Семнадцатый оборот вокруг Солнца


Семнадцатый оборот вокруг Солнца
http://ficbook.net/readfic/1173654 Автор: Malystryx (http://ficbook.net/authors/Malystryx)Беты (редакторы): SnapeSev, Кёко Танака Фэндом: Ориджиналы Персонажи: м/м, ж/м (второстепенная линия)Рейтинг: R Жанры: Слэш (яой), Романтика, Ангст, Драма, Психология, Философия, Повседневность, POVПредупреждения: Нецензурная лексика Размер: Макси, 339 страниц Кол-во частей: 47 Статус: закончен Описание:Биение сердца живого человека ритмами "другой" музыки зашифровано в этих строках. Первая любовь, первое истинное счастье. Искренность, взаимность и предательство, боль и надежда, окруженные романтикой неформальства 2000-х. Посвящение:Моему родному человеку, ближе которого, наверное, никого не будет. Ты многому научил меня. Живи, дыши и будь счастлив!Публикация на других ресурсах:C разрешения сколько угодно. Примечания автора:По поводу жанров и предупреждений:- Линия ж/м будет описана поверхностно, поэтому не добавляю Гет в жанры.- В истории присутствует смерть второстепенных персонажей, но тоже без подробного описания, поэтому не добавляю отдельное предупреждение.- Вскользь будут затронуты темы рака, алкоголизма и суицида.Спасибо!Хочу выразить огромнейшую благодарность моему Читателю Mike Irving! Он очень помогал мне своим участием, заставлял поднимать опустившиеся руки. Если бы не его поддержка, не знаю, была бы закончена работа или нет.Конечно, хочу поблагодарить и других своих читателей, особенно gylisha, Elusive_lynx и Domo-kun. Вы не представляете, как радовало меня ваше внимание, и как вдохновляли комментарии!Самый лучший подарок, который только можно получить - замечательные стихотворения от Elusive_lynx: http://ficbook.net/readfic/1560719Потрясающее стихотворение КираNazi, от которого дышать непросто: http://ficbook.net/readfic/1631406Услышать эхо прошлого и кивнуть, мол все правильно. Стихотворение от lenok_n: http://ficbook.net/readfic/1939518Во время чтения этого сборника, в голове начинают звучать голоса героев. Shifer dark, Вы попали в точку! Особенно благодарю за стихи от лица Саши! http://ficbook.net/readfic/2098480

Пролог
Помни, что ни чужой войны, ни дурной молвы, Ни злой немочи, ненасытной, будто волчица — Ничего страшнее тюрьмы твоей головыНикогда с тобой не случится.
Вера Полозкова, «Я пришёл к старику Берберу»
В 2013 году В большом городе— ...ты не будешь против, если я включу диктофон?— А это что, интервью? — Он сидит напротив меня. Руки сцеплены в замок, устроены на полированной столешнице. Улыбается. — Ну, можно сказать и так. Получить немного искренности от такого молчуна... Да эти слова для меня на вес золота!— Ты мне льстишь! Кстати, да, предмет разговора... — ищет что-то в сумке.— У тебя много времени сегодня?— Обед. Я к тебе только на полчаса, к сожалению, — кладёт на стол чёрную папку, туго набитую листами А4. Стопка высотой в мой палец.— А ты не мог мне её в электронном виде скинуть?— Нет. Когда дописал и распечатал, сразу удалил электронную версию, чтобы остался только один экземпляр. Я думал, что эта папка потеряется где-нибудь дома, но нет, теряться она не хочет. Не носок...— И поэтому отдаешь, чтобы Я её «потеряла»? А почему не выбросишь?— Выбросить рука не поднимается почему-то. Читать — тем более невозможно. Поэтому, да, отдаю тебе, выброси ты.— Но почему ты доверяешь историю именно мне? — А ты как думаешь? Тебе-то и без того известно обо мне чуть ли не всё, и больше тебя никто, наверное, не знает... К тому же, ты сама была участником этого. — Так я и подумала. Спасибо, мне действительно интересно. А ты... Ты давал ещё кому-нибудь это читать?— Да.— И кому? — он улыбается, но молчит. Кажется, я начинаю понимать, о ком он, и ответа не требую. — Хорошо, но мне-то что с твоей историей сделать?— Да делай что хочешь! Можешь сжечь её, можешь порвать... прочитать, можешь... Не знаю... всё, что угодно! Убери только её от меня, — смеётся.— Послушай... А это ведь то, о чём я думаю, да? О нём?— О нём, но не только. Здесь обо всём, что происходило в течение того года.— Тогда... Почему ты вспомнил об этом, ведь столько лет уже прошло? И не просто вспомнил — написал!— Потому что... Скажем так, произошло одно событие, которое напомнило мне об этом времени. Событие — ерунда, ничего важного, но из-за него всплыло всё! Образы, картинки, эмоции — как наяву. Я был в шоке, даже в ужасе, и почему-то идея написать возникла сразу же... Удивительно, я так старательно подавлял память и... чувства, а они выпрыгнули, как чёрт из табакерки, будто ни лет этих не было, ни стараний моих! И я понял, что мне нужно просто освободиться ото всех воспоминаний...— И поэтому решил именно написать, да? — Да, голову освободить, — он сделал глоток чая из стеклянной высокой кружки. День за окном.— Скажи, а это трудно было?— Трудно, — снова улыбается, — будто заново всё это пережил. Здесь есть даже недописанные «главы», но думаю, что ты и так поймёшь. Кстати... есть и очень откровенные, и их рви первыми.— Постараюсь разобрать, а вот рвать... Тель, если это та самая история, можно мне будет её опубликовать?— Пф... Да кому она нужна? Бред мальчишки, разве это интересно? К тому же, я уверен, что это вообще невозможно, потому что перевести почти что дневниковые записи в литературный текст — тяжкий труд, а я ведь даже дневники писать не умею — опыта нет, не вёл никогда.— А я попробую! Знаешь, пусть эта история и кажется банальной, но ведь и она тоже найдёт своего читателя.— Хм... Твоя воля, но тогда у меня есть условие!— М?— Публикуй, но только так, чтобы я никогда на неё не наткнулся, не увидел и не прочёл.— Может, ещё имена изменить?— Меняй, если хочешь, если хочешь — оставляй, мне всё равно. Обещай одно только... что избавишь меня от неё.— Ладно.
