому, лично говорил с Латыше­вым о переводе на новое место службы. В Петербурге он также познакомился с Н. М. Минским и показал ему свои стихотворения. Между поэтами завязались друже­ские отношения,[87] Сологуб был приглашен печататься на страницах «Северного Вестника», издававшегося Л. Я. Гуревич и А. Л. Волынским;[88] Минский входил в круг ближайших сотрудников журнала. После возвращения в Вытегру желание на­чинающего писателя вырваться из «медвежьего угла» и обосноваться в Петербурге стало еще более определенным, несмотря на то что его материальное положение существование на скромное учительское жалование вместе с матерью и сестрой, кото­рой он помогал получать образование, с этим желанием не согласовывалось.

В июне 1892 года Сологуб вновь обращался к Латышеву: «главная ошибка, которую я сделал, заключалась не в денежных расчетах, а в том, что я должен был сначала решить, нужен ли мне Петербург как средство развития таланта, или ника­ких талантов у меня нет и развивать, значит, нечего. Но как это определить? Пове­рить в свои неудачи и сжечь свои труды? Поверить в свои мечты и играть смешную роль безбожного стихоплета, с трудом кое-как примазывающегося к плохоньким га­зеткам и кропающего грошовые фельетоны? Есть или нет у меня хоть какое-ни­будь дарование этого я сам определить никак, конечно, не могу: смотря по настрое­нию, „я верю и не верю вновь мечте высокого призванья“. Но я знаю, что если есть хоть крохотное дарованье, то его нужно развить, иначе оно может атрофироваться, как всякая неупражняемая способность. () Но я знаю, что писатели, художники раз­вивали свои таланты под влиянием очень большого числа действовавших на них впе­чатлений деятельной и широкой жизни».[89]

Стремление бывшего воспитанника жить в столице Латышев не поддерживал,[90] однако он помог ему получить желанное место: осенью 1892 года Сологуб вернул­ся в Петербург и вскоре занял должность учителя в Рождественском городском учили­ще. Мечта профессионально заниматься литературным трудом после долгих лет оди­ноких творческих поисков и пребывания вне культурной среды наконец обрела ре­альные очертания. Закончился долитературный период его писательской биогра­фии.
Сквозь «Тяжелые сны» к «Мелкому бесу»


«Тяжелые сны меня мучат»
Ф. Сологуб


Роман «Тяжелые сны», над которым Сологуб работал десять лет (1882–1892), явился для него обобщением жизненного опыта и одновременно высшим творческим достижением допетербургского периода. В «Тяжелых снах» вполне определились те­мы и проблемы, характерные для его прозы в целом, обозначились доминанты автор­ского стиля и эстетические приоритеты, остававшиеся также существенными в пери­од работы над «Мелким бесом». В контексте творческой предыстории «Мелкого беса» генетическая связь романа с «Тяжелыми снами» приобретает особый смысл («Между ними существует несомненная преемственность и в мыслях, и в форме. Это две круп­ные ступени той внутренней лестницы, по которой, то поднимаясь, то опускаясь, дви­жется душа писателя»).[91]

Оба романа создавались на стыке культурных эпох и получили многоплановую эстетическую ориентацию, одновременно сопряженную с реалистической традицией, натурализмом и символизмом.[92] Об эстетических предпочтениях автора в 1880–1890-е годы отчасти позволяет судить составленный им в 1888 году трактат «Теория романа», в котором в конспективной форме он изложил представления о централь­ном жанре века. Трактат создавался под непосредственным воздействием эстетиче­ских взглядов Эмиля Золя (его произведения названы в сочинении образцовыми, на­ряду с творениями Шекспира и Гомера).

Романы Золя пользовались исключительной популярностью в России и неред­ко появлялись в русских переводах почти одновременно с их первыми французскими изданиями; в 1873–1882 годах первые десять романов серии «Ругон-Маккары» уже были напечатаны в русском переводе. Критические работы Золя были также хорошо известны: в 1875–1880 годах М. М. Стасюлевич систематически печатал корреспон­денции французского писателя в «Вестнике Европы» под рубрикой «Парижские пись­ма». Вероятно, еще в студенческие годы Сологуб проштудировал «боевые статьи-ма­нифесты» «Натурализм в театре», «Экспериментальный роман», «Письмо к молоде­жи» и др. В 1880–1881 годах сборники «Экспериментальный роман» (1880), «Романи­сты-натуралисты», «Литературные документы», «Наши драматурги», «Натурализм в театре» (1881), в состав которых входили «Парижские письма», были изданы в рус­ском переводе отдельными книгами. В 1880-х годах у Золя появились последователи в русской литературе.[93]

В ключевых позициях «Теории романа», за немногими исключениями, Сологуб старался следовать избранному авторитету. «Жизнь многообразна, и цель искусства подражание ей, формулировал он. Знайте возможно больше частных случаев из жизни, знайте законы, управляющие жизнью: политические, политико-экономиче­ские, социальные, физические, физиологические, психологические и психиатриче­ские, и умейте эти частные случаи комбинировать, это дело не эстетики, а тех на­ук, на основании которых производится комбинация. () Роман должен оправдывать людей, и только тогда он исполняет свою гражданскую роль. Если он обвиняет лю­дей, он не имеет силу. Скажут: устраните этих подлецов. О, погодите называть подле­цами! Оправдайте их, покажите, что не люди тут виноваты, что не их надо обвинять, а тот строй, который сильнее отдельных лиц. () Психологическая правда. Характер общества необходим, ибо он дает жизнь и направление роману. Значение борьбы личностей и общества. Значение среды».[94]

Суждения Сологуба соотносятся с основными положениями литературных ма­нифестов Э. Золя с его требованием предельно точного и бесстрастного воспроизве­дения действительности, строгим детерминизмом всех изображаемых явлений, теори­ей среды, глубоким интересом к наследственности и подсознательным психическим процессам, стремлением ввести в художественную литературу научные методы описа­ния, требованием расширить тематику произведений (писатель не должен отказы­ваться от изображения неприятных сторон жизни) и др. Отдельные фрагменты «Тео­рии романа», в которых автор размышлял о композиции, соотнесенности частей сочи­нения, завязке и развязке сюжета, интриге, об упразднении всяческой дидактики и морализма, явно указывают на все тот же источник.

Вместе с тем в своем незавершенном и неопубликованном трактате автор допу­стил некоторые отступления от доктрины натурализма, которые, однако, имели се­рьезные последствия в его творчестве. Во-первых, ему было чуждо умаление роли фантазии и художественного вымысла в произведении (согласно Золя, «натура не нуждается в домыслах, ее надобно принимать такой, какова она есть, ни в чем не из­меняя и не урезывая ее»).[95] Во-вторых, в отличие от Золя, Сологуб верил в присут­ствие в мире тайны иррациональных стихийных сил, во власти которых пребывает душа человека. Если Золя осуждал писателей-идеалистов за то, что у них «за каж­дым порывом в небеса следует падение в бездну, в хаос метафизики»,[96] то Сологуб, при глубоком уважении к науке и «экспериментальному методу», напротив, более все­го дорожил этими «порывами в небеса» и «падениями в бездну», приближающими к тайне. В его бумагах сохранилась специфическая запись (от 30 марта 1886 года): «Правда Сущее от нас сокрыто, и Преходящее Ложь это и есть наш мир. Идеализм наш заблуждение, но реализм двойное заблуждение».[97]

Наряду с золаистским ядром в «Теории романа» едва заметны ростки симво­листского панэстетизма: признание за искусством когнитивной и жизнестроительной функции. «На самом деле, писал Сологуб, то творение прекрасно, которое пре­красно в творце. Но в человеке-творце не отражается мир мертво, как в зеркале. Хо­лодный ропот сонной действительности освещается и согревается в творческом уме высшим светом и теплом истинных идей, чувствований и пожеланий. Для представ­ления действительности эти поэтические очки то же, что для контура краски». В этом фрагменте уже угадывается автор «Творимой легенды» (ср.: «Беру кусок жизни грубой и бедной и творю из него сладостную легенду»; у Золя: куски действительно­сти[98] «tranches de la vie», во французском языке выражение вошло в литератур­ный обиход).[99]

В «Теории романа» причудливо сочетались разнородные эстетические тенден­ции. Одна из них эксплицитно связана с натурализмом; другая чуть приоткрывала пути к символистской эстетике (в 1890-е годы она получила оформление и обоснова­ние в программной статье «Не постыдно ли быть декадентом»).[100] В художественной прозе Сологуба 1880–1890-х годов можно проследить те же тенденции.

Среди добросовестно усвоенных писателем «уроков» «экспериментального мето­да» установка на собирание и документальное изучение «натуры» и объективное, вплоть до протокольной точности, изложение событий. В основе «Тяжелых снов», «Мелкого беса» и рассказов 1890-х годов невымышленные истории и факты, основ­ные персонажи его произведений, как правило, имели прототипов в действительно­сти, а сюжеты восходили к реальным событиям.[101]

В рабочих материалах Сологуба сохранилось большое количество разрознен­ных заметок под заголовками «Запас», «Быт» и без заглавий. В них «зарисованы» от­дельные эпизоды и жанровые сценки из петербургской и провинциальной жизни, за­фиксированы портретные и речевые характеристики знакомых и сослуживцев, их оригинальные привычки и жесты.[102] Эти записи впоследствии Сологуб использовал в художественных произведениях. Например: «О. П. Зарецкая рассказывала, что муж, уходя в должность, надевал на нее панталоны, глухие, без отверстия внизу, с замком. Замкнет и ключ унесет с собою, так она и терпит. () Ее гаданье: показала кому-то в стакане чей-то зад. Ее гаденькие картинки. Ее дети. Ее ухаживанья за мо­лодыми людьми».[103] В приведенной характеристике нетрудно узнать черты одной из главных героинь романа «Мелкий бес» Грушиной (см. гл. V); рассказ о пантало­нах с замком сохранился в ранней редакции текста.[104]

В своей творческой лаборатории Сологуб осуществлял заветы Э. Золя: «в про­изведениях не должно быть абстрактных персонажей, фантастических измышлений, постулатов: в них должны присутствовать реальные персонажи, правдивые жизне­описания действующих лиц, истины, почерпнутые в повседневной жизни»;[105] «ав­тор экспериментального романа это ученый, применяющий в своей особой области то же орудие, что и другие ученые: наблюдение и анализ».[106]

В предисловии к ранней редакции «Тяжелых снов» автор декларировал: «Писа­тель не имеет права давать портретов живых лиц, но он не должен и погрешить про­тив жизни, все должно быть так, как бывает на самом деле, но ничто не должно быть простой фотографией того, что где-то и когда-то произошло. Все то, что я рассказы­ваю, должно быть верно, я должен рассказывать только о том, что видел и слышал, о том, что знаю. Но как живописец надевает на своих людей ту или другую одежду, так и писатель обязан ставить выбранных им людей в ту или другую обстановку, в ко­торой люди вообще бывают. Как живописец для одной и той же фигуры пользуется элементами, заимствованными из разных фигур, так и писатель, желая всегда быть верным правде, часто сливает своих героев из отдельных черт, хотя бы ему пришлось наблюдать эти черты в разных лицах. Надо только, чтобы в результате изображения получились образы живых людей».[107]

Вплоть до середины 1890-х годов Сологуб находился под обаянием «экспери­ментального метода» и, не соглашаясь с отдельными пунктами программы, все же пы­тался следовать ей или же приспосабливать ее для себя. Так, например, социально-исторический детерминизм личности и поведения героя непременно входил в творче­ское задание золаиста. Однако именно эта часть программы натурализма менее все­го вдохновляла Сологуба и в его художественной практике не получила развития.

В значительно большей степени писателя (воспитавшего себя на романах До­стоевского) привлекал феномен «пороговой» личности и психологическая мотивация поведения людей, находящихся как бы на пороге между здоровьем и психическим расстройством (главный герой его ранней прозы с медицинской точки зрения, «нев­ротик», или «преступник», или и тот и другой одновременно).

Более всего Сологуб совпадал с Золя в сфере интереса к проблеме наследствен­ности и механизму развития в душе человека страсти или порока, ведущих к преступ­лению или безумию. (В. А. Латышев, познакомившийся в 1883 году с фрагментами поэмы Сологуба «Одиночество. История мальчика-онаниста», недоумевал: «Правду сказать, меня удивляет выбор тем: всё пишете о пороке, точно будто хорошо его изу­чили»).[108]

Проза Сологуба 1890–1900-х годов насыщена сценами самоубийств, убийств, безумия, извращенных эмоций, инестуальными мотивами. Его ранние сочинения, в том числе долитературного периода, в которых он описывал «истории болезней» сво­их героев (например, в психофизиологическом очерке «Об одиночестве») или их поро­ки (например, страсть к садизму помещицы Касаткиной в набросках к незавершенно­му роману «Ночные росы»),[109] могли бы послужить иллюстрацией основных тезисов манифеста «Экспериментальный роман», их можно сопоставить также с некоторыми страницами романов Э. Золя и братьев Гонкур.

В частности, описания кошмарных сновидений в «Тяжелых снах», манипуля­ции Передонова с котом в «Мелком бесе» имеют сходство с отдельными сценами и эпи­зодами в «Терезе Ракен» (1867).[110] По силе изображения в «Мелком бесе» психиче­ской жизни персонажа Ан. Чеботаревская сравнивала Сологуба с Золя: «И такого об­наженного, циничного и бесстыдного нижечеловека показал нам Федор Сологуб и ужаснул () как ужаснул Золя, изображая натуралистические сцены пробуждения и нахождения в человеке зверя, темных, гнусных подонков души атавистического про­исхождения».[111]

Сологуба, несомненно, «притягивали» характеры, в определенном смысле санк­ционированные пафосом натурализма, поощрявшего документированное изображе­ние всевозможных уродливых сторон личности, житейской «грязи», будничности, пош­лости «среды», болезни, и в этом конкретном смысле в свете «экспериментального метода» могут быть прочтены почти все художественные тексты его ранней прозы, в том числе и роман «Тяжелые сны». Вместе с тем новизна этих произведений также несомненна.
2

Первый роман Сологуб заканчивал в Петербурге, в близкой ему по духу творче­ской среде. Очевидно, он поправлял текст под влиянием воспринятых им новых эсте­тических идей, популярных в литературном окружении журнала «Северный Вест­ник». Писатель быстро сблизился с авторами и редакцией журнала и вскоре стал его постоянным сотрудником (Н. Минскому и А. Волынскому он обязан появлением псев­донима Федор Сологуб, так как фамилия Тетерников показалась им непоэтич­ной). «Имя Сологуба, вспоминал А. Волынский, сделалось постоянным ингреди­ентом журнальных книг „Северного Вестника“, появляясь всегда рядом с именами Мережковского, Гиппиус, Минского, а впоследствии и К. Д. Бальмонта. Было ясно с самого начала, что новое крупное дарование примыкает к той группе писателей, ко­торые носили тогда название символистов».[112]

«Тяжелые сны» были напечатаны в «Северном Вестнике» в 1895 году (№ 7–12), а в 1896 году вышли отдельным изданием. В романе Сологуб представил характер­ный для его прозы хронотоп русская провинция конца века (1880–1890-х годов) и выбрал основной повествовательный тон в традициях социально-бытовой реали­стической прозы XIX века. Изображение провинциальных нравов и пошлости среды вместе с тем не было темой романа и не поглощало его содержания. В основу «Тяже­лых снов» положен центральный для «всего художественного и философского творче­ства (писателя. М. П.) вопрос о смысле жизни».[113]

Философский пласт содержания романа раскрывается через рецепции попу­лярных в символистской среде идей Ф. Ницше, Вл. Соловьева, Мережковского, Мин­ского,[114] но главным образом посредством развертывания в повествовании метафизи­ческой модели А. Шопенгауэра («мир как воля и представление»), которая организу­ет и подчиняет себе все художественное пространство романа. В «Тяжелых снах» предчувствуется также кардинальная для творчества символистов утопия о преобра­жении мира красотой (в повествовании о любви главных героев Василия Логина и Анны Ермолиной); однако она не является центральной и подавляется стихией пес­симизма (такое же соотношение метафизических контекстов в «Мелком бесе»).

Существенными для Сологуба оказываются художественные и психологиче­ские проекции, связующие его с прозой Достоевского. Сцена убийства Мотовилова, например, содержит прямую цитатную отсылку к «Преступлению и наказанию» (в от­личие от Раскольникова, Логин «перешагнул» через кровь и оправдал убийство).[115] Уже в «Тяжелых снах» обнаруживаются свойственные символистским текстам элемен­ты переклички и полемики с классическими образами и сюжетами, осмысление их как «строительного сырья».

В августе 1912 года Сологуб писал А. А. Измайлову: «Мне кажется, что такие великие произведения как „Война и Мир“, „Братья Карамазовы“ и прочие должны быть источниками нового творчества, как древние мифы были материалом для траге­дии. Если могут быть романы и драмы из жизни исторических деятелей, то могут быть романы и драмы о Раскольникове, о Евгении Онегине и о всех этих, которые так близки к нам, что мы порою можем рассказать о них и такие подробности, кото­рых не имел в виду их создатель».[116] (Несколько ранее эту мысль высказывал М. А. Волошин в статье «„Братья Карамазовы“ в постановке Московского Художе­ственного театра»[117] и других своих выступлениях; наряду с Достоевским и Толстым к творцам трагических мифов русской культуры Волошин причислял Сологуба).[118] В ретроспективе этого высказывания «Тяжелые сны» ступень к созданию символист­ского романа-мифа на основе парадигмы образов Достоевского.

Не без влияния прозы Достоевского складывался психологический портрет главного героя романов Сологуба, в котором выделяются архетипические черты «че­ловека из подполья». «Я дикий, я злой, я порочный», «больной» неодно­кратно повторяет Логин (эти же качества наследовал Передонов). «Я человек боль­ной Я злой человек», с первой фразы заявляет о себе герой «Записок из подпо­лья».

«Подпольное сознание» Логина (равно как и Передонова) не единственная структурно значимая черта образа. В «Тяжелых снах» Сологуб впервые представил героя, типичного для его прозы и лирики 1890–1900-х годов, который вместе с тем был новым в русской литературе (с ним могут быть сопоставлены герои сборника рас­сказов 3. Гиппиус «Новые люди», 1896). В письме от 15 ноября 1895 года к Л. Я. Гуре­вич он объяснял, что в центре романа «современный человек, живущий более книжными и отвлеченными интересами, потерявший старые законы жизни, уста­лый, развинченный и очень порочный, Логин ищет истины и предчувствует ее, ищет сознательно () Жизнь его и есть вся непрерывно(е) искание истины, но на всех пу­тях жизни ищет ее тщетно, потому что истина не покупается трудом, а дается даром и вдруг, как девичья любовь».[119]

События романа разворачиваются в уездном городке, в котором, за неимением средств, вынужден служить учитель Василий Маркович Логин. Служба ему ненавист­на. Жизнь русского захолустья (карты, пьянство, сплетни, грубые развлечения) вызы­вает у него раздражение и ненависть. Логин предстает мучеником, осужденным ви­деть только «непрерывное зло жизни» бесцельной, нелепой, глупой, дикой, злой, жестокой, злобной, больной, мертвой (Сологуб намеренно играет этими словами на каждой странице, ведь весь мир в его представлении лишь «зеркало злой воли»).[120]

Логин буквально заключен в магический круг зла: около него непрестанно мелькают «глупые, злые лица», звенит «злобный смех», нашептывают «злые думы» и «злые речи», наполненные «жестоким ядом злой клеветы», его преследует «кто-то злой и туманный» и т. д. и т. п., сам он страдает приступами «дикой злобы». «На мне отяготела жизнь»; «Мы потеряли старые рецепты жизни и не нашли новых», сету­ет герой.

«Мы», от имени которых ведет ламентации Логин, относится к тем, кто вступил в активную жизнь в начале 1880-х годов в период наступившей после 1 марта 1881 года духовной и политической реакции, о них Сологуб вскользь заметил на полях рукописи «Одиночества»: «Типы молодого поколения, еще более дряхлые, чем он сам (герой поэмы. М. П.). Общество относится к революции как робкий онанист. Онанист смело вкусил запретного плода, отверг все авторитеты и всю рутину. Беспре­дельно смелый и свободный дух. Никогда не установится. Вечная жажда».[121] В стихо­творении «Восьмидесятникам» он диагностировал:

И вышли скромные, смиренные людишки.

Конечно, уж они не будут бунтовать:

Им только бы читать печатные коврижки,

Да вкусный пирожок казенный смаковать.[122]




Логин лишен воли влиять на порядок вещей; «казенный пирожок» или «ин­спекторское место» его также не прельщают, а потому внешняя жизнь, испытующая его безобразием, постепенно теряет для него осмысленность, значение и даже реаль­ность. Она ему только «кажется» («все в городе производило впечатление жизни мир­ной и успокоенной»)[123] и создает «прочную иллюзию томительно-неподвижного сно­видения».[124]

Герой «Тяжелых снов» находится как бы на пороге здоровья и психического рас­стройства, в состоянии «полусна-полубреда», скуки, тоски и томления: «Все колеба­лось в туманном сознании Логина», «томило ощущение сна и бездеятельности»; «Ду­ша колебалась, как на качелях», или даже «за порогом сознания»[125] (ср. у Шопенгау­эра: «Жизнь качается, подобно маятнику, взад и вперед, между страданием и скукой, которые оба действительно суть ее последние части»).[126]

Угнетенная психика Логина едва сдерживает напор асоциальных инстинктов: не без усилия над собой он преодолевает запретное влечение к Леньке мальчику, которого он взял на воспитание; его томит сладострастное желание мучить и истя­зать Анну. В этой непосильной борьбе его сознание ослабевает («злоба и ненависть овладели Логиным»), и он совершает «зверское преступление» убивает Мотовило­ва («Опять взмахнул топором, еще и еще. Хряск раздробляемых костей был противен. Отвратительна была размозженная голова. () Чувствовал почти облегчение, почти радость»).[127]

Картины «тяжелых снов», галлюцинаций и кошмаров Логина (а также Клав­дии Кульчицкой) были исполнены Сологубом с художественным мастерством и психо­логической достоверностью. Критики справедливо отмечали, что он владеет «порази­тельной способностью воспроизводить болезненные состояния души, истерические ощущения () сны, видения, кошмары, химеры и т. п. В этом направлении он достиг колоссальных и удивительных результатов. Его область между грезой и действитель­ностью. Он настоящий поэт бреда».[128] (В выписке из этой публикации Сологуб сде­лал примечание: «Я настоящий поэт бреда»).[129]

В 1905 году в связи с переизданием «Тяжелых снов» В. В. Розанов заметил: «Письмо автора не везде ровно, там, где он касается редких случаев психологии и жизни, именуемых неопытною юностью и недоучившимися своей науке профессора­ми „извращенностью“, там письмо его приобретает такую силу и глубину, что страни­цы его романа хочется назвать, в данном направлении и с данным содержанием, пер­венствующими в нашей литературе».[130]

В подготовительных материалах к роману имеется выписка, из которой следу­ет, что Сологуб стремился вложить в образ Логина черты психического нездоровья: «Raptus melancholicus: Больной стремится не к достижению цели, а лишь к внешне­му выражению того, что тяготит его сознание, к проявлению ужасного невыносимого состояния, требующего какого бы то ни было изменения. В образе действий нет пла­на, целесообразности, а больной действует как слепой, как бы конвульсивно. Необуз­данность, жестокость: убивая, отвратительно калечит. По совершению действия все­гда чувствует облегчение, мгновенно освобождается от мучительного состояния».[131]

Работа над романом явилась подготовкой к созданию образа Передонова, пре­емственного по отношению к Логину. Оба героя переживают отсутствие душевного равновесия, ужас перед предметным миром, который сублимируется в сходных виде­ниях: Логину в столбах дорожной пыли мерещится морока, или мара, то есть бес (синонимы, приведенные в словаре В. Даля); Передонова преследует пыльная Недотыкомка («мелкий бес»). Оба героя испытывают непреодолимое влечение к де­струкции, мучительству и осквернению (ср.: «Угрюмый Каин прятался в тайниках ду­ши» Логина;[132] каинская злоба и «томительный зуд к убийству» угнетали Передоно­ва (гл. XXV)).[133]

Портрет современника, представленный в «Тяжелых снах», отличался эмоцио­нальной новизной и был одним из первых в русской литературе изображением чело­века fin de siecle. «Мир страстей и слепых инстинктов, царство седого хаоса вот что открыто ему. () Мир внутренний, но не внешний, мир призраков, а не реальностей, мир больных или сосредоточенных в себе людей, от жизни ушедших или к ней не пришедших, вот его сфера, его стихия, его пафос», определил объект художе­ственного исследования Сологуба А. С. Долинин.[134]

Пророческую оценку этому «приобретению» русской беллетристики дал пере­водчик романа на немецкий язык Александр Браунер в письме к Л. Я. Гуревич: «В России, вероятно, вся эта критическая шваль набросится на роман и станет доказы­вать, что Сологуб по крайней мере „кликуша“, и не заметит только, что и „Т(яжелые) сны“ должны быть написаны, что все они „всего только“ выражение нашего времени, что Логин абсолютный тип индивидуалиста и fin de siecle».[135] (Роман тогда осуди­ли фактически все, не одна только «критическая шваль»).[136] По мнению М. Горького, произведение Сологуба представляло собой «неудачную попытку набросать картину „декаданса“ в нашем интеллигентом обществе и дать серию портретов людей, расша­танных и угнетенных жизнью, современных людей с неопределенными настроения­ми, с болезненной тоской о чем-то, полных искания чего-то нового и в жизни и в са­мих себе».[137]

Явление и утверждение нового эмоционального и психологического типа в жизни и литературе, по мнению Сологуба, были закономерны, он полагал: «Дека­дентство имеет глубокие основания в самой телесной организации современных поко­лений. Люди нервные, слабые, усталые, с расколотым пониманием вещей, все мы декаденты».[138] В статье «Не постыдно ли быть декадентом» (1896 года) он размыш­лял: «Большой и трудный путь надо было пройти (и немногими он пройден), чтобы, развивая свои понятия о своем мире, увидел наконец человек невозможность и проти­воречивость этого мира. И в мире нравственных понятий почувствована была вели­кая неудовлетворенность, и в поэзии условные формы, прекрасные, но уже недоста­точные и неточные, пресытили нас. То, что казалось прежде непрерывным и цель­ным, () распалось на элементы, взаимодействие которых для нас загадочно. В ду­шевной сфере эта потеря цельности, это грозное самораспадение души составляет внутреннюю сторону нашего декаданса или упадка. Только сквозь трагические для нас прерывы нашего бытия мы видим тот мрак, которым для нас одета непознавае­мая истина. Ей причастна душа человека, поскольку душе принадлежит нечто из ис­тинного бытия, и мы верим в истину, не зная ее, только смутно угадывая ее отно­шения к предметному миру».[139]

Повествуя в «Тяжелых снах» о «разорванной душе» современника, писатель апеллировал прежде всего к личным переживаниям. Критики неоднократно указы­вали на близость главного героя автору: «Если может быть речь о тождестве автора с тем или иным героем, то, конечно, Сологубу близок Логин или, точнее, Логин эма­нация Сологуба»;[140] «Здесь чувствуется столько личного, сколько ни в одном из позд­нейших произведений этого писателя»;[141] «Логин был для Сологуба реальностью ис­тории, реальностью пережитого»,[142] и т. п. Сологуб отрицал подобные сопоставления («Ведь это же не роман из моей жизни () я не списывал Логина с себя и не взвалил на него своих пороков», оправдывался он, в частности, перед Л. Гуревич),[143] и тем не менее «Тяжелые сны» он писал действительно о себе, о собственном экзистенци­альном ужасе перед жизнью, о своих двоящихся мыслях и поисках истины (и затем развивал эту тему в «Мелком бесе» и «Творимой легенде»).

Автобиографизм еще одна неотъемлемая черта писательской манеры Соло­губа, определившаяся в период работы над «Тяжелыми снами». В ранней редакции текста описание внешности Логина было более пространным и походило на автопорт­рет Федора Кузьмича Тетерникова. Ко времени, когда Сологуб завершил работу над романом, ему исполнилось 30 лет (возраст героя); фамилия Логин косвенно напоми­нает о профессиональных интересах автора: он преподавал преимущественно мате­матику, изучал математическую логику, составлял учебник по геометрии. А. Волын­ский отмечал, что Сологуб «все строит на логике, руля из рук не выпускает», а его ин­теллект всегда стремится «к отчетливости и трезвости».[144] Имя героя (Василий), по-видимому, восходит к имени любимого институтского преподавателя математики и воспитателя В. А. Латышева. Вялые жесты Логина, рассеянный взгляд серых глаз, близорукость, ироническая улыбка, изящество и т. п. черты облика самого Сологу­ба, о которых нередко упоминали мемуаристы.

Автобиографические мотивы прочитываются в рассказе о неудавшейся педаго­гической деятельности Логина: «Когда-то он влагал в учительское дело живую ду­шу, но ему сказали, что он поступает нехорошо: задел неосторожно чьи-то самолю­бия, больные от застоя и безделья, столкнулся с чьими-то окостенелыми мыслями и оказался, или показался, человеком беспокойным, неуживчивым. () Его переве­ли, чтобы прекратить ссоры, в другую гимназию, в наш город, и объявили на язви­тельно-равнодушном канцелярском наречии, что „он переводится для пользы служ­бы“».[145]

В процессе работы над романом автору приходилось освобождать повествова­ние от прямых биографических аналогий. Например, Сологуб убрал из романа важ­ный фрагмент (озаглавленный «Завещание самоубийцы») письмо Логина другу о бессмысленности жизни и желании смерти; текст письма по интонации и лексике на­поминал его собственные ламентации Латышеву 1880-х годов: «Здесь, как и везде в провинции: душно и грязно, скука и сплетни, писал Логин. () Моя деятель­ность давно уже очертела мне: это совсем не то, о чем мечталось. Такое же чиновниче­ство, как и во всякой другой службе, те же удручающие мертвенные обрядности, без­душное отбывание положенных часов».[146]

В рукописи романа имеется план города Крестцы, а отображенные в нем собы­тия большей частью не выдуманы, а пережиты автором. Реальное основание имели: история, связанная с проектом общества взаимопомощи и устройством типографии в Вытегре; конфликт, произошедший у Сологуба в Крестцах с бывшим сокурсником Григорьевым (послужил основой для сюжета с учителем Молиным); скандал с почет­ным попечителем Крестецкого училища Розенбергом (прототип Мотовилова) и т. д.[147]

Бывший сослуживец Сологуба по вытегорской семинарии Николай Иванович Ахутин писал ему 26 октября 1896 года об отношении коллег к «Тяжелым снам»: «По моему указанию познакомились они с Вашим произведением и нашли, что Великие Луки изображены у Вас прекрасно, но среди действующих лиц ни одного знакомого не встретили. Он (один из учителей. М. П.) задыхается от волнения, когда речь за­ходит о „Тяжелых снах“, и больше всего боится того, что иностранцы, прочитавшие Ваш роман, получат совершенно извращенное представление о наших учителях. Он находит, что Вы клевещете на учителей и в изображении общества далеки от исти­ны. () Судя по тем лицам, которые мне знакомы (а ведь их там немало), я считаю Ва­ше произведение верным и мастерским изображением печальной действительности. Но мне хочется думать, что Вы чересчур сгустили краски, что грустная действитель­ность все-таки лучше, чем сотворенная».[148]

Повествуя историю Логина, автор «Тяжелых снов» обращался к личному опыту, стремился отметить основные вехи на пути героя в поисках истины, общие для людей его поколения. Этими вехами, очевидно, были теория общественного прогресса, народное благо, наука, разум, красота, вера в Бога.[149] Все эти ценности последова­тельно нивелируются в романе или подвергаются сомнению. Тему духовных исканий русского интеллигента, но в форме перверсии и карикатуры, Сологуб продолжил за­тем в «Мелком бесе» («ведь и Передонов стремился к истине»).[150]

Более всего автобиографический подтекст «Тяжелых снов» прослеживается в чертах внутреннего сходства героя и его создателя: в единстве их мыслей («Мы поте­ряли старые рецепты жизни, и не нашли новых», сетует Логин), чувств («На мне отяготела жизнь»), сомнений («видит две истины разом»). Лирический герой Сологу­ба 1890-х годов все тот же Логин-Тетерников. «Он давно сравнивал свою душу с зыбкими качелями», писал А. Горнфельд, и «об этих колебаниях своей психики, о тоске и порывах своей поздней молодости» рассказал в «Тяжелых снах»; «он был дей­ствительно декадент, упадочник, дух больной и напряженно-противоречивый»; в Со­логубе «русское декадентство находило себя, свое подлинное лицо, свое оправдание».[151]
3

Автобиографический пафос и лирический дар Сологуба (к 1892 году он напи­сал несколько сотен стихотворений) во многом предопределили художественную структуру «Тяжелых снов» (и затем «Мелкого беса»). По своей сути это роман «одного героя»: внутренняя реальность переживаний Логина и Передонова поглощает быто­вую реальность предметного мира, которую мы воспринимаем преимущественно их глазами, сквозь их душевное состояние. «На роман г. Сологуба следует смотреть как на субъективное излияние автора, как на его лирический дневник; с этой стороны в нем откроется своеобразно-искреннее содержание: он представляет как бы иллюстра­цию стихов того же г. Ф. Сологуба»;[152] «Логин автопортрет Сологуба: таким, по крайней мере, он представляется нам по своим лирическим произведениям»;[153] «Как в Лире каждый дюйм король, так в Сологубе каждая строка, каждое слово Соло­губ»,[154] констатировали критики.

Изображение действительности как «функции души» черта психологическо­го повествования (например, «„Записок из подполья“ Достоевского», «Записок сума­сшедшего» Гоголя, имевших для Сологуба статус текстов-мифов), а также характер­ная примета нового европейского романа: не случайно «Тяжелые сны» называли под­ражанием «дурным французским и немецким образцам»[155] или «декадентским бре­дом, перепутанным с грубым, преувеличенным и пессимистическим натурализмом».[156]

В середине 1890-х годов Сологуб имел отнюдь не поверхностное представле­ние о творчестве писателей-модернистов благодаря сближению с литераторами из круга «Северного Вестника», прежде всего с Н. М. Минским, Л. Н. Вилькиной, 3. А. Венгеровой большими знатоками и пропагандистами современной европейской литературы, а также с молодыми петербургскими поэтами-декадентами Вл. Гиппи­усом и Ал. Добролюбовым (он читал Эдгара По и Бодлера, Ибсена и Метерлинка, Ос­кара Уайльда, «тосковал в трех измерениях», «безжалостно вводил в свою кровь яды», «курил и ел опий, курил гашиш», «стремился пересадить на русскую почву француз­ский „магизм“ и „демонизм“ в стиле Гюисманса, Сара Пеладана и прочих ()»).[157]

В частности, в индивидуальных поисках Сологуба в области прозы прослежива­ется немало общего с творчеством родоначальника «декадентского романа», одного из признанных лидеров модернизма Жориса-Карла Гюисманса (1848–1907). Для художественной манеры обоих писателей свойственны отвращение от изнанки жиз­ни, сочетание самой грубой реальности с необузданной фантазией, актуализация определенного психологического типа «пороговой личности», со всеми нюансами ее сознательной и подсознательной жизни, автобиографизм,[158] «как Сологуб, так и Гюисманс являлись живым воплощением идей и духа декадентства каждый в сво­ей стране».[159]

Ученик Э. Золя и участник «меданских вечеров», Гюисманс разошелся с осново­положником «экспериментального метода» в 1884 году после выхода в свет «Наобо­рот» («А rebours», 1884; в рус. пер. 1906); роман, по признанию автора, вывел его «из бессмысленной духоты натурализма и дал насладиться глотком чистого воздуха». Первые же произведения Гюисманса, написанные в стилистике натурализма: «Сест­ры Ватар» («Les soeurs Vatard», 1879); «Марта. История погибшей» («Marthe, histoire d’une fille», 1880); «Семейные узы» («Еп menage», 1884) могут служить образцами «человеческих документов», в духе литературных идеалов Золя. Впоследствии Гю­исманс не раз повторял, что натурализм, «оказав литературе неоценимую услугу и по­местив реальных людей в реальную среду», был обречен «топтаться на месте».[160]

Роман «Бездна» («La-bas», 1891; в рус. пер. «Там, внизу» 1907) начинается фи­липпикой писателя Дюрталя (герой наделен автобиографическими чертами), обра­щенной к Э. Золя: «я ставлю натурализму в вину не его тяжелый и грубый стиль, но низменность его идей. () Когда надо объяснить зарождение страсти, исследовать рану, вылечить самую доброкачественную язву он все сводит к склонностям и ин­стинктам. Половое влечение и припадки безумий вот единственные предраспола­гающие моменты. () Он хочет душевные страдания, как грыжу, лечить банда­жем, и только»;[161] вслед за тем Дюрталь заявляет: «надо сохранить документаль­ную правдивость, точность деталей, нервный и красочный язык реализма, но в то же время углубиться в жизнь души и не пытаться объяснить тайну болезнями чувств. Ес­ли бы это было возможно, роман должен бы сам собой распадаться на две крепко спа­янные или верней сплавленные части, как в жизни сливаются душа и тело, и за­ниматься их взаимодействием, их столкновениями, их соглашением. Одним словом, надо идти по пути, так отчетливо намеченному Золя, но при этом проложить парал­лельно ему иной, воздушный путь, достичь внепространственного и вневременного, создать, словом, спиритуалистический натурализм. Но никто сейчас этим не занят. К подобной концепции близок разве один Достоевский. Да и этот проникновенный рус­ский скорее христианский социалист, чем великий реалист».[162]

Общее литературное прошлое и близкий тип художественного сознания Соло­губа и Гюисманса предопределили их «избирательное сродство» и путь в литературе. Свою задачу Сологуб видел не в преодолении традиции, а в снятии ограничений, ко­торые его принципиально не устраивали в реалистическом искусстве и «эксперимен­тальном методе»: «Не случайно возникло декадентство вслед за крайностями натура­листического) романа, и было оно не реакцией, а лишь естественным следствием это­го направления. Психологич(еские) ошибки натур(алистического) ром(ана) теперь яс­ны для всех, и всякое новое лит(ературное) поколение должно было их отбросить. Но развитием истин(ных) принц(ипов) натур(ализма) явилось декадентство»; «Реал(изм) и дек(адентство) плоды духа созревшего и искусившего в опыте жизни. Поэтому как классицизм и романтизм отличаются непосредственною силою образа, так реал(изм) и дек(адентство) сильны познанием истинных законов психологич (еского) дей­ствия и почти научною точностью своих приемов».[163]

В статье «Не постыдно ли быть декадентом» Сологуб постулировал: «Декадент­ство, уже ясное в своей идее, еще не раскрыло себя с совершенною полнотою. Оно еще не достигло расцвета. До сих пор оно представляет только ряд психологических (иногда психопатологических) опытов. Но для меня несомненно, что это презирае­мое, осмеиваемое и даже уже преждевременно отпетое декадентство есть наилуч­шее, быть может единственное, орудие сознательного символизма. Обращаясь к внутреннему сознанию человека, употребляя слова лишь в качестве психологиче­ских реактивов, так называемое декадентство одно только дает возможность словес­ными формами указать на непознаваемое, пробуждать в душе таинственные и глубо­кие волнения () Будущее же в литературе принадлежит тому гению, который не убоится уничижительной клички декадента и с побеждающей художественной силой сочетает символическое мировоззрение с декадентскими формами».[164] Пафос этого по-своему «программного» высказывания совпадает с размышлениями автора «Без­дны» о путях преодоления натурализма и будущем литературы.[165]

Вполне очевидно, что в 1890-е годы в сознании Сологуба такие явления, как декадентство и натурализм, еще не имели четких границ, декадентство соединялось с натурализмом как его естественное продолжение и развитие по направлению усложнения художественной и научной задачи (исследование жизни подсознания); символизму отводилась роль способа или средства обозначения непознаваемого («тайны»), а будущий гений, таким образом, виделся им как натуралист («золаист») с мировоззрением символиста. Этим эстетическим представлениям в полной мере отве­чала ранняя проза писателя «Тяжелые сны» и рассказы 1890-х годов, собранные в книги «Тени. Рассказы и стихи» (СПб., 1896) и «Жало смерти» (М., 1904), непосред­ственно связанные с творческой историей романа «Мелкий бес».
4

«Метод бесконечное варьирование тем и мотивов», провозгласил Сологуб[166] и никогда не отступал от этого принципа в своем многообразном творчестве. Каж­дому из его романов сопутствовали сочинения в стихах и в прозе, в которых он форму­лировал те или иные художественные идеи и искал способы их выражения. «Мелко­му бесу» предшествовали и параллельно создавались многочисленные поэтические тексты, в которых сложился образ лирического героя (Логина Передонова Соло­губа),[167] и рассказы: «Тени» (1894; позднейшее заглавие: «Свет и тени»), «Красо­та» (1898), «Баранчик» (1899). В каждом из этих произведений содержатся элементы художественной аналогии с текстом романа в образной системе, структуре, стили­стических приемах или же на уровне интерпретации темы. В менее очевидной фор­ме эти аналогии обнаруживаются также в рассказах «Червяк» (1894), «Утеше­ние» (1899), «Жало смерти» (1902), «Милый Паж» (1902).

Рассказ «Красота» (вариант «рутиловской» сюжетной линии романа) апеллиру­ет к эстетизму и эллинизму Оскара Уайльда и одновременно к воспринятому симво­листами от Достоевского и Вл. Соловьева представлению о Красоте глубинной сущ­ности мира, его абсолютной ценности и преображающей силе бытия («Красота вот цель жизни», восклицает героиня рассказа).[168] Впервые у Сологуба эта тема про­звучала в стихотворении «Где ты делась, несказанная» (1887) и в «Тяжелых снах» (в главе тридцать шестой). В рассказе «Красота» и в романе «Мелкий бес» она претерпевает изменения окрашивается глубоким авторским скепсисом.

Тексты имеют множественные коннотации. Героине рассказа символично дано имя спартанской красавицы, рожденной, по преданию, Ледой и Зевсом. Мать Елены «была прекрасна, как богини древнего мира. () Ее лицо было как бы обвеяно груст­ными мечтами о чем-то навеки забытом и недостижимом».[169]

Елена исповедует античный культ красоты, ее томит тоска по «святой плоти». Целыми днями она наслаждается созерцанием своего обнаженного тела, которое представляется ей совершенным; обычному платью предпочитает тунику; ее обостренная чувственность подчеркнута описаниями разнообразных изысканных аро­матов. Подобно Елене, Людмила Рутилова (героиня романа) восхищается телесной красотой, она любуется наготой Саши, называет его «отроком богоравным», то есть Аполлоном или Дионисом (традиционно бог покровитель искусств изображался прекрасным отроком или юношей; именно такое изображение украшало кабинет Ге­оргия Триродова в романе «Творимая легенда»; Дионис также чаще всего изображал­ся отроком; дионисийская роль Саши закреплена в сюжете: он вносит в жизнь города оргиастическое начало; окруженный менадами сестрами Рутиловыми, Саша участвует в вакханалии маскараде, во время которого, подобно Дионису, «растер­зан» и «воскрешен»).[170]

Людмила также томится по недостижимому идеалу: «Язычница я, грешница, мне бы в древних Афинах родиться Люблю цветы, духи, яркие одежды, голое тело».[171]

В размышлениях о красоте Елена и Людмила повторяют друг друга: «Разве можно любить людей? () Они не понимают красоты. О красоте у них пошлые мыс­ли, такие пошлые, что становится стыдно, что родилась на этой земле»[172] («Красота»); «Как глупо, что мальчишки не ходят обнаженными! () Точно стыдно иметь тело, думала Людмила, что даже мальчишки прячут его»; «Сколько прелести в мире. () Люди закрывают от себя столько красоты, зачем?»[173] («Мелкий бес»).

На преемственность образов указывают также фетишизм и нарочитый эсте­тизм в описаниях обстановки: «Елена любила быть одна среди прекрасных вещей в своих комнатах, в убранстве которых преобладал белый цвет, в воздухе носились лег­кие и слабые благоухания. () Еленины одежды пахли розами и фиалками, драпи­ровки белыми акациями; цветущие гиацинты разливали свои сладкие и томные запахи»;[174] ср.: «В Людмилиной горнице было просторно, весело и светло (). Пахло сладко. Все вещи стояли нарядные и светлые. Стулья и кресла были обиты золоти­сто-желтою тканью с белым, едва различимым узором. Виднелись разнообразные скляночки с духами, с душистыми водами, баночки, коробочки, веера».[175]

Повествование и в рассказе, и в романе развивается по единому плану: Елена и Людмила создают свой мир, изолированный от внешнего враждебного и деструк­тивного; действие совершается при закрытых на ключ дверях и при опущенных што­рах (так поступает и Дез Эссент, герой романа Гюисманса «Наоборот»).

В этом сотворенном «ароматизированном» фетишистском раю, якобы закрытом от обывательской пошлости, существует единственный закон служение красоте «святой плоти». Однако провозглашенный идеал остается лишь грезой: «Построить жизнь по идеалам добра и красоты! С этими людьми и с этим телом! Невозможно! Как замкнуться от людской пошлости, как уберечься от людей!», в отчаянии дума­ла Елена, принимая решение уйти из жизни;[176] ср.: «В нашем веке надлежит красо­те быть попранной и поруганной»[177] («Мелкий бес»).

Рассказ-притча «Баранчик» предвосхищает центральную сюжетную линию «Мелкого беса». Сюжет рассказа восходит к реальному событию, случившемуся в кре­стьянской семье, во время голода 1895 года в Орловской губернии: пятилетняя девоч­ка, наблюдавшая за тем, как отец резал барана, предложила затем младшему бра­тишке поиграть «в баранчика» и «полоснула несчастного мальчугана по горлу», по­сле чего он умер.[178] Сообщение о трагедии, произошедшей в деревне Хотимирицы, было напечатано в газетах (среди подготовительных материалов Сологуба сохрани­лась газетная вырезка с репортерским отчетом).[179]

Тема «Баранчика» соотносится с темой жертвоприношения в «Мелком бесе». На протяжении всего повествования Володин сравнивается с бараном, он погибает тою же смертью, что и Сенька в «Баранчике». Среди возможных орудий замышленно­го убийства в романе упоминается топор (в «Тяжелых снах» Логин убивает Мотовило­ва топором), однако Передонов выбрал шведский нож, которым и полоснул Володи­на по горлу. Вследствие этой замены происходит смена литературного контекста. То­пор атрибут убийства, вводящий повествование в контекст классической прозы со­циально-философской проблематики (топор Раскольникова или Пугачева); нож ат­рибут ритуального убийства (жертвоприношения) вводит его в контекст неомифо­логических текстов символистов, в котором Передонов предстает и палачом и жерт­вой одновременно.

Более сложные коннотации текстов можно проследить на ономастическом уровне. Действие в рассказе приурочено к дню пророка Илии, хотя в реальности про­исходило под Рождество. Празднование дня пророка Илии (покровителя домашних животных телят, баранов и козлят) складывалось из соединения христианской тра­диции с языческой (с культом Перуна, за которым закрепилось представление о жерт­воприношении). В Ильин день приготовленное в жертву животное приводили к церк­ви, где его освящали, а затем закалывали и вместе ели (совершали братчину, или мольбу коллективную трапезу).[180] Заклание барана в христианский праздник име­ло языческую мотивировку.

В «Мелком бесе» богослужения происходят в церкви в честь святого Илии, и, хо­тя именно эта деталь упоминается в экспозиции лишь косвенно, она, несомненно, имеет символическое значение и отвечает авторскому замыслу: повествование начи­нается фразой: «После праздничной обедни прихожане расходились по домам», а за­канчивается сценой убийства Володина «бараньего царя» во время «трапезы». При­мечательно, что именно в день пророка Илии Передонов не был в церкви, в чем ви­нится перед городским головой, это обстоятельство указывает на «бессознательный выбор Передоновым языческого варианта мифа».[181]

Одним из источников «Баранчика», возможно, послужила народная легенда «Ангел» (приведена в собрании А. Н. Афанасьева «Народные русские сказки и леген­ды»).[182] В народной легенде Бог изгоняет из рая непослушного Ангела, отказавшего­ся принести на небо душу женщины, только что родившей двух младенцев. Добрый Ангел не хочет наказать детей, которые погибнут без матери. Согласно народному представлению, жизнь на земле лучше, чем на небе. Взгляд Сологуба прямо противо­положен, в духе характерного для его творчества «некрологического утопизма»:[183] жизнь на земле страшна, и смерть лучше жизни. Равнодушные к земной жизни анге­лы не заступились за Аниску и Сеньку и позволили им погибнуть, а затем «пролива­ли они слезы» перед Господом, чтобы он не отдал детские души «врагу».

Своеобразной подготовкой к «Мелкому бесу» явились также рассказы Сологуба 1890-х годов о «маленьких и невинных» о детях, утративших душевное равнове­сие, страдающих навязчивыми идеями (его герои «уже в детстве сходят с ума или кон­чают жизнь самоубийством, чтобы только не жить», не без сарказма отметил А. Скабичевский).[184] В перспективе создания образа безумца Передонова рассказы «Червяк», «Тени», «Утешение» и некоторые другие были вехами в освоении писате­лем психоаналитической проблематики.

Рассказ «Тени» повествует о тяжелом психическом расстройстве гимназиста Во­лоди. Впечатлительный, нервный, болезненный ребенок (Сологуб многократно ука­зывает на бледность его лица) угнетен материнской опекой и страдает от недостатка свободы. Случайно прочтенная Володей брошюра (пособие для игры в тени на осве­щенной стене) становится для него источником неконтролируемых эмоций. Мать об­наружила эту тщательно скрываемую забаву и попыталась бороться с болезненным увлечением Володи. Неусыпный материнский надзор способствовал развитию у него подавленной страсти, параноического бреда. Володя сходит с ума, вслед за ним ли­шается рассудка мать, также поглощенная игрой в «тени».

В изложении Сологуба (и в свете «экспериментального метода») исход этой ма­ловероятной истории выглядит, однако, вполне мотивированным, а заболевание мальчика закономерным. «Большой мечтатель» Володя находится в состоянии де­прессии. События разворачиваются поздней осенью. Он видит мир «тоскливым», «скучным», «скорбным», «надоедливым». В тексте содержатся также намеки на дур­ную наследственность и признаки «вырождения» (по Ломброзо и Нордау): «Володина голова слегка несимметрична: одно ухо выше другого, подбородок немного отклонен в сторону (как у матери), его отец был человек „слабовольный“, с бессмысленными по­рываниями куда-то, то восторженно, то мистически настроенный (), пивший запоем последние годы жизни. Он был молод, когда умер».[185] Признаки психического рас­стройства героя воспроизведены Сологубом почти с медицинской точностью.

Тоска, подавленность, ощущение враждебности мира, страх перед ним чув­ства, в одинаковой мере свойственные и маленькому гимназисту Володе Ловлеву, и учителю Передонову: «Угрюмые фигуры людей двигались под туманною дымкою, как зловещие неприветливые тени. () Городовой посмотрел на Володю враждебно. Во­рона на низкой крыше пророчила Володе печаль. Но печаль была уже в сердце, ему грустно было видеть, как все враждебно ему. Собачонка с облезлою шерстью за­тявкала на него из подворотни, и Володя почувствовал странную обиду. () боязнь теснилась в его груди и оттягивала вниз обессилевшие руки»;[186] ср.: «А на земле, в этом темном и враждебном городе, все люди встречались злые, насмешливые. Все сме­шивалось в общем недоброжелательстве к Передонову, собаки хохотали над ним, лю­ди облаивали его».

И одним, и другим на пути к безумию движет навязчивая идея: Володя стре­мится обрести подлинную свободу в инобытии среди «теней» (они воплощают для него скрытую реальность мира); Передонов вожделеет получить инспекторское ме­сто, чтобы насладиться властью (для него синоним свободы). «Блаженное безумие» Во­лоди, таким образом, оказывается психологически соположенным мрачному безумию Передонова.

Примечательно, что именно рассказ «Тени» принес Сологубу известность и при­знание в кругу символистов («произвел тогда ошеломляющее впечатление на всех»).[187] В декабре 1894 года по прочтении «Теней» Н. Минский сообщал Л. Гуревич: «„Те­ни“ Сологуба произвели на меня сильнейшее впечатление. У него не только боль­шой талант, но своеобразный взгляд на жизнь. Из него выйдет русский Эдгар Поэ, только бы не заленился. () Если будут какие-либо отзывы о Сологубе, сообщите мне. Меня крайне интересует его литературная карьера».[188]

В марте 1895 года он писал Сологубу: «Все больше убеждаюсь в том, что Вы призваны для большого дела. Главное продолжайте, как начали, творите не по­вне, а повнутри, давайте себя самого, никого не слушайте и не слушайтесь».

Рассказом восхищалась 3. Гиппиус, в декабре 1894 года она писала Сологубу: «Позвольте мне смиренно принести вам благодарность и высказать мое благоговение перед человеком, который сумел написать истинно прекрасную вещь „Тени“. () В религию теней я обратила и мужа».[189]

Имплицитно связанный с традицией натурализма, рассказ с успехом прочиты­вался в контексте новой прозы в качестве символической иллюстрации к размыш­лению Ницше о «блаженном безумии», как философская миниатюра о возможностях и границах познания мира[190] и т. п.

Повествуя об одиночестве героев, автор «Теней» имел в виду не один лишь жиз­ненный факт вдовство матери Володи (отец рано умер, вероятно оттого, что много пил, вполне реалистическое объяснение), но прежде всего их метафизическое оди­ночество, оставленность Отцом Небесным синоним слепоты и безумия: герои не мо­гут выбрать между светом и тенью, истинным бытием и мнимым, добром и злом и по­тому теряют рассудок. Сологуб вышел за рамки психологического дискурса и вывел тему на метафизический уровень, попытался соединить рациональное и иррацио­нальное знание о человеке и мире. Свободная соотнесенность текста с различными понятийными уровнями и различными литературными контекстами характерная особенность прозы Сологуба, наиболее ярко сказавшаяся в «Мелком бесе».

С темой богооставленности и экзистенциального одиночества у Сологуба проч­но слиты богоборческие мотивы. Герои его рассказов нередко решают онтологиче­скую проблему бунтом и своеволием (Сережа в рассказе «К звездам», Саша в «Земле земное», Елена в «Красоте», Коля и Ваня в «Жале смерти» и др.). В «Мелком бесе» ав­тор называет Передонова то демоном, то Каином, оба имени функционально за­креплены в сюжете.

С точки зрения названной тематической соотнесенности с романом, особый ин­терес представляет завершенная автором в 1902 году повесть «Жало смерти» из одно­именного сборника. Ее заглавие восходит к словам апостола Павла («Жало смерти грех, а сила греха закон»; Кор. 15:56), а сюжет представляет собой двойную рецеп­цию евангельской притчи об искушении Христа в пустыне дьяволом и ветхозавет­ной истории Каина. Отсылки к мифологическим первособытиям и первогероям про­ецируются в сюжетно-образную реальность и по-своему освещают историю самоубий­ства Коли и Вани.

Образ Вани откровенно бесоподобен (бесовиден): его внешность безобразна, он порочен, зол, одинок, не знает любви. Каждая черта его облика напоминает, что он искуситель, дух зла: его лицо постоянно искажается гримасами, он по-русалочьи хохочет, взгляд его пустых и дерзких глаз парализует волю и способен вызвать бо­лезнь; отец его был «свинья», иронически замечает автор, отсылая читателя к еван­гельской притче об изгнании бесов в стадо свиней. Ваня мечтает погубить Колю, склоняет его к курению, пьянству, онанизму, затем соблазняет «другой» жизнью, «тем» светом, внушает ему, что «здесь» нет ничего истинного, все приснилось, и нако­нец, лишает его последней опоры веры в Бога («Ну вот, если Он тебя спасти хочет, пусть эти камни в торбочке сделает хлебом»). Сцена самоубийства детей символиче­ски разворачивается у обрыва на краю «бездны».

В ранней прозе Сологуба «Жало смерти» наиболее яркий образец «неомифо­логического» текста, с отчетливой мифопоэтической структурой.[191] Особое значение в повести имеют отсылки к «Братьям Карамазовым»; посредством скрытого цитирова­ния классического произведения создаются новые смыслы авторского текста.

По мнению Линды Иваниц, обращение к библейским сюжетам и образам чаще всего сопряжено у Сологуба с полемикой по вопросам веры с Достоевским.[192] Послед­ний разговор мальчиков в «Жале смерти», перед их самоубийством, содержит двой­ную перекличку с «Братьями Карамазовыми» с «Легендой о Великом Инквизито­ре» и одновременно с эпизодом, в котором Алеша провозглашает жизнь и любовь к жизни высшей ценностью, предлагает Ивану полюбить жизнь сильнее, чем ее смысл.[193]

В рассказе Сологуба высшей ценностью провозглашается смерть (этот же смысл подразумевается в «Мелком бесе», так как вся жизнь «передоновщина»).

Одним из литературных источников «Жала смерти» явился рассказ М. Е. Сал­тыкова-Щедрина «Миша и Ваня» (1863) из цикла «Невинные рассказы» о крепост­ных мальчиках, зарезавшихся ночью в овраге. Дети-мученики уходят из жизни, спа­саясь от жестокости помещицы; при этом они свято верят во всемогущего милосердно­го Бога, ожидающего их в раю.

В полемической повести Сологуба протест против социального зла отсутствует, его замещает конфликт «отцов» и «детей», осмысленный в метафизическом ключе как противостояние Творца и творения (с точки зрения писателя, вопрос о социаль­ной гармонии не имеет никакого значения в мире, оставленном Богом). Повествова­ние разворачивается в соответствии с основной авторской концепцией 1890–1900-х годов: «Ангелы сны видят страшные, вот и вся наша жизнь» (рассказ «Утешение»).[194]

В подавляющем большинстве рассказы Сологуба 1890-х годов построены по единой схеме. Как правило, за основу писатель брал реальный сюжет, нередко восхо­дивший к конкретному жизненному факту или событию (как, например, в «Баранчи­ке» или в «Червяке»), изложенному в реалистической манере, с правдивыми психоло­гическими мотивировками поведения персонажей. Социальный детерминизм при этом не отменялся, но и не был условием повествования. События осмыслялись в све­те онтологического диптиха о Творце и творении или же панэстетической утопии, часто с полемической установкой по отношению к текстам классической русской про­зы.

Характерная для Сологуба форма художественного мышления (скептицизм) программировала относительно устойчивый тип композиции его произведений: на­личие в них диалогической пары героев (Коля и Ваня) или антиномических парных образов (свет и тени); она же предопределяла коллизии и сюжетное движение. Этот же способ структурирования текста использован в «Мелком бесе» (Людмила Рутилова и Передонов).

В каждой из книг 1890–1900-х годов «Тяжелых снах», «Тенях», «Жале смер­ти» преобладали устойчивый аннигилирующий жизненные начала пафос и «беско­нечно мрачный колорит письма».[195]

Вместе с героями Сологуба в русскую литературу вошла новая эмоциональная индивидуальность («злой и порочный» герой, больные или замученные дети). Свой­ственное русской литературе внимание к нравственным проблемам, к душе человека и ее «безднам» в сочинениях писателя было восполнено интересом к таинственной жизни подсознания. В этом заключалось художественное открытие Сологуба, воспри­нятое им как собственный путь в литературе, на котором он почувствовал себя неза­висимым от «школ», в рамках которых преимущественно развивалось его мастерство.
II. История художественного замысла романа «Мелкий бес»
Первогерои и Первособытия


«Я имел достаточно натуры вокруг себя»
Ф. Сологуб


«Мелкий бес», «многие образы которого взяты с натуры»,[196] был задуман писа­телем в годы службы в Великих Луках. К работе над рукописью Сологуб приступил в 1892 году. Таким образом, за несколько лет до написания первых страниц романа он обдумывал его содержание. В 1912 году в интервью с А. А. Измайловым Сологуб рас­сказывал читателям «Биржевых ведомостей»: «Не отрицаю, я отталкивался от живых впечатлений жизни и иногда писал с натуры. Педагогический мир в „Мелком бесе“ не выдуман из головы. По крайней мере, для Передонова и для Варвары у меня бы­ли оригиналы, даже самая история с письмом подлинная житейская история, и так же, как в романе, Передонов в жизни тоже кончил сумасшествием. Для многих других подобных персонажей, для Володина и др., я тоже имел подлинники. Исто­рия гимназиста Сашеньки, принятого за переодетую девочку, более далека от ви­денного мною лично, однако, о таких превращениях мне приходилось слышать не раз».[197]

Комментарии Сологуба к сюжету «Мелкого беса» имеют документальные под­тверждения. В Великолукском филиале Псковского областного архива сохранились сведения о лицах, явившихся прототипами главных персонажей романа;[198] они поз­воляют в общих чертах восстановить конкретные события, послужившие источником авторского замысла.

В основу повествования легло жизнеописание учителя русского языка и словес­ности реального училища дворянина Ивана Ивановича Страхова (1853–1898), окон­чившего курс историко-филологического факультета Петербургского университета и с 1882 года служившего в Великих Луках. В августе 1887 года он женился на своей бывшей сожительнице, которую выдавал за сестру, дворянке Софье Абрамовне Сафронович; согласно метрической записи, жениху было 34 года, невесте 35 лет, од­ним из поручителей был Петр Иванович Портнаго, учитель столярного дела в ремес­ленных классах.

Содержание документов выписок из протокола педагогического совета учи­лища за 1887 год, донесений директора управляющему Петербургским учебным округом о профессиональной непригодности Страхова, переписка директора с вра­чом Рыбинским не оставляет сомнений в том, что Сологуб, служивший в то время в городском училище, знал в деталях историю Страхова. Он продолжал интересовать­ся его судьбой и после отъезда из Великих Лук: в 1889 году его перевели в Вытегор­скую учительскую семинарию, а Страхов не оставлял службы вплоть до 1895 года; бо­лее того, сам факт его психического расстройства был официально подтвержден меди­цинским заключением только в 1895 году. Между тем в тексте романа содержатся яв­ные отсылки к документам училища за 1890 и 1895 годы, отдельные страницы «Мел­кого беса» непосредственно восходят к донесениям директора или врача о «странно­стях» в поведении Страхова: «К сожалению, личность преподавателя русского языка Ивана Ивановича Страхова такова, что маломальских результатов не достигается. Он сам хорошо прочесть не может, не делает разбора ученических сочинений, а ограничивается постановкой дурного балла и считает свою задачу выполнен­ной» (ср.: «вы в других тетрадках ошибок по пяти прозевали, а у меня все подчерк­нули и поставили два, а у меня лучше было написано», гл. VI; «Поступали и жало­бы. Начала Адаменко: она принесла директору тетрадь ее брата с единицею за хоро­шо исполненную работу», гл. XIX); «Затем самое его обращение с учениками на­столько грубое и вошло в привычку, что он даже не стесняется выражениями Я дол­жен был ему на заседании педагогического совета предложить обращаться с учени­ками вежливее, начав хотя бы с того, что говорить им „Вы“, а не „ты“» (ср.: «Передонов говорил иногда „ты“ гимназистам не из дворян; дворянам же он всегда говорил „вы“; „находили Передонова грубым, глупым и несправедливым“», гл. VII).

Страхов «записывает тщательно всякие пустяки и грозит ими доносами, вообра­жает себя служащим в 3-ем отделении, а на вопрос, почему он так поступает, отвеча­ет, что он этим спасет себя и других от каких-то козней и опасностей» (доносительство в целях предотвращения мнимых козней основная тема визитов Передонова к вли­ятельным лицам города городскому голове Скучаеву, прокурору Авиновицкому, предводителю дворянства Вериге, председателю земской управы Кириллову, исправ­нику Миньчукову, гл. VIII–XI; к директору гимназии Хрипачу, гл. XIII; к жандарм­скому офицеру Рубовскому, гл. XXV). «В последнее время у него, видимо, развивается мания знакомства с высокопоставленными лицами» (соответствует в романе мотиву мифической протекции со стороны княгини Волчанской).

Можно предположить, что в 1890-е годы Сологуб получал из Великих Лук по­дробные отчеты о деле или даже выписки из документов от кого-либо из сослуживцев Страхова, или же что более вероятно узнал окончание заинтересовавшей его ис­тории от В. А. Латышева, имевшего непосредственное отношение к Управлению Санкт-Петербургским учебным округом: Сологуб систематически встречался с Латы­шевым по долгу службы и в дружеской обстановке.[199]

Согласно воспоминаниям классного наставника великолукского реального учи­лища Федора Ниловича Хлебникова, не только Передонов, Варвара и Володин, но и другие персонажи «Мелкого беса» имели свои прототипы: брат и сестры Рутиловы семья Пульхеровых; Грушина Прасковья Владимировна Дмитриева; лицо, которо­му Володин предложил снять фуражку в классе, предводитель дворянства поме­щик Николай Семенович Брянчанинов.[200]

Таким образом, в замысле основной сюжетной линии «Мелкого беса» Сологуб отталкивался от реальных лиц и событий. Документально подтвержденных соответ­ствий не имеют только два эпизода: убийство Володина (в действительности Страхов не убивал своего собутыльника Портнаго), а также история Саши Пыльникова.

В интервью для «Биржевых ведомостей» писатель заметил, что история Саши, принятого за переодетую девочку, далека от виденного им лично, но о таких превра­щениях ему приходилось слышать не раз. В «Канве к биографии» имеется запись: «меня считают переодетой девочкой»; из ее продолжения («Споры из-за Засулич и пр. Бурные сцены. Розги дома и в дворницкой») следует, что в то время в год поку­шения Засулич на Трепова (январь 1878), автору было 15 лет (возраст Саши).[201]

Аналогичное свидетельство приведено в воспоминаниях И. И. Попова, соучени­ка Сологуба по городскому училищу и институту: «Это был красивый мальчик, всегда чисто и изящно одетый, с вьющимися белокурыми кудрями, в бархатной курточке с белым широким воротником. Федя Тетерников учился хорошо. Он не принимал уча­стия в наших драках и шалостях, был застенчив, часто краснел, и мы звали его „дев­чонкой“».[202]

История Саши Пыльникова, однако, не исчерпывается эпизодами переодева­ния или болезненными подозрениями Передонова и Грушиной. Прежде всего это рассказ о первой любви. Повествуя историю влюбленного гимназиста, чрезвычайно типичную, Сологуб не нуждался в «натуре», ему было вовсе не обязательно исповедо­вать кого-либо из своих воспитанников. Вместе с тем пренебрегать вероятностью его знакомства с подростком, послужившим прототипом Саши, не следует.

В октябре 1909 года один из бывших учеников Сологуба, сотрудник «Бирже­вых ведомостей», Н. Линдбаад, писал ему: «Неужели в бытность инспектором Андре­евск(ого) городск(ого) уч(илища) Вы знали этого Сашу Пыльникова, до того много об­щего было в частных эпизодах жизни одного из Ваших питомцев с тем, что Вы писа­ли. С другой стороны, вспоминая училищную жизнь, я приходил к выводу, что никто из учеников, кажется, не поверял Вам своих тайн. Между тем, говоря об общей кар­тине правдивости детства Саши П(ыльникова), меня удивила та фотографически точ­ная картина о внутренней жизни мальчика, которая протекала у Вас перед глаза­ми Но я чувствую, что не стоит отвлекаться в сторону, чтобы Вы не составили худого мнения о сотрудниках „Биржевых ведомостеи“».

Возможно, автору романа была неведома «двойная» жизнь одного из его петер­бургских воспитанников, а прототипом юного травести, если он в действительности су­ществовал, мог оказаться также любой великолукский или вытегорский подросток. В данном случае примечательно совпадение: отсутствие каких-либо упоминаний о «Са­ше» в «страховском» сюжете (в воспоминаниях Хлебникова и в документах великолук­ского архива) с одной стороны, и с другой имевшая место история Линдбаада, от­стоявшая от великолукской, однако, на несколько лет (место учителя-инспектора Ан­дреевского городского училища Сологуб получил в 1899 году).[203]

История Страхова, с которым автор «Мелкого беса» был лично знаком (его имя однажды встречается в бумагах Сологуба;[204] об этом знакомстве сообщает также, со слов писателя, Анненский-Кривич),[205] послужила непосредственным импульсом к за­мыслу романа. В 1880-е годы Сологуб как последователь «экспериментального мето­да» наблюдал и коллекционировал «натуру». Возможно, по этой причине его внима­ние привлекла личность великолукского безумца. Первоначально «Мелкий бес» был задуман как роман о женитьбе и помешательстве Страхова, и Сологуб, имевший в се­редине 1880-х годов непраздный интерес к психологии и психиатрии, знакомый с трактовками человеческого поведения в духе Ч. Ломброзо и Р. Крафт-Эбинга, с теори­ей среды Ип. Тэна, мог бы вполне справиться с таким конкретным творческим зада­нием в рамках натуралистического романа.

Однако этот предварительный замысел в процессе развития и постепенного во­площения трансформировался в сторону отвлечения от конкретных лиц и событий, а социально-обличительный роман о жертве удушливого провинциального быта пре­творился в текст-миф о современной жизни и смысле человеческого бытия («Мы, со­временники, с трудом можем оценить масштаб этого изумительного романа, писал Г. Чулков, где идиот Передонов вырастает до всемирного безумия „передонов­щины“»).[206]

«Мелкий бес» не жизнеописание учителя из русского захолустья («человече­ский документ»), и Передонов не «слепок с натуры», а художественный образ широ­кого обобщающего плана.[207] Произведение создавалось на конкретном историче­ском фоне и впитало в себя самые разнообразные импульсы общественной жизни.

« Что такое Передонов? спрашивали у Сологуба. Исчадие первобытного хаоса, выродок демонического начала, „ночной души“ мира, нечто стихийное, род­ственное некоторым душам, анатомированным Достоевским? Или проще, продукт среды, отзвуки татарщины, порождение режима, социальных условий, низкой степе­ни культуры?».

На вопрос интервьюера Сологуб отвечал: «Над „Мелким бесом“ я работал де­сять лет подряд. Работая так долго над одним произведением, очевидно, нельзя удо­влетвориться отражением одной какой-нибудь стороны, проведением какой-нибудь частной черты, а дано все, что я видел и чувствовал в жизни. В Передонове, этом глу­бочайшем подлеце, есть, несомненно, и все то, что вы перечислили, и многое другое, все элементы, из которых слагается жизнь в многообразных проявлениях».[208]
Маргиналии
О происхождении «стегальных дел мастера»


«Нужно, чтобы ребенка везде секли»
Ф. Сологуб


Роман об учителе-садисте Сологуб начал в период развернувшейся кампании за отмену телесных наказаний. Это обстоятельство определенным образом отрази­лось на его произведении. Телесные наказания в России, узаконенные государствен­ным правом, имели многовековую традицию; в разных формах они просуществовали до конца девятнадцатого столетия. Процесс отмирания позорных экзекуций, начав­шийся еще при Екатерине II, активизировался лишь в середине XIX века, но продви­гался чрезвычайно медленно. В соответствии с «Временными Правилами Волостного Суда» Устава о наказаниях (1861) розга как мера наказания широко применялась для низших классов населения (из-за отсутствия достаточного количества тюрем и неспособности простого народа заплатить денежный штраф). Земское начальство, впрочем, имело право заменить розгу денежным штрафом в пользу мирских сумм: 20 розог приравнивались к сумме в 30 рублей.

Розги были отменены во всех казенных учебных заведениях, уставы которых не давали начальству прав сечь воспитанников, что отнюдь не препятствовало зло­употреблениям наказаниями в народных школах и училищах. В бумагах Сологуба сохранилась выписка из школьной ведомости за 1875/76 учебный год, сопровожден­ная его примечаниями: «Из 21 ученика наказаны розгами 16 учеников = 76 %. Всего было 46 случаев наказания, в том числе после экзамена 9 и после переэкзаменовок 3. Давалось от 10 до 60 ударов. 1 ученик был наказан 5 раз, 1 раз после переэкзаме­новки, всего получил 100 ударов. () Все эти случаи только за неуспеваемость. Мож­но предположить, что наказания розгами за шалости были еще чаще. Возможно, что высечены были все мальчики, и случаев сечения было (для успехов месяц то же, что для шалостей неделя) около 275 и около 7000 ударов».[209]

В 1889 году был издан закон о земских начальниках, призванный восполнить отсутствие твердой правительственной власти и приведший к расширению области применения розги: согласно нововведению, телесное наказание допускалось лишь по приговору волостных судов, но утверждалось земскими начальниками. Закон по­влек за собой многочисленные злоупотребления властью. Внимание общественности вновь было обращено к наболевшему вопросу. Начавшаяся на стыке последних деся­тилетий века кампания за отмену телесных наказаний стала почти всеобщей и полу­чила широкое освещение в печати.

В 1896 году в Киеве состоялся VI съезд русских врачей в память Н. И. Пирого­ва, возбудивший перед правительством ходатайство об отмене телесных наказаний. На первой же странице опубликованных материалов съезда говорилось: «Стоит толь­ко собраться по какому-либо поводу большей или меньшей общественной группе, и тотчас возникает вопрос о необходимости добиваться отмены телесных наказаний. Уездные губернские собрания, заседания Вольного Экономического Общества, съез­ды врачей, заседания врачебных обществ и т. п. не могут в огромном числе случаев обходить молчанием этот вопрос, горячо обсуждают его и ищут пути к уничтожению позорящего всех нас пятна».[210]

В журналах, столичных и провинциальных газетах с начала 1890-х годов систе­матически печатали материалы по злободневному вопросу (исторические, юридиче­ские, педагогические, медицинские), помещали выступления видных врачей, юри­стов, педагогов, писателей (в частности, статья Л. Толстого «Стыдно» появилась в «Биржевых ведомостях» в это же время в декабре 1895). Издавались специальные книги.

Некоторые из публикаций вполне могли оказаться в круге чтения писателя, та­кие, например, как: Д. И. Ростиславлев. «О способах сечения розгами» (Русская стари­на. 1892, 1893); В. Л. Биншток. «Материалы для отмены телесных наказаний в Рос­сии» (Юридический вестник. 1892. Т. II. № 7–8); Г. А. Джаншиев. «Из эпохи великих реформ» (М., 1894); А. Г. Тимофеев. «Из истории телесных наказаний в русском пра­ве» (СПб., 1897); В. И. Семевский. «Необходимость отмены телесных наказаний» (Рус­ская мысль. 1896. № 2–3); А. М. Чернов. «Набросок соображений» (Гжатск, 1895), и т. п.

В 1896 году вновь были переизданы педагогические статьи Н. А. Добролюбова 1857–1861 годов, в которых немало страниц уделено полемике об упразднении розги в школе: «Всероссийская иллюзия, разрушаемая розгами», «От дождя да в воду», «О значении авторитета в воспитании (Мысли по поводу „Вопросов жизни“ г. Пирогова)» и др.

Громкий резонанс в печати получила публикация воспоминаний И. А. Самчев­ского (Киевская старина. 1894. № 5), с которой, очевидно, Сологуб был знаком. Отры­вок из этих воспоминаний был процитирован в четвертом издании монографии Г. А. Джаншиева «Из эпохи великих реформ» (М., 1894) в разделе «Об отмене те­лесных наказаний» и затем воспроизведен в материалах VI съезда врачей в качестве иллюстрации садистической патологии:


«В числе педагогов, отмеченных Самчевским, есть некто Китченко (по-видимо­му, тронутый маньяк ()) бывший в 50-х годах сперва инспектором черниговской, а потом директором житомирской гимназии.

Во время его инспекторства, сообщает Самчевский, стоял стон и раздава­лись вопли во всех трех ученических помещениях: в здании гимназии, пансионе и об­щей квартире. Ежедневно являлся Китченко в 8 часов утра в пансион при гимназии и здесь выслушивал доклад воспитателей об учениках, которые подлежат, по их мне­нию, наказанию. Зная любовь Китченко к истязаниям детей, воспитатели не скупи­лись и указывали (беру minimum) не менее двух учеников на отделение, которых бы­ло 8, так как первые 4 класса имели по два отделения.

Эти несчастные тотчас отзывались вниз к Мине. Мина был сторож при карце­рах, любимец Китченко „по хлесткости ударов“, на обязанности его лежало иметь все­гда огромный запас розог. Осмотрев пансион, Китченко спускался вниз к Мине и здесь производилась жестокая экзекуция. Затем отбирались уже в самой гимназии ученики с плохими отметками и тоже посылались на экзекуцию.

Вопль и плач детей оглашал все здание гимназии. () итого 34 ученика еже­дневно наказывались розгами. Насладившись истязанием детей в гимназии, Китчен­ко отправлялся в общую ученическую квартиру; здесь повторялась та же история (). Таких учеников общая квартира поставляла Китченко столько же, сколько и панси­он, не менее 8 человек. Каждый день Китченко подвергал истязаниям не менее 50 учеников, многие наказывались в день по два раза: ранее разрисованные узоры не останавливали Китченко, он на эти узоры наводил новые краски. Когда Пирогов, будучи попечителем Юго-Западного округа, потребовал в 1858–1859 годах сведений от гимназий о числе наказанных розгами учеников, то, как сообщалось в отчете, на­печатанном в Журнале Министерства Народного Просвещения, оказалось, что в каж­дой гимназии наказанные считались десятками, а в житомирской, где директорство­вал Китченко, число сеченых перевесило многие сотни (более 600). Эта цифра в то время поразила всех, но, зная Китченко, можно с уверенностью сказать, что он умыш­ленно утаил в отчете многие сотни, если не тысячи. Сечение учеников было для Кит­ченко истинным наслаждением, это его единственный труд на педагогическом попри­ще. Кроме сечения, Китченко ровно ничего не делал. Надо было только видеть, с ка­ким плотоядным выражением на лице разговаривал Китченко с новичком, только что поступившим в гимназию. Редко эти бедняжки и неделю проживали, не побывав­ши в лапах Китченко и Мины. Однажды поступил в общую квартиру ученик 2-го класса Джогин, лет 12, розовый, кругленький и красивый мальчик кровь с моло­ком и отлично выдержанный. Китченко придрался к нему уже на третий день поступ­ления и так высек, что, когда наказанный явился обратно, лица на нем не было; несколько дней мальчик плакал с утра до вечера, ночи не спал от страха. Если мама узнает, она непременно умрет, говорил товарищам Джогин. Все успокаивали его, принимая участие в его горе. После этого случая Китченко так привязался к Джоги­ну, что сек его за каждую мелочь, что к концу первого года от Джогина осталась толь­ко тень, полнота и розовый цвет лица были съедены Китченко. Когда в начале июля приехала мать Джогина и увидела своего сына, с нею сделался обморок; она так рыдала, глядя на него, что все ученики прослезились. Эта была такая сцена, ко­торая на всю жизнь осталась в памяти присутствовавших, все дети понимали и разде­ляли ужас матери. И никто из родителей не жаловался на этого мучителя!».[211]


Едва ли Сологуб мог пройти мимо фигуры житомирского мучителя, не прочи­тать о нем, так как в годы работы над «Мелким бесом» его чрезвычайно увлекала пси­хография садиста и мазохиста. Существование Страхова не отменяло вмешательства в авторский замысел позднейших источников: вполне возможно, что Китченко, до­стойный изображений маркиза де Сада, послужил одним из прототипов Передонова, да и сладострастное стремление Передонова к Саше Пыльникову соотносится с пося­гательствами Китченко на Джогина. Кроме того, Китченко был далеко не единствен­ный в своем роде на ниве российского просвещения.

Примечательно, что среди немногих набросков, которые по содержанию и вре­мени написания условно могут быть отнесены к рабочим материалам романа, пре­имущественно сохранились выписки и тексты, посвященные бичеваниям или истяза­ниям. Самый обширный законченный фрагмент датирован 2 февраля 1892 года, по своему пафосу он перекликается с центральным мотивом «Мелкого беса».


«Жестокосердие гг. педагогов доходило до степеней изумительных. Не то чтобы они были отъявленными кровопийцами: само собой разумеется, что они не упражня­лись в снимании голов и не сажали на кол (это в наше цивилизованное время почти совершенно невозможно). Но то, что они проделывали легально, способно было охва­тить ужасом и холодом непривычного впечатлительного человека.

По части физической они были еще не слишком изобретательны: неумолимое время обуздывало их в этом направлении. Свирепость их проявлялась лишь в том, что в каждом классе на каждом уроке кто-нибудь непременно коленопреклонялся; иные терли себе колени по 3, по 4 часа сряду. Дранье за уши и звонкие оплеухи так­же составляли частую усладу расходившихся учительских сердец, но это не все, к сожалению, чем можно было позабавиться на уроках.

Находились любители более пикантных увеселений, но это были редкие, гени­альные натуры. Про одного сельского законоучителя рассказывали, что он ставил своих учеников, провинившихся перед ним, кверх ногами: ноги на печурке, руки на полу, и выдерживал в таком положении до часу.

Иные заставляли лизать языком чернильные пятна или мел с доски, обтирали русыми волосенками учеников классные доски, приказывали ученикам-босоножкам засучивать штаны как можно выше и ставили их на голые колени, и любовались их голыми, брошенными беспомощно на пол, ногами; или ставили на колени на скамье, на столе, на подоконнике; или заставляли их кланяться им в ноги и целовать их ру­ки и сапоги.

Но больше удовольствия доставляли послеобеденные прогулки к родителям провинившихся учеников. Сладострастное неистовство удовлетворялось в гораздо большей степени созерцанием обнаженного тела мальчика, краснеющего и багрове­ющего под жестокими ударами березовых прутьев, между тем как истязаемый маль­чик орал благим матом и отчаянно бился об пол голыми ножонками.

Когда родитель утомлялся, учитель брал в руки розги, и удовольствие его дохо­дило до высшей степени, когда мальчишка ёрзал и вопил под его руками, а на теле так и врезывались новые следы озлобленной порки.

Но как ни интенсивны были эти удовольствия, пытки иного рода, истязания ду­шевные, доставляли гораздо более удовольствия освирепелым педагогам. Тем более, что эти пытки соединялись в большей или меньшей степени с телесными истязания­ми».[212]


Иногда Сологуб фиксировал вполне сложившиеся «передоновские» сюжеты, на­пример:


«В 1846 году ученики второго класса взбунтовались против своего учителя Дашкевича. Они заявили директору, посетившему училище, что Дашкевич болен си­филисом, и учиться у него они-де не желают. Приказано было разобрать дело и най­ти зачинщиков. Но по тщательном розыске зачинщики обнаружены не были, и штат­ный смотритель распорядился высечь всех учеников второго класса. Секли жестоко, давали по 200 и более ударов каждому. О некоторых, отличившихся и ранее зловред­ностью поведения и образом мыслей, шт(атный) см(отритель) ходатайствовал, дабы поведено было написать их в солдаты. Но ходатайство это уважено не было, по неиме­нию закона, как объяснено было в бумаге директора. Взамен сего было предложено шт(атному) см(отрителю) снова и нещадно высечь виновных, и всех вообще учеников второго класса держать 2 месяца по часу ежедневно на голых коленях. Учителю Даш­кевичу же объявлена благодарность (?)».[213]


Кампания за отмену телесных наказаний, по-видимому, «раздразнила» Сологу­ба, имевшего (в силу его личных психологических особенностей) склонность к изобра­жению брутальных сцен. Он по-своему отозвался на шумный общественный процесс: написал статью «О телесных наказаниях», в которой продемонстрировал знание исто­рии вопроса и полемики, связанной с его решением. В своих суждениях, однако, Со­логуб встал в оппозицию к общественному мнению и высказался достаточно катего­рично:


«Нужно, чтобы ребенка везде секли и в семье, и в школе, и на улице, и в го­стях () Дома их должны пороть родители, старшие братья и сестры, старшие род­ственники, няньки, гувернеры и гувер(нантки), домашние учителя и даже гости. В школе пусть его дерут учителя, священник, школьное начальство, сторожа, товари­щи и старшие и младшие. () На улице надо снабдить розгами городовых: они тогда не будут без дела. ()

И мы убеждены, что теперь современнее всего озаботиться пересадкой на нашу почву немецкой розги, да и всего того, чем крепка прусская казарма и русская катор­га, чем прежде была крепка и русская семья».

«В другое время и мы не стали бы защищать розочную расправу, как предмет презираемый обществом. Но теперь нам нет дела до безотчетных антипатий обще­ства. Оно гибнет, и нужно ему помочь, хотя бы и розгами. ()

Мы не можем требовать от родителей, чтобы они обладали высоким развитием, которое дало бы им возможность без розог поддерживать свой авторитет, у нас нет де­нег даже на простую грамотность большинства жителей. Мы должны поощрять их пользоваться тем единственным средством нравственного влияния, которое еще у них остается, чтобы пороть детей, кому ума не доставало».[214]


В контексте статьи «О телесных наказаниях» мечта Передонова получить ин­спекторское место, чтобы «по школам ездить, мальчишек и девчонок пороть», приоб­ретает шокирующий автобиографический подтекст; авторский императив («пороть»!) исчерпывающим образом реализуется в романе.

Учитывая все упоминания о сечении розгами и побоях в «Мелком бесе», скры­тые желания или угрозы высечь, в том числе и во фрагментах, изъятых Сологубом вследствие авторской цензуры или по другим соображениям, можно составить своего рода кондуит для персонажей, подвергнувшихся наказанию или учинивших его над другими: Передонов и Клавдия секут Варвару, Передонов систематически бьет Вар­вару, Преполовенские секут Варвару крапивой, Нартанович сечет сына Владю и дочь Марту, Вершина и Владя секут Марту, Лариса Рутилова сестру Людмилу, Да­рья Рутилова сестер Валерию и Людмилу, Людмила Рутилова Сашу Пыльнико­ва (во сне), тетка Пыльникова и Коковкина его же, Гудаевская и Передонов Ан­тошу Гудаевского, слесарят секут в участке.

В приведенном списке перечислены прежде всего главные герои и персонажи второго ряда, его можно дополнить упоминанием о сечении гимназистов по навету Передонова (Крамаренко, Бультякова и т. д.). В черновом автографе романа сообща­ется также, что высекли


«десятилетнего второкласника Платона Прейса, дядя которого, баварский немец, управлял имениями князя Телепнева; четырнадцатилетнего Ивана Мури­на, сына того помещика, что льнул к учительской компании; двенадцатилетнего Василия Вторникова, того самого, к отцу которого однажды уже заходил Пер(едонов) недавно; двенадцатилетнего Шмуля Совранского, отец которого был один из са­мых богатых купцов в нашем городе; того же возраста Генриха Кашевского, сына частного поверенного; еще нескольких других, и все они были наказаны родителя­ми в течение нескольких дней, т. к. Пер(едонов) успевал каждый день побывать в двух-трех домах».[215]


(В этом фрагменте названы фактически все основные этнические группы евро­пейской части России немцы, русские, евреи, поляки; образно говоря высекли Империю). Черновому автографу «Мелкого беса» предшествует список персонажей всего 63, в котором перечислены те, кто назван в романе собственным именем; боль­ше половины действующих лиц были «пересечены» или «недосечены» (словечки По­мяловского), или кого-то высекли сами.

Полный текст педагогической штудии Сологуба, однако, не дает и малейшего основания заподозрить его в желании иронизировать по поводу телесных наказаний или в цинизме. Об этом свидетельствуют автобиографические реминисценции на по­лях рукописи:


«Скажу из своего опыта: когда мать наказывает меня розгами, она во все время сечения, обыкновенно неторопливого, не только бранит меня, но, главным образом, делает мне соответствующие наставления, в точном смысле учит меня. Так было и тогда, когда я был мальчиком, так и теперь».[216]


В отличие от В. В. Розанова, открыто высказавшегося в пользу сечения в сбор­нике «Сумерки просвещения» (1899) (в это время он уже закончил педагогическую де­ятельность), Сологуб не решился напечатать свой труд. Помимо фактического при­знания в стремлении к флагелляции, под предлогом отстаивания так называемой ав­тором «христианской» системы воспитания, была и другая причина сокрытия статьи: она была написана около 1893 года, когда тридцатилетний учитель Тетерников хло­потал о повышении по службе об «инспекторском месте». Появление в периодике столь одиозного текста в разгар кампании за отмену телесных наказаний могло бы повредить карьере педагога и начинающего писателя. Вполне очевидно, что выска­занные им педагогические воззрения не могли вызвать сочувствие или поощрение у современников.

В 1902 году в журнале «Образование», издававшемся известным педагогом А. Я. Острогорским, Сологуб напечатал статью «О школьных наказаниях», в которой осуждал жестокость учителей и полицейский режим русской школы, а также ратовал за гуманные принципы воспитания.[217]

Таким образом, он всецело «отрекся» от убеждений десятилетней давности. В перспективе обнародования только что законченного романа об учителе-садисте ста­тья «О школьных наказаниях», по-видимому, виделась автору некоей «охранной гра­мотой», способной защитить его от неблаговидных подозрений.
Суд над Сашей Пыльниковым и процесс Оскара Уайльда. («Художники как жертвы» и жертвы художников)[218]


«Я не позволю с женщины сорвать маску; что хотите делайте, не позволю!»
Ф. Сологуб. «Мелкий бес»


В марте 1895 года в столичной прессе появились подробные репортажи из Лон­дона о сенсационном процессе Оскара Уайльда, находившегося в то время в зените европейской славы. Газета «Новое время», в частности, сообщала: «28 февраля 1895 года Вильде (побуквенная транскрипция фамилии Уайльда, Wilde. М. П.), придя в свой клуб, нашел карточку маркиза Квинсбери, на которой тот написал оскорби­тельные для него, Вильде, слова, обвиняя его в возмутительно-безнравственном пове­дении. Маркиз домогался во что бы то ни стало разрыва между сыном своим, моло­дым лордом Альфредом Дугласом, и писателем, с которым тот связан был узами са­мой нежной дружбы. Вильде почел себя оскорбленным и подал жалобу в суд, маркиз был арестован и привлечен к ответственности».[219] Однако в ходе заседаний судебное разбирательство неожиданно пошло по иному сценарию: маркиз Квинсбери был оправдан, а Уайльд из истца превратился в ответчика. Помимо сомнительных отно­шений с лордом Альфредом Дугласом, ему вменялась в вину связь с неким Тэйлором, знакомившим его с другими молодыми людьми. Показания так называемых «друзей» писателя и их вызывающий внешний вид, утверждали репортеры, еще больше компрометировали Уайльда и, в конечном результате, способствовали его осужде­нию.

Отпущенный на свободу, он, тем не менее, не воспользовался возможностью скрыться, а продолжал веселиться в компании с братьями Альфредом и Гэвином Ду­гласами, несмотря на запрещение и угрозы их отца маркиза Квинсбери. За этим за­нятием Уайльд был арестован.

«Преступление, в котором обвиняется Вильде, сообщали газеты, по ан­глийским законам стоит только одною ступенью ниже убийства. Следовательно, если виновность Вильде будет доказана, то он может быть приговорен к очень тяжелому наказанию к каторжным работам сроком на 10 лет и даже без срока. Ему будет гро­зить такое же наказание, но сроком от трех до десяти лет, если он будет уличен лишь в попытке к совершению названного преступления».[220]

Скандальный процесс и двухлетнее тюремное заключение (он был освобожден в мае 1897) возбудили повышенный интерес к вождю английского эстетизма, особен­но среди сторонников «нового искусства». Имя Уайльда было известно в кругу симво­листов, главным образом благодаря пропагандистской деятельности 3. А. Венгеро­вой (ей принадлежала одна из первых статей о творчестве писателя в Энциклопеди­ческом словаре Брокгауза и Ефрона 1892. Т. 6 и ряд других статей) и, отчасти, ставшему популярным исследованию Макса Нордау «Вырождение», в 1894 году пере­веденному на русский язык.[221]

В декабрьской книжке «Северного Вестника» за 1895 год А. Волынский писал: «Баловень судьбы, аристократ по умственным привычкам, Оскар Уайльд быстро шел к яркому литературному успеху. Как вдруг жизнь его, блестящая снаружи, но таив­шая в себе внутренние язвы, разыгралась в гнетущую драму с отвратительным уго­ловным финалом». В каторжном труде осужденного Уайльда Волынский видел «воз­мездие за нарушение общественной морали».[222] (В этом же номере журнала было на­печатано окончание романа «Тяжелые сны», автора которого критик впоследствии та­кже обвинял в имморализме).[223]

Спустя полгода Волынский вновь вспомнил о писателе-заключенном, сменив, однако, интонацию осуждения на почти сочувственную: «в газетах появились замет­ки, в которых передавалась скандальная история из личной жизни Уайльда, привед­шая его на скамью подсудимых. Талантливого писателя заключили в тюрьму за без­нравственность. Мы не входим в рассмотрение этого дела по существу, но для нас ин­тересно вот что. Безнравственный Уайльд засажен в тюрьму это значит, что в нем нравственными людьми наказывается порок, марающий репутацию целого англий­ского общества. Конечно, все оно состоит из высоконравственных людей, и Уайльд, ко­торый оказался неопрятным в своей личной жизни, должен быть изгнан из его сре­ды. Затоптать и оплевать его в общественном мнении целого мира это значит обна­ружить свою собственную нравственную непогрешимость. Замучить его строгим режи­мом это значит вызвать страх в сердцах людей, склонных, может быть, своротить с нравственного пути. Не должно быть никаких сомнений, что закон, сурово относя­щийся ко всякому нравственному греху, не мог поступить с Уайльдом иначе».[224] Да­лее Волынский упрекал стражей закона в жестокости по отношению к художнику.

В немногочисленных статьях об О. Уайльде в русской периодике середины 1890-х годов сведения о его личной трагедии фактически отсутствовали, биографиче­ский сюжет критики замалчивали или тактично обходили, направляя внимание на разбор и демонстрацию его оригинальных эстетических воззрений. В то же время пе­реводы произведений английского писателя и их популяризация в модернистских кругах подогревали интерес к его личности. Вполне вероятно, что пикантные биогра­фические подробности, не проникшие на страницы отечественной прессы, обсуждали в редакции «Северного Вестника» и в литературных салонах. Постоянно бывавшая в Европе Зинаида Венгерова, известная своими критическими обзорами современной иностранной литературы,[225] могла информировать сотрудников журнала о нюансах процесса, почерпнутых из английских и французских газет.

На фоне повышенного внимания к творчеству Уайльда «Северный Вестник» публикует «опасное», с точки зрения общественной морали сочинение Ф. Сологуба «Тяжелые сны» (1895. № 7–12). В рукописи романа имелся фрагмент, содержавший размышления героя о влечении к мальчику и правомерности удовлетворения это­го желания.[226]


Созерцая соблазнительную красоту спящего Леньки, Логин думал: «Если это наслаждение, то во имя чего я отвергну его законность? Во имя религии? Но у меня нет религии, а у них вместо религии лицемерие. Во имя чистоты? Но моя чистота дав­но потонула в грязных лужах, а чистота ребенка тонет неудержимо в таких же лу­жах; раньше позже погибнет она, не все ли равно! Во имя внешнего закона? Но насколько он для меня внешний, настолько для меня он необязателен().

Во имя гигиены? Но я сомневаюсь, что этот порок сократит количество моей жизни, да и во всяком случае пикантным опытом только расширяются ее пределы. ()

Ведь если бы он пролежал там, в лесу, еще несколько часов, он все равно умер бы. И если бы мне пришлось выбирать между удовлетворением моего желания и жиз­нью этого ребенка, то во имя чего я должен был бы предпочесть сохранение чужой жизни пользованию хотя бы одною минутою реального наслаждения?».[227]


В журнальной публикации этот фрагмент был упразднен, как и многие дру­гие, отличавшиеся «сомнительным» содержанием (автор восстановил его лишь в 1909 году в третьем переработанном издании романа).[228] С самого начала печата­ния «Тяжелых снов» Сологуб был вынужден воевать с руководителями «Северного Вестника» едва ли не из-за каждой строчки: непосредственно по ходу печати романа, из номера в номер, ему приходилось против собственной воли переделывать текст или вынимать целые эпизоды и даже главы, которые могли показаться безнравствен­ными.

А. Л. Волынский и Л. Я. Гуревич, претерпевшие многие цензурные мытарства во время прохождения корректуры первых глав «Тяжелых снов», со своей стороны проявляли исключительную бдительность по отношению к роману, редактируя и ис­правляя сочинение неопытного автора по собственному усмотрению. «Цензурная» те­ма лейтмотив переписки «порочного» декадента с редакторами; в одном из посла­ний, например, Гуревич в отчаянии просила: «Пусть Ф. К. не рассказывает цензору содержание всего романа лучше как-нибудь уклониться от этого. Иначе будет ху­до».[229] 24 марта 1895 года (примечательно совпадение: первые газетные сообщения о начавшемся в Лондоне слушании дела О. Уайльда появились в последних числах марта 1895 года) Сологуб не без горечи подвел итог истории первой публикации «Тя­желых снов»:

Цензурой оскоплен нескромный мой роман,

И весь он покраснел от карандашных ран.

Быть может, кто-нибудь работою доволен,

Но я, я раздражен, бессильной злостью болен,

И даже сам роман, утратив бодрый дух,

Стал бледен и угрюм, как мстительный евнух.[230]




Гомоэротический мотив, столь откровенно обозначенный в неподцензурном ва­рианте «Тяжелых снов» (по-видимому, впервые в русской литературе) и упразднен­ный блюстителями нравственности, получил неожиданное развитие в завуалиро­ванной и игровой форме в романе «Мелкий бес».

История Саши Пыльникова красивого, стеснительного, легко красневшего гимназиста, принятого за переодетую девицу-соблазнительницу (m-lle Пыльникову), подозреваемую в нарушении правил нравственности, затем разоблаченного и опять же, уже по другому половому признаку, обвиняемого в содомском грехе, а так­же благоухавшего изысканными духами (розою, цикламеном от Пивера, сладкой, томной, пряной японской функией и т. п.), примерявшего античные хитоны и девиче­ские платья, явившегося на маскарад дразнить Передонова в экзотическом жен­ском наряде (в костюме и парике японки, с веером, кокетливо прикрывавшим ли­цо) проецируется на ставший известным из английской и французской печати ре­альный сюжет.

В ранней редакции «Мелкого беса» гомоэротический мотив имел более откро­венный характер, глава XV заканчивалась, например, эпизодом:


«Гадкий и страшный приснился Передонову сон: пришел Пыльников, стал на пороге, манил и улыбался. Словно кто-то повлек Передонова к нему, и Пыльников повел его по темным и грязным улицам, а кот бежал рядом и светил зелеными зрач­ками Потом они пришли в темную коморку и Пыльников засмеялся, обнял Передо­нова и стал его целовать».[231]


Яркая внешность, панэротизм (подчеркнутый этимологией фамилии Пыль­ников, от слова «пыльник» «кошели с цветнем на тычинках цветков»)[232] и подозри­тельное поведение гимназиста сразу же привлекли к нему пристальное внимание жителей города. Слухи о том, что на самом деле он переодетая девочка, его романти­ческая дружба с красавицей Людмилой и двусмысленные домогательства со стороны Передонова становятся почвой для всеобщего злословия («Горожане посматривали на Сашу с поганым любопытством»).[233]

Саша неоднократно подвергается допросам: ему учиняет допрос Передонов (при этом он требует, чтобы квартирная хозяйка Коковкина непременно его высек­ла); дважды его допрашивает Коковкина (в ранней редакции романа она все-таки на­казала его розгами), затем Екатерина Васильевна Пыльникова; директор гимназии Хрипач принуждает Сашу к медицинскому осмотру и затем основательно его допра­шивает.

«Допросу» с пристрастием подвергаются также свидетельницы сестры Рути­ловы, со стороны Сашиной тетки. Хрипач допрашивает Коковкину («Ей было тем бо­лее обидно, что все происходило почти на ее глазах и Саша ходил к Рутиловым с ее ведома»)[234] и Людмилу («Плавно, с неотразимой убедительностью неправды, полил­ся на Хрипача ее полулживый рассказ об отношениях к Саше Пыльникову»).[235]

Допрос Людмилы директор гимназии завершает заявлением: «Мы далеки от намерения обратить ученические квартиры в места какого-то заключения. Впрочем, пока не разрешится история с Передоновым, лучше будет, если Пыльников посидит дома»[236] (здесь и далее выделено мной. М. П.). Таким образом, дознание по делу Саши Пыльникова закончилось его условным заключением под домашний арест.

Репортажи о процессе О. Уайльда, опубликованные в русских газетах, и сведе­ния, почерпнутые из английской печати, помогают установить более прямые соответ­ствия между сюжетом из «Мелкого беса» и скандальной историей писателя. В контек­сте этих аналогий Людмила выступает «идеологом» эстетизма.

Сцена объяснения девицы Рутиловой в кабинете у Хрипача вызывает непо­средственные ассоциации с первым заседанием по делу Уайльда. В репортерском от­чете сообщалось: «Допрос, понятно, начинается с Вильде. Свидетель выступает впе­ред, грациозно опирается на барьер, играет перчатками, шевелит своею большою го­ловою, обрамленною длинными вьющимися волосами, вообще сильно „позицирует“».[237]

В «Мелком бесе» «обвинитель», выслушивая «уверенную ложь» Людмилы, невольно залюбовался ее прелестью и грацией:


«Всплеснула маленькими красивыми руками, брякнула браслетиком, засмея­лась нежно, словно заплакала, достала платочек, вытереть слезы, и нежным ароматом повеяло на Хрипача. И Хрипачу вдруг захотелось сказать, что она „прелест­на как ангел небесный“, и что весь этот прискорбный инцидент „не стоит одного мгно­вения ее печали дорогой“ () Только сравнить безумный грубый Передонов и веселая, светлая, нарядная, благоуханная Людмилочка. Говорит ли совершенную Людмила правду, или привирает, это Хрипачу было все равно».[238]


В контексте статей Уайльда «Упадок лжи» («The decay of lying») и «Правдивость масок» («The truth of Masks») Людмила предстает творцом красоты и одновременно произведением искусства.

Во время судебного процесса защитник лорда Квинсбери допрашивал Уайль­да: «Удовольствие это единственное, ради чего стоит жить?» Ответчик: «Я думаю, что самореализация первейшая цель жизни, и реализовать себя через удоволь­ствие прекраснее, чем через боль. С этой точки зрения я всецело на стороне Греков. Это языческая идея».[239] Эти же взгляды исповедует и героиня романа:


«Язычница я, грешница, мне бы в древних Афинах родиться. Люблю цветы, ду­хи, яркие одежды, голое тело. Говорят, есть душа, не знаю, не видела () Я тело люб­лю, сильное, ловкое, голое, которым можно наслаждаться».[240]


Людмила также поклонница эллинской культуры; рассказывая о ее игре с Са­шей в переодевания, Сологуб замечает:


«Но лучше нравились ему и ей иные наряды, которые шила сама Людмила: одежда рыбака с голыми ногами, хитон афинского голоногого мальчика. Нарядит его Людмила и любуется».[241]


В судебном протоколе зафиксированы обстоятельства встреч Уайльда с Тэйло­ром на квартире Тэйлора: «занавески всё время были задернуты, чтобы не допус­кать дневного света, хотя Уайльд и отказался это подтвердить»; «он жег благовония в своей комнате, что Уайльд подтвердил».[242]

Встречи Людмилы и Саши происходят также при закрытых дверях и опущен­ных шторах («горница окнами в сад, с улицы ее не видно, да и Людмилочка спускает занавески»),[243] а насыщенность повествования описаниями ароматов («Ее горница всегда благоухала чем-нибудь: духами, цветами»)[244] и рассказами о парфюмерных за­бавах героев позволяет называть «Мелкий бес» «парфюмерным романом» (Людмила «любила духи, выписывала их из Петербурга и много изводила их»).[245]

На вопросы адвоката Кэрсона, знал ли Уайльд о том, что у Тэйлора был жен­ский костюм модное женское платье, и видел ли он его в женском платье, Уайльд ответил отрицательно. Между тем основной уликой в разбирательстве по де­лу Уайльда было то, что Тэйлор держал занавески задернутыми и иногда носил жен­ское платье (от хозяйки квартиры). Вопрос о том, носил ли Тэйлор женское платье, возобновлялся несколько раз, и он подтвердил этот факт, ссылаясь на свое участие в маскарадах в Covent Garden и the Queen’s Gate Hall.[246]

В «Мелком бесе» появлению Саши на маскараде в костюме гейши сопутствовал аналогичный опыт театрализации жизни:


«Теперь уже каждый раз, как Саша приходил, Людмила запиралась с ним и принималась его раздевать да наряжать в разные наряды. Смехом и шутками наря­жался сладкий их стыд. Иногда Людмила затягивала Сашу в корсет и одевала в свое платье. ()

Надев на себя весь дамский наряд, Саша послушно сидел и обмахивался вее­ром. В этом наряде он и в самом деле был похож на девочку и старался вести себя как девочка».[247]


На вопрос обвинителя зачем Уайльд посещал квартиру Тэйлора, Уайльд от­ветил: «Чтобы иногда позабавиться; выкурить сигаретку; из-за музыки, пения, побол­тать о всякой подобной чепухе, убить время»; на вопрос обвинителя о характере отно­шений Уайльда с молодыми людьми, которых он встретил у Тэйлора, писатель отве­тил: «Я им читал. Я читал им одну из моих пьес».[248] Сравним в «Мелком бесе»:


Я желаю знать, какие вы завели знакомства в городе.

Саша смотрел на директора лживо-невинными и спокойными глазами.

Какие же знакомства? сказал он, Ольга Васильевна знает, я только к товарищам хожу да к Рутиловым.

Да, вот именно, продолжал свой допрос Хрипач, что вы делаете у Рутило­вых?

Ничего особенного, так, с тем же невинным видом ответил Саша, глав­ным образом мы читаем. Барышни Рутиловы стихи очень любят. И я всегда к семи ча­сам бываю дома.[249]


Впрочем, затем Саша признался, что один раз он опоздал и тогда же был нака­зан за этот проступок. Наказан, однако, он был не за опоздание, а за то, что Коковки­на, неожиданно вошедшая в Людмилину комнату, двери которой случайно забыли запереть на ключ, увидела Сашу в женском платье. Тогда же застигнутые врасплох герои придумали, что репетируют пьесу («мы хотим домашний спектакль поста­вить»),[250] в которой Людмила наденет мужской костюм, а Саша женский.

Тем не менее, под нажимом Хрипача, расплакавшийся гимназист твердо стоял на своем:


«Честное слово, ничего худого не было, уверял он, мы только читали, гуля­ли, играли, ну, бегали, больше никаких вольностей».[251]


Эту же версию отстаивали и сестры Рутиловы во время их допроса теткой Пыль­никова:


«Для большей убедительности они принялись было рассказывать с большою по­дробностью, что именно и когда они делали с Сашею, и при этом перечне скоро сбива­лись, это все же такие невинные, простые вещи, что просто и помнить их нет воз­можности. И Екатерина Ивановна, наконец, вполне поверила в то, что ее Саша и ми­лые девицы Рутиловы явились невинными жертвами глупой клеветы».[252]


В опубликованных материалах уайльдовского процесса (Oskar Wilder: Three Times Tried [Famous Old Bailey Trails of the Nineteenth Century]. London: The Ferrestone Press, [1912]) говорилось: «Следует отметить, что, с момента ареста, Уайль­да считали виновным почти все, особенно пресса низкого класса, которая и раздула это предубеждение к нему».[253]

В «Мелком бесе» сплетню о развратной барышне Пыльниковой также пустила «пресса низкого класса» Грушина и распространила сожительница Передонова Варвара, они же затем «сочинили и послали Хрипачу безыменное письмо о том, что гимназист Пыльников увлечен девицею Рутиловою, проводит у них целые вечера и предается разврату».


«Хрипач, сообщает далее Сологуб, ни на минуту не поверил в развращен­ность Пыльникова, и в то, что его знакомство с Людмилою имеет непристойные сторо­ны. „Это, думал он, идет все от той же глупой выдумки Передонова и питается завистливою злобою Грушиной“».[254]


В отличие от доверчивого Хрипача, автор романа «Мелкий бес» располагал все­ми необходимыми доказательствами сомнительного поведения гимназиста Пыльни­кова, и, тем не менее, он завершил сюжет отнюдь не исключением его из гимназии изоляцией из общества, а всего лишь условным домашним арестом.


«Я не позволю с женщины сорвать маску; что хотите делайте, не позволю», кричал Бенгальский, унося гейшу с маскарада, спасая Сашу от гнева озверевшей толпы.


Английский суд, не имевший для осуждения Оскара Уайльда достаточное ко­личество улик, вынес другое решение и предоставил озверевшей толпе газетчиков шанс вдоволь поглумиться над художником. «Транслируя» на страницы романа гром­кий европейский процесс, Сологуб сформулировал свое отношение к жестокому и бес­человечному решению обвинителей и тем самым продемонстрировал солидарность с Уайльдом во взглядах на природу искусства, неподсудность и неприкосновенность личности художника, творящего своей жизнью новый и лучший мир.
С «подсказки» Пушкина


Тьмы низких истин мне дороже

Нас возвышающий обман



А. С. Пушкин. «Герой»


Многоцветная ложь бытия,

Я отравлен дыханьем твоим.



Ф. Сологуб


Название и основной смысл романа «Мелкий бес» чаще всего связывают со стро­ками незавершенной поэмы М. Ю. Лермонтова «Сказка для детей» (1839–1840):

То был ли сам великий Сатана,

Иль мелкий бес из самых нечиновных.




Поводом для установления данной коннотации, по-видимому, послужило эссе Сологуба «Демоны поэтов», первая часть которого «1. Круг первый» была напе­чатана в майской книжке журнала «Перевал» за 1907 год; в эссе писатель процитиро­вал строки из «Сказки для детей» Лермонтова.[255]

В июле 1907 года в «Русском слове» появилась статья А. А. Измайлова «Измель­чавший русский Мефистофель и передоновщина». «Стоило ли жить десятилетия, бо­лезненно претерпевать всевозможные эволюции, сокрушался автор, чтобы, на­чав Онегиными и Печориными, через фазы Чичиковых, Тамариных и Обломовых спуститься до Передонова? Стыдно за Мефистофеля, разменявшегося на медные гро­ши».[256] В контексте размышлений об эволюции литературного типа сближение Пе­редонова с героем «Сказки для детей» (вариантом Демона) персонажем петербург­ской повести, лишенным возвышенного демонического ореола, не было неожидан­ным.

Трактовка, предложенная Измайловым, была поддержана в рецензиях на ро­ман и в критической литературе. «Демонизм Сологуба глубокий, но не величествен­ный, отмечал П. Пильский. Своими корнями он пророс душу Сологуба до самых таинственных ее недр. Но как новый культ, это мало и уродливо. Недотыкомка подкидыш Бабы Яги. Это сатанинство и мефистофельство так же далеки от лермон­товского Демона и гётевского Мефистофеля, как Эльбрус от Валдая и Страсбургский собор от царевококшайской приходской церкви. Демонизм Сологуба родился даже не в курной избе, а в уездной одноэтажной деревяшке. Он захолустен, слеп, и ему не поклоняются, а его суеверно страшатся».[257]

Цитация из «Сказки для детей» дала основание для самой жизнеспособной ин­терпретации романа. Ее поддержал О. Цехновицер в предисловии к изданию 1933 года: «Он (Мефистофель. М. П.) был Сатаной для Лермонтова и стал вонючей Недотыкомкой для Сологуба».[258] Впоследствии прочтение «Мелкого беса» как разви­тие демонологического текста русской литературы, в создании которого одну из веду­щих партий сыграл Лермонтов, получило исчерпывающую аргументацию в исследо­вании Т. Венцловы «К демонологии русского символизма».[259]

Т. Венцлова интерпретирует роман как художественную репродукцию идеи распыления мира (энтропии) одного из центральных мотивов литературы модер­низма, как продолжение темы, начатой В. Брюсовым в стихотворении «Демоны пы­ли» (1898), подтекстом которого явилось творчество Лермонтова, главным образом «Сказка для детей». Следует заметить, однако, что появившиеся и распространивши­еся в русской литературе «демоны пыли» или их аналоги (в текстах (Брюсова, Сологу­ба, Мережковского) могли иметь и другую, возможно более подходящую родослов­ную. В романе Ж.-К. Гюисманса «Бездна» (La-bas, 1891 и в русском переводе «Там, внизу», 1907), хорошо известном русским символистам, имеется эпизод,[260] соотнося­щийся с рассказом И. М. Брюсовой о реальном будничном событии (стирании пыли с мебели), якобы побудившем поэта написать «Демонов пыли». Автор «Бездны» также видел в процессе распыления мира зловещий мистический смысл (пыль «призыв к жизни и напоминание о смерти»;[261] не исключено, что Брюсов позаимствовал идею и образ у Гюисманса.

Выдвижение на первый план в качестве литературного прообраза романа «Мелкий бес» «Сказки для детей» и тематически связанной с ней поэмы «Демон» представляется недостаточно мотивированным, поскольку отодвигает на второй план другой, не менее существенный источник текста. За исключением общей для многих произведений русской литературы проблемы «демонизма» и двух нарочито неточных цитат из стихотворений «Тамара» и «Демон», в «Мелком бесе» нет никаких иных указаний на его семантическое родство с поэмами Лермонтова.

Вместе с тем на страницах романа неоднократно и в разных контекстах возни­кает имя Пушкина: в эпизоде сватовства Передонова к сестрам Рутиловым (мотив «Сказки о царе Салтане»); в «пушкинском» уроке Передонова; в его реплике, обра­щенной к Марте: «у вас Мицкевич был. Он выше нашего Пушкина. Он у меня на стене висит. Прежде там Пушкин висел, да я его в сортир вынес, он камер-лакеем был» (позднее, в приливе патриотических чувств, он перевесил портрет на прежнее место).

К Пушкину была обращена также вторая часть эссе «Демоны поэтов» «Ста­рый чёрт Савельич», напечатанная в «Перевале» в 1907 году (№ 12), а в его первой части, наряду с цитатами из Лермонтова, Сологуб не раз цитировал и пушкинские строки.

В прижизненной критике «Мелкий бес» не соединяли с именем Пушкина. В со­временной исследовательской литературе, напротив, к этому сопоставлению наблю­дается устойчивый интерес. В работах 3. Г. Минц, Н. А. Пустыгиной, А. Л. Соболева, Леа Пильд, Л. Спроге[262] был выявлен основной реминисцентный пласт из пушкин­ских текстов в «Мелком бесе», отмечены очевидные параллели с «Пиковой дамой»: безумие, карточная игра, оживание карточных фигур; Передонов цитирует Герман­на не только буквально: «тиковый пуз», «пиковая дама в тиковом капоте», но и сюжет­но: идея стать любовником княгини Волчанской, которой «полтораста лет», и поско­рее получить инспекторское место повторяет размышления Германна о способе узнать тайну трех карт у графини: «Представиться ей, подбиться в милость, пожа­луй, сделаться ее любовником, но на это все требуется время, а ей восемьдесят семь лет, она может умереть через неделю, через два дня!».

Комментирование очевидных и скрытых цитат из «Пиковой дамы» и других произведений поэта не исчерпало тему «Пушкин в „Мелком бесе“». Сохранившиеся заметки Сологуба о Пушкине позволяют заключить, что из всех имеющихся в романе перекличек с образами и сюжетами русской литературы (от Гоголя до Чехова и Горь­кого) наиболее существенными для понимания авторского замысла являются парал­лели с пушкинскими текстами.

«Мелкий бес» создавался в атмосфере всеобщего внимания к судьбе и творче­ству Пушкина. Период самой интенсивной работы над романом 1898 и 1899 годы проходил под знаком Пушкинского юбилея, ставшего всенародным праздником. В мае 1899-го инспектор Андреевского училища Ф. К. Тетерников вместе с воспитанни­ками и сослуживцами посетил Святые горы.[263] В юбилейной пушкинской статье он писал о «Всероссийском торжестве»: «Судьбы переменчивы: претерпевший многие го­нения при жизни и по смерти, Пушкин вспоминается торжественно, официально установленным порядком и, однако, „будут последняя горша первых“. Не обидно ли, что великое имя становится достоянием толпы, у которой по-прежнему нет ниче­го общего с тем, кто носил это имя? Непонимание „тупой черни“ столь же грубо, как и в старину, и ее низменные помышления столь же, как и в прежние дни, далеки от чи­стых дум поэта. Что ей до него? Что ей Пушкин?».[264]

В ближайшем окружении Сологуба юбилейная тема была живой и повседнев­ной. Писатель еженедельно посещал литературные вечера «пятницы» К. К. Слу­чевского (первое собрание состоялось 23 октября 1898 года).[265] Как редактор «Прави­тельственного вестника» Случевский был включен в созданную в октябре 1898 года «Комиссию по устройству чествования столетия со дня рождения великого русского по­эта А. С. Пушкина» и в подкомиссию по разработке программы юбилейных торжеств; он был в курсе всех юбилейных мероприятий подготовки и открытия Пушкинской выставки в Академии наук, создания «Комиссии по постройке памятника Пушкину в Петербурге» и др.[266]

Несомненно, в кружке поэтов, собиравшихся в гостиной Случевского на Нико­лаевской 7, «пушкинская» тема не была обойдена. В 1900 году участники «пятниц» выпустили по случаю юбилея альманах «Денница». Сологуб поместил в альманахе подборку из четырех стихотворений: «Заклятие молчания» («В лесу кричала злая пти­ца»), «Я верю в творящего Бога», «Я напрасно хочу не любить», «Побеждайте ра­дость».[267]

В 1899 году Сологуб сблизился с кружком журнала «Мир искусства», часто бы­вал на собраниях «мирискусников». В «пушкинский номер» журнала (1899. Т. II. № 13–14) он представил статью «К Всероссийскому торжеству». В номере с юбилейны­ми статьями участвовали также Д. С. Мережковский («Праздник Пушкина»), незадол­го до юбилея напечатавший исследование «Пушкин» и затем, в исправленном виде, включивший его в книгу «Вечные спутники. Портреты из всемирной литерату­ры» (СПб., 1897; 2-е изд. 1899), Н. Минский («Заветы Пушкина») и Вас. Розанов («Заметка о Пушкине»).

Юбилейная статья Мережковского была откликом на напечатанную в 1897 го­ду в «Вестнике Европы» (№ 9) статью B. C. Соловьева «Судьба Пушкина», вызвавшую в критике волну негодования.[268] Вл. Соловьев отозвался на выступления «мушкете­ров» «символической компании» из «Мира искусства» статьей «Особое чествование Пушкина».[269] Отголоски полемики с Соловьевым отразились в «Мелком бесе».[270] Свя­занный в эти годы с Мережковскими литературно-групповыми интересами и друж­бой, Сологуб был в курсе всех событий петербургской художественной жизни и по ме­ре сил участвовал в них.

В контексте работы над романом особый интерес представляют его размышле­ния о Пушкине. В юбилейной статье Сологуб писал: «Поэт и человек равно необыкно­венный, человек пламенных страстей и холодного ума, в себе нашедший меру для каждого душевного движения, на точнейших весах взвесивший добро и зло, правду и ложь, ни на одну чашу весов не положивший своего пристрастия, и в дивном и страшном равновесии остановились они, человек великого созерцания и глубочай­ших проникновений, под всепобеждающею ясностью творческих изображений скрыв­ший мрачные бездны, кому он сроден? () Из позднейших один лишь Достоев­ский мрачно и неуравновешенно подобен ему, все же прочие иного духа».[271]

Вопреки всеобщему представлению о поэте как о певце гармонии Сологуб запо­дозрил в душе Пушкина «мрачные бездны», которые тот скрыл от всех в своих произ­ведениях. В подготовительных материалах имеется запись своеобразный «ключ» к «Мелкому бесу», озаглавленная «Обманы как тема Пушкина». В ней приведены цита­ты из произведений поэта, построенных, по мнению Сологуба, на обмане, или же про­сто перечислены их заглавия с кратким пояснением:

1.

И в поэтическом бокале

Воды я много намешал.



Евг(ений) Он(егин) пропущенная) гл(ава)


2.

Чем меньше женщину мы любим,

Тем легче нравимся мы ей.



Евг(ений) Он(егин) 4, VII.


3. Евг(ений) Он(егин): «Мой дядя самых честных.» I, 1.

4. Анчар.

5.

Бесконечны, безобразны

Сколько их!..

Мчатся бесы рой за роем.



Бесы.


6.

Кто их знает: пень иль волк.



Бесы.


7.

В поле бес нас водит, видно.



Бесы.


8.

Страшно, страшно поневоле

Средь неведомых равнин.



Бесы.


9. Утопленник. Мужик обманул, скрыл труп.

10. Песнь о вещем Олеге. Анекдот на обмане.

И. Шапка-невидимка. Обман Фарлафа. Черномор обманом снес голову брату. Рус(лан) и Людм(ила).

12.

Пламя позднее любви

С досады в злобу превратила.



Рус(лан) и Людм(ила). I.


13. Ратмир стал рыбаком (Рус(лан) и Людм(ила)).

14. Запах скверный (Подр(ажание) Данту. II, 6).

15.

Один (Дельфийский идол) лик младой

Был гневен, полон гордости ужасной,

И весь дышал он силой неземной.

Другой женоподобный, сладострастный,

Сомнительный и лживый идеал,

Волшебный демон лживый, но прекрасный.



(Подр(ажание) Данту. I, 13 и 14).


16.

И празднословить было мне отрада.



(Подр(ажание) Данту. I, 8).


17.

Я про себя превратно толковал

Понятный смысл правдивых разговоров.



(Подр(ажание) Данту. I, 6).[272]


Примечательно, что процитированные чаще других «Бесы» и «В начале жизни школу помню я» (у Сологуба «Подражание Данту») были искусно инкорпорирова­ны в повествовательную ткань романа. Названные в записи мотивы «Бесов»: «Беско­нечны, безобразны Сколько их!.. Мчатся бесы рой за роем»; «Кто их знает: пень иль волк»; «В поле бес нас водит, видно»; «Страшно, страшно поневоле Средь неведомых равнин», последовательно развиваются в романе. Бесноватый Передонов находит­ся в центре дьявольского мира роя бесов.[273] Ужас и страх устойчивый эмоцио­нальный фон, в котором он пребывает.

Из стихотворения «В начале жизни школу помню я» Сологуб процитировал строки, следующие за стихом «То были двух бесов изображенья». Образ гимназиста Пыльникова («отрока-бога» Диониса) полновесно соотносится с одним из пушкин­ских идолов (бесов) «женоподобный, сладострастный», «лживый, но прекрасный»; Сологуб постоянно напоминает о лживости Саши и его обманчивой двусмысленной красоте, возбудившей сладострастные мечты Людмилы Рутиловой и Передонова.

Название романа, очевидно, заключает в себе двойную аллюзию на стихотво­рение Пушкина «Бесы» и на одноименный роман Достоевского, с эпиграфом из пуш­кинских «Бесов».[274] Основной атрибут бесов лживость. Интрига в «Мелком бесе» строится посредством совершения обмана: Варвара и Грушина фабрикуют лживые письма от лица княгини, в которых сулят Передонову протекцию и затем три инспек­торских места на выбор, обманом Варвара женит на себе «будущего инспектора». Фа­милия исполнительницы замысла Грушина образована от слова «груша» (в непрямом значении дуля) и содержит намек на издевательский жест, сюжетно за­крепленный в поведении героини обманщицы и лгуньи.[275]

Передонов непрестанно клевещет на гимназистов, и родители их секут. Не по­верил клевете один нотариус Гудаевский: «Шалит Антоша? Вы врете, ничего он не шалит, я бы и без вас это знал, а с вами я говорить не хочу. Вы по городу ходите, дура­ков обманываете, мальчишек стегаете, диплом получить хотите на стегальных дел мастера. А здесь не на такого напали» (гл. XVIII). Тем не менее жена Гудаевского компенсирует неудачу, в отсутствие мужа она зазывает Передонова, они секут Анто­шу и затем предаются сладострастию обманывают Гудаевского.

Передонов пишет жандармскому офицеру лживые доносы, им руководит подо­зрение: «Все предатели. Прикидываются друзьями, хотят вернее обмануть», «Встречные, если спрашивали его, куда идет, он им лгал, весьма неискусно, но сам был доволен своими неловкими выдумками» (гл. XXV); «Со злости он лгал на княги­ню несообразные вещи. Рассказывал Рутилову да Володину, что был прежде ее лю­бовником, и она ему платила большие деньги Она еще мне обещала пенсию по гроб жизни платить, да надула» (гл. XXIV); «Он думал: надо заслужить ее милость, да чем? Ложью, что ли? Оклеветать кого-нибудь, насплетничать, донести? Все дамы любят сплетни, так вот бы на Варвару сплести что-нибудь веселое да нескромное, и написать княгине. Она посмеется, а ему даст место» (гл. XXIV).

Сологуб уподобляет Передонова персонажу басни И. А. Крылова «Лжец» (он по­стоянно лжет и потому боится ходить через мост, который якобы проваливается под врунами). Однако и Передонова повсюду преследуют ложь и обманы: «Пыльников смеялся и смотрел на Передонова обманчиво-чистыми, бездонными глазами» (гл. XXVII); Недотыкомка «следит за ним, обманывает, смеется»; «то по полу катается, то прикинется тряпкой, лентой, веткой, флагом, тучкой, собачкой, столбом пыли на улице» (XXV), ср. в «Бесах»: «пень иль волк» (у Пушкина бесы возникают также из пыли, но только снежной).

Все повествование в «Мелком бесе» пропитано атмосферой обмана и лжи, Соло­губ нагнетает ее лексическими повторами, непрестанно играя опорными словами: об­ман, ложь, донос, клевета и производными от них: «обманчиво-невинные глаза» у Ге­ни Преполовенской (гл. III ранняя ред.); Передонов думал: «Варвара могла и обма­нуть его письмом, взяла да сама написала» (гл. VII); «Конечно, думал он иногда, жениться бы на Варваре всего выгоднее, ну, а вдруг княгиня обманет его? (гл. IX); „наружность иногда обманчива бывает“, думал Хрипач о Пыльникове (гл. XIII); „Экая вы обманщица!“ упрекает Саша Людмилу, та в свою очередь подозревает его в обмане, эпизод с угощением его финиками полностью построен на многократ­ном повторении производных от слова обман (гл. XVII); „Он не понимал, чему надо верить, смыслу ли ее слов, или выдающему ложь звуку ее голоса“ (о Варваре, гл. XXIV); „Уже и знакомые стали дразнить Передонова обманом. С обычною в нашем го­роде грубостью к слабым говорили об этом обмане при нем“ (гл. XXV); „Людмилиной мечтой было послать в маскарад Сашу в женском платье, обмануть таким способом весь город, и устроить так, чтобы приз дали ему“ (гл. XXVIII); „Саша смотрел на ди­ректора лживо-невинными и спокойными глазами“ (там же); в ответ на упрек Пыль­никовой в развращении племянника „Сестры переглянулись, с видом столь хорошо разыгранного недоумения и возмущения, что и не одна только Пыльникова была бы обманута“ (гл. XXXI); „сестры лгали так уверенно и спокойно, что им нельзя было не верить. Что же, ведь ложь и часто бывает правдоподобнее правды. Почти всегда. Правда же, конечно, не правдоподобна“ (там же); „Скоро уверенная ложь Рутиловых и Сашина была подкреплена страшным событием в доме у Передоновых“» (там же).

В одной из заключительных сцен Вершина открывает Передонову правду («Вас обманули, а вы так легко поверили. () Письма-то, вы думаете, княгиня пи­сала? Да теперь уж весь город знает, что их Грушина сфабриковала по заказу вашей супруги; а княгиня и не знает ничего», гл. XXXII).

Осознав происшедшее, Передонов в порыве бешенства убивает Володина, об­манувшего его дружбу, как, впрочем, и все участники событий: Варвара, Грушина, Вершина, Преполовенские и т. д. Роман начинается обобщением: «казалось, что в этом городе живут мирно и дружно. И даже весело. Но все это только казалось», и заканчивается последними осмысленными словами Передонова, обращенными к Вершиной: «Наплевать мне на вашу правду в высокой степени наплевать!» (там же).

«Обманы» Сологуб назвал темой произведений Пушкина. Едва ли он был спра­ведлив в своем заключении, но, если даже он заблуждался, этот факт заслуживает внимания, поскольку «Мелкий бес» явился в значительной степени следствием его восприятия и осмысления творчества Пушкина.[276] Дополнительным подтверждени­ем высказанного предположения может служить послесловие Сологуба в подготов­ленном П. Е. Щеголевым издании «Уединенный домик на Васильевском. Рассказ А. С. Пушкина по записи В. П. Титова» (СПб., 1913).

В «Уединенном домике на Васильевском» писатель увидел самый характер­ный, по его мнению, знак «пушкинских» текстов: «мудрое и бережливое пользование изобразительными средствами и подробностями рассказа». Сологуб пояснял:


«Любопытно проследить эту экономию средств, блистательное доказательство великого мастерства, хотя бы в той мудрой постепенности, с которою открывается пе­ред читателем истинная природа Варфоломея (главный персонаж повести. М. П.). Одна за другою, бережливо, неторопливо и метко, даются черты бесовской натуры, и при этом ни одного грубого или излишнего штриха, а единственно только то, что необходимо, чтобы для внимательного читателя изобразился злой и мелкий враг ро­да человеческого, нехитрыми приемами уловляющий немудрые души».[277]


Далее Сологуб приводит мельчайшие детали повествования, приоткрываю­щие истинную природу героя: от его «жестокосердия» до откровенно адского смеха, и тем самым демонстрирует так называемую «смысловую вертикаль» «Уединенного домика на Васильевском». Этот же способ организации текста обнаруживается и в по­этике его собственных произведений, нагляднее всего в «Мелком бесе».

Посредством повторяющихся, едва уловимых деталей или устойчивых примет демонологических образов черные волосы, черные глаза, ярко-красные губы, мас­карадные костюмы иноверцев и т. п. нагнетается особая «бесовская» атмосфера, ко­торая постепенно распространяется на все повествование и, в конечном результате, становится его смысловой доминантой. Считал ли Сологуб себя учеником Пушки­на, нам неизвестно, но он, несомненно, учился у «великого мастера».

С момента появления «Мелкого беса» роман постоянно сравнивали с «Мертвы­ми душами»: «Так писал когда-то Гоголь. И „Мелкий бес“ напоминает „Мертвые ду­ши“ не только неуловимой, но несомненной родственностью писательского темпера­мента, но даже некоторыми внешними приемами, даже общими недостатками»;[278] «Невероятно чудовищна эта галерея: „мертвые души“ русской провинции, в карикату­ре изображенные Гоголем, возвышенные создания в сравнении с удивительно мер­зостными и нелепыми призраками, которыми населил свой город Сологуб»;[279] «Учи­тель Передонов фигура столь мастерской и глубокомысленной лепки, что даже в „музее“ Гоголя и Достоевского, даже наряду с фигурами Плюшкина, героев „Ревизо­ра“, Свидригайлова, отца и братьев Карамазовых она не потускнела бы, оставшись со­вершенным образцом житейской правды, „возведенной в перл создания“[280] и т. п.

Критики сразу же обратили внимание на знакомую мрачную сатирическую ин­тонацию и композиционный ход, заимствованный у Гоголя: в перспективе получить инспекторское место Передонов последовательно посещает всех влиятельных лиц в городе „мертвые души“».

Сологуба именовали «новым» Гоголем («законным преемником Гоголя», «по­следним сатириком дореволюционной России»),[281] а «Мелкого беса» вторыми «Мерт­выми душами». «Если „Мелкий бес“ Сологуба будет первым „Мелким бесом“, а не вто­рыми „Мертвыми душами“, это ничуть не умалит его достоинств», возражал про­тив гоголевского «ярлыка», выданного автору, А. Измайлов.[282]

Писателю, тем не менее, понравилось это сопоставление, и в предисловии ко второму изданию книги он усилил «гоголевскую» тему: сравнил роман с искусно от­шлифованным зеркалом («Уродливое и прекрасное отражаются в нем одинаково точ­но»), Сологуб умышленно отослал читателей к эпиграфу из «Ревизора» («На зеркало неча пенять, коли рожа крива») и одновременно к своему эссе «Демоны поэтов». Во второй его части («Старый чёрт Савельич») он сравнил творчество Пушкина с «маги­ческим зеркалом», запечатлевшим «дьявольски-искаженное отражение, но, одна­ко, наиболее точное из всех».[283]

Обе отсылки, по-видимому, вполне отвечали авторскому замыслу. Идею «Мерт­вых душ» и «Ревизора» Гоголю подсказал Пушкин. «Мелкий бес» можно также отне­сти к произведениям, созданным по пушкинской «подсказке».
«Образцовый роман»


«Этот роман зеркало, сделанное искусно».
Ф. Сологуб


По прошествии нескольких лет работы Сологуба над «Мелким бесом» художе­ственный замысел произведения приобрел определенные очертания. Основополага­ющая для творчества символистов утопия о Красоте глубинной сущности мира и преображающей силе бытия трансформировалась в романе в миф о невозможно­сти воплощения Красоты в земном бытии, которым движет «слепая злая воля», где ца­рят хаос и энтропия. Ведущая метафизическая идея «Мелкого беса» утверждает зем­ное бытие как Ариманов мир, игру Айсы, обман и кажимость.

В черновых бумагах Сологуба имеется запись: «Оригинальный прием. Герои романа иногда вставляют в свои речи слова, показывающие, что они не живые люди, а только фантомы автора. Можно даже для этого написать особый роман под заглави­ем: Образцовый роман. Основа помешательство героя».[284]

Каждый из персонажей «Мелкого беса» «фантом» автора, и каждый неуклон­но воплощает его замысел, является участником соборного «бесовского действа». В об­разах всех героев, без исключения, отмечены черты бесоподобия, каждый из них определенным образом соотносится с нечистой силой.

Творец Ариманова мира Передонов (боится ладана); Варвара ведьма (со­здана силою «презренных чар», носит «чёрта в кармане»); Володин (баран-оборотень, с «рогами» и «копытами») кощунственная травестия Доброго Пастыря; Вершина (черные одежды и табачный дым) и Грушина (серый цвет и пыль) бесы женского пола, близнецовая пара; сестры Рутиловы русалки, лукавые девы, ведьмы («ведь­мы на Лысой горе»); Саша («глубокий брюнет. Глубокий, как яма») змей-искуси­тель (сон Людмилы). К нечистой силе «причастны»: соотносятся: Мурин от «мюрин», эфиоп (обозначение бесов в древнерусской литературе), Преполовенский черново­лос, Рубовский прихрамывал, Скучаев черноволос и черноглаз, Авиновицкий с черной бородой с синеватым отливом и губами вампира, Верига выпускает изо рта «струйки дыма» (табак в православной традиции «чертов ладан»), Мачигин «пошаливает левою ножкою» и др. Все герои участники маскарада (ряженые), мно­гие в костюмах иноземцев и инородцев (в русской традиции они представляют бесов) и т. д.[285]

Символ Ариманова мира многовидная Недотыкомка, один из самых запоми­нающихся демонологических образов романа. Имя образовано по аналогии с имена­ми нечистой силы в народной традиции: анчутка, луканька, окаянка и др. Недотыкомка (Новгород.) недотрога; то, до чего нельзя дотронуться; в словаре В. Даля отмечены значения однокоренных слов: недотыка, недотка, недотрога 1) грубое и редкое рядно, которое идет на частые бредни для ловли мальги, моли, ма­лявки (т. е. мелкой рыбешки); 2) то (тот), до чего (кого) нельзя дотронуться; 3) серди­тый, обидчивый, брюзгливый человек; 4) растение нетронь-меня из семьи мимоз.

Персонаж не имеет прямых аналогий в литературной традиции[286] и в фольк­лоре, но точно вписывается в систему народных демонологических представлений. Т. Венцлова отметил коннотации образа с фольклорными представлениями о нечи­стой силе. Недотыкомка возникает из клубов пыли, сообразно демонологической тра­диции: «На своих любимых местах (перекрестках и росстанях дорог) черти шумно справляют свадьбы (обыкновенно с ведьмами) и в пляске подымают пыль столбом, производя то, что мы называем вихрями».[287] Появление Недотыкомки во время сва­дьбы Передонова (чёрта) и Варвары (ведьмы), таким образом, неслучайно. Отличи­тельные черты Недотыкомки меоничность подвижность, неуловимость, отсут­ствие определенных очертаний, «то прикинется тряпкой, лентой, веткой, флагом, туч­кой, собачкой, столбом пыли на улице», также соотносятся с традицией: «Пере­верты всякого рода и разновидные перекидыши производятся чертями с такою быст­ротою и внезапною стремительностью, какой не в силах представить себе людское во­ображение (). Черти оборачиваются: в () животных () неизвестных, неопределен­ного и странного вида. Перевертываются даже в клубки ниток, в вороха сена, в кам­ни и пр.».[288]

Одна из ее многочисленных эманаций, бесовских перевоплощений Саша Пыльников («чистый оборотень» говорит о нем Грушина). Оба персонажа появля­ются в романе одновременно в двенадцатой главе. Подобно Недотыкомке Саша остается неуязвимым для Передонова (а также для Коковкиной, Хрипача, тетки, Людмилы, маскарадной толпы до него «нельзя дотронуться»); оба не узнаны Пере­доновым на маскараде: Саша в «платье желтого шелка на красном атласе» и огнен­ная Недотыкомка.[289]

«Недотыкомка ужасна своей бесформенностью. Ее природа характеризуется множественностью личин и отсутствием лица», писал Чулков.[290] Образ восходит к идее Д. С. Мережковского о том, что дьявол есть бесформенное, безличное, скрываю­щееся за разными масками воплощение хаотического начала бытия или безлико-се­рое небытие[291] представление, близкое традиционному богословскому[292] и к «Де­монам пыли» В. Брюсова. Недотыкомка может быть воспринята и как вариант веди­искои маии символ материального мира.[293]

«Бытие» Передонова и окружающих его лиц предстает как дурная бесконеч­ность антикультурных жестов вселенского пакостничества и порчи, в соответствии с основным поведенческим кодексом: «Они тебе напакостили, а ты отпакости» (гл. XX). Повествование насыщено описаниями антиэстетических и деструктивных сцен, эпизодами коллективного безобразия: пачкание стен на квартире у Передонова (гл. V); вечеринка у Грушиной (гл. XXII); венчание Передонова и Варвары (гл. XXIII) и т. п.

Апофеоз «передоновщины» (свинства, бесовства) пандемонистская сцена мас­карада (гл. XXIX–XXX). «Жизнь, которую он (Сологуб. М. П.) описывает, отметил критик, это сама реальность и в то же время это какое-то дьявольское наваждение. Это не люди, это звериные маски, мелкие бесы, олицетворение всего низменного, зло­го, рабского, ничтожного».[294]

«Передонов, комментировал Г. Чулков, как одно из тех животных, о кото­рых повествует Евангелие: „Бесы, вышедши из человека, вошли в свиней, и броси­лось стадо с крутизны и потонуло“. Передонов уже не человек, и погибает он не как человек: падает, как бесноватое животное, в темное озеро небытия. Свиная личина Передонова явлена нам, как вещий знак».[295]

На фоне всеобщей причастности к свинству и глупости безумие героя долгое время остается нераспознанным; «нормальность» Передонова претворяется в символ разрушительной сущности всего человеческого бытия. «Не одна провинциальная жизнь какого-то захолустного городишки, а вся жизнь в ее целом есть сплошное ме­щанство, сплошная передоновщина», писал Иванов-Разумник, анализируя мета­физическую основу романа.[296] «Мы и не знали, нам и в голову не приходило, что пош­лость может быть так безгрешна, так титанична, так вдохновенна; мы смеялись над нею с Гоголем, мы клеймили ее с Щедриным, мы тосковали над нею с Чеховым и только Сологуб показал нам ее в Микеланджеловских размерах», заключал К. Чу­ковский.[297]

Концепция неизбежности попрания Красоты в мире «трех измерений» находит подтверждение и в рассказе о юных любовниках Саше и Людмиле. Согласно автор­скому замыслу, подлинная Красота должна пребывать сокрытой, иначе ее удел быть вечной пленницей Хаоса.[298] Эта мысль последовательно развивается в сцене маскарада: переодетый и не узнанный Саша едва не растерзан кровожадной толпой, пытавшейся сорвать с него маску и открыть его лицо.

Предмет особой рефлексии в авторском замысле семантика имен героев. Как правило, в именах Сологуб закреплял некий условный поведенческий «код», с помо­щью которого можно вскрыть характер и путь именуемого и тем самым прояснить его сюжетную роль.

Фамилия Вершина восходит к слову «верша» рыболовная снасть: на протя­жении всего повествования Вершина пытается «уловить» Передонова для себя или Марты. Фамилия Пыльников связана с цветочной пыльцой. «„Пыльца“ есть самая сущность материального мира, инобытия, псевдоним пыли; Саша Пыльников еще один, при этом наиболее коварный „демон пыли“».[299]

Фамилия Рутиловы, вероятно, ботанического происхождения. Рута пахучая многолетнее травянистое растение, серовато-зеленого цвета (при упоминании о Рути­лове автор постоянно подчеркивает «чахлую бледность» его лица), растение аромати­ческое (появление Людмилы Рутиловой всегда сопровождается описанием ароматов туалетной воды или духов), в больших дозах ядовитое. Рутилов как бы «одурмани­вает» Передонова, уговаривая жениться на одной из сестер («Ты меня сегодня нароч­но над дурманом водил, да и одурманил, чтобы с сестрами окрутить»). Сестры «бес­пощадные насмешницы», на протяжении всего действия «отравляют» Передонова ядом издевательств, подозрений и розыгрышей. Очевидному повреждению рассудка героя (на маскараде он устроил поджог) предшествует «ароматический налет» на него семейства Рутиловых, а также их «козыря» переодетого и благоухавшего духа­ми Саши Пыльникова. Фамилия Рутилов включается также и в другой семантиче­ский ряд. Настойчивость, с которой Ларион пытается женить Передонова на любой из сестер, «обыграть» (Зовет к себе в карты играть пойду, и возьму с него штраф. И он еще от нас не уйдет) позволяет предположить, что семантика фамилии Ру­тилов связана с карточным термином руте. Рутировать или поставить на руте по­ставить на ту же карту увеличенный куш. Рутилов буквально предлагает Передоно­ву поочередно всех сестер, в надежде «получить куш», выдать их замуж.

Можно допустить, что фамилия Передонов образована от латинского глагола per-do, означающего: губить, уничтожать, убивать, расстраивать, разрушать, портить, разорять, помрачать, тратить, проигрывать, терять. Все одиннадцать значений глаго­ла соответствуют деструктивным жестам Передонова, реализованным в повествова­нии. Появление гласной «е», возможно, компенсирует неблагозвучность фамилии в варианте прямого калькирования.

Имя Ардалион происходит от латинского ardalio суетливый человек, хло­потун, по другому предположению праздношатающийся. Основное значение име­ни позволяет рассматривать героя как еще одну мутацию классического образа «ма­ленького человека»: «инспекторское место» Передонова сродни «шинели» Акакия Башмачкина или «трем картам» пушкинского Германна. Вместе с тем начальные буквы имени повторяются в латинском глаголе ardeo сгорать, пылать, быть раска­ленным, который употреблялся в устойчивых словосочетаниях: сгорать от страсти, от ненависти, гореть жаждой мести. Передонов мучается страстным желанием получить «место» и ненавистью к «недоброжелателям». В отчестве Борисович присутствует ко­рень «бор» (ср.: борьба, бороться), который также указывает на характер героя бори­мого страстями и борющегося с «врагами».

В 1926 году на вопрос В. И. Анненского-Кривича о происхождении достаточно странной фамилии героя романа Сологуб заметил, что «Передонов конечно пе­ределанное Спиридонов. Хотя модель носила другую фамилию».[300] Это признание не противоречит самому принципу и характеру «переделки», в процессе которой ро­дилось имя, ставшее мифологемой, соответствовавшее авторскому замыслу и его про­яснявшее.
* * *

Ни одна из попыток прокомментировать художественный замысел «Мелкого бе­са» не может быть названа окончательной или единственно верной. Произведение Сологуба, с момента его выхода в свет и до сегодняшнего дня, прочитывали и прочи­тывают на разных «языках»: как бытовой социальный роман, продолжающий тради­цию русской «разоблачительной» прозы (в прижизненной критике в подавляющем большинстве рецензий и откликов);[301] как роман, отражающий слом культурных эпох пограничное произведение между реалистической традицией и модерниз­мом;[302] как «неомифологический» текст;[303] как гротеск в романтическом и модернист­ском понимании;[304] как религиозно-философскую аллегорию гностического толка;[305] как полифоническое произведение (в бахтинском смысле) в традиции романов До­стоевского;[306] как развертывание мифа о Дионисе;[307] как языковой эксперимент;[308] как иллюстрацию психической патологии (алголагнический роман);[309] как «репро­дукцию» второго закона термодинамики (энтропии, распыления мира) развертыва­ние мифа «демонов пыли»;[310] как трансформацию классического плутовского рома­на;[311] как роман, содержание которого составляет ироническое и полемическое изло­жение истории русской литературы;[312] как эзотерический текст «мистерия души» и «мистерия плоти»;[313] и т. д. и т. п. Вполне очевидно, что к названным прочтениям мо­гут быть и еще будут добавлены новые и новые.

Многообразие смыслов, их неодномерность, «неуловимость», взаимная обрати­мость, сосуществование и способность со временем только умножаться определили судьбу «Мелкого беса» и его жизнь во времени. «Прехитрой вязью» игриво назвал Со­логуб свое творение, таковым оно продолжает оставаться и для нас, пытающихся угадать замыслы его сложного и лукавого плетения.
III. Ранняя редакция романа «Мелкий бес»
«Смертяшкин» против «Шарика»


это вообще не пародия или если таковая, то на образ, а не на личность

Ан. Чеботаревская

1

В первоначальный замысел «Мелкого беса» входил самостоятельный сатириче­ский сюжет о пребывании в городе двух посредственных столичных литераторов. Они приехали в провинцию изучать местные нравы. По свидетельству автора, оба персо­нажа, Скворцов и Степанов, выступавшие в печати под псевдонимами Шарик и Тур­генев, также имели свои прототипы, а сам сюжет возник под впечатлением знаком­ства автора в Крестцах с конкретными лицами, имен которых он не открыл.[314] Это сю­жетная линия появилась одновременно с основными «передоновской» и «рутилов­ской». Оба персонажа названы в списке действующих лиц, приложенном к черново­му автографу «Мелкого беса».[315]

Эпизоды, повествующие о приключениях Тургенева и Шарика, входили в по­вествовательную ткань романа, композиционно не выделялись в самостоятельную но­веллу и были исключены из текста только на последней стадии работы над «Мелким бесом». В апреле 1912 года писатель опубликовал изъятые фрагменты (не в полном объеме) под заголовком «Сергей Тургенев и Шарик» в газете «Речь»,[316] через пять лет после выхода романа отдельной книгой. Ни в одно прижизненное издание «Мел­кого беса» эти главы, однако, он не включил.

В свете творческой истории романа акт изъятия из него сравнительно больших по объему эпизодов, органически связанных со всей его повествовательной тканью, заслуживает особого внимания. Содержание отвергнутой сюжетной линии помогает воссоздать оригинальный авторский замысел «Мелкого беса», а также проясняет при­чину, по которой Сологуб был вынужден пожертвовать художественной целостностью уже законченного произведения и отказался от его полной версии.

В современной критике главы из романа, напечатанные в «Речи», были прочте­ны как злобный пасквиль на Горького;[317] так же воспринял их и Горький; весной 1912 года он писал Л. Андрееву: «Началась в литературе русской какая-то стран­ная портретная полоса () старичок Тетерников размалевал меня».[318] На пам­флет Сологуба Горький ответил памфлетом в том же году он напечатал в газете «Русское слово» сказку о Смертяшкине (сказка III из цикла «Русские сказки»); разра­зился скандал.

Первая попытка прокомментировать инцидент между писателями была пред­принята А. Л. Дымшицем при подготовке издания «Мелкого беса» 1933 года (изд-во «Academia»). Дымшиц намеревался включить эпизоды, повествующие о Тургеневе и Шарике, в приложение к основному тексту романа, в составе вариантов, в связи с чем им была написана статья «Максим Горький и Федор Сологуб (К истории одного паск­виля)». Возможность републикации этих фрагментов обсуждалась издательством сов­местно с Горьким (в архиве сохранилась статья Дымшица и текст соответствующих эпизодов из романа с правкой Горького).[319] Писатель не возражал против включе­ния в книгу «пасквильных глав», о чем сообщил издательству «Academia» в письме от 7 января 1933 года;[320] тем не менее главы «Сергей Тургенев и Шарик» и сопроводи­тельная статья Дымшица в издании «Мелкого беса» напечатаны не были.[321] Приме­чательно в этой связи, что инициатива переиздать роман исходила непосредственно от Горького. В 1928 году, корректируя пятилетний перспективный план ГИЗа по из­данию классиков, он рекомендовал включить в него роман «Мелкий бес»: «Из всей прозы Сологуба это, на мой взгляд, единственная книга, которую следует из­дать () Все, что до Сологуба писалось о педагоге „человек в футляре“ покрыто, завершено Сологубом. Книга эта требует предисловия, которое (дало) бы хорошую картину эпохи, „передоновщины“. Необходимо указать на роман „Мелкий бес“ Г. Манна, почти совершенно аналогичный роману Сологуба».[322]

Однако Н. К. Крупская считала нецелесообразным издавать Сологуба.[323]

Личное знакомство Сологуба и Горького состоялось не ранее декабря 1905 го­да,[324] то есть после публикации «Мелкого беса» в журнале «Вопросы жизни» (1905. № 6–11), из чего следует, что в годы работы над романом автор не имел возможности «слепить с натуры» своего героя. Высказывания Сологуба о происхождении персона­жей Тургенева и Шарика носили несколько противоречивый характер.

В 1912 году в интервью, данном А. А. Измайлову для газеты «Биржевые ведо­мости», писатель заметил: «Из „Мелкого беса“ я намеренно вырезал страницы, где описан приезд в провинциальный город двух литераторов и их там приключения. Сделал я это единственно из опасения, что здесь будут искать живых людей, хотя на самом деле я передал тут только свои старые впечатления, вынесенные мною из при­езда некогда в уездный город, где я жил, двух петербургских посредственных литера­торов () в моем рассказе действительно увидели памфлет, и одна газета распозна­ла в одном из героев Горького, хотя я писал эти главы, когда еще Горького не бы­ло в помине».[325]

В то же время, в личной переписке с критиком, в декабрьском письме 1912 го­да Сологуб сообщал: «в главах, которые я не включал в текст „Мелкого беса“ и на­печатал отдельно в „Речи“ нынче весною, есть, правда, кое-какие намеки на Горько­го (речь в буфете), но есть много и такого, что на образ Горького не натягивается. Списаны эти два писателя не с Горького, а с двух литераторов, с которыми я встретил­ся в Крестцах в 1884 г., и уже потом прибавлено кое-что из позднейших наблюде­ний».[326]

Из приведенных комментариев следует, что в процессе работы над романом Со­логуб сначала абстрагировал персонажи от конкретных лиц, а затем переадресовал их создал образы, отсылавшие читателей к хорошо известным и пользовавшимся популярностью фигурам.

В конце 1890-х годов о Горьком писали почти все столичные газеты и журна­лы. Интерес к нему резко возрос после выхода в 1897–1898 годах двух томов его «Очерков и рассказов» и завершения в 1899 году в «Жизни» публикации «Фомы Гор­деева». На волне стремительно усиливавшейся популярности Горького редакция «Жизни» 4 октября 1899 года устраивает в честь него банкет (это был его первый при­езд в Петербург). На торжестве присутствовало около 80 человек видные предста­вители литературы, журналистики, искусства и науки, сотрудники «Жизни», «Русско­го богатства», «Мира Божьего» и только что закрытого «Начала». В числе приглашен­ных были также Д. С. Мережковский и 3. Н. Гиппиус, с которыми Сологуб был дру­жен.

В кругу Мережковских, несомненно, обсуждали появление Горького в петер­бургском литературном мире, а также его не вполне корректное поведение на банке­те. «Отвечая на обращенный к нему тост, который был встречен аплодисментами, Горький допустил неловкость, простительную для неопытного оратора: он сказал, что „на безлюдье и Фома дворянин“. Неловкость сгладил В. А. Поссе, он сказал, что в присутствии Михайловского и Короленко нельзя считать русскую литературу „безры­бьем“».[327]

4–5 октября Горький писал Е. П. Пешковой: «Струве говорил мне речь. И представь! отвечая ему, я всех, незаметно для себя, обругал. Увы мне! А впрочем чорт с ними. Все это в сущности сволочь, а не литература».[328]

По-видимому, устные отзывы Мережковских о Горьком, с которым после нескольких встреч у них сложились отношения конфронтации,[329] оказали опреде­ленное влияние на Сологуба в его отношении к писателю. Информацию о «герое дня» он также мог получить и непосредственно от Ф. Ф. Фидлера, с которым встречал­ся на «пятницах» К. К. Случевского.[330]

Приезд Горького стал столичной сенсацией и широко муссировался в литера­турной и окололитературной среде. Почти ежедневно писатель встречался с боль­шим числом лиц, причастных к журналистике или хорошо известных в кругах петер­бургской интеллигенции. 7 октября он посетил Ф. Ф. Фидлера, у которого встретил М. Н. Альбова и К. С. Баранцевича; 8 октября обедал у В. Г. Короленко вместе с Н. К. Михайловским, Н. Ф. Анненским и С. Я. Елпатьевским; 14 и 18 октября видел­ся с Л. Я. Гуревич; 17 октября присутствовал на ужине у издательницы «Мира Божье­го» А. А. Давыдовой, на котором были также Мережковские.[331]

Популярности Горького немало способствовали его выступления в студенче­ской аудитории 17 и 21 октября, имевшие оглушительный успех. В газетах первый приезд писателя в столицу получил весьма скромное освещение, но даже по этим немногочисленным откликам можно составить представление о впечатлении, произ­веденном Горьким на петербургскую общественность. В частности, газета «Одесские новости» писала: «его имя, поставленное в числе участников какого-либо литера­турного вечера, заранее обеспечивало последнему самый выдающийся успех Моло­дежь искала случая видеть этого писателя и, может быть, в его глазах прочесть про­грамму будущего. Портрета Горького добивались настойчиво и почти болезненно Копии с нижегородской карточки, продававшиеся среди молодежи с благотворитель­ной целью, имели самое широкое распространение».[332]

Вполне очевидно, что, при отсутствии личных контактов с Горьким у Сологуба не было недостатка сведений о нем, как устных, так и печатных, и он воспользовался ими в период работы над «Мелким бесом». В рукописной версии текста содержатся яв­ные портретные, биографические и цитатные указания на «первогероев», одним из которых был Горький. В черновом автографе романа в главе XV на полях имеется ав­торская помета: «С портрета Горького» (тетрадь 23, л. 392).

В сатирически сниженном изображении внешности Шарика и его манеры гово­рить легко угадываются окарикатуренные черты облика прототипа: «Шарик был де­тина длинный, тощий, рыжий, с косматыми волосами. Называл он себя обыкновен­ным парнем () повадки имел преувеличенно грубые () Шарик рубил и грубил».[333] В воспоминаниях о раннем Горьком, в письмах Горького к Пешковой и переписке разных лиц можно обнаружить немало свидетельств, указывающих на его особенную экспрессивную манеру речи, в которой присутствовал нарочитый «вызов» интелли­гентному обывателю. «Припомните М. Горького в зените его славы, вспоминал со­временник, какие он хамские штучки откалывал бывало, перед публикой, когда она зазёвывалась на своего кумира!».[334]

24 октября 1899 года В. С. Миролюбов писал А. П. Чехову: «Он (Горький. М. П.) изрыгает хулу на Питер и хочет всех описать. Подвертывающихся ругает и дово­дит девиц до слез, ибо говорит „наплевать мне на вашу культуру“. Молодежь его тут как-то спрашивала, какова его программа и что он хочет сказать своими писаниями, как он пишет: „Как пишу? Видел босяков, тех описывал; увидел купцов, написал о них; теперь вот вас начну описывать; а что касаемо программы, так по-моему про­граммный человек похож на полено“. Всеобщее оцепенение Боюсь, как бы он не увлекся этим озадачиванием и не привык к нему».[335]

В 1908 году Ф. Ф. Фидлер после встречи с писателем отметил в дневнике: «Дер­жался Горький как всегда естественно, хотя и напускал на себя легкую грубость. Ча­сто употреблял для украшения речи такие выражения, как „черт его знает“ или „черт его дери“ как в одобрительном, так и в бранном смысле».[336]

Персонаж Сологуба также предпочитает экспрессивные и бранные выраже­ния. Диалоги Шарика и Тургенева построены по принципу «озадачивания».

Уже сам говорящий псевдоним писателя Скворцова (Шарик) содержит намек на происхождение и демократические симпатии автора рассказов о босяках и «быв­ших людях», а его фамилия отзывается комической перверсией романтических обра­зов «Песни о Соколе» и «Песни о Буревестнике». Оба тома «Очерков и рассказов» бы­ли прочтены Сологубом; в его материалах к прозе сохранилась запись, озаглавлен­ная «Мещанское в словесности», свидетельствующая о пристальном внимании к твор­честву Горького, отдельные фрагменты этой записи проецируются в текст «Мелкого беса»:


«Провинциализм сказывается в литературе. Все истинно-талантливое и техни­чески-сносное тянется в столичные органы. Для провинциальной) печати остается или бесталанность или талантливое сырье. Иногда, за последнее время часто, это сырье попадает в столичную прессу. Это почти и неизбежно, при нежелании кри­тики признать во всем объеме ту эволюцию, которая происходит в настоящей литера­туре. Провинциализм) в литературе нечто мелкое, необразованное. Талантливые представители его Горький, Мельшин, Гарин.

Горький. Незнание его. Что такое философия и метафизика. Зачем говорить об этом?

Мельшин. Малые среди великих. Снимание шапок. Оценка человеческих до­стоинств. Прежде человека ценили по отношению к другим: хищный покоряет, смирный служит. Теперь тем и хорош, что человек. Пренебрегается свидетель­ство истории и соврем (енной) жизни о всех гадостях человека. И даже против своей же теории об обезьяне, все же человеч(еское) достоинство. Отсюда шапочные исто­рии. А сами мелкие, ничтожные. Во всем сказывается. Эти писатели ничего не возво­дят к общему. Они талантливы, да что талант? Земля кипит талантами.

Декаденты тонкие люди. М. Горький II, 350.

Горький любит употреблять слово „гибкий“: гибкая женщина II, 14, 291; гиб­кий баритон II, 293; (гибкий) мальчик II, 305; голос без вибраций II, 293.

Хорошие лирич(еские) описания испорчены грубыми словами. Горький II, 292.

Волшебно красиво. Дивно и гармонично. Звуки гирлянды разноцветных лент II, 292.

Бывшие люди! () Зеленоватые глаза Мальвы. Кое-что из декадентства () Горький не знает убийства, ужаса и т. д. Когда приходит убийство (рассказ босяка) или смерть (бывшие люди), он умалчивает. Студент-убийца вовсе не дан. Впечатле­ние смерти показано внешними чертами».[337]


Сологуб был не единственный, кто видел в прозе Горького мещанское начало: под таким же углом зрения (мещанство внекультурность) воспринимали его твор­чество в окружении Мережковских. В мещанстве Горького изобличали Н. М. Мин­ский, Д. В. Философов, 3. Н. Гиппиус.[338]

Литературный портрет сологубовского персонажа также вполне «натягивался» на писательский образ Горького, созданный в критике: «Он считал себя самым новым человеком в России и очень любопытствовал знать, что будет после символизма, упад­ничества и прочих новых тогда течений. Шарик называл себя нитшеанцем. Впро­чем, он еще не читал Нитше в подлиннике, по незнанию немецкого языка. О перево­дах же слышал, что они очень плохи, и потому их тоже не читал. Рассказы Шарик пи­сал в смешанном стиле Решетникова и романтизма тридцатых годов. Герои этих рас­сказов всегда имели несомненное сходство с самим Шариком. Все это были необыкно­венные, сильные люди».[339]

Представление о Горьком «новом человеке» и «свежем таланте» в журналь­ных обзорах и статьях конца 1890-х годов было едва ли не штампом. Замечание Соло­губа по поводу внимания писателя Скворцова к «новой литературе», по-видимому, со­держало отсылку к статье Горького «Поль Верлен и декаденты», напечатанной в 1896 году в «Самарской газете» (№ 81, 12 апреля; № 85, 18 апреля). Наряду с фран­цузским символизмом в сфере внимания раннего Горького находилась также совре­менная живопись. В цикле «Беглые заметки» (Нижегородский листок. 1896. Май октябрь) и статьях «С Всероссийской выставки» (Одесские новости. 1896. Июнь июль) он обращался к полотнам Врубеля с весьма резкой критикой его творчества.[340] Сологуб, возможно, был знаком с содержанием этих статей. В 1896 году он послал Горькому свою первую книгу, на которую тот отозвался неблагожелательной рецензи­ей («Еще поэт») в «Самарской газете».[341]

Несомненной аллюзией на раннюю прозу Горького является упоминание о ницшеанстве рассказчика Скворцова. Одновременно с появлением в 1898 году в «Рус­ском богатстве» статей Н. К. Михайловского «О г. Максиме Горьком и его героях» и «Еще о г. Максиме Горьком и его героях» (№ 9–10) в критике сложилась традиция рассматривать раннюю прозу писателя в свете философских идей Ф. Ницше: в героях «Очерков и рассказов» видели производное от индийских «чандалов», сближали «бо­сяков» и «сверхчеловека» по признаку имморализма и антиинтеллектуализма. «Сво­бодолюбивый дерзкий босяк оказался как бы живою иллюстрациею сверхчеловече­ских влечений и сверхчеловеческого культа», писал А. Волынский.[342]

В среде символистов, за редким исключением,[343] Горького осуждали за незна­ние и непонимание Ницше, упрекали в поверхностном следовании моде, вульгариза­ции идей философа. В рецензии на первый том «Очерков и рассказов» Минский отме­чал: «г. Горький изображает не просто босяков, а каких-то сверх-босяков и сверх-бродяг, проповедников какого-то нового провинциального ницшеанства и приазов­ского демонизма () видеть в философии г. Горького отражение ницшеанства или индивидуализма Ибсена я не решаюсь. Если эти учения и в самом деле отразились в миросозерцании молодого беллетриста, то в весьма искаженном виде, и едва ли кто-нибудь из последователей Заратустры согласится на замену сверхчеловеческой свобо­ды русской удалью и стремления по ту сторону добра и зла бегством по ту сторону Ку­бани».[344] В еще более резкой форме обвинение в опошлении идей мыслителя прозву­чало в статье Философова «О „лжи“ Горького».

При создании образа Шарика Сологуб опирался на самое тривиальное пред­ставление о Горьком, сложившееся в критике; однако, чтобы выдержать общий сати­рический тон повествования, он целенаправленно прибегал к профанации горьков­ских идей и художественных образов.

Писатели Скворцов и Степанов знакомятся с Передоновым, в котором готовы видеть «нового человека» «могуче-злое зачуяли они в нем», Скворцов-Шарик «на­метил его себе в герои следующего гениального романа». Во время знакомства меж­ду ними происходит разговор «о лежачих». «Да, вот говорят, лежачего не бить! Что за ерунда! Кого же лупить, как не лежачего! Стоячий-то еще и не дастся, а лежачему то ли дело! В зубы ему, в рыло ему, прохвосту!.. Падающего надо толкнуть?» спра­шивал Шарик. «Да, отвечал Передонов, а мальчишек и девчонок пороть, да по­чаще, да побольнее, чтобы визжали по-поросячьи».[345]

В диалоге прочитывается цитата из романа Горького «Фома Гордеев» («А еже­ли который слабый, к делу не склонен плюнь на него, пройди мимо»; «В гнилой доске какой прок? Ты оставь ее, пускай в грязи лежит, по ней пройти можно, чтоб ног не замарать»).[346]

В завершение эпизода автор прямо называет литературный источник, посред­ством которого «вводит» в повествование имя прототипа: «Это выше Фомы Гордее­ва!», восклицает Шарик.

В более или менее откровенной форме Сологуб постоянно намекает на Горько­го. В сатирическом ключе он вставляет в речь Шарика мысли и высказывания, кото­рые по своему пафосу напоминали горьковские («буржуазно-либеральную пошлость надо опрокидывать всеми способами. Пошлого буржуа надо ошеломить, чтобы он гла­за выпучил»), или измененные, но узнаваемые цитаты из произведений писателя («Он выдумывал свой сон В этом сне были и ширококрылый орел, сам Шарик, и змея, и ворон, и кроваворотые тюльпаны, распустившиеся на лазорево-голубых кур­тинах»); в издевательском спиче прокурора Авиновицкого по адресу писателей ис­пользованы цитаты из рассказов Горького «Старуха Изергиль» и «Ошибка».

Указанием на прототип Шарика служит также упоминание в его писательской биографии о Решетникове и романтизме 30-х годов. Как известно, Горький среди сво­их предшественников называл автора «Подлиповцев»; на банкете в редакции «Жиз­ни» он говорил: «Что я в самом деле открыл нового? Прямо-таки сказать ничего. И до меня босяки были, и о них писали. У Решетникова мало разве об этом?».[347]

В автобиографическом рассказе «Коновалов» булочник Максим пытается от­влечь своего приятеля от запоя чтением о решетниковских Пиле и Сысойке. О «мар­линизме» в ранней прозе Горького писали не реже, чем о его ницшеанстве, от Гиппи­ус до Буренина (например: «Тот фальшивый, давно забытый в нашей литературе тон, который когда-то назывался „марлинизмом“, как будто отзывается отдаленным эхом при чтении даже наиболее удачных очерков г. Горького, посвященных босякам. () Я боюсь, что г. Горький как живописец босяков представляется в некотором роде Марлинским наших дней»).[348]

Портретные и цитатные указания на прототип Сологуб дополнил пародийны­ми эпизодами, в которых весьма вольно использовал широко известные факты био­графии Горького (именно из-за этих эпизодов главы и сочли пасквилем). «Кандида­ты в российские знаменитости», «цвет и соль интеллигенции во главе со знаменитым Шариком», «душевные парни», будучи в нетрезвом виде, попадают в полицейский участок. Они уверены, что этот, «один из массы прискорбных фактов русской действи­тельности () перейдет в вечность. Когда-нибудь в „Русской Старине“ появятся мои мемуары. Там все это будет описано подробно и сочно», при этом Шарик намеревался писать о случившемся в немецкую и шведскую газету и устроить «скандал на всю Ев­ропу», которая должна знать, что «Россия еще не имеет европейской гражданственно­сти, свободы печати, свободы передвижения без паспорта».[349]

С 1889 года Горький почти беспрерывно находился под негласным надзором и неоднократно задерживался полицией по подозрению в связях с социал-демократи­ческими кружками. Сологуб мог не знать этих биографических подробностей, но факт ареста Горького в мае 1898 года, по-видимому, был ему известен: об его освобож­дении хлопотали И. Е. Репин и баронесса В. И. Икскуль, имевшие самые широкие связи среди петербургской интеллигенции (постоянными гостями в салоне баронессы были Мережковские). Кроме того, сам Горький не раз заявлял, что своей известно­стью он обязан прежде всего департаменту полиции, который сделал ему рекламу.[350]

В начале 1900-х годов популярность Горького приобрела колоссальный раз­мах не только в России, но и за рубежом. В 1904 году вышел сборник «Иностранная критика о Горьком», в котором были помещены переводы статей о его произведениях с нескольких языков (опубликованных в европейской печати в конце 1890 начале 1900-х годов); в 1903 году в берлинском «Kleines Theater» пьеса «На дне» выдержала 500 представлений. (Справочник С. Балухатого «Критика о Горьком» [1934] приво­дит за девять лет с 1895 по 1904 год 1855 названий различных публикаций о Горь­ком, позднее список был дополнен).

Герои Сологуба посредственные литераторы Скворцов и Степанов вообра­жают себя фигурами мирового значения, борцами за свободу, которых притесняет по­лицейское государство; их поведение адекватно передоновскому: Ардальон Борисыч мнит себя вольнодумцем, неугодным начальству, опасается доносов и заключения в Петропавловскую крепость.

Аллюзия на известный факт биографии Горького содержится также в рассказе о присутствии писателей на маскараде. 28 октября 1900 года в Московском Художе­ственном театре на представлении «Чайки» во время антракта, в буфете, восторжен­ные поклонники Горького устроили ему овацию, которую он был вынужден прервать замечанием о ее неуместности. Инцидент широко обсуждался в прессе, и писатель был вынужден прокомментировать его в печати.

18 ноября в «Северном курьере» было опубликовано его письмо в редакцию. «Говоря с публикой, я не употреблял грубых выражений: „глазеете“, „смотрите мне в рот“, и не говорил, что мне мешают пить чай с А. П. Чеховым, которого в это время тут не было () Я сказал вот что: „Мне, господа, лестно ваше внимание, спасибо! Но я не понимаю его. Я не Венера Медицейская, не пожар, не балерина, не утопленник; что интересного во внешности человека, который пишет рассказы? () И как профес­сионалу-писателю мне обидно, что вы, слушая полную огромного значения пьесу Че­хова, в антрактах занимаетесь пустяками“».[351]

Сологуб, несомненно, был знаком с этой публикацией, однако, в соответствии с его художественным замыслом, ему было необходимо представить инцидент в стили­стике газетных преувеличений.

Определенный набор портретных и биографических указаний и намеков на конкретное лицо Сологуб вложил также в собирательный образ писателя Сергея Тур­генева (Степанова). «Я внук простонародья, я племянник ворожащего горя, я родич всероссийского скитальчества и ведовства», представляется герой, в обра­зе которого угадываются намеки на поэта и прозаика, выходца из крестьян, Скиталь­ца (Степана Гавриловича Петрова). При активной поддержке Горького он дебютиро­вал в 1900 году в журнале «Жизнь» рассказом «Октава»; псевдоним «Скиталец» он взял себе потому, что, подобно своему «литературному отцу», много странствовал; Горький настаивал на выборе Петровым этого псевдонима.[352]

«Если в жизни Скитальцу пришлось претерпеть много невзгод, то в литератур­ной карьере на его долю, напротив того, вспоминал С. А. Венгеров, выпала ред­кая удача, которою он, главным образом, обязан тем, что его имя постоянно было свя­зано с именем Горького, который не пропускал случая подчеркивать свою дружбу со Скитальцем. () И вот он попадает и один, и вместе с Горьким на всякого рода от­крытки, даже в галереи больших фототипий, а сборник его рассказов выдерживает ряд изданий и расходится в нескольких десятках тысяч. Эта крупная известность не соответствовала действительным размерам очень скромного дарования Скитальца».[353]

В пародийном писательском сюжете «Мелкого беса» Сологуб использовал из­вестный в литературной среде факт дружеской близости Горького и Скитальца. Они познакомились в 1898 году в редакции «Самарской газеты», в которой оба сотрудни­чали. В 1899 году Скиталец гостил у Горького в Васильсурске, затем в 1900 году жил у него продолжительное время учился писать и «спасался от пьянства».[354]

Период пребывания Скитальца в Васильсурске широко отражен в переписке. В июне 1899 года Горький сообщал В. С. Миролюбову: «Он (Скиталец. М. П.) при­езжал недавно ко мне, пил водку, и мы пели песни. Талантливый он, и хорошее у него сердце»;[355] в ноябре 1900 года ему же: «Петров растет, дай ему Боже всего доб­рого! () В деле его воскресения из пьяниц ты должен мне помочь ()».[356]

31 января 1901 года Горький рассказывал Л. В. Средину: «Живет у меня один, певчий, по имени Скиталец, человек удивительно играющий на гуслях и пьющий на основании солидных мотивов. Он знает, что Папа Пий IX и X Лев оба страшно пи­ли и „даже любили дев“. А раньше их еще „Аристотель мудрый, древний философ продал панталоны за сивухи штоф“, равно как и „Цезарь, сын отваги, и Помпей ге­рой, пропивали шпаги тою же ценой“. Столь солидные примеры не могли не побу­дить нас к подражанию, тем более, что „даже перед громом пьет Илья пророк гоголь-моголь с ромом или чистый грог!“ От такого подражания древним (Леонид) Андреев в настоящее время лежит в клинике проф. Черинова, а я поздоровел и учусь иг­рать на турецком барабане, ибо довольно литературы! Сим извещаю вас, м. г., что мною образована странствующая „Кобра-Капелла“. () Весною она предпринимает пешее кругосветное путешествие по разным странам. Цель ее отдых от культуры, средство музыка и питание»,[357] и т. п. (В пародийном сюжете в «Мелком бесе» странствующие литераторы непрестанно пьют и «протестуют» против культуры).

В апреле 1901 года Горький и Скиталец были арестованы по обвинению в свя­зях с революционными кругами и противоправительственной пропаганде. Горький был освобожден по состоянию здоровья (процесс в легких). Скиталец провел в тюрьме три месяца. Очевидно, отзвуки этих событий нашли отражение в «Мелком бесе» в сатирическом повествовании о ночи, проведенной героями в кутузке: Тургенев зло­радствует по поводу «спинной сухотки» Шарика в надежде, что она сведет его в моги­лу; писатели произносят обвинительные тирады «презренной России» («русские туск­ло горящие фонари символизируют русское невежество, русскую темноту, русскую пу­стынную отсталость. Все в России гадко!» и т. д.); Тургенев декламирует монолог о темнице («Сырой мрак, голые стены, смрад, ядовитый удушливый смрад», и т. д.).[358]

Центральный мотив отношений героев («Шарик и Тургенев завидовали друг другу. Оба они считали себя кандидатами в российские знаменитости») в представле­нии Сологуба, по-видимому, также имел место в личных отношениях «первогероев». Творческое становление Скитальца происходило под сильным влиянием ранней ро­мантической прозы Горького. В критических обзорах начала 1900-х годов имена пи­сателей нередко соединяли, а также весьма нередко упрекали Скитальца в подража­нии Горькому или даже копировании его манеры. «Иногда г. Скиталец пытается про­явить порывистую романтическую мощь Горького, которая, по-видимому, пленяет его воображение»;[359] «Они (стихи Скитальца. М. П.) по большей части хорошо задума­ны и неуклюже написаны. И все они представляют собой перепевы „Песни о Соколе“ и „Буревестнике“ г. Горького. Только сокол и буревестник заменяются местоимением „я“».[360]

Первый том сочинений Скитальца («Знание», 1902), как известно, был не толь­ко составлен Горьким, но и тщательно им отредактирован; ни одно из 22-х стихотво­рений книги он не оставил без своих исправлений, иногда дописывал за автора це­лые четверостишья.[361] В «Мелком бесе» Шарик укоряет Тургенева: «Вообще, вы ма­стер ляпать такие поэтические словечки, в которых больше поэзии, чем правды».[362]

Образ Сергея Тургенева, однако, не одномерен, его содержание не исчерпыва­ется пародийным указанием на прототип.[363] В речи героя содержатся элементы паро­дии на языковые штампы и расхожие клише массового декадентства: «Он думал, что его печаль печаль великой души, томящейся в бедных оковах лживого бытия, и гордился своею печалью»; сентенция Тургенева: «Зеленоокие коты, любящие на кров­лях, выше человеческого жилья, вот прообраз сверхчеловека»; его же реплика о Передонове: «Как он демонически зевает как глубоко символична эта мрачная зия­ющая реакция на банальную скуку пошлой жизни!», о Варваре: «Здесь есть что-то та­кое наивное, первоначальное, почти прерафаэлитское», и т. п.

Вследствие своей многоплановости и соотнесенности с разными литературны­ми феноменами образ Тургенева может быть интерпретирован и с позиции конкрет­ной литературной ситуации 1890-х годов, и на уровне более широких культурно-исто­рических обобщений.[364]

Возможная переадресовка образа Сергея Тургенева не исключает основную тенденцию отвергнутого сюжета «Мелкого беса»: Сологуб стремился к сатирическому изображению идейно-эстетических противников («горчат» и «подбрюсиков» эпиго­нов декадентства). В этой связи существенным представляется вопрос о месте отверг­нутой сюжетной линии в художественном замысле произведения.

Тургенев и Шарик представляют близнецовую пару героев по отношению к Пе­редонову и Володину. Не случайно в черновом автографе «Мелкого беса» авторская помета «С портрета М. Горького» была сделана на полях рядом с фрагментом: «Пере­донов уселся в своем обычном положении: локти на ручки кресла, пальцы скреще­ны, нога на ногу»,[365] характерная поза Горького, зафиксированная на фотопортре­тах.

В главе XXV окончательного текста имеется ироническое замечание: «Теперь Володин держит письмо, а потом заберет в свои когти и все бумаги, и назначение, и поедет в инспекторы, а Передонов останется здесь горьким босяком».

Персонажи соотносятся в плане идейного содержания. Главный герой романа осмыслялся критикой как «измельчавший русский Мефистофель».[366] В сатирических образах Тургенева и Шарика тот же литературный тип «скитальца в родной зем­ле», доведенный Сологубом до карикатуры, до полного измельчания. Наделив Степа­нова-Скитальца псевдонимом Тургенев, автор романа отослал читателей к пушкин­ской речи Ф. М. Достоевского, которая, как известно, была обращена ко всем «рус­ским скитальцам» и насыщена выпадами против западников, в том числе против со­здателя «Рудина» и «Отцов и детей». По наблюдению Л. Пильд, облик Сергея Турге­нева ориентирован прежде всего на Кармазинова из «Бесов» пародию Достоевско­го на И. С. Тургенева.[367]

Идейный параллелизм «передоновского» и «писательского» сюжетов в первона­чальном замысле сопровождался параллелизмом композиционным. Отношения внут­ренней дистрибуции в парах героев повторяются по принципу «зеркальности»: Ша­рик является отражением Передонова, Тургенев Володина. Характерные черты об­лика учителя русской словесности угрюмость, грубость, свирепость Сологуб копи­рует в портрете писателя-«учителя жизни» Шарика («повадки имел преувеличенно-грубые», «рубил и грубил»; «сохранял преувеличенно-насмешливое и угрюмое выра­жение»; «угрюмо заявил: „А я желаю дать в морду какому-нибудь мерзавцу!“»; «свире­по произносил бранные слова» и т. д.).

Садистические жесты «стегальных дел мастера» синонимичны нереализован­ным стремлениям Шарика бить «лежачих». По-видимому, не случайно в заметках о прозе Горького Сологуб отметил: «А дерутся в рассказах у Максима Горького много. И не потому, что того требует избранная тема, а потому, что искренно исповедуется вера в спасительность приложения кулачной силы к разрешению житейских запу­танностей»;[368] «Дерутся, бьют, порют в каждом фельетоне. Какой-то сплошной са­дизм, психологически совсем не объясненный» (о повести «Детство» Горького).[369]

Володин обидчив, восторжен, приторно-мягок (его речь изобилует уменьши­тельными суффиксами), его жесты бессмысленно механичны. Соответственно Турге­нев «суетлив и ласков», обидчив и «застенчив», напыщенно восторженный и мечта­тельный («мечтательно закатывал под лоб тусклые глазенки»).

Тождественность близнецовых пар подчеркивается единообразной лексикой ге­роев и структурой диалогов. Речь Володина лишена самостоятельного содержания и смысла, является рефреном, «эхом» речи Передонова, при этом только Передонов, в силу своей целлюлярности, нарциссизма, реагирует на его сентенции. Аналогичный характер носят высказывания Тургенева («никто не был поражен силою и страстно­стью его речи, точно комар пропищал»).

Изоморфизм сюжетных линий усиливается параллелизмом действий персона­жей (обе пары героев непрестанно пьют и безобразничают), а также «зеркальными» эпизодами. Ситуация гипотетического сватовства Тургенева и Шарика к Грушиной с целью погубить друг друга неудачной женитьбой является отражением марьяжного конфликта Передонова и Володина из-за Варвары, разрешившегося реальной гибе­лью Володина. Передоновская сплетня о барышне Пыльниковой отрефлектирована в гипотезе писателей об андрогинизме Саши («парень-девка»), высказанной на обеде у Хрипача. Сон Володина, в котором он видел себя «бараньим царем» («на троне в зо­лотой короне»), в редуцированном виде отзывается в сновидении Тургенева («я был царевич, прекрасный и юный»).

Разрушительные потенции Шарика и Тургенева, как правило, носят характер бесплотной копии (зеркальной симметрии) агрессивных жестов их двойников: Пере­донов и Володин пакостничают действием, Тургенев и Шарик помыслом и словом. Сцена пачкания обоев («за ужином все напились допьяна, даже и женщины. Воло­дин предложил попачкать стены: все обрадовались; немедленно, еще не кончив есть, принялись за дело и неистово забавлялись. Плевали на обои, обливали их пивом, пускали в стены и потолок чертей из жеваного хлеба») имеет рефлексию в писатель­ском сюжете: Авиновицкий обвиняет Тургенева и Шарика в том, что в своих сочине­ниях они «оплевывают» русскую жизнь. В ответ на гневную филиппику прокурора Тургенев восклицает: «О, презренная родина! () как бы я желал одним плевком оплевать все русское!».[370]

Важное место в серии «зеркальных» эпизодов занимают профетические диало­ги героев о «светлом будущем»; Сологуб вводит их с целью профанации идей обще­ственного прогресса и философии «надежды» пародирует грезы чеховских героев о счастливой жизни через двести триста лет.

Полное отождествление персонажей происходит в заключительной сцене мас­карада, посредством реплики Шарика, брошенной разгулявшейся толпе: «Глазеть на меня нечего, у меня такое же рыло, как у всякого здешнего прохвоста».[371]

Уподобление героев отвечало авторскому замыслу. Создавая роман, Сологуб со­вершенно сознательно «метил» в Горького, олицетворявшего в своем творчестве рево­люционные надежды либерально-демократического сознания. В идеалах обществен­ной борьбы, исповедуемых автором «Песни о Буревестнике» или поэмы «Человек», Со­логуб предчувствовал катастрофический нигилистический пафос (в духе автора «Бе­сов»; перекличка названий двух романов, очевидно, имела идеологический харак­тер).[372]

«Мелкий бес» стал своеобразной инвективой по отношению к «На дне»: «передо­новщина» всецело дискредитировала горьковскую тезу «человекобожества», провоз­глашенную Сатиным («Человек! Это великолепно! Это звучит гордо!»).[373] Симп­томатично, что роман Сологуба, большая часть которого была напечатана в «Вопро­сах жизни» в год первой русской революции, в период общественного подъема, остал­ся тогда почти без внимания современников и приобрел чрезвычайную популяр­ность лишь в последующие годы. В 1908–1910 годах он переиздавался пять раз, об­щим тиражом более 15 тысяч экземпляров.

В своем прогнозе о разрушительном влиянии художественного творчества и идейной позиции Горького на русское общество Сологуб не был одинок. Его предчув­ствия разделяли В. В. Розанов, Мережковские, Д. В. Философов. В частности, 3. Гип­пиус писала, что «проповедь» Горького несет с собой опасность уничтожения культу­ры, поскольку она освобождает человека «от любви, от нравственности, от имущества, от знания, от красоты, от долга, от семьи, от всякого помышления о Боге, от всякой надежды, от всякого страха, от всякого духовного или телесного устремления и, нако­нец, от всякой воли, она не освобождает лишь от инстинкта жить. И в конце этих последовательных освобождений восклицание: „человек это гордо!“ () У такого освобожденного от всего существа, во-первых, нет чем гордиться, а во-вторых оно совершенно не человек. Зверь? () от человека в последнее зверство, конеч­ное, слепое, глухое, немое, только мычащее и смердящее».[374]

Эти слова могут служить комментарием к заключительным строкам «Мелкого беса»: «Передонов сидел понуро и бормотал что-то несвязное и бессмысленное». Кар­тина грядущей катастрофы (торжество хамодержавия), представленная Гиппиус в статье «Выбор мешка. Углекислота» (1904), по своему смыслу синонимична социаль­но-историческому обобщению Сологуба, получившему имя «передоновщина».

Вполне вероятно, что обсуждение вопроса о судьбе России, особенно остро стояв­шего перед русской общественной мыслью на рубеже столетий, не входило в творче­ский замысел автора романа. Между тем на страницах «Мелкого беса» (особенно его ранней редакции) этот вопрос получил своеобразное решение. «Персонаж Сологу­ба, комментировал Андрей Белый, всегда из провинции, и страхи его героев из Сапожка: баран заблеял, недотыкомка выскочила из-под комода, Мицкевич подмиг­нул со стены ведь всё это ужасы, смущающие смертный сон обывателя города Са­пожка. Сологуб незабываемый изобретатель сапожковских ужасов. Обыватель из Сапожка предается сну (не после ли гуся с капустой?); при этом он думает, что преда­ется практическим занятиям по буддизму: изучает состояние Нирваны, смерти, небы­тия; не забудем, что добрая половина обитателей глухой провинции бессознатель­ные буддисты: сидят на корточках перед темным, пустым углом. Сологуб доказал, что и, переселяясь в столицы, они привозят с собой темный угол: доказал, что сумма горо­дов Российской империи равняется сумме Сапожков. В этом смысле и пространства великой страны нашей суть огромнейший Сапожок».

Сологуб предложил свой миф национальной истории: в его романе Россия предстает Аримановым царством, страной без будущего, покорная единственной неизменной стихии «передоновщине», движимой необратимой волей к всеобщему распаду и хаосу. Передонов разрушает ее «тело», Шарик развращает «душу» и про­буждает асоциальные инстинкты. В современной русской жизни нет и не может быть никаких творческих сил. В свете исторической перспективы последующих лет роман об одержимости и безумии Передонова неожиданно получал провиденциальное зву­чание. (В этой связи Шариков герой повести М. А. Булгакова «Собачье сердце» предстает как «духовное чадо» писателя Шарика). Реальное течение русской жизни первых десятилетий века, с точки зрения писателя, всецело подтвердило прозорли­вость художественной и исторической концепции «Мелкого беса» («Ты эти предска­зал кошмары, / Где Передонов комиссар!» писал Сологуб в 1926 году).
2

История публикации ранней редакции романа сложилась неблагоприятно. Со­логуб активно предлагал рукопись «Мелкого беса» в журналы, но ее не решались пе­чатать. 15 декабря 1903 года он обращался к редактору «Наблюдателя» Александру Петровичу Пятковскому: «Соблаговолите, наконец, известить меня, угодно ли Вам принять к напечатанию в „Наблюдателе“ мой роман „Мелкий бес“, доставленный мною в конце июня. Я много раз заходил в редакцию, и не мог узнать о судьбе руко­писи. Письма мои оставались без ответа»[375] (письмо от 30 октября с аналогичной просьбой было оставлено без ответа). Вероятно, тогда же Сологуб предлагал роман Александру Яковлевичу Острогорскому редактору-издателю журнала «Образова­ние»[376] и вновь получил отказ.

В июне 1904 года он писал В. Брюсову: «Не возьмет ли у меня „Скорпион“ ро­ман „Мелкий бес“? „Новый Путь“ хотел его напечатать, но мы не сошлись. Зинаида Николаевна, м(ожет) б(ыть), рассказывала Вам об этом досадном происшествии и, ко­нечно, со свойственной ее простодушной несправедливостью, видела в этом мою жад­ность. А я не жаден, а просто неимущ. О моем романе и о гонораре за него я уже имел беседу с Г. Семеновым».[377]

25 июня он вновь обращался к Брюсову: «Дела мои стали очень скверны. М(ожет) б(ыть) придется уйти со службы. А денег у меня нет. Вот, не возьмет ли „Скор­пион“ напечатать мой роман „Мелкий бес“ и главное, т(ак) к(ак) мне очень нужны деньги, то „Скорпион“ очень обяжет меня, если вышлет за роман гонорар теперь».[378] В течение двух лет все попытки пристроить роман были безуспешными.

Задолго до публикации в «Вопросах жизни» «Мелкий бес» был прочитан члена­ми редакции «Нового Пути». Издатель журнала Петр Петрович Перцов вспоминал: «Помню толстую кипу разграфленных ученических тетрадей в традиционной облож­ке, в которых Сологуб, в своем качестве учителя, писал это, столь не педагогическое, произведение».[379]

«Помню первое знакомство с Передоновым, много лет назад, вспоминала 3. Гиппиус, бывшая одним из редакторов журнала. Помню кипу синеньких учениче­ских тетрадей из магазина Полякова, исписанных высоким, ясным почерком Сологу­ба. Их было очень много, но, не перебрав все, невозможно было остановить чтение. В романе попадалось еще много колючих резкостей, исключенных потом автором, но Передонов стоял, как и стоит: во весь рост».[380]

Сологуб читал «Мелкого беса» у себя на «воскресеньях» в Андреевском учили­ще. Содержание романа, вероятно, обсуждали в его ближайшем литературном окру­жении, и он мог учесть отдельные критические пожелания слушателей. В частности, он принял во внимание замечания о перенасыщенности текста эротическими и садо-мазохистскими сценами и снял целый ряд эпизодов.

В январе 1929 года в письме к Д. Е. Максимову Перцов сообщал: «„Мелкий бес“ был забракован собственно мною, п(отому) ч(то) я считал рискованным для журнала помещение такой „эротической“ вещи, когда нас и без того подозревали во всех содом­ских грехах. Ведь тогда в литературе еще господствовала традиционная pruderie (по­казная добродетель фр.), и только после 1905 г. последовало разрешение на все. А наше положение религиозного журнала было особенно щекотливым».[381]

«Горьковская» тема «Мелкого беса», напротив, вполне соответствовала идейно-эстетической платформе «Нового Пути» и не могла подвергнуться критике со стороны Мережковских и Философова, возглавлявших журнал. Особую позицию при обсужде­нии глав о писателях мог занимать только издатель. В конце 1903 года Перцов вына­шивал план реорганизации журнала на основе гипотетического тандема с Горьким, однако редакционной политикой «Нового Пути» фактически руководили Мережков­ские, для которых союз с «горчатами» был неприемлем, а кроме того, в начале 1904 года Перцов полностью устранился от издания.[382]

Сюжет о писателях был отвергнут позднее на стадии журнальной публика­ции романа. Л. М. Клейнборт вспоминал, что Сологуб, при личном свидании с ним, показывал ему рукопись «Мелкого беса» и, в частности, отмечал изменения, которые были внесены редакцией «Вопросов жизни».[383] В поздней рукописи романа сохрани­лись единообразные перечеркивания отдельных сцен и целых глав, многие из кото­рых затем были опущены в публикации. В комплекс вычеркнутых фрагментов входи­ли главы о Тургеневе и Шарике. Таким образом, изъятие из текста «горьковской» те­мы произошло под непосредственным прессингом на Сологуба со стороны редакции журнала.

«Вопросы жизни» издавались вместо бывшего «Нового Пути» с 1905 года и про­существовали год. После выхода из редакции Мережковских и философова ее возгла­вили С. Н. Булгаков, Н. А. Бердяев, Д. Е. Жуковский и Г. И. Чулков (в 1904 году он был приглашен Мережковскими на должность секретаря «Нового Пути», затем заве­довал отделом критики и беллетристики «Вопросов жизни»).

Именно Чулков настоял на публикации в журнале «Мелкого беса»; он вспоми­нал: «Еще будучи сотрудником „Нового Пути“ в 1904 году, я неоднократно слышал от Мережковских упоминания об этом романе. Редакторы журналов не решались его пе­чатать, считая роман слишком рискованным и странным. Боялись либеральной цен­зуры. Познакомившись с Сологубом, я попросил его дать мне прочесть роман. Он охотно согласился и рассказал при этом, как он послал свой роман решительно во все редакции, и ни один журнал не согласился его напечатать. К концу 1904 года, когда я расстался с Мережковскими и вместо „Нового Пути“ стал выходить журнал „Вопро­сы жизни“, я предложил редакции взять у Сологуба его роман. Н. А. Бердяева мне удалось склонить на согласие без труда, но со стороны С. Н. Булгакова и некоторых других я встретил упорное сопротивление. Федору Кузьмичу, ныне покойному, так, вероятно, и осталось неизвестным, какую борьбу я выдержал внутри редакции, доби­ваясь опубликования романа, ставшего теперь классическим».[384]

В письме от 5 июля 1930 года к Д. Е. Максимову Перцов комментировал неточ­ность, допущенную мемуаристом: «Чулков ошибся относительно неприятия „Мелкого беса“: veto на нем поставил я, а не Мережковские (которые колебались, подкупаемые качествами романа), и не по „боязни либеральной цензуры“ (?), а просто потому, что нас, при тогдашнем ригоризме, могли закрыть за такую „порнографию“ (роман в ру­кописи гораздо „красочнее“, чем теперь) особенно ввиду соседства с „религиозным“ материалом. Да и по существу выходило нечто вроде виньеток Бёрдсли в „Мире Ис­кусства“ среди воззваний Мережковского».[385]

Примечательно, что ни в одном из известных комментариев к истории первой публикации «Мелкого беса» «горьковская» тема романа никогда не упоминалась не только как возможное препятствие к его изданию, но и как таковая.

Редакция «Вопросов жизни» не благоволила к группе «Знание», но и не вступа­ла с нею в открытую конфронтацию. Осенью 1904 года Горький не исключал для се­бя возможность сотрудничать в предполагавшихся «Вопросах жизни» («идеалисты» вошли в состав «Нового пути» в октябре 1904), хотя и высказывал опасения, что «гг. реалисты не вышибут гг. мистиков из „Нового Пути“, а сольются с ними».[386]

В свою очередь, С. Н. Булгаков в программной статье о редакционной полити­ке отмечал: «Можно мириться с умеренным натурализмом, к которому в сущности в большинстве принадлежит поколение молодых беллетристов, группирующихся око­ло „Знания“».[387]

Лидеры журнала не могли не считаться с радикализмом Горького, хотя и не разделяли его политическое кредо. В частности, Бердяев осуждал горьковский гума­низм с религиозных позиций: «„Человек“ пример безбожного, а значит, „плоского“ утверждения личности».[388]

Вместе с тем, внутри редакции «Вопросов жизни» Горький имел своего адепта в лице Чулкова, литератора с революционным прошлым (в 1902 в тюремном за­ключении за нелегальную деятельность и связи с социал-демократами, затем ссыль­ный, освобожден по амнистии, вплоть до 1904 года находился под негласным надзо­ром в Нижнем Новгороде). Несмотря на свою близость с символистами и причаст­ность к литературно-групповым интересам, Чулков симпатизировал Горькому. В це­лом же отношение к писателю в «Вопросах жизни» было сдержанным. Маловероятно, что на страницах журнала могли появиться материалы наподобие «новопутейских» статей Гиппиус и Философова или сатирических глав о Тургеневе и Шарике из «Мел­кого беса».

Не в пользу публикации ранней редакции романа была и конкретная обще­ственная ситуация конца 1904 начала 1905 года. Накануне январских событий 1905 года Горький принял участие в писательской депутации к С. Ю. Витте и П. Д. Святополк-Мирскому с просьбой предотвратить катастрофу 9 января. Через несколько дней он был арестован в числе других участников протеста и несколько недель провел в заключении в Петропавловской крепости. С. А. Венгеров вспоми­нал: «Весть об аресте Горького произвела огромную сенсацию в Европе, где она рас­пространилась вместе с известием, будто Горького ждет смертная казнь. Этому вполне поверили. () Во всех европейских странах, не исключая отдаленной Порту­галии, собирались митинги и образовались комитеты, посылавшие телеграммы и ад­ресы о помиловании».[389]

Политическая обстановка и настроение революционного подъема 1905 года ис­ключали возможность появления романа, содержавшего памфлетные выпады про­тив Горького, в оппозиционном органе с радикально-демократической платформой. Сологуб был вынужден внести изменения в текст «Мелкого беса». Отчасти по тем же идеологическим мотивам он не смог восстановить отвергнутые главы впоследствии в отдельном издании романа (изд-во «Шиповник», 1907); один из руководителей изда­тельства «Шиповник» 3. И. Гржебин был достаточно тесно связан с Горьким в ре­волюционную пору.

В последующие годы внешние и внутренние обстоятельства жизни писателя та­кже не благоприятствовали появлению романа в исправленной редакции: за два го­да (1908–1910) книга переиздавалась в «Шиповнике» пять раз. Очевидно, Сологуб не успевал участвовать в столь стремительном издательском процессе, а возможно, и не хотел, поскольку роман пользовался успехом и обрел самостоятельное бытие. Со­бытия личной жизни Сологуба также не располагали его к активному ведению дел. Летом 1907 года он похоронил сестру, с которой была связана вся его жизнь; одновре­менно его уволили в отставку из Андреевского училища, тогда же ему пришлось оста­вить казенную квартиру и заниматься поисками новой. Следующий 1908 год прошел под знаком сближения с Ан. Н. Чеботаревской и последовавших радикальных пере­мен в его жизни.[390]

Седьмое издание романа (СПб.: Сирин, 1913) Сологуб подготавливал к печати на фоне скандала с Горьким 1912 года. Это обстоятельство не способствовало включе­нию в роман глав о Тургеневе и Шарике (писатель опасался дальнейшего обостре­ния конфликта с автором сказки о Смертяшкине). Не подлежит сомнению, что отверг­нутая сюжетная линия не могла быть восстановлена и в тексте следующего прижиз­ненного издания «Мелкого беса» (1923), осуществленного 3. И. Гржебиным, которого с Горьким по-прежнему связывали дружеские отношения. Политическая ситуация та­кже не способствовала реставрации в романе отвергнутого оригинального сюжета.
IV. История текста романа «Мелкий бес»


«Я шлифовал его долго, работая над ним усердно».
Ф. Сологуб


История текста романа может быть восстановлена с помощью обширного ком­плекса материалов. Его основу составляют рукописи: наброски и фрагменты пратек­ста (ИРЛИ. Ф. 289. On. 1. № 537), черновой автограф ранней редакции (там же. № 96), беловой автограф ранней редакции (РНБ. Ф. 724. № 2 и № 3).

Рукописный текст «Мелкого беса» не был окончательным. Сологуб продолжал работу над романом и после 1902 года, и в период его публикации в «Вопросах жиз­ни», и во время подготовки первого отдельного издания (СПб.: Шиповник, 1907), и за­тем седьмого издания (СПб.: Сирин, 1913. Т. 6).
Картотека пратекста. Подготовительные материалы

Самые ранние наброски «Мелкого беса» сохранились на карточках (всего 246 листов) размером 1/6 листа школьной тетради. Карточки вложены в конверт с автор­ской пометкой «Мелкий бес» (ИРЛИ. Ф. 289. On. 1. № 537). Отдельные наброски встречаются также в аналогичной картотеке к роману «Тяжелые сны» (там же).

Работа Сологуба над прозаическим произведением всегда строилась по заве­денному порядку: первоначально текст фиксировался на карточках в виде наброс­ков, затем после отбора фрагментов и авторской правки писатель переносил его из картотеки в тонкие тетради или блокноты. Новообразованная рукопись представля­ла собой, как правило, черновой автограф, на основе которого создавались варианты текста; на следующем этапе появлялся беловой автограф.

Картотека «Мелкого беса» содержит текст XXIII–XXXII глав романа, перенесен­ный впоследствии в черновую рукопись с минимальной авторской правкой. На кар­точках зафиксированы: повествование о маскараде, объяснение Саши у Хрипача, по­сещение Екатериной Васильевной Пыльниковой сестер Рутиловых, визит Людмилы к Хрипачу с целью защитить Сашу от обвинений в разврате и заключительная гла­ва, в которой рассказывается об убийстве Володина.

Наряду с законченными фрагментами в картотеке присутствуют развернутые планы и немногочисленные наброски отдельных глав. Сопоставление этих отрывоч­ных записей с поздними вариантами текста позволяет конкретизировать отдельные детали художественного замысла и уточнить направление авторской правки. Вот как, например, выглядела первоначально сцена ссоры Людмилы и Валерии из-за Са­ши (л. 93–101), смягченная в ранней редакции и отвергнутая в печатной версии тек­ста (ее место в главе XVII после слов: «знойные щеки его начинали бледнеть»):


В чем дело? спросила Лариса. Валерка, что такое?

Сестры одна за другой рассказали, робея, запинаясь. Лариса подошла к Люд­миле. Надавала пощечин, взяла за ухо, повела в угол:

На колени. Час простоишь.

Людмила заплакала, но послушалась. Потом отвела и Валерку за ухо в угол и поставила на колени. Сестры стояли смирно. Сначала плакали. Потом стали мирить­ся. Просили прощенья у Ларисы. Но стояли, пока Лариса их не отпустила. А она отпу­стила не скоро, так целый час и выстояли.

Да отпусти их, просила Дарья.

Сказала час, час и простоят, ответила Лариса. Что за дикость, сестры дерутся!

Да уж они помирились. Ведь они же не маленькие, чтобы их так наказы­вать.

Ты дерзишь! крикнула Лариса. На колени!


Пратекст был равномерно насыщен деструктивными сценами и демонологиче­скими деталями: на раннем этапе соотношение двух сюжетных линий романа («пере­доновской» и «рутиловской») не выглядело контрастным, текст «Мелкого беса», по-ви­димому, мыслился автором более однородным.

Маскарадный костюм Дарьи Рутиловой первоначально был откровенно бесови­ден:


«Дарья оделась Бабой Ягой. С помелом из сухих прутьев, с игрушечной блестя­щей ступкой» (л. 79; курсив мой. М. П.);


ср. в опубликованном тексте:


«Дарья себе нового наряда не шила, от прошлого года остался костюм тур­чанки, она его и надела».


Более близким Передонову в первоначальном замысле был также образ Саши Пыльникова, о чем свидетельствуют записи на карточках:


«Отголоски черной мессы на Сашином теле» (л. 94); «Людмила целовала Саши­ны ноги. Особенно после побоев» (л. 98).


Особую группу в картотеке романа составляют подготовительные материалы: выписки из разных источников по той или иной тематике, лексические комплексы отдельные удачные фразы, устойчивые выражения, синонимы, афоризмы, колорит­ные топонимы, в том числе и придуманные автором (например: Шкуринск). Содержа­ние этих записей свидетельствует о том, что Сологуб стремился выдержать все повест­вование в едином эмоциональном русле: создать общую для всего произведения угне­тающую психологическую атмосферу, которая должна была бы пронизывать все на­сквозь пейзаж, обстановку, речь, поступки и настроения героев.

Писатель педантично заботился о психологической достоверности портрета Пе­редонова («природа могла только в одну сторону действовать на его чувства, только угнетать их»), продумывал мельчайшие детали и подробности. Примечательны в этой связи в его картотеке выписки из ботанических справочников с описаниями рас­тений, внешний вид, свойства и место произрастания которых, по мысли автора, мог­ли способствовать угнетению болезненной психики героя.

В картотеке и в тексте романа, в основном это сорняки, ядовитые растения или травы, неприметные в своей обыденности или нарочито неприглядные с виду, растущие «по берегам рек, в канавах, около заборов», заполняющие «дороги и пусты­ри», «плавающие по поверхности стоячих и медленно текучих вод. Нередко на или­стых берегах усыхающих прудов и заводей».

В контексте сологубовской «психологии» растений особое значение приобрета­ет его поэтическая декларация, в которой он сравнил свой дар с «угрюмым зверобо­ем» (см.: «На серой куче сора», 26 мая 1895).

Сологуб изучал лекарственные и вредные для человека свойства растений, знал травы, использовавшиеся в ведовстве. Растительный мир в его произведениях нередко антропоморфен, цветы и травы могут выступать в роли злых демонов, как, например, в новелле «Отравленный сад». Из картотеки пратекста явствует, что расти­тельный арсенал для романа о Передонове был подобран им с особым тщанием, в осо­бенности флора сада Вершиной.

Собранные вместе ядовитые вех, паслен, молочай, неприглядная и бурно разросшаяся крапива или вездесущая пастушья сумка, жеруха или мшанка, упоми­наемые на страницах «Мелкого беса», создают общий угнетающий психологиче­ский фон, гармонирующий с настроением главного героя. Сорняк, враждебный куль­турным посевам, символ всесильной ничтожности, серой обыденности, небытия «мелкого беса», подавляющего и разлагающего жизнь.

Особый раздел в картотеке представляют подготовительные лексические мате­риалы: диалектизмы, полонизмы (для польской темы Нартановичей), просторечье и грубое просторечье. В статье «Не постыдно ли быть декадентом» (1896) Сологуб пи­сал о путях обогащения литературного языка:


«Обиходная речь, с ее тусклыми, стертыми и неверными выражениями, стано­вится недостаточною: является потребность искать слова свежие, выразительные, нежные или грубые, благозвучные или жесткие и эти слова находятся в языке дав­но умерших предков, в оставленных ими сказках и былинах, в говоре простых людей. В родном языке всякого великого народа много слов запасено и это дает возмож­ность заменить мертвые для души чужеязычные слова словами своего языка, более способными, по родственности своих звуков с многими другими, входить в разнообраз­ные и неожиданные сочетания».[391]


Специальный интерес Сологуб проявлял к «брутальной» лексике, в его карто­теке зафиксированы слова, устойчивые словосочетания и синонимические ряды, свя­занные с темой телесных наказаний или оскорблений, использованные затем в ро­мане. Характерные примеры записей:

Наказание розгами. Сечение. Дранье, дёрка, дёра. Порка, поронье. Стеганье, стёжка. Хлестанье. Березовая каша, лапша. Припарка. Жарёха. Дать жареху Ряз., /Сад., Выт. Наука;

Высечь. Наказать телесно, на теле. Задницу в кровь. Пропутешествовать в Ни­дерланды. Поговорить с няней Розалией. Починить задницу. Проучить, прошколить розгами. Заднего ума прибавить. Посмотреть под рубашку. Блох попугать;

Высечь розгами. Сечь, высечь, посечь, засечь. Драть, выдрать, отодрать, за­драть. Пороть, выпороть, отпороть, запороть. Стегать, выстегать, отстегать, постегать. Хлестать. Отхлестать. Дать розог, жарёху. Задать дёрку, дёру, порку. Задницу вы­сечь, выдрать, выпороть, выстегать. Разжелудить. Прошколить розгами, заднего ума прибавить, посмотреть под рубашку, блох попугать. Спрыснуть. Угостить, накормить, попотчевать березовой кашей, лапшой. Дать розгачей, розочек. Дать горячих, горя­ченьких. Всыпать столько-то горячих. Дать лозанов. Задницу разрумянить, разрисо­вать, расписать. Наказать розгами (ою), лозою, лозами. Взъерепенить. Поддать жару. Отжарить, жарить. Лупить, лупсовать и т. п.;

Бить хлестать, колошматить, таскать, заушить, отзвонить, утюжить, жарить, отжарить, поучить, наказать, колотить, шлепать, сечь, стегать, пороть, драть, хлопо­тать, влепить, всыпать, дать, задать (пороху, звону), шпандорить;

Бранить мыть, намыть голову, намылить голову, жабить, глодать, накри­чать, шпынять, ругать, собачить, пилить, грызть, есть, поедом есть, дать головомойку, нагоняй, драть ерепа, лаять, облаять, задать гону, погонять.[392]

Очевидно, уже на ранней стадии работы над «Мелким бесом» Сологуб представ­лял колорит языковой ткани романа, а следовательно, характеры и образ действий персонажей.
Черновой автограф ранней редакции

Черновая рукопись ранней редакции романа хранится в составе архива Соло­губа в Пушкинском Доме (ИРЛИ. Ф. 289. On. 1. № 96). Она состоит из 34-х тонких уче­нических тетрадей (588 листов); на последнем листе зафиксирована дата окончания работы «19 июня. 1902 год». Рукопись открывается списком действующих лиц, в ко­тором перечислены все персонажи романа (всего 63), в том числе писатели Сквор­цов (Шарик) и Степанов (Сергей Тургенев).

Весь текст испещрен густой авторской правкой, синхронной и более поздней (по цвету чернил): многочисленными перечеркиваниями, чернильными и карандаш­ными вставками, вынесенными на поля. У многих тетрадей не сохранились обложки с обозначением номера главы. Принцип авторской пагинации рукописи не ясен: ар­хивная пагинация текста не соответствует логике сюжетного движения и компози­ции в романе.

Первые две главы и начало третьей (до слов: «на скамеечке или прямо на траве») сохранились в двух списках, причем на обложке одной из тетрадей с текстом первой главы имеется авторская помета: «1-й список» и рядом обозначены варианты названия: «Женитьба Пугаева» и «Облава». Оба заглавия вызывают ассоциации с го­голевской «Женитьбой». Вероятно, на раннем этапе работы Сологуб актуализировал марьяжный сюжет комедии: притязания Варвары, девиц Рутиловых, Марты, Верши­ной, Гени Преполовенской и мнимые, порожденные больным воображением ге­роя, княгини Волчанской и «барышни» Пыльниковой, более всего напоминают облаву на Передонова. В отличие от Подколесина, Передонов спасается от преследо­вателей не через окно, а как бы «слезая с ума».[393]

По нижнему слою первого списка последовательно прочитываются фамилии ге­роев: Пугаев, Звякина (по верхнему слою Передонов, Вершина), отчество Володи­на Иванович (по верхнему Васильевич), Ольга Васильевна Коковкина именова­лась Зинаидой Ивановной, а княгиня Волчанская баронессой Волькаламской, акте­ру Бенгальскому предназначалась фамилия Пожарский.

По-видимому, черновому автографу предшествовал еще более ранний «1-й список», сохранившийся частично.[394] Сологуб извлек из него фрагменты, с которыми был согласен, и затем восполнил текст, доведя его до конца: черновой автограф ре­зультат контаминации различных списков (на это указывает разная фактура тетра­дей, цвет бумаги, размер полей и т. п.).

Черновая рукопись содержит исчерпывающую информацию об исходной вер­сии текста «Мелкого беса». По отношению к поздней (опубликованной) она является самостоятельной редакцией произведения, ее объем существенно превышает объем окончательной версии. Значительную часть черновой рукописи занимают фрагмен­ты, имеющие характер законченных эпизодов, и целые главы, впоследствии, по раз­ным причинам, отвергнутые автором:

сцена кухонной склоки Варвары и прислуги Натальи (из гл. II); комедийный эпизод, в котором сестры Преполовенские секут Варвару крапивой (из гл. III);

рассказ о том, как Передонов сплетничает Володину о связи Преполовенского с его свояченицей Женей и предлагает ему донести на нее в консисторию, чтобы ее со­слали в монастырь и высекли (из гл. IV);

обстоятельная глава о поездке Передонова в усадьбу Нартановичей для уча­стия в сечении Влади (после гл. VI);

сцена, в которой Передонов обвиняет Варвару в чернокнижии (она пользова­лась поварской книгой в черном переплете) и затем вместе с прислугой Клавдией се­чет ее (из гл. X);

глава, в которой рассказывается о том, как Гудаевская и Передонов секут Анто­шу Гудаевского и затем предаются сладострастию (после гл. XVIII);

гротескная сцена скандала и драки между супругами Гудаевскими (после гл. XVIII);

эпизоды, в которых рассказывается о посещении Передоновым купца Вторнико­ва (из гл. XII) и купца Творожкова (из гл. XIX) с целью оклеветать и выпороть их де­тей;

глава, в которой Вершина сечет Марту из ревности к Мурину (после гл. XXI) и др.

Большое место в ранней редакции занимали сцены, эпизоды и реплики, содер­жавшие эротический намек, например:

«Знает ли кто, что они с Людмилочкой сидят раздетые и целуются?»;

«Вот они обнаженные оба, и с нагою плотью связано желание и хранительный стыд» (л. 544 об.) (впоследствии стало: полуобнаженные, с освобожденною плотью).

Глава о сватовстве Передонова к Рутиловым включает сцену демонстрации бо­сых ног;[395]

более откровенно выражен гомоэротический мотив;

некоторые эпизоды свиданий Людмилы и Саши нюансированы садо-мазохист­скими тонами;

идея «высокого» наслаждения, проповедуемая Людмилой перед Сашей, в иска­женном виде отзывается в диалоге Передонова и гимназиста Виткевича (учитель со­ветует гимназисту овладеть дочерью Хрипача «получить удовольствие»), в стремле­ниях Грушиной к удовольствию «за плату» («Грушина не отказалась бы доставить несколько приятных минут каждому из гостей, но не иначе, как за какую-нибудь пла­ту»).

Лейтмотивом в повествовании проходит тема андрогина, представленная Соло­губом посредством штампов обывательского сознания в интерпретации Грушиной, писателей, Хрипача.[396]

Сюжет о писателях в черновом автографе складывался на основе сравнительно больших законченных фрагментов:

сцена встречи Скворцова и Степанова с Передоновым в присутствии гимнази­ста Виткевича, во время которой между ними происходит разговор о «лежачих»;

глава, повествующая о знакомстве писателей с Варварой и Володиным, обеде у Передонова и издевательском флирте с Варварой;

глава, содержащая описание вечеринки у Грушиной, во время которой писате­ли рассказывают гостям о ночи, проведенной в кутузке;

глава, в которой прокурор Авиновицкий произносит свою разоблачительную речь по адресу писателей (обвиняет их в бездарности, отсутствии у них литературно­го вкуса, в невежестве и псевдонародности);

глава, в которой речь идет о визите Тургенева и Шарика на обед к Хрипачу и их участии в общем разговоре о Саше Пыльникове;

рассказ о присутствии писателей на маскараде (сцена в буфете).

Разрастание объема чернового автографа происходило в значительной степе­ни в результате накопления эпизодов, диалогов и реплик разоблачительного пафо­са, характерного для социально-бытовых сатирических текстов. Эти фрагменты не привносили в роман ничего существенно нового, о чем бы ранее не сообщал повество­ватель, а, как правило, дополняли уже известные факты или сведения о персонажах, например:


«На этих сборищах было непристойно и пьяно. Грязные велись разговоры и уж слишком откровенные, недоставало только непечатных слов. Впрочем, когда в них ощущалась потребность, они произносились на ухо, передавались от одного к друго­му, не исключая жен, и все хохотали. Грушина думала, что устраивает превеселые кутежи. Да не было в этих попойках ни восторга, ни размаха, одно тупое смакова­ние грязи, вялое ликование притупленных, ленивых нервов, почти атрофированных от недостатка здоровых упражнений» (л. 446 об.; вечеринка у Грушиной);


«Она была похожа не на хозяйку, а на приживалку, которая ревностно следит за прислугой и неутомимо ищет случая своровать под ее руку» (л. 22, о Варваре);


«Неизбежно говорилось о женщинах, о распутных и о чистых, обо всех одинако­во грязно и пошло: эти грязные люди не понимали и не знали девичьей чистоты, их город казался им кишащим полудевственницами (слово, которое они слышали от ко­го-то), жаждущими порока внебрачного или брачного» (л. 66), и т. д. и т. п.


Чрезмерное накопление сцен и эпизодов, изображающих мир «передоновщи­ны», постоянное варьирование мотивов сплетни, клеветы, доносительства, пошлости, пакостничества, разврата и хамства в совокупности рождали новое качество смыс­ла: роман звучал «симфонией» русского свинства, но при этом страдал от отсутствия повествовательного и стилистического лаконизма, его глубокий метафизический смысл был отодвинут на задний план обличительным пафосом и натуралистически­ми деталями. Основное направление авторской работы с текстом можно проследить по содержанию вставок на полях рукописи.[397] Сологуб последовательно сгущал пси­хологическую атмосферу, которая могла бы, в его представлении, способствовать угне­тению психической жизни героя. В описаниях растений и предметов он усиливал неприглядность или «агрессивность» их вида, например:


«виднелись желтые цветы луговой чины, в покрытых пушком чашечках скло­нившихся стволами ветвистых метелок. У заборов рос чернобыльник с желтыми стеб­лями и белыми лохматыми листьями на белой подкладке» (л. 8);


«Остропестро выставляло из-под кустов свои колючие, пурпурные головки» (л. 9);


«Он думал, что у каждого здесь дома есть свои покойники. И все, кто жил в этих старых домах лет 50 назад, все умерли. Некоторых, пожалуй, еще он помнил. „Чело­век умрет, так и дом бы сжечь, тоскливо думал Пер(едонов), а то страшно“».


В характеристиках персонажей и их действиях Сологуб усилил зловещие чер­ты: бесоподобие, импульсы асоциального или деструктивного поведения, например:


«и черноватые от курева зубы слегка приоткрылись» (л. 13); «сквозь непре­рывно испускаемый ею дым. Пугаев выпил много пива, но оно мало действовало, только глаза смотрели еще более пусто и сонно, чем всегда» (л. 17);


«издевался над нею. Любви же к ней он не чувствовал. Он никого не любил, да и не мог любить, как не мог ни жалеть, ни сочувствовать. Он был холоден и мертв душою () Да и любила она его собачьей любовью, под которою была накоплена зло­ба. Он же не видел в ней ничего хорошего или достойного жалости: ее рабская покор­ность его не трогала, болезням ее он не сочувствовал, все худое в ней преувеличи­вал» (л. 29–29 об.);


«Какие-то смутные страхи томили его. Ему казалось, что Варвара что-то сдела­ет над ним или хочет сделать» (л. 30);


«Он встал и плюнул ей в лицо с тупым и равнодушным видом. Усевшись опять за стол, он сумрачно мял край скатерти. Глаза его были тоскливы. В последние дни он стал с Варварою грубее обыкновенного, толкал и бил ее походя. Да и раньше он обращался с нею дурно. Так как еще она не была его женою, и он знал, что всегда мо­жет ее прогнать, то он любил показать ей свою власть и издевался над нею: бил ее по щекам, щипал, ставил на голые колени и заставлял просить прощения, иногда раз­девал и больно сек розгами. Она все это терпела в надежде выйти за него замуж и от­платить за все. К тому же она привыкла к безнуждной жизни и ей не хотелось опять» (л. 31–31 об.) и т. п.


Язык ранней редакции «Мелкого беса» перегружен грубой экспрессивной лек­сикой, просторечьем, диалектизмами. Сохранившаяся на страницах чернового авто­графа правка протекала синхронно в двух противоположных направлениях: снача­ла Сологуб нарочито вводил в словесную ткань романа разговорную бытовую лекси­ку или грубое просторечье (правил текст по схеме: было «сказал» стало «сболтнул») и, кроме того, широко использовал синонимические ряды экспрессивных выражений или слов в сравнительно набольших эпизодах. В рассказе Володина о его стычке с ин­спектором на уроке (л. 40), например, в нескольких фразах диалога Володина с Вар­варой использованы выражения: в рыло дать; заехать; по сусалам; в образину заеха­ла; залеплю.

В результате вставок отдельные фрагменты текста оказались буквально «засо­рены» внелитературной лексикой и диалектизмами (такими как: какашечка, егозуш­ка, хайло, пришпандорить, заграбастать, по мордасам, лайдак, ленюх, смаганеи, стерва, ёрза и т. п.), вследствие чего в правке текста наметилась обратная тенденция возвращение к нейтральной лексике. Например, в черновом автографе в разгово­ре Рутилова с Передоновым о женитьбе на одной из сестер после слов Рутилова «Смотри, не зевай, пока я жив» было: «а то они у меня тоже с гонором девки, ты ста­нешь артачиться, так и тоже потом захочешь, да поздно будет, не выкусишь»; ис­правлено: «а то они у меня тоже с гонором, потом захочешь, да поздно будет».

На следующем этапе работы с текстом Сологуб устранил чрезмерные повторы и «излишества» в содержании романа.
Беловой автограф ранней редакции

Рукопись поступила в Публичную библиотеку в декабре 1919 года от автора,[398] хранится в фонде Сологуба (РНБ. Ф. 724. № 2 и № 3). Вероятно, этот экземпляр представлялся в редакцию журнала «Вопросы жизни», о чем может свидетельство­вать регистрационная отметка, сделанная синим карандашом в верхнем левом углу обложки первой тетради, «№ 173 / 24 август».

Рукопись состоит из 29 тонких школьных тетрадей (всего 464 листа, 858 ру­кописных страниц), соответствующих 29 главам текста; в каждой тетради единообраз­но, загибом края листа, выделены поля. Эпиграф и дата окончания романа в рукопи­си не обозначены (на последней странице авторская помета «Конец»). В тетради с текстом главы XXIV имеются четыре авторских карандашных рисунка, на которых изображены персонажи «Мелкого беса», среди них (предположительно) автопорт­рет.[399]

Текст романа аккуратно перебелен, авторская правка (карандашом и чернила­ми) сведена до минимума и относится главным образом к исправлениям синтаксиса или личных имен (как правило, фамилия заменена именем героя), вставки на полях редки. Объем текста ранней редакции в беловом автографе значительно уменьшил­ся по сравнению с черновым автографом. Сологуб изъял из романа большое число второстепенных эпизодов бытового или натуралистического плана, не существенных для понимания художественного замысла и не добавляющих ничего нового к харак­теристикам персонажей.

Он сохранил в романе главы, повествующие о пребывании в городе Тургенева и Шарика (за исключением эпизода столкновения писателей с прокурором Авино­вицким), а также главы и фрагменты эротического и садо-мазохистского содержания. Весь этот объемный содержательный пласт, за некоторыми исключениями, впослед­ствии был, однако, вычеркнут: в рукописи имеются аккуратные единообразные пере­черкивания карандашом эпизодов и целых глав, которые отсутствуют в опубликован­ном тексте.

Условия публикации «Мелкого беса», выдвинутые цензурой и редакцией жур­нала, по-видимому, были достаточно жесткие. Среди отвергнутых фрагментов встре­чаются эпизоды, вычеркнутые в рукописи не по эстетическим или цензурным сообра­жениям, а из перестраховки, и, в конечном результате, все же вошедшие в текст жур­нальной публикации:

сцена медицинского осмотра Саши в кабинете у Хрипача и последующее объяс­нение по этому поводу директора с Передоновым (гл. XIII и XIX);

эпизод наказания Миши Адаменко сестрой после сватовства Володина (гл. XV); визит Передонова к председателю земской управы Кириллову (гл. X);

рассказ о наказании Антоши Гудаевского (гл. XVII) глава, из которой при публикации было изъято только окончание.

Ранняя редакция романа по отношению к опубликованному тексту «Мелкого беса» обладает статусом самостоятельного художественного целого. Она отличается от него объемом, распределением материала по главам (в ранней редакции 29 глав, в опубликованном тексте 32) и соответственно положением разделов глав, разночтениями в композиции и содержании текста вследствие наличия в ней ми­ниатюрного, но чрезвычайно существенного для понимания авторского замысла, са­тирического сюжета о писателях, а также больших фрагментов и глав, нарочито ил­люстрирующих «свинское» и «садо-мазохистское» основание «передоновщины».
Печатная версия

Первые главы «Мелкого беса» (I–III) появились на страницах «Вопросов жиз­ни» в июне 1905 года. Еще в первой половине этого года Сологуб продолжал редак­тировать роман. После изъятия вычеркнутых на предварительном этапе глав и эпи­зодов он внес в текст новую правку. Она не отражена в беловом автографе романа. Тем не менее, при сопоставлении рукописной и журнальной редакций «Мелкого бе­са» выявляется целый комплекс разночтений композиционных, стилистических и смысловых.

В результате изъятия сюжета о Тургеневе и Шарике Сологуб был вынужден пе­реработать главы, в которых рассказывается об обеде у Передонова, о вечеринке у Грушиной, о свадьбе Передонова и Варвары, о приеме у Хрипачей и маскараде. В процессе правки он вновь перераспределил границы отдельных глав, в некоторых ча­стях восполнил отсутствие логических переходов, в том числе возникших после упразднения отвергнутых эпизодов. Выпавшая сцена сечения Варвары крапивой, на­пример, была восполнена вставкой:


«У всех спрашивала она не знаете ли средства? Теперь Преполовенская была уверена, что Варвара по ее указанию будет усердно натираться крапивой, и так сама себя накажет» (№ 6, с. 132).


В отдельных случаях писатель распространил фразы посредством сравни­тельных оборотов (например: «Марта смеялась тоненьким, радостным смехом, как смеются благонравные дети» [№ 6, с. ИЗ]);

дополнений или уточнений (наподобие: «Она была красная, растрепанная, грязная, и от нее далеко пахло водкой»; «закричала Ершова, подступая к ней со сжатыми кулаками»; «Плюньте вы им в морды, барыня хорошая, ничем с такими рас­подлыми людишками возжатъся» [№ 6, с. ИЗ, 130, 131]);

заменил неточные слова или выражения (например, было: «А русалка валя­лась на полу, и хохотала» [№ 3. Л. 247]; исправлено: «А русалка лежала на полу, и хо­хотала» [№ 9, с. 121]; было: «демонические стихийные восторги» [№ 3. Л. 95 об.], ис­правлено: «дионисийские» [№ 10–11, с. 134]);

смягчил разговорную экспрессию (было: «ляпнет какую-нибудь похабщи­ну» [№ 3. Л. 32], исправлено: «ляпнет что-нибудь без предварительной цензу­ры» [№ 10–11, с. 100]);

убрал чрезмерные повторы (о сходстве Володина с бараном, и др.).

Одновременно серией вставок, как бы «пунктиром», Сологуб усилил в повество­вании основные «передоновские» мотивы (бесоподобие, пакостничество, глупость), ср.:


« Да уж конверта нельзя подделать, штемпеля, сказала Грушина, по­смеиваясь, поглядывая на Варвару лукавыми, разными глазами: правый поболь­ше, левый поменьше» (№ 7, с. 68);


«как всегда, смотрел он на мир мертвенными глазами, как демон, томящийся в мрачном одиночестве страхом и тоскою. Его чувства были тупы, и сознание его бы­ло растлевающим и умерщвляющим аппаратом» (№ 8, с. 53);


«дворянам же он всегда говорил „Вы“. Он узнавал в канцелярии, кто какого сословия, и его память цепко держалась за эти различия» (№ 7, с. 79);


«Пыльников был самым младшим по возрасту из учеников пятого класса. Те­перь же Варварин рассказ зажег в нем (в Передонове. М. П.) блудливое любопыт­ство. Нескромные мысли медленно зашевелились в его темной голове» (№ 8, с. 82);


«Саша стоял на коленях, как наказанный с озабоченным выражением на ли­це, с мольбою и печалью в черных глазах, осененных длинными, до синевы черными ресницами», «важно угощал Ольгу Васильевну, и черные глаза его ярко блестели», «Саша смотрел на Передонова гневно загоревшимися глазами» (№ 8, с. 62, 64, 66) и т. п. (курсивом выделены наращения текста).


В журнальной публикации Сологуб ввел в текст упоминание о «ближайшем го­родке» Сафате (гл. X, № 8, с. 72); вероятно, топоним происходит от библеизма Иоса­фатова долина, где, по преданию, будет происходить Страшный Суд.

Параллельно с наращением деталей для иллюстрации демонизма и безобра­зия передоновского «предметного мира» Сологуб усилил «декор» мещанского быта ру­тиловской «фронды», дополнил текст мелкими, но характерными подробностями.

Например, вместо: «Ее горница всегда благоухала духами» (№ 2. Л. 232) ста­ло: «Ее горница всегда благоухала чем-нибудь, цветами, духами, сосною, свежими по весне ветвями березы» (№ 9, с. 105).

Более «эстетизированным» стало и само описание горницы:


«В Людмилиной горнице было просторно, весело и светло от двух больших окон в сад, слегка призадернутых желтоватым тюлем. Пахло сладко. () Стулья и кресла были обиты золотисто-желтою тканью с белым, едва различимым узо­ром» (№ 9, с. ИЗ; вставки выделены курсивом. М. П.).


Среди всех поздних вкраплений в текст «Мелкого беса» наиболее существен­ным для прояснения авторского замысла было дополнение, привнесенное в начало первой главы: непосредственно в первый абзац Сологуб ввел тему ариманического бытия («Но все это только казалось») и тем самым задал основную интонацию романа.

Ко времени публикации «Мелкого беса» почти все эпизоды «сомнительной нравственности» из него были изъяты. Тем не менее проделанная работа оказалась недостаточной, и Сологубу пришлось в очередной раз пойти на уступки цензуре или пожеланиям редакции. В частности, он был вынужден убрать из романа описание символического провиденциального сна Людмилы в окончании главы XIV, от слов: «Потом приснилась Людмиле великолепная палата с низкими, грузными сводами» до конца главы.

Соответственно Сологуб постарался убрать из текста все следы «проговора»: вместо «видела она его во сне, скромного и одетого, но чаще обнаженного, и в вол­шебной обстановке» (№ 2. Л. 231) стало: «иногда скромного и обыкновенного, но ча­ще в дикой и волшебной обстановке» (№ 9, с. 104); авторская сентенция: «Сама того не замечая, уже Людмила начала развращать Сашу, будя в нем преждевременные, пока еще неясные стремления да желания» (№ 2. Л. 243) утратила конкретность, Сологуб опустил замечание о развращении Саши (№ 9, с. 115).

В период подготовки журнальной публикации после «косметической» автор­ской правки принципиальная работа с текстом романа фактически была завершена.

Изъятое описание сна Людмилы было восстановлено в первом отдельном изда­нии «Мелкого беса» (СПб.: Шиповник, 1907). Эпиграф впервые был внесен в текст седьмого издания (Собр. соч. В 20 т. Т. VI. СПб.: Сирин, 1913).

Дата окончания произведения, зафиксированная в черновом автографе, не бы­ла обнародована ни в одном из одиннадцати прижизненных изданий «Мелкого бе­са». Впрочем, она и не соответствовала реальному сроку завершения работы над ро­маном.
* * *

«Окончательный» текст часто бывает далеко не окончательным для самого ав­тора. Именно таким текстом для Сологуба был роман о Передонове. На протяжении двух десятилетий после окончания «Мелкого беса» писатель периодически возвра­щался к своему герою. В интервью и авторских предисловиях к переизданиям книги он постепенно «раздвигал» границы текста, добавляя каждый раз какие-либо новые подробности о персонажах романа (впервые в Предисловии к пятому изданию, август 1909).

Предисловие к пятому изданию (август 1909) по форме и содержанию представ­ляет собой эпилог «Мелкого беса», с традиционной концовкой:


«Впрочем, если мне удастся получить точные сведения о позднейшей деятель­ности Передонова, я расскажу об этом достаточно подробно».[400]


Автор выполнил обещание, данное читателям: в «Дыме и пепле» (1912–1913), последнем романе трилогии «Творимая легенда», Передонов был возрожден. Осво­божденный из лечебницы для душевнобольных благодаря протекции княгини Вол­чанской, он получил пост вице-губернатора и вместе с тем полную свободу для своих садистических наклонностей. Сологуб сообщил читателям о дальнейшей судьбе Ар­дальона Борисовича в Предисловии к седьмому изданию романа (май 1913).

В 1907 году он написал рассказ «Конный стражник» о двойнике Передонова (абсолютно здоровом) инспекторе Переяшине, который оставил гимназию и стал жандармом.[401]

В 1909 году в издании «Театр и искусство» была напечатана авторская инсце­нировка «Мелкого беса»; в 1912 году в газете «Речь» главы «Сергей Тургенев и Ша­рик».

Сологуб скептически относился к прогнозам критиков о том, будто бы он соби­рается писать вторую часть романа.[402] Между тем замысел продолжить повествова­ние о Передонове все-таки существовал. В 1920-е годы в беседах с разными людьми Сологуб высказывал весьма критические суждения по поводу своего «классического» произведения. В разговоре с П. Н. Медведевым, например, он заметил: «Это сла­бая вещь. Сумасшествие Передонова превращает весь роман в анекдот».[403]

Очередное возрождение героя должно было состояться на страницах новой ре­дакции «Мелкого беса», о которой, в надежде на переиздание своих сочинений, Соло­губ сообщал в письме В. В. Вересаеву 8 сентября 1927 года: «Роман „Мелкий бес“ бу­дет представлен в совершенно новой редакции, с прослойками из детства, отрочества и юности Передонова и из его будущей судьбы и карьеры дореволюционного админи­стратора».[404]

Текст новой редакции романа осуществлен не был. В конце 1925 года Сологуб тяжело заболел. Возможно, предложение выпустить роман в новой редакции было всего лишь благим намерением, на осуществление которого можно было бы полу­чить аванс, столь необходимый больному писателю для поддержания здоровья и жиз­ни. Последнее упоминание о Передонове сохранилось в стихотворении Сологуба «Успокоительная зелень», в котором образ «стегальных дел мастера» был пере­осмыслен с учетом исторических перемен, происшедших в России, «где Передонов комиссар».

Внутренние и внешние границы текста не всегда совпадают. Герой Сологуба был глубоко интимно автобиографичен и потому мог закончить свой «жизненный» путь только вместе со своим создателем. Возможно, еще и по этой причине автор «Мелкого беса» ни в одном издании своего романа не поставил дату его окончания, зафиксированную в рукописи, она относилась именно к конкретной рукописи и не имела отношения к внутренней жизни текста, протекавшей в душе художника.
* * *

Приношу сердечную благодарность Н. А. Богомолову и А. В. Лаврову за щед­рую и квалифицированную помощь при подготовке издания, а также сотрудникам Отдела рукописей Российской национальной библиотеки, Литературного музея, Биб­лиотеки и Рукописного отдела Пушкинского Дома Л. И. Бучиной, Н. А. Колобо­вой, В. С. Логиновой, М. Ю. Любимовой, Т. В. Мисникевич, Е. Б. Фоминой.


«Я шлифовал его долго, работая над ним усердно».
Ф. Сологуб


История текста романа может быть восстановлена с помощью обширного ком­плекса материалов. Его основу составляют рукописи: наброски и фрагменты пратек­ста (ИРЛИ. Ф. 289. On. 1. № 537), черновой автограф ранней редакции (там же. № 96), беловой автограф ранней редакции (РНБ. Ф. 724. № 2 и № 3).

Рукописный текст «Мелкого беса» не был окончательным. Сологуб продолжал работу над романом и после 1902 года, и в период его публикации в «Вопросах жиз­ни», и во время подготовки первого отдельного издания (СПб.: Шиповник, 1907), и за­тем седьмого издания (СПб.: Сирин, 1913. Т. 6).


«Я шлифовал его долго, работая над ним усердно».
Ф. Сологуб


История текста романа может быть восстановлена с помощью обширного ком­плекса материалов. Его основу составляют рукописи: наброски и фрагменты пратек­ста (ИРЛИ. Ф. 289. On. 1. № 537), черновой автограф ранней редакции (там же. № 96), беловой автограф ранней редакции (РНБ. Ф. 724. № 2 и № 3).

Рукописный текст «Мелкого беса» не был окончательным. Сологуб продолжал работу над романом и после 1902 года, и в период его публикации в «Вопросах жиз­ни», и во время подготовки первого отдельного издания (СПб.: Шиповник, 1907), и за­тем седьмого издания (СПб.: Сирин, 1913. Т. 6).



[53]Данько Е. Я. Воспоминания о Федоре Сологубе. Стихотворения / Вступ. ста­тья, публ. и коммент. М. М. Павловой // Лица. Биографический альманах. М.; СПб., 1992. Вып. 1. С. 211.

[54]Черносвитова О. Н. Материалы к биографии Федора Сологуба / Вступ. ста­тья, публ. и коммент. М. М. Павловой // Неизданный Федор Сологуб. М., 1997. С. 230–231.

[55]См. об этом: Сологуб Федор. Цикл «Из Дневника» (Неизданные стихотворе­ния) / Публ. М. М. Павловой II Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1990 год. СПб., 1993. С. 109–159; Павлова М. Из творческой предыстории «Мелко­го беса». (Алголагнический роман Федора Сологуба) // Анти-мир русской культуры. Язык. Фольклор. Литература. М., 1996. С. 328–354.

[56]Письма Ф. Сологуба О. К. Тетерниковой // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1998–1999 годы / Публ. Т. В. Мисникевич. СПб., 2003. С. 249.

[57]Чеботаревская Ан. Н. Федор Сологуб: Биографический очерк И Русская лите­ратура XX века (1890–1910) / Под ред. проф. С. А. Венгерова. М.: Мир, 1915. Т. 2. Ч. 1. С. 9; перепечатано: Сологуб Федор. Творимая легенда. М.: Художественная литера­тура, 1997. Кн. II. С. 214–219. Далее цитирую по Венгерову.

[58]Там же. С. 9.

[59]Сологуб Федор. Планы, конспекты, черновые наброски литературных произ­ведений, выписки, цитаты, заметки и пр. // ИРЛИ. Ф. 289. On. 1. № 539. Л. 173.

[60]Комментарий к этому сюжету см.: Мисникевич Т. В. «Я имел достаточно „на­туры“ вокруг себя». Новые материалы к ранней биографии Ф. Сологуба // Лица: Био­графический альманах. СПб., 2002. Вып. 9. С. 512. Галина Ивановна Агапова послу­жила также прообразом Варвары Павловны в юношеской поэме Сологуба «Одиноче­ство (история мальчика-онаниста)» (тетки Николая, главного героя поэмы, у которой он воспитывался). См.: Павлова М. «Одиночество» и «Об одиночестве» Ф. К. Тетерни­кова: ранняя поэма и психофизиологический очерк Федора Сологуба; Сологуб Фе­дор. Начало поэмы «Одиночество» и некоторые отрывки // Новое литературное обозре­ние. 2002. № 55 (3). С. 5–31.

[61]Витберг Ф. А. Записки современного романтика // ИРЛИ. Ф. 52. Оп. 2. № 4. Л. 132.

[62]Мисникевич Т. В. «Я имел достаточно „натуры“ вокруг себя» С. 504–505.

[63]Чеботаревская Ан. Н. Указ. соч. С. 10.

[64]Там же.

[65]Черносвитова О. Н. Указ. соч. С. 239.

[66]Об участии Агаповых в судьбе Феди Тетерникова см. составленный Ф. А. Вит­бергом «Шутливый проект просьбы для няни Лининой, Татьяны», опубликованный в статье: Мисникевич Т. В. «Я имел достаточно „натуры“ вокруг себя» С. 506–508.

[67]Попов И. И. Минувшее и пережитое. Воспоминания за 50 лет. Л.: Колос, 1924. С. 66.

[68]О В. А. Латышеве см.: Манковский В. П. Василий Алексеевич Латышев // Ма­тематика в школе. 1975. № 5. С. 81–83.

[69]В 1902–1909 гг. В. А. Латышев занимал должность помощника попечителя Петербургского учебного округа, в 1909–1912 гг. был назначен членом совета мини­стра народного просвещения.

[70]См.: Павлова М. «Одиночество» и «Об одиночестве» Ф. К. Тетерникова С. 5–14.

[71]ИРЛИ. Ф. 289. Оп. 2. № 30. Л. 9 об. (в архиве Сологуба сохранились лишь черновики его писем к В. А. Латышеву).

[72]Там же. Л. 1–4. С авторской пометой: «Черновые письма к Латышеву. Письмо отправлено 11 декабря 1883 года с некоторыми изменениями».

[73]Там же. Л. 45.

[74]Подробное изложение событий см. в переписке Сологуба и Латышева: ИР­ЛИ. Ф. 289. Оп. 2. № 30; Оп. 3. № 392.

[75]ИРЛИ. Ф. 289. Оп. 2. № 30. Л. 7–9 об.

[76]Там же. Л. 47 об.

[77]Там же. Л. 59 об. 60.

[78]Ср. в письме Латышева Сологубу от 12 июня (1891 г.-?): «Я готов был бы пред­ставить Вас к назначению инспектором, но не в тех училищах, о которых Вы упоми­наете. В Гатчине кандидат уже давно назначен. () Зайдите переговорить к В. Е. Введенскому. Я писал ему о своих соображениях. () Может быть, будет место в одном из уездных городов. Пожелаете ли?» (ИРЛИ. Ф. 289. Оп. 3. № 392. Л. 50–50 об.); в письме от 8 августа (1891) Латышев сообщал Сологубу, что место инспектора предлагают лицам с высшим образованием и выслугой лет (там же. Л. 70). Учитель­ский институт не давал высшего образования.

[79]Сологуб Федор. Цикл «Из Дневника» (Неизданные стихотворения) // Ежегод­ник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1990 год. С. 155–156.

[80]Мисникевич Т. В. «Я имел достаточно „натуры“ вокруг себя» С. 509.

[81]См.: Письма Ф. Сологуба О. К. Тетерниковой // Ежегодник Рукописного отде­ла Пушкинского Дома на 1998–1999 годы. С. 226.

[82]Там же. С. 237.

[83]Сологуб Федор. Канва к биографии / Публ. М. М. Павловой // Неизданный Федор Сологуб. С. 256. В 1927 году (после смерти писателя) с содержанием стихотво­рений «Из Дневника» и, видимо, этих записей познакомился Андрей Белый; потря­сенный, он писал Иванову-Разумнику 7 февраля 1928 года: «Пока читал Ваше сооб­щение о Ф. К. и отрывки из его стихов, у меня было чувство, что меня обваривают ки­пятком () это такой ужас, о котором лучше не думать. () Голубчик, личность Федо­ра Кузьмича не только не померкла для меня наоборот: до плача люблю его, жа­лею; если бы узнал „это“ о нем при жизни его, рвался бы к нему с иррациональным плачем, чтобы хоть чем-то отогреть эту не отогретую жизнь» (Андрей Белый и Ива­нов-Разумник. Переписка / Публ., вступ. статья и коммент. А. В. Лаврова и Дж. Мальмстада. Подготовка текста Т. В. Павловой, А. В. Лаврова, Дж. Мальмстада. СПб., 1998. С. 561, 563).

[84]ИРЛИ. Ф. 289. Оп. 3. № 392. Л. 22–22 об.

[85]О солипсизме Сологуба и влиянии на него философских идей А. Шопенгауэ­ра см.: Schmid Ulrich. Fedor Sologub. Werk und Kontext. Bern, 1995 (Slavica Helvetica. Bd/Vol. 49). S. 50–59; Pauer Gabriele. Einleitung // Федор Сологуб. Неизданное и несо­бранное / Сост. Г. Пауэр. Мюнхен, 1989. S. XXVIII–XL.

[86]ИРЛИ. Ф. 289. Оп. 2. № 30. Л. 23 об. 24 об.

[87]См.: Сологуб Федор. Письма (4) Н. М. Минскому (1891–1905), с приложением к письмам 10 стихотворений и 9 сказок // ИРЛИ. Ф. 39. № 345.

[88]Об истории отношений Сологуба с редакцией журнала «Северный Вестник» см.: Куприяновский П. В. Поэты-символисты в журнале «Северный Вестник» // Рус­ская советская поэзия и стиховедение. М., 1969. С. 125–129; Сологуб Ф. Переписка с Л. Я. Гуревич и А. Л. Волынским / Публ. И. Г. Ямпольского // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1972 год. Л., 1974. С. 112–130.

[89]ИРЛИ. Ф. 289. Оп. 2. № 30. Л. 63.

[90]В письме от 6 июля 1890 года Латышев предупреждал Сологуба: «Много та­лантов погибало из-за того, что, не имея средств, стремились в Петербург и должны были работать из-за хлеба: ничего и не выходило. Полезно будет все, что истинно, ху­дожественно. Изучение провинциальной жизни еще нужнее, пожалуй, чем здешней, которую уже многие изучают. Отчего только в Петерб(урге) можно написать полез­ное? Думаю, наоборот. Сам по себе Петерб(ург) дать ничего не может, поэтому я гово­рю, что искать таланты в Петерб(урге) нечего. Работать серьезно в провинции луч­ше» (там же. Л. 51 об.).
Роман «Тяжелые сны», над которым Сологуб работал десять лет (1882–1892), явился для него обобщением жизненного опыта и одновременно высшим творческим дости­жением допетербургского периода. В «Тяжелых снах» вполне определились темы и проблемы, характерные для его прозы в целом, обозначились доминанты авторского стиля и эстетические приоритеты, остававшиеся также существенными в период рабо­ты над «Мелким бесом». В контексте творческой предыстории «Мелкого беса» генети­ческая связь романа с «Тяжелыми снами»

[91]Вергежский А. [Тыркова-Вильямс А. В.]. Тяжелые сны // Слово. 1909. № 702. 7 (20) февраля; перепечатано: О Федоре Сологубе. Критика. Статьи и заметки / Сост. Анаст. Чеботаревская. СПб., 1911. С. 344.

[92]Об особенностях художественного метода «Тяжелых снов» см.: Удонова 3. В. Из истории символистской прозы (о романе Ф. Сологуба «Тяжелые сны») // Русская ли­тература XX века. (Дооктябрьский период). Тула, 1975. Сб. 7. С. 33–48; Старикова Е. Реализм и символизм И Развитие реализма в русской литературе. М., 1974. Т. 3: Своеобразие критического реализма конца XIX начала XX века.

[93]См.: Иезуитова Л. А. О «натуралистическом» романе в русской литературе конца XIX начала XX в. (П. Д. Боборыкин, Д. Н. Мамин-Сибиряк, А. В. Амфитеат­ров) И Проблемы поэтики русского реализма XIX века. Л., 1984. С. 228–264.

[94]Текст «Теории романа» в извлечениях см.: Павлова М. М. Преодолевающий золаизм, или Русское отражение французского натурализма // Русская литература. 2002. № 1. С. 214; полный текст трактата Сологуба «Теория романа» (автограф и ма­шинопись) см.: ИРЛИ. Ф. 289. On. 1. № 572.

[95]Золя Эмиль. Натурализм в театре // Золя Эмиль. Собр. соч. В 26 т. М., 1966. Т. 24. С. 334.

[96]Золя Эмиль. Экспериментальный роман //Там же. С. 262.

[97]ИРЛИ. Ф. 289. On. 1. № 539. Л. 245.

[98]Золя Эмиль. Прудон и Курбе // Золя Эмиль. Собр. соч. Т. 24. С. 19.

[99]О происхождении образа см.: Селегень Галина. «Прехитрая вязь» (Симво­лизм в русской прозе: «Мелкий бес» Федора Сологуба). Вашингтон: Камкин, 1968. С. 86–87.

[100]Сологуб Федор. Не постыдно ли быть декадентом // ИРЛИ. Ф. 289. On. 1. № 376.

[101]О прототипах в рассказе Сологуба «Червяк» см.: Федор Сологуб в Вытегре (Записи В. П. Абрамовой-Калицкой) / Вступ. статья, публ. и коммент. К. А. Азадовско­го // Неизданный Федор Сологуб. С. 264, 277, 286; в романе «Мелкий бес» см.: Уланов­ская Б. Ю. О прототипах романа Ф. Сологуба «Мелкий бес» // Русская литература. 1969. № 3. С. 185–189; Соболев А. Л. Из комментариев к «Мелкому бесу»: «Пушкин­ский» урок Передонова // Русская литература. 1992. № 1. С. 157–160; Павлова М. М. Из творческой истории романа Ф. Сологуба «Мелкий бес» (отвергнутый сюжет «Сер­гей Тургенев и Шарик» и его место в художественном замысле и идейно-образной структуре романа) И Русская литература. 1997. № 2. С. 138–154; о событийной основе рассказа «Баранчик» см.: Соболев А. Реальный источник в символистской прозе: меха­низм преобразования (Рассказ Федора Сологуба «Баранчик») И Тыняновский сбор­ник. Пятые Тыняновские чтения. Рига; Москва, 1994. С. 151.

[102]Сологуб Федор. Планы, конспекты, черновые наброски литературных произ­ведений, выписки, цитаты, заметки и пр. // ИРЛИ. Ф. 289. On. 1. № 539.

[103]Там же. Л. 67.

[104]См. с. 413–414 наст. изд.

[105]Золя Эмиль. Натурализм в театре И Золя Эмиль. Собр. соч. Т. 24. С. 326.

[106]Золя Эмиль. Экспериментальный роман // Там же. С. 277.

[107]Сологуб Федор. Тяжелые сны. Роман. Черновой автограф // Российская наци­ональная библиотека (далее: РНБ). Ф. 724. № 4. Л. 2.

[108]ИРЛИ. Ф. 289. Оп. 3. № 392. Л. 12.

[109]См. опубликованный фрагмент романа: Сологуб Федор. Ночные росы / Публ. М. М. Павловой // De Visu. 1993. № 9 (10). С. 43–48.

[110]См. примечание к роману на с. 795 наст. изд.

[111]Чеботаревская А. Федор Сологуб. Мелкий бес // Образование. 1907. № 7. Отд. II. С. 127.

[112]Старый энтузиаст [Волынский А. Л.]. Ф. К. Сологуб // Жизнь искусства. 1923. № 39. С. 9; перепечатано: Сологуб Федор. Творимая легенда. М., 1997. Кн. 2. С. 219–225.

[113]Иванов-Разумник. О смысле жизни. Федор Сологуб, Леонид Андреев, Лев Шестов. СПб., 1908. С. 5 (по мнению критика, эти три писателя «вышли из Ивана Ка­рамазова», «поставили во главу угла своего художественного и философского творче­ства вопрос о смысле жизни»).

[114]О философских мотивах в романе см.: Удонова 3. В. Из истории символист­ской прозы; Бройтман С. Н. Федор Сологуб И Русская литература рубежа веков (1890-е начало 1920-х годов). М.: ИМЛИ РАН, 2000. Кн. 1. С. 889–890.

[115]«„Тяжелые сны“ один из первых русских романов, органично развиваю­щий традицию Достоевского и обсуждающий проблему „социального негодования“ и „идейного“ убийства носителя зла с прямыми отсылками к „Преступлению и наказа­нию“» (Бройтман С. Н. Федор Сологуб С. 889). Подробно о полемической переклич­ке «Тяжелых снов» с романом «Преступление и наказание» см.: Клейман Л. Ранняя проза Федора Сологуба. Ann Arbor, 1983. С. 19–25, 70–71; Долинин А. Отрешенный (К психологии творчества Федора Сологуба) // Заветы. 1913. № 7; перепечатано: До­линин А. С. Достоевский и другие: Статьи и исследования о русской классической ли­тературе. Л., 1989. С. 419–451.

[116]Федор Сологуб и Ан. Чеботаревская. Переписка с А. А. Измайловым / Публ. М. М. Павловой // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1995 год. СПб., 1999. С. 225.

[117]Ежегодник императорских театров. 1910. Вып. 7. С. 153–165.

[118]Волошин М. Имел ли Художественный театр право инсценировать «Братьев Карамазовых»? Имел // Утро России. 1910. № 280. 22 окт.; см. об этом также в при­меч. А. В. Лаврова: Волошин М. Лики творчества. Л., 1988. С. 701–702.

[119]Сологуб Ф. Переписка с Л. Я. Гуревич и А. Л. Волынским / Публ. И. Г. Ям­польского И Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1972 год. Л., 1974. С. 119.

[120]Характерная черта поэтики сологубовских текстов неприметные, ненавяз­чивые повторы отдельных деталей, посредством которых создается смысловая верти­каль (термин Вяч. Иванова), когда «сравнения перерастают в метафоры или метони­мии, потом в символы и, наконец, приобретают „архетипически“ окрашенную значи­мость»
(Силард Л. Поэтика символистского романа конца XIX начала XX в. (В. Брюсов, Ф. Сологуб, А. Белый) // Проблемы поэтики русского реализма XIX века. Л., 1984. С. 271).

[121]ИРЛИ. Ф. 289. On. 1. № 33. Л. 70.

[122]Сологуб Федор. Стихотворения / Вступ. статья, составление, подготовка тек­ста и примечания М. И. Дикман. Л., 1979. С. 104. Далее стихотворные цитаты приво­дятся по этому изданию.

[123]Сологуб Федор. Тяжелые сны. Роман. Рассказы. Л., 1990. С. 57.

[124]Там же. С. 95.

[125]Там же. С. 24, ИЗ, 194, 229.

[126]Шопенгауэр А. Мир как воля и представление. Перевод А. Фета. СПб., 1898. С. 324.

[127]Сологуб Федор. Тяжелые сны. Роман. Рассказы. С. 230.

[128]Залетный И. [Гофштедтер И. Л.]. Критические беседы: «Тяжелые сны» Федо­ра Сологуба // Русская беседа. 1896. № 3. С. 179.

[129]ИРЛИ. Ф. 289. On. 1. № 538.

[130]Розанов В. Тяжелые сны. Роман Федора Сологуба. 2-е изд-е. СПб., 1906 // РГБ. Ф. 386. Карт. 58. № 28. Л. 4.

[131]Сологуб Федор. Материалы к стихотворениям, художественной прозе, ста­тьям, заметкам и т. д. Наброски, конспекты, канва, темы и пр. Написаны на карточ­ках II ИРЛИ. Ф. 289. On. 1. № 538. Конв. 12.

[132]Там же. С. 226.

[133]С. 200 наст. изд.

[134]Долинин А. Отрешенный (К психологии творчества Федора Сологуба) II За­веты. 1913. № 7. Отд. II. С. 67.

[135]Гречишкин С. С. Архив Л. Я. Гуревич// Ежегодник Рукописного отдела Пуш­кинского Дома на 1976 год. Л., 1978. С. 12.

[136]«„Тяжелые сны“ написаны с поразительной мещанскою грубостью и произво­дят впечатление пустой и бессодержательной фантазии», отмечал А. Волынский (см.: Северный Вестник. 1896. № 12. С. 239); «Невозможной неряшливой бессмысли­цей» назвал роман Л. Толстой (см.: Толстой Л. Н. Письмо Л. Я. Гуревич от 8–9 ноября 1895 г. // Толстой Л. Н. Полн. собр. соч. М., 1954. Т. 68. С. 250).

[137]Горький М. Еще поэт: Федор Сологуб. Стихи. Книга первая // Горький А. М. Собр. соч. В 30 т. М., 1953. Т. 23. С. 120.

[138]ИРЛИ. Ф. 289. On. 1. № 538.

[139]Сологуб Федор. Не постыдно ли быть декадентом // ИРЛИ. Ф. 289. On. 1. № 376. Л. 2 об.3. Сологуб повторяет мысли О. Уайльда, высказанные писателем в статьях «Упадок лжи» и «Правдивость масок»; содержание их было известно в пере­сказе (см., напр.: Волынский А. Оскар Уайльд // Северный Вестник. 1895. № 12. С. 313–316; Н. В. [Н. Н. Вентцелъ]. Оскар Уайльд и английские эстеты // Книжки Неде­ли. 1897. №. 6. С. 21–23).

[140]Редько А. Е. Федор Сологуб в бытовых произведениях и в «творимых леген­дах» // Русское богатство. 1909. № 2. Отд. II. С. 61.

[141]Вергежский А. [А. В. Тыркова-Вильямс] Тяжелые сны // Слово. 1909. № 702. 7 (20) февраля.

[142]Горнфельд А. Федор Сологуб // Русская литература XX века (1890–1910) / Под ред. проф. С. А. Венгерова. М.: Мир, 1915. Т. 2. Ч. 1. С. 49.

[143]Сологуб Ф. Письма к Л. Я. Гуревич и А. Л. Волынскому //Там же. С. 120.

[144]Старый энтузиаст [Волынский А. Л.] Ф. К. Сологуб И Сологуб Федор. Твори­мая легенда. Кн. 2. С. 221.

[145]Сологуб Федор. Тяжелые сны. Роман. Рассказы. С. 26.

[146]Сологуб Федор. Тяжелые сны. Роман. Черновой автограф // РНБ. Ф. 724. № 7. Л. 43.

[147]Сведения об этих сюжетах содержатся в письмах Сологуба В. А. Латышеву (ИРЛИ. Ф. 289. Оп. 2. № 30).

[148]ИРЛИ. Ф. 289. Оп. 3. № 41. Л. 19–20.

[149]Ср. стихотворную параллель «Все, что природа мне дала», 1894 г. (Неиз­данный Федор Сологуб. С. 62–63).

[150]Кандидат университета Ардальон Передонов в молодости мечтал о конститу­ции (однако «без парламента») и считал себя опасным вольнодумцем под подозре­нием, изучал Дарвина («веровал в обезьяну»), читал запрещенную литературу «Ко­локол», сочинения Писарева (затем сжег их, из опасения доноса и заключения в кре­пость) и т. п.

[151]Горнфельд А. Федор Сологуб С. 16, 17, 49. В приведенной цитате речь идет о стихотворении «Качели» («В истоме тихого заката»), 1894; ср.:
Печали ветхой злою теньюМоя душа полуодета,И то стремится жадно к тленью,То ищет радостей и света.И покоряясь вдохновенМоей судьбы предначертаньям,Перено­шусь попеременноОт безнадежности к желаньям.

[152]Ф. Д. [Ф. Э. Шперк]. Тяжелые сны. Роман Федора Сологуба // Новое время. 1896. № 7231. 17 (29) апреля. С. 3.

[153]Долинин А. Отрешенный (К психологии творчества Федора Сологуба) // За­веты. 1913. № 7. Отд. И. С. 66, 72.

[154]Горнфельд А. Федор Сологуб С. 18.

[155][Б. п.] «Смутные дни», роман Сологуба. СПб., 1896 // Русский Вестник. 1896. Сентябрь. С. 249.

[156][Б. п.] Библиографический отдел (Периодические издания) // Русская мысль. 1895. Декабрь. С. 637.

[157]Гиппиус Вл. Александр Добролюбов И Русская литература XX века. 1890–1910 / Под ред. проф. С. А. Венгерова. М., 1914. Т. 1. С. 266, 278.

[158]О влиянии Гюисманса на Сологуба см.: Селегень Галина. «Прехитрая вязь» (Символизм в русской прозе: «Мелкий бес» Федора Сологуба). Вашингтон: Кам­кин, 1968.
О соотнесении прозы Сологуба с произведениями Ж.-К. Гюисманса см. также: Павло­ва М. М. «Федор Сологуб и его декадентство (По поводу статьи „Не постыдно ли быть декадентом“)»; Toronto Slavic Quarterly. 2004 (www.utoronto.ca/slavic/tsq/ 05/index05.html).

[159]Селегень Галина. «Прехитрая вязь» С. 83.

[160]Гюисманс Ж.-К. Предисловие, написанное двадцать лет спустя И Наоборот. Три символистских романа. М., 1995. С. 5.

[161]Гюисманс Ж.-К. Собр. соч. М., 1912. Т. 1. С. 6.

[162]Там же. С. 10–11.

[163]ИРЛИ. Ф. 289. On. 1. № 538 (рабочие материалы к статье «Не постыдно ли быть декадентом»).

[164]Там же. № 376. Л. 8–9.

[165]Гюисманс Ж.-К. Собр. соч. Т. 1. С. 6.

[166]ИРЛИ. Ф. 289. On. 1. № 538.

[167]Перечисление примеров фактически будет повторением большого числа сти­хотворений из поэтических книг Сологуба, в которые он собрал стихотворения 1880-х начала 1900-х гг. (см.: Стихи. Кн. I. СПб., 1896; Собрание стихов. Кн. III–IV. 1898–1903. М.: Скорпион, 1904), а также большого числа текстов, не вошедших в эти кни­ги.

[168]Сологуб Федор. Тяжелые сны. Роман. Рассказы. С. 282.

[169]Там же. С. 287.

[170]Об отождествлении Саши с Дионисом см.: Минц 3. Г. О некоторых «неомифо­логических» текстах в творчестве русских символистов // Творчество А. А. Блока и рус­ская культура XX века. Блоковский сборник III. Тарту, 1979. (Учен. зап. Тартуск. гос. ун-та. Вып. 459). С.117; Розенталь Шарлотта, Фоули Хелен П. Символический ас­пект романа Ф. Сологуба «Мелкий бес» // Русская литература XX века. Исследования американских ученых. СПб., 1993. С. 7–22; Венцловa Томас. К демонологии русского символизма // Венцлова Томас. Собеседники на пиру. Статьи о русской литературе. Вильнюс, 1997. С. 72–74.

[171]См. с. 207 наст. изд.

[172]Сологуб Федор. Тяжелые сны. Роман. Рассказы. С. 286.

[173]См. с. 206 наст. изд.

[174]Сологуб Федор. Тяжелые сны. Роман. Рассказы. С. 234.

[175]См. с. 134 наст. изд.

[176]Сологуб Федор. Тяжелые сны. Роман. Рассказы. С. 292.

[177]См. с. 51 наст. изд.

[178]Орловский вестник. 1895. № 1. 1 января.

[179]ИРЛИ. Ф. 289. On. 1. № 538.

[180]Славянская мифология: Энциклопедический словарь. М., 1995. С. 206.

[181]Соболев А. Реальный источник в символистской прозе: механизм преобразо­вания (Рассказ Федора Сологуба «Баранчик») И Тыняновский сборник. Пятые Тыня­новские чтения. Рига; Москва, 1994. С. 151.

[182]Афанасьев А. Н. Народные русские сказки и легенды. Берлин, 1922. Т. II. С. 551–552. Подробнее об этом источнике рассказа см.: Ivanits Linda. Biblical Imagery in Sologub’s Short Stories: «Baranchik», «Zhalo smerti», and «Pretvoryaiushaia vodu v vino» // Russian Literature. 2001. Vol. 50. № 2. P. 129–130.

[183]См.: Смирнов Игорь. Художественный смысл и эволюция поэтических си­стем. М., 1977. С. 48.

[184]Скабичевский А. Больные герои больной литературы // Новое слово. 1897. Январь. № 4. С. 155.

[185]Сологуб Федор. Тяжелые сны. Роман. Рассказы. С. 200.

[186]Там же. С. 222.

[187]Старый энтузиаст [Волынский А. Л.] Ф. К. Сологуб // Жизнь искусства. 1923. № 23. С. 10.

[188]ИРЛИ. № 20 003. Л. 3 об.

[189]Там же. Ф. 482. Оп. 2. № 21. Л. 18–19.

[190]См.: Элсворт Джон. О философском осмыслении рассказа Ф. Сологуба «Свет и тени» // Русская литература. 2000. № 2. С. 135–138.

[191]См.: Минц 3. Г. О некоторых «неомифологических» текстах в творчестве рус­ских символистов С. 76–120.

[192]См.: Ivanits Linda. Biblical Imagery in Sologub’s Short Stories P. 125–140.

[193]Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч. В 30 т. Л., 1976. Т. 14. С. 210.

[194]Сологуб Федор. Собр. соч. В 6 т. М., 2000. Т. 1. С. 531.

[195]Залетный И. [Гофштедтер И. Л.]. Критические беседы: «Тяжелые сны» Федо­ра Сологуба // Русская беседа. 1896. № 3. С. 179.

[196]Чеботаревская Ан. Н. Федор Сологуб: Биографический очерк // Русская лите­ратура XX века (1890–1910) / Под ред. проф. С. А. Венгерова. М.: Мир, 1915. Т. 2. Ч. 1. С. И.

[197]Аякс [Измайлов А. А.]. У Ф. К. Сологуба (Интервью) // Биржевые ведомости. Веч. вып. 1912. № 13 151. 19 сент. С. 5–7.

[198]Материалы Великолукского филиала Псковского областного архива см.: Улановская Б. Ю. О прототипах романа Ф. Сологуба «Мелкий бес» II Русская литера­тура. 1969. № 3. С. 181–184; далее документы о педагогической деятельности И. И. Страхова цитируются по этой публикации.

[199]См.: Сологуб Федор. Записи о посещениях разных лиц // ИРЛИ. Ф. 289. On. 1. № 81. Л. 24–39.

[200]Улановская Б. Ю. О прототипах романа Ф. Сологуба «Мелкий бес» И Рус­ская литература. 1969. № 3. С. 182.

[201]Сологуб Федор. Канва к биографии // Неизданный Федор Сологуб. Стихи. Документы. Мемуары. М., 1997. С. 251.

[202]Попов И. И. Минувшее и пережитое. Воспоминания за 50 лет. М.: Колос, 1924. С. 16.

[203]Дополнительный штрих: по происхождению Н. Линдбаад, очевидно, из нем­цев, Андреевское городское училище располагалось на Васильевском острове, в немецкой части города; таким образом, вполне вероятно, что Линдбаад был учени­ком Сологуба.

[204]ИРЛИ. Ф. 289. On. 1. № 539. Л. 213.

[205]Анненский-Кривич В. И. Две записи / Публ. А. Л. Соболева И Сологуб Фе­дор. Творимая легенда. М., 1991. Т. II. С. 255.

[206]Чулков Г. Фауст и Мелкий Бес // Речь. 1908. 8 (21) дек. № 301. С. 3.

[207]В 1910 году на русском языке появился роман Генриха Манна «Учитель Гнус» (1905), в переводе он получил название «Мелкий бес». Автор перевода А. Фри­че сообщал в примечании: «Несомненное сходство, существующее между героем Ман­на и Передоновым Сологуба, само подсказало заглавие: „Мелкий бес“. Сделавшись нарицательным именем, это слово, вместе с тем, стало общественным достоянием, ко­торым каждый может воспользоваться» (Манн Генрих. Полн. собр. соч. М., 1910. Т. 4. С. 51).

[208]Поляков С. У Федора Сологуба И Русское слово. 1907. № 232. 10 окт.

[209]Сологуб Федор. Из учительской записной книжки // ИРЛИ. Ф. 289. Оп. 6. № 183.

[210]Телесные наказания в России в настоящее время / Сост. члены комиссии, из­бранной VI съездом врачей в память Н. И. Пирогова, Д. Н. Жбанков и Вл. И. Яковен­ко. М., 1899.

[211]Джаншиев Гр. Из эпохи великих реформ. 6-е изд. М., 1896. С. 169–170. См. также: Телесные наказания в России в настоящее время. М., 1899.

[212]ИРЛИ. Ф. 289. On. 1. № 539. Л. 63.

[213]Там же. Л. 9–9 об.

[214]Сологуб Федор. О телесных наказаниях / Публ. М. Павловой // De visu. 1993. № 9 (10). С. 54.

[215]Сологуб Федор. Мелкий бес. Роман. Черновой автограф И ИРЛИ. Ф. 289. Оп.1. № 96. Л. 218.

[216]Сологуб Федор. О телесных наказаниях. С. 48.

[217]Сологуб Федор. О школьных наказаниях // Образование. 1902. № 11. С. 69–75.

[219][Б. п.] Дело Оскара Вильде // Новое время. 1895. 27 марта (8 апр.). № 6852. С. 2.

[220][Б. п.] Судебное разбирательство по делу Оскара Вильде // Там же. 28 марта (9 апр.). № 6853. С. 2.

[221]О вхождении имени О. Уайльда в русскую печать и восприятии его творче­ства в России (в том числе о значении статей 3. Венгеровой) см.: Павлова Т. В. Оскар Уайльд в русской литературе (конец XIX начало XX в.) // На рубеже XIX и XX ве­ков: Из истории международных связей русской литературы. Л., 1991. С. 77–128; Bershtein Evgenii. The Russian Myth of Oskar Wilde // Self and Story in Russian History Edited by Laura Engelstein and Stephanie Sandler / Cornell University Press, 2000. Pg. 168–188.

[222]Волынский A. Оскар Уайльд // Северный Вестник. 1895. № 12. С. 313.

[223]Волынский А. Литературные заметки (Новые течения в современной рус­ской литературе. Ф. Сологуб) И Северный Вестник. 1896. № 12. С. 241.

[224]Волынский А. Оскар Уайльд // Северный Вестник. 1894. № 9. С. 57–58.

[225]Статьи З. А. Венгеровой о новой европейской литературе, печатавшиеся в «Вестнике Европы», «Северном Вестнике», «Мире Божьем», «Образовании», были за­тем представлены в ее трехтомнике «Литературные характеристики» (СПб., 1897–1910).

[226]См.: Сологуб Федор. Тяжелые сны. Роман (Черновой автограф, беловой авто­граф, наброски, корректура) // РНБ. Ф.724. № 3–6.

[227]Сологуб Ф. Тяжелые сны. Роман. Рассказы. Л., 1990. С. 176–177.

[228]Сологуб Федор. Собр. соч. В 12 т. СПб.: Шиповник, 1909. Т. 2: Тяжелые сны.

[229]О конфликте Сологуба с редакторами «Северного Вестника» в связи с публи­кацией романа «Тяжелые сны» см.: Сологуб Ф. Письма к Л. Я. Гуревич и А. Л. Волын­скому / Публ. И. Г. Ямпольского // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского До­ма на 1972 год. Л., 1974. С. 112–113.

[230]Стихотворение «Свистали, как бичи, стихи сатиры хлесткой» см.: Сологуб Федор. Неизданные стихотворения 1878–1927 гг. / Публ. М. М. Павловой // Неиздан­ный Федор Сологуб. М., 1997. С. 68.

[231]Сологуб Ф. Мелкий бес // РНБ. Ф. 724. № 2. Впервые приведен в публика­ции А. Л. Соболева: Ф. Сологуб. «Мелкий бес»: неизданные фрагменты // Новое лите­ратурное обозрение. № 2 (1993). С. 162.

[232]Толковый словарь живого великорусского языка Владимира Даля. Т. 3. 1882. С. 547. См. также: Венцлова Томас. К демонологии русского символизма // Венц­лова Томас. Собеседники на пиру. Статьи о русской литературе. Вильнюс, 1997. С. 75, 81.

[233]С. 212 наст. изд.

[234]С. 218 наст. изд.

[235]С. 239 наст. изд.

[236]С. 240 наст. изд.

[237][Б. п.] Дело Оскара Вильде II Новое время. 1895. № 6852. 27 марта (8 апр.). С. 2.

[238]С. 240 наст. изд.

[239]Oscar Wilde: Three Times Tried [Famous Old Bailey Trails of the Nineteenth Century], London: The Ferrestone Press, [1912]. P. 45.

[240]С. 207 наст. изд.

[241]С. 209 наст. изд.

[242]Oscar Wilde: Three Times Tried. P. 72.

[243]C. 218 наст. изд.

[244]С. 129 наст. изд.

[245]О значении «парфюмерных» игр героев романа см.: Кушлина Ольга. Страстоцвет, или Петербургские подоконники. СПб., 2001. С. 109–117.

[246]Oscar Wilde: Three Times Tried. P. 73, 152–153.

[247]С. 209 наст. изд.

[248]Oscar Wilde: Three Times Tried. P. 422.

[249]C. 219 наст. изд.

[250]С. 220 наст. изд.

[251]Там же.

[252]С. 238–239 наст. изд.

[253]Oscar Wilde: Three Times Tried. P. 161.

[254]C. 217 наст. изд.

[255]Сологуб Федор. Демоны поэтов // Перевал. 1907. № 7. С. 48.

[256]Измайлов А. Измельчавший русский Мефистофель и передоновщина // Рус­ское слово. 1907. № 167. 21 июля. С. 1.

[257]Пильский Петр. Федор Сологуб // Свободная молва. 1908. № 2. 28 янв. С. 4.

[258]Цехновицер О. Предисловие // Сологуб Федор. Мелкий бес. М.; Л.: Academia, 1933. С. 13–14; дополнительные аргументы в пользу этой интерпретации см.: Собо­лев А. «Мелкий бес»: к генезису названия II В честь 70-летия профессора Ю.-М. Лот­мана. Тарту, 1992. С. 171–184.

[259]Венцлова Томас. К. демонологии русского символизма // Венцлова Томас. Со­беседники на пиру. Статьи о русской литературе. Вильнюс, 1997. С. 48–81.

[260]Гюисманс Ж.-К. Бездна. Полн. собр. соч. СПб., 1912. Т. X. С. 42–43.

[261]Там же. С. 43.

[262]См.: Минц 3. Г. О некоторых «неомифологических» текстах в творчестве рус­ских символистов И Творчество А. А. Блока и русская культура XX века. Блоковский сборник III. (Учен. зап. Тартус. гос. ун-та. Вып.459). Тарту, 1979. С. 112; Соболев А. Л. Из комментариев к «Мелкому бесу»: «Пушкинский» урок Передонова // Русская лите­ратура. 1992. № 1. С. 157–160; Пильд Леа. Пушкин в «Мелком бесе» Ф. Сологуба // Пушкинские чтения в Тарту. [Вып.] 2. Тарту, 2000. С. 306–321; Спроге Л. В. «Закон игры» в «Мелком бесе» Федора Сологуба // Филологические чтения: 2001. Даугав­пилс: «Saule», 2002. С. 47–58.

[263]См. запись о поездке: Сологуб Ф. Записи его о посещениях разных лиц II ИРЛИ. Ф. 289. Оп.6. № 81. Л. 36.

[264]Сологуб Федор. К Всероссийскому торжеству // Пушкин. Pro et Contra. / Анто­логия. СПб., 2000. Т. 1. С.343.

[265]Сологуб регистрировал все посещения «пятниц» (см.: ИРЛИ. Ф. 289. Оп. 6. № 81. Л. 24–39); об участии Сологуба в кружке поэтов см.: Сапожков С. «Пятницы» К. К. Случевского (по новым материалам); Альбом «пятниц»/ Публ. С. Сапожкова // Новое литературное обозрение. № 18 (1996). С. 232–281.

[266]О юбилейных мероприятиях см.: «Чествование памяти А. С. Пушкина Импе­раторской Академией наук в сотую годовщину дня рождения. Май 1899 г.». СПб., 1900; 50 лет Пушкинского Дома. М.; Л., 1956.

[267]Денница. Альманах 1900 года / Под ред. П. П. Гнедича, К. К. Случевского, И. И. Ясинского. СПб., 1900. С. 68–72.

[268]Полемические выпады против «Судьбы Пушкина» Вл. Соловьева содержа­лись также в статьях П. П. Перцова «Смерть Пушкина» (Мир искусства. 1899. Т. II. № 21–22. С. 156–168), Е. А. Соловьева «А. С. Пушкин в потомстве» (Памяти A. С. Пуш­кина. Юбилейный сборник. Изд. журнала «Жизнь». СПб., 1899. С. 64), B. В. Розанова «Еще о смерти Пушкина» (Мир искусства. 1900. Т. III. № 7–8. Отд. 2. С. 133–143) и т. д. См. об этом в комментариях Г. Е. Потаповой: А. С. Пушкин. Pro et contra. Антоло­гия. Том I. СПб., 2000.

[269]Соловьев В. С. Особое чествование Пушкина // Вестник Европы. 1899. № 7. C. 432–440.

[270]См: Пильд Леа. Пушкин в романе «Мелкий бес» // Пушкинские чтения в Тар­ту. [Вып.] 2. Тарту, 2000. С. 306–321; Тургенев и отвергнутая сюжетная линия рома­на Ф. Сологуба «Мелкий бес» // Тургенев в восприятии русских символистов (1890–1900-е годы). Тарту, 1999. С. 50–51.

[271]Сологуб Федор. К Всероссийскому торжеству. С. 343.

[272]ИРЛИ. Ф. 289. On. 1. № 539. Л. 23–23 об.

[273]См. об этом в указ. статье Т. Венцловы «К демонологии русского символиз­ма».

[274]О реминисценциях из романа Ф. М. Достоевского «Бесы» в «Мелком бесе» см.: Соболев А. «Мелкий бес»: к генезису названия II В честь 70-летия профессора Ю. М. Лотмана. С. 171–184; Пильд Леа. Тургенев в восприятии русских символистов (1890–1900-е годы). С. 45–55.

[275]Венцлова Томас. К. демонологии русского символизма. С. 64.

[276]В воспоминаниях о встречах с писателем в 1925–1926 годах Е. Я. Данько рассказывала, как Сологуб убеждал ее в том, что Пушкин в образе Татьяны оклеве­тал женщину: «Какая женщина, если она любит, может сказать такую ложь, такую гнусную неестественную ложь: „Но я другому отдана и буду век ему верна“. Кто это сказал когда-нибудь? Это ложь, ложь!» (Данько Е. Я. Воспоминания о Федоре Сологу­бе. Стихотворения II Лица: Биографический альманах. Вып. 1. С. 209–210).

[277]Уединенный домик на Васильевском. Рассказ А. С. Пушкина по записи B. П. Титова. С послесловием П. Е. Щеголева и Федора Сологуба. СПб., 1913. C. 58–59.

[278]Вергежский А. [Тыркова-Вильямс А. В.] «Мелкий бес». Роман Ф. Сологуба // Речь. 1907. № 89. 17 апр.

[279]Горнфельд А. Г. Недотыкомка // Горнфельд А. Г. Книги и люди: Литератур­ные беседы. СПб., 1908. С. 39.

[280]Амфитеатров А. Все равно // Утро России. 1907. 4 окт.

[281]Блок А. Собр. соч. В 8 т. М.; Л., 1962. Т. 5. С. 284.

[282]Измайлов А. Измельчавший русский Мефистофель и передоновщина И Рус­ское слово. 1907. № 167. 21 июля. С. 1.

[283]Сологуб Федор. Старый чёрт Савельич // А. С. Пушкин: Pro et contra. Т. 1. С. 408.

[284]ИРЛИ. Ф. 289. On. 1. № 539. Л. 167.

[285]По мнению Л. В. Евдокимовой, «название сологубовского романа, а также особенности поэтики произведения, сюжетообразующими звеньями которого являют­ся „рассыпанные“ по страницам „Мелкого беса“ фразеологизмы о чёрте, свидетель­ствуют о том, что Сологуб ориентировался прежде всего на мелкого беса народных по­верий, на чёрта малых жанров фольклора, следуя особенностям народных верова­ний» (Евдокимова Л. В. Мифопоэтическая традиция в творчестве Ф. Сологуба. Астра­хань, 1998. С. 81). Подробный комментарий к демонологическим образам в «Мелком бесе» см. в указанной выше статье Томаса Венцловы «К демонологии русского симво­лизма» (Венцлова Т. Собеседники на пиру. Статьи о русской литературе. Вильнюс, 1997).

[286]По мнению М. И. Дикман, образ Недотыкомки восходит к описанию чудо­вищного насекомого в романе Достоевского «Идиот» (ч. III, гл. 5 исповедь Ипполи­та «Мое необходимое объяснение»). См. коммент. М. И. Дикман: Сологуб Федор. Сти­хотворения. Л., 1979. С. 601.

[287]Максимов С. В. Нечистая, неведомая и крестная сила. СПб., 1903. С. 8.

[288]Там же. С. 11–12.

[289]Венцлова Т. К демонологии русского символизма. С. 76.

[290]Чулков Г. Федор Сологуб. «Мелкий бес». Роман И Перевал. 1907. № 7. С. 54.

[291]Мережковский Д. С. Гоголь и чёрт. М.: Скорпион, 1906; ранее в публикации книги «Судьба Гоголя. Творчество, жизнь и религия» в журнале «Новый Путь» (1903. № 1–3).

[292]Минц 3. Г. О некоторых «неомифологических» текстах в творчестве русских символистов И Творчество А. А. Блока и русская культура XX века. Блоковский сбор­ник III. (Учен. зап. Тартуск. гос. ун-та. Вып. 459). Тарту, 1979. С. ИЗ; О литературных источниках образа см. также: Соболев А. «Мелкий бес»: к генезису заглавия // В честь 70-летия профессора Ю. М. Лотмана. Тарту, 1992. С. 171–184.

[293]См. об этом: Пустыгина Н. Г. Символика огня в романе Федора Сологуба «Мелкий бес» II Блоковский сборник IX: Памяти Д. Е. Максимова. Учен. зап. Тар­туск. гос. ун-та. Вып. 857. Тарту, 1989. С. 124–137.

[294]Вергежский А. [Тыркова-Вильямс А. В.] «Мелкий бес». Роман Ф. Сологуба И Речь. 1907. № 89. 17 апр.

[295]Чулков Г. Федор Сологуб. «Мелкий бес» // Перевал. 1907. № 7. С. 54.

[296]Иванов-Разумник. Федор Сологуб // О Федоре Сологубе. Критика. Статьи и заметки / Сост. Ан. Чеботаревская. СПб., 1911. С. 16.

[297]Чуковский К. Поэт сквознячка (О Федоре Сологубе) // Свободные мысли. 1907. № 29, 3 окт. С. 3.

[298]В литературе о романе существуют противоречивые толкования сюжета. Тра­диция рассматривать любовные игры героев как преступление нравственных норм, как один из ликов передоновщины восходит к статьям А. Г. Горнфельда «Недотыком­ка» (Горнфельд А. Г. Книги и люди: Литературные беседы. СПб., 1908) и В. Краних­фельда (по мнению критика, «Людмила типичная обывательница русского города Свинска», см.: Кранихфельд В. Литературные отклики. «Мелкий бес» // Современ­ный мир. 1907. № 5. Отд. II); эту точку зрения разделял также М. Бахтин (см.: Запись лекций Михаила Бахтина об Андрее Белом и Федоре Сологубе / Публ. С. Бочарова. Коммент. Л. Силард // Studia Slavica Hungarica. 1983. Vol. 23. С. 232; Бахтин М. М. Собр. соч. Т. 2. М., 2000. С. 308); противоположное мнение (история светлой первой любви) высказывали А. Блок (Блок А. Собр соч. В 8 т. Т. 5. С. 127) и Ан. Чеботарев­ская (Чеботаревская Ан. К инсценировке пьесы «Мелкий бес» // О Федоре Сологубе. Критика, статьи и заметки. СПб., 1911. С. 333–334). В современной критической лите­ратуре бахтинский взгляд (любовная игра Людмилы и Саши изнанка передонов­щины) разделяют многие исследователи: Вик. Ерофеев (см.: Ерофеев Виктор. На гра­ни разрыва. «Мелкий бес» Ф. Сологуба и русский реализм // В лабиринте проклятых вопросов. М., 1990. С. 94–95); Дж. Конноли (см.: Connoly Julian W. The Medium and the Message: Oral Utterances in Melkij Bes II Russian Literature. 1981. IX-4, 15 May. P. 363); Диана Грин (см.: Creene Diana. Insidious Intent: An Interpretation of Fedor Sologub’s The Petty Demon. Columbus. Ohio, 1986. P. 36, 55, 67), Томас Венцлова (указ. соч.) и др. Нейтральную позицию в оценке сюжета заняли 3. Г. Минц (Минц 3. Г. О некоторых «неомифологических» текстах в творчестве русских символистов / Твор­чество А. А. Блока и русская культура XX века. Блоковский сборник III. Тарту, 1979) и Стенли Рабинович (см.: Rabinowitz Stanley J. Sologub’s Literary Children. Columbus, Ohio, 1980. P. 71–89.

[299]Венцлова Т. К демонологии русского символизма. С. 76.

[300]Анненский-Кривич В. И. Две записи / Публ. А. Соболева И Сологуб Федор. Творимая легенда. М., 1991. Кн. II. С. 225.

[301]Из современных работ: Mills Judith М. Expanding Critical Contexts: Sologub’s The Petty Demon II Slavic and East-European Journal. 1984. Vol. 28, № 1. P. 15–31; от­части: Greene Diana. Insidious Intent: An Interpretation of Fedor Sologub’s The Petty Demon. Columbus, Ohio, 1986.

[302]Ерофеев Вик. На грани разрыва («Мелкий бес» Ф. Сологуба и русский реа­лизм) // Ерофеев Виктор. В лабиринте проклятых вопросов. М., 1990. С. 79–101; впер­вые: Вопросы литературы. 1985. № 2.

[303]Мини, 3. Г. О некоторых «неомифологических» текстах в творчестве русских символистов // Творчество А. А. Блока и русская культура XX века. Блоковский сбор­ник III. Тарту, 1979. С. 105–119; Евдокимова Л. В. Мифопоэтическая традиция в творчестве Ф. Сологуба. Астрахань, 1998. С. 69–108.

[304]Ivanits Linda J. The Grotesque in Fedor Sologub’s Novel The Petty Demon // Sologub Fyodor. «The Petty Demon». Ann Arbor. 1983. P. 312–323.

[305]Masing-Delic Irene. Peredonov’s Little Tear Why is It Shed? II Ibid. P. 333–343.

[306]Пантелей И. В. Традиции Ф. М. Достоевского в романах Федора Сологуба. М., 1998.

[307]Thurson Jarvis. Sologub’s Melkij Bes // Slavic and East European Review. Vol. 55. Nr. 1, January. 1977. P. 30–44; Минц 3. Г. О некоторых «неомифологических» текстах в творчестве русских символистов; Розенталь Шарлотта, Фоули Хелен П. Сим­волический аспект романа Ф. Сологуба «Мелкий бес» // Русская литература XX века. Исследования американских ученых. СПб., 1993. С. 7–22; впервые: Rosenthal Charlotte, Foley Helene. Symbolic Patterning in Sologub’s Melkij Bes // Slavic and East-European Review. 1982. Vol. 26. Nr. 1, spring. P. 43–55.

[308]Connoly Julian W. The Medium and the Message: Oral Utterances in Melkij Bes // Russian Literatute. 1981. IX-4. 15 May. P. 357–368.

[309]Павлова М. Из творческой предыстории «Мелкого беса» (Алголагнический роман Федора Сологуба) // Анти-мир русской культуры. Язык. Фольклор. Литература. М., 1996. С. 328–354. Впервые: De Visu. 1993. № 9 (10). С. 30–42.

[310]Венцловa Томас. К. демонологии русского символизма // Венцлова Томас. Со­беседники на пиру. Статьи о русской литературе. Вильнюс. 1997. С. 72–74. Впервые: Christianity and the Eastern Slavs. Vol.3. University of California Press, 1995. P. 134–160.

[311]Евдокимова Л. В. Мифопоэтическая традиция в творчестве Ф. Сологуба. Аст­рахань, 1998. С. 87–108.

[312]Пильд Леа. Тургенев и отвергнутая сюжетная линия романа Ф. Сологуба «Мелкий бес» И Пильд Леа. Тургенев в восприятии русских символистов. Тарту, 1999. С. 45–55.

[313]Сергеева Е. В. Проблемы мировозрения и поэтики прозы Ф. К. Сологуба (ху­дожественная космогония романов «Мелкий бес» и «Творимая легенда»). Автореф. дис к. филолог, н. Магнитогорск, 1998.

[314]Аякс [Измайлов А.]. У Ф. К. Сологуба (Интервью) // Биржевые ведомости. 1912. Веч. вып. № 13 151. 19 сент. С. 5–7.

[315]Сологуб Федор. Мелкий бес. Роман. Черновой автограф // ИРЛИ. Ф. 289. On. 1. № 96. Л. 2 об.

[316]Сологуб Федор. Сергей Тургенев и Шарик. Ненапечатанные эпизоды из ро­мана «Мелкий бес» // Речь. 1912. № 102. 15 апр. С. 2; № 109. 22 апр. С. 3; № 116. 29 апр. С. 2.

[317]Лит. наследство. Т. 72: Горький и Леонид Андреев. Неизданная переписка. М., 1965. С. 346 (примеч. В. Н. Чувакова).

[318]Там же. С. 345.

[319]АГ. Рав-пГ 17–17–1; Рав-пГ 41–5/1. Пометы Горького на этих текстах отно­сятся исключительно к исправлению опечаток.

[320]Горький М. Собр. соч. М., 1956. Т. 30. С. 275.

[321]Материалы неопубликованной статьи А. Л. Дымшица были использованы в исследовании: Никитина М. А. М. Горький и Ф. Сологуб (к истории отношений) // Горький и его эпоха. Исследования и материалы. М., 1989. Вып. 1. С. 185–203; автор прослеживает основные этапы контактов писателей (в том числе и заочных) в период с 1896-го по 1921 годы.

[322]М. Горький и советская печать. В 2 т. М., 1964. Т. 1. С. 289 (Архив А. М. Горь­кого. Т. X).

[323]Там же. С. 290. Возможно, Крупская не учла мнение Ленина о «Мелком бе­се» Сологуба: в статье «К вопросу о политике Министерства народного просвеще­ния» (1913) он отметил общественно-политическое значение романа, назвав «заслу­женнейшим Передоновым» некоего государственного чиновника (Ленин В. И. Полн. собр. соч. М., 1961. Т. 23. С. 131, 132).

[324]По предположению М. А. Никитиной, первая встреча Сологуба и Горького состоялась 3 января 1906 года на «литературном утре» у Вяч. Иванова (см. указ. ста­тью с. 187).

[325]Аякс [Измайлов А.]. У Ф. К. Сологуба (Интервью).

[326]Федор Сологуб и Ан. Н. Чеботаревская. Переписка с А. А. Измайловым / Публ. М. М. Павловой // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1995 год. СПб., 1999. С. 237.

[327]Скриба [Соловьев Е. А.]. О В. Г. Короленко // Одесские новости. 1903. № 6033. 22 июля. С. 2.

[328]Горький М. Полн. собр. соч. Письма. В 24 т. М., 1997. Т. 1. С. 363.

[329]В письме к Е. П. Пешковой от 18 октября 1899 года Горький рассказывал: «Я видел вчера, как Гиппиус целовалась с Давыдовой. До чего это противно! Они обе терпеть не могут друг друга, обе рассказывают друг о друге изумительные мерзости. Сколько здесь лжи, сколько хитрости!» (Там же. С. 370). О первых встречах Горького с Мережковским см.: Петрова М. Г. Первый приезд Горького в Петербург (октябрь 1899) // Горький и его эпоха. Исследования и материалы. М., 1989. Вып. 2. С. 46–47.

[330]Сологуб регулярно посещал «пятницы» К. К. Случевского (см.: Сапожков С. «Пятницы» К. К. Случевского (по новым материалам); Альбом «пятниц» / Публ. С. Са­пожкова // Новое литературное обозрение № 18 [1996]) и систематически вел записи, в которых отмечал присутствовавших на вечерах литераторов; среди участников «пят­ниц» 8 и 15 октября 1899 года были Мережковские и Ф. Ф. Фидлер, уже встречавшие­ся с Горьким. См.: Сологуб Федор. Записи о посещении разных лиц, театров и литера­турных вечеров. 1889–1913 // ИРЛИ. Ф. 289. Оп. 6. № 81. Л. 36 об.

[331]Летопись жизни и творчества А. М. Горького. М., 1958. Т. 1. С. 243.

[332]Слово-Глаголь [Гусев С. С.]. Наброски и недомолвки. Противоречия // Одес­ские новости. 1900. № 4990. 18 июня. С. 2.

[333]См.: с. 350 наст. изд.

[334]Матвеев Ф. Стилизованные хамы // Русская земля. 1910. № 146. 7 июля.

[335]М. Горький. Материалы и исследования. М.; Л., 1933. С. 41.

[336]Азадовский К. Ф. Фидлер. Встречи с Горьким // Лит. обозрение. 1984. № 8. С. 105.

[337]ИРЛИ. Ф. 289. On. 1. № 538, конверт 12. Сологуб приводит цитаты по изда­нию: Горький М. Очерки и рассказы. СПб., 1898. Т. II.

[338]См.: Минский Н. М. М. Горький. Очерки и рассказы. СПб., 1898. Т. 1 // Ново­сти и Биржевая газета. 1898. № 138. 21 мая. С. 2; Философов Д. В. 1) О «лжи» Горько­го // Новый путь. 1903. № 6; 2) Завтрашнее мещанство // Там же. 1904. № И; Антон Крайний. [Гиппиус 3. Н.]. Выбор мешка. Углекислота // Новый путь. 1904. № 1.

[339]См. с. 749–750 наст. изд.

[340]См.: Горький М. Собр. соч. М., 1953. Т. 23. С. 161–187, 193–197. В статье «М. Врубель и „Принцесса Греза“ Ростана» Горький, в частности, писал: «О, новое ис­кусство! Помимо недостатка истинной любви к искусству, ты грешишь еще и полным отсутствием вкуса»; «В жизни достаточно непонятного и туманного, болезненного и тяжелого и без фабрикантов фирмы Врубель, Бальмонт, Гиппиус и К?» и т. п. (С. 165, 182). См. также его «Ответ А. А. Карелину» и др.

[341]А. П. Еще поэт // Самарская газета. 1896. № 47. 28 февр.

[342]Волынский А. Критика и библиография. М. Горький. Очерки и рассказы. СПб., 1898 // Северный вестник. 1898. № 10–12. С. 209.

[343]Ср., например, мнение Брюсова: «Зашла речь о Горьком. Мережковские бра­нили его жестоко. Я защищал и не без успеха» (Брюсов В. Я. Дневники. М., 1927. С. 96); см. также дарственную надпись Брюсова Горькому на книге стихов «Tertia vigilia»: «Максиму Горькому, сильному и свободному, жадно любящий его творчество Валерий Брюсов. 1900. Октябрь» (Летопись жизни и творчества А. М. Горького. М., 1958. Т. 1. С. 285).

[344]Минский Н. М. Горький. Очерки и рассказы С. 2.

[345]См. с. 351 наст. изд.

[346]Горький М. Полн. собр. соч. В 25 т. М., 1969. Т. 4. С. 211 (слова Игната Горде­ева).

[347]Филиппов М. М. О Максиме Горьком // Научное обозрение. 1901. № 2. С. 104–105.

[348]Буренин В. Критические очерки И Новое время. 1900. № 8805. 1(14) сент. С. 2.

[349]См. с. 368 наст. изд.

[350]Азадовский К. Ф. Фидлер. Встречи с Горьким. С. 105.

[351]Горький М. Полн. собр. соч. Письма. В 24 т. М., 1997. Т. 2. С. 67–68.

[352]Горький писал В. С. Миролюбову: «Псевдоним ни в каком случае изме­нять нельзя, об этом усиленно прошу. Это очень важно для меня, Петрову безраз­лично. () Пускай кто хочет, смеется, потом я попытаюсь заставить задуматься над такой штукой, как Скиталец, не Петров, а вообще скиталец» (там же. С. 64).

[353]Венгеров С. А. Скиталец // ИРЛИ. Ф. 377. On. 1. № 67. Л. 3.

[354]Ср. в письме Петрова брату Аркадию от 10 декабря 1900: «Я живу на полном иждивении Горького. Под его влиянием я быстро развиваюсь, развертываюсь. Горь­кий возится со мной как с ребенком. Нянчится, учит меня, заставляет до бесконечно­сти переделывать мои работы. При таких хлопотах даже бездарного человека можно выучить писательству» (Милютин Иван. Незабываемые встречи. Из воспоминаний. Челябинск, 1957. С. 83).

[355]Горький М. Полн. собр. соч. Письма. Т. 1. С. 344.

[356]Там же. Т. 2. С. 67.

[357]Там же. С. 102.

[358]См. с. 369 наст. изд.

[359]Коробка Н. Рассказы Скитальца // Образование. 1902. № 9. Отд. И. С. 41.

[360]См. рец.: [Б. п.] Новые книги. Скиталец. Рассказы и песни. СПб., 1902. Т. 1 // Русское богатство. 1902. № 9. Отд. II. С. 19.

[361]См. вступительную статью и примечания С. В. Касторского: М. Горький и по­эты «Знания». Л., 1958 («Библиотека поэта». Большая серия).

[362]См. с. 356 наст. изд.

[363]Высказывалось предположение, что прототипом Тургенева мог быть А. И. Куприн (см.: Пустыгина Н. Г. Символика огня в романе Федора Сологуба «Мел­кий бес» // Блоковский сборник IX: Памяти Д. Е. Максимова. Учен. зап. Тартуск. гос. ун-та. Тарту, 1989. Вып. 857. С. 131).

[364]По мнению Л. Пильд, отвергнутая сюжетная линия романа «представляет собой практически единственный из ставших известными читателю художественных текстов, где Сологуб в форме пародии эксплицирует свою концепцию истории рус­ской литературы»; см.: Пильд Леа. Тургенев в восприятии русских символистов (1890–1900-е годы). Тарту, 1999. (Гл. II: Тургенев и отвергнутая сюжетная линия ро­мана Ф. Сологуба «Мелкий бес». С.45–55).

[365]ИРЛИ. Ф. 289. On. 1. № 96. Л. 392.

[366]Измайлов А. А. Измельчавший русский Мефистофель и «передоновщина» И О Федоре Сологубе: Критика. Статьи. Заметки. СПб., 1911. С. 16.

[367]См.: Пильд А. Тургенев в воспоминаниях русских символистов (1890–1900-е годы). С. 46–48.

[368]ИРЛИ. Ф. 289. On. 1. № 538.

[369]Сологуб Федор. Заметки // Дневники писателей. 1914. № 1. Март. С. 17.

[370]См. с. 373 наст. изд.

[371]См. с. 365. наст. изд.

[372]О текстуальных перекличках между «Мелким бесом» и «Бесами» см.: Собо­лев А. «Мелкий бес»: к генезису заглавия // В честь 70-летия профессора Ю. М. Лотма­на. Тарту, 1992. С. 175–177.

[373]Горький М. Полн. собр. соч. В 25 т. М., 1970. Т. 7: Пьесы. С. 177.

[374]Антон Крайний [Гиппиус 3. Н.] Выбор мешка. Углекислота С. 258–259.

[375]ИРЛИ. Ф. 556. On. 1. № 146. Л. 1–2.

[376]О предложении Сологуба напечатать роман в журнале «Образование» см.: Клейнборт Л. М. Встречи: Федор Сологуб / Публ. М. М. Павловой // Русская литерату­ра. 2003. № 1. С. 202.

[377]РГБ. Ф. 386. Карт. 103. № 25. Л. 36.

[378]Там же. Л. 37 об. В письме от 17 октября 1905 года Сологуб предлагал изда­тельству «Скорпион» выпустить «Мелкого беса» отдельным изданием (там же. Л. 3); в это время роман печатался в «Вопросах жизни». В 1906 г. Сологуб пытался также до­говориться об издании книги с И. Т. Сытиным (см. письмо Сологуба к Г. Чулкову от 18 января 1907: РГБ. Ф. 371. Карт. 4. № 76. Л. 17) и с Рябушинским (см. недатиро­ванное письмо Н. П. Рябушинского к Сологубу: ИРЛИ. Ф. 289. Оп. 3. № 601. Л. 8). От­ветное письмо с отказом см.: РГАЛИ. Ф. 2567. Оп. 2. № 207.

[379]Перцов П. П. Литературные воспоминания. 1890–1902. М.: Новое литератур­ное обозрение, 2002. С. 182.

[380]Гиппиус 3. Слезинка Передонова // О Федоре Сологубе. Критика. Статьи и заметки. СПб., 1911. С. 74.

[381]РНБ. Ф. 1136. № 34. Л. 28.

[382]См.: Письма 3. Н. Гиппиус к П. П. Перцову / Публ. М. М. Павловой // Русская литература. 1991. № 4. С. 124–127; 1992. № 1. С. 148.

[383]Клейнборт Л. Встречи: Федор Сологуб. С. 203.

[384]Чулков Г. Годы странствий. М., 1999. С. 165–166.

[385]Письмо Перцова к Д. Е. Максимову по поводу публикации главы из воспоми­наний Чулкова в журнале «Звезда» (1928. № 1) см. в комментариях А. В. Лаврова: Перцов П. П. Литературные воспоминания 1890–1902. М., 2002. С. 409–410. Чулков, тем не менее, обращал свои замечания к редакторам журналов, отказавшим Сологу­бу печатать роман, а не конкретно к редакторам «Нового Пути».

[386]Горький М. Полн. собр. соч. Письма. Т. 4. С. 136 (письмо К. П. Пятницкому от 18 сент. 1904 года).

[387]Булгаков С. Без плана. «Вопросы жизни» и вопросы жизни // Вопросы жиз­ни. 1905. № 2. С. 354.

[388]Бердяев Н. О Новом религиозном сознании // Вопросы жизни. 1905. № 9. С. 186.

[389]Венгеров С. А. М. Горький // Русская литература XX века (1890–1910) / Под ред. проф. С. А. Венгерова. М.: Мир, 1915. Т. 1. С. 197.

[390]О переменах, произошедших в жизни Сологуба после его женитьбы на Ан. Н. Чебота реве кой, см.: Федор Сологуб и Анастасия Чеботаревская // Вступ. ста­тья, публ. и коммент. А. В. Лаврова // Неизданный Федор Сологуб. М., 1997. С. 290–385.

[391]ИРЛИ. Ф. 289. On. 1. № 376. Л. 7–7 об.

[392]Там же. № 537. Конв. 86. Л. 1–8.

[393]Гиппиус 3. Слезинка Передонова (То, чего не знает Ф. Сологуб) // О Федоре Сологубе. Критика, статьи, заметки. СПб., 1911. С. 73.

[394]В папках с авторской библиографией к поэтическим произведениям встреча­ются карточки, на обороте которых имеется текст «Мелкого беса»; вероятно, Сологуб использовал для библиографических записей одну из черновых рукописей романа (см.: ИРЛИ. Ф. 289. On. 1. № 543–545).

[395]Фрагмент впервые приведен в публикации А. Соболева «„Мелкий бес“: неиз­данные фрагменты» (Новое литературное обозрение. 1993. № 2) по беловому автогра­фу (РНБ); в тексте чернового автографа имеются разночтения и дополнительный эпи­зод (см. Приложение, с. 845–846).

[396]См. Приложение.

[397]Вставленный далее текст выделен курсивом.

[398]Сологуб Федор. Записи о доходах за 1918–1919 гг. // ИРЛИ. Ф. 289. Оп. 6. № 181.

[399]РНБ. Ф. 724. № 3. Л. 139 об., 142 об., 143 об., 144 об. См. иллюстрации в наст. изд.

[400]См. с. 8 наст. изд.

[401]Впервые: Утро России. 1907. № 8. 25 сент.

[402]См. с. 7, 766–767 наст. изд.

[403]Медведев П. Н. Записи бесед с Федором Сологубом (1925–1926). Частное со­брание.

[404]Вересаев В. Федор Сологуб // РГАЛИ. Ф. 1041. Оп. 4. № 394.




Оглавление
Мелкий бес. Роман. (Ранняя редакция)
Комментарий. Составитель М. М.
15

Приложенные файлы

  • doc 2976158
    Размер файла: 699 kB Загрузок: 0

Добавить комментарий