Глава 1. Погружение в андеграунд
Читатель любой истории сам является её главным героем. Пролистывая книгу о ком-то, он ставит себя на место героя или смотрит на него со стороны, следуя за ним по страницам и как бы становясь его тенью. В своей собственной истории, которая называется очень банально — «Моя жизнь», я был и тем, и другим: я казался сам себе тенью, сторонним наблюдателем, всецело зависящим от того человека, от которого моя тень отбрасывалась; и был владельцем и хозяином этой истории, вернее, думал, что всё зависит только от меня. А после убивался, понимая, что ошибся в обоих случаях.Странная мысль закралась в мою голову, я принял решение написать о том времени, когда совершал то одну, то вторую такую ошибку каждый день по несколько раз.Написать об истории своей первой любви — как банально! Тем не менее, мне нужно выжечь воспоминания о ней, которые хранятся в ящике Пандоры — моей памяти. Нужно открыть этот ящик, вылить оттуда память и заключить её в буквы и символы. Закрыть под замок кириллицы и больше никогда не вспоминать о Нём.Один год, один оборот вокруг Солнца вывернул меня наизнанку, разбил вдребезги, порезал на куски, а после несколько лет я собирал себя заново, склеивал и сшивал, и победил — теперь я цел. С чего начать рассказ об этом годе? Фрейд искал причины «нормальностей» и «ненормальностей» своих пациентов в их детстве, тогда и я начну со своего. Ещё будучи ребёнком, я очень быстро пришёл к выводу, что всё, что нам внушали с пеленок о человеческих отношениях и долге — отнюдь не аксиома. Потому что слишком уж много обмана и клеветы во внешнем, общем мире, а истинное значение имеет только то, что происходит в мире, скрытом от посторонних, независимом. Единоличный это мир, или туда вхожи и другие люди, не важно.Я задумался об этом впервые в возрасте одиннадцати лет. Вдруг я понял, что оказался совсем один, а сам факт моего существования вызывает проблемы у родителей. Тогда умерла моя бабушка, и они тоже оставили меня, полностью уйдя в собственный бизнес. Родители занимались лесом, и производство находилось далеко от города, поэтому им было удобно жить поблизости с ним, а именно в деревне. А я с бабушкой оставался в городе. Их редкие приезды на два дня за две недели были праздником, а всё остальное время мы называли «командировками». В реальной жизни получалось наоборот: командировка — это приезд мамы к маленькому сыну на полтора полных дня.Моя семья — это первая Ложь в моей жизни. Да, это так, но мои родители действительно любили меня, и это было взаимно. Они переживали за меня и заботились о сыне, но их вечно не было рядом и, когда я нуждался в них, несмотря на всю их любовь, оставался один. Хороша моя семья — три человека: мама, папа и я. Не ссоримся, не ругаемся, любим друг друга и деньги есть. Я всегда был одет и сыт, всегда имел великое множество игрушек, и это в те-то времена, когда люди ели маргарин вместо масла.Пока бабушка была жива, я жил с ней, она за мной присматривала и воспитывала, но когда мне исполнилось одиннадцать, она умерла, и следить за мной стало некому. У родителей тогда были проблемы на работе, и мы договорились, что я временно поживу дома один. Мы решили, что будем созваниваться каждый день в определенное время, они оставят мне полный холодильник еды и деньги. Я пожил так неделю. Квартиру не сжег, в школу ходил, от голода не умер, только начал требовать кота или собаку в компаньоны. Кота получил. И остался так жить с виртуальным присутствием родителей и реальным присутствием кота и лучшего друга Эда. Эд — спасительная соломинка для меня. Мы познакомились с ним, когда нам было по десять лет, на футбольной площадке возле моего дома. Тогда моя семья только-только переехала в эту часть города, и я пошел разведывать обстановку вокруг и натолкнулся на него и его братьев — у них в семье четверо детей, и Эд самый младший среди них. Мы жили в одном подъезде: я на шестом этаже, а он на первом. Эд был очень простым, но неглупым парнем. Тощим и мелким, из-за чего всё детство комплексовал. Поводом для комплексов являлось также то, что семья у него была совсем небогатой, и несмотря на то, что моя — более обеспеченной, мы всё равно дружили, и плевать хотели на эти условности.И учился я в достаточно хорошей школе, а вот с одноклассниками мне не повезло. Когда мне было тринадцать, наш класс накрыла волна пробудившихся гормонов. Раньше мы часто гуляли вместе с одноклассниками, дружили даже, но постепенно начали отдаляться друг от друга. Дело, скорее всего, во мне — я всегда был не слишком общительным. Виновата во всем привычка держаться в стороне и не подпускать близко к себе тех, в ком не уверен. Мои одноклассники — обычные гопники. Конечно же, я не стремился познать их «глубокие» внутренние миры. А ещё, хоть мне тоже было тринадцать, выглядел я заметно младше них, поэтому и вниманием женским был обделен. А парни только о девушках и думали.В мои тринадцать, со времени нашего знакомства с Эдгаром прошло уже три года, но наши с ним интересы особо и не поменялись, разве что добавилось увлечение русским роком, да и, в целом, тяжелой музыкой. Именно музыка меня окончательно отдалила от одноклассников.К тому времени экономическое состояние страны улучшилось, и мои родители стали спать спокойнее. А вот мне всё чаще не спалось. У нас с Эдом появилась компания из местных подростков, даже девчонки начали гулять с нами, и он завел роман. Первая любовь — о, как же я завидовал Эду! Он быстро вырос, молниеносно, буквально за одно лето, а я не замечал этого, но когда в его жизни появилась Юля, я понял вдруг, что он уже не ребенок со сбитыми коленками, а взрослый парень, вполне симпатичный к тому же! Он не был моей первой любовью, я любил его, конечно, но как друга и не больше. Но... я мог его ревновать. И ревновал! Все дело в том, что Эд начал проводить слишком много времени со своей девушкой. Почти всё то время, которое раньше проводил со мной. Я старался это понять, но не мог принять, не мог смириться с тем, что мной так пренебрегли. Мне стало противно гулять с ним, его девушкой и всей этой компанией. Это его «предательство» отвернуло меня от всех них! Тогда я задался вопросом: «А друг ли он мне?» и решил, что нет. Я сделал вывод, что друг не может бросить меня в пользу какой-то не слишком особенной, как мне казалось, девушки. Эд мне приятель, очень близкий, но приятель.Кто же тогда мой друг? Единственный мой друг — это я сам, и только я. Так я думал тогда, но ошибся.Вскоре у меня появился новый друг, довольно необычный. Он был всегда рядом. Всегда! А ещё, он был мертв уже много лет, но это не имело никакого значения. Имени его я не помнил, а фамилия — Стивенсон. А подружились мы с ним так.Шёл всё ещё мой четырнадцатый год. Я всё ещё получал двойки по математике, Эд всё ещё «гулял» со своей Юлькой. И чем я мог забить свободное время? Уж не математикой, это точно. Дома у меня была большая библиотека, а у меня лично — высокая температура и затяжной приступ меланхолии. Подойдя к серванту, заставленному книгами, я вытащил ту, чей автор показался мне незнакомым, а вот название что-то напомнило — «Остров сокровищ».Вместе с этой книгой я открыл для себя новый мир. Безграничный мир! Я настолько увлекся чтением, что забыл обо всём том, что некогда так сильно меня задевало. Я не заметил, как разменял свою первую сотню масок героев, я не заметил, как прожил свою тысячную жизнь, ведь я был очень увлечен! Сотни судеб, плохих и хороших людей. Реальных ли людей? Да неважно! Я окунался в другие миры, в миры, где установлены свои правила, в миры, где установлены правила МОЕГО мира. Я не хотел изменений, и мой мир не менялся, я ощущал себя плывущим в какой-то тягучей пастиле, она затыкала мне уши и глаза. Я не видел и не ощущал происходящего вокруг, но оно происходило. Периодически мне приходилось просыпаться для внешнего мира, и в один из таких дней бодрости я узнал, что в нашем городе скоро пройдет концерт «Короля и Шута»! Мне почему-то даже не верилось, что они когда-нибудь к нам приедут: мой город отнюдь не маленький, но от столицы далеко.Пойти на концерт лицу, не достигшему даже шестнадцати лет, проблем тогда не составляло. Паспорт? Нееет, это было не нужно. Я, вообще-то, даже сигареты покупал без проблем всегда. При входе в клуб или при покупке выпивки начали требовать паспорт тогда, когда мне уже исполнилось восемнадцать лет. А вот родителям пришлось соврать, что я пойду с классом на зорьку (интересно, кто-нибудь вообще помнит, что это?), и поэтому в девять вечера я не смогу им позвонить. Поверили. К тому же, мама собиралась приехать на следующий день, в субботу, и воочию убедиться в моей сохранности. Я всегда мастерски врал и реалистично изображал из себя паиньку, а тут даже и стараться не пришлось. Нет, им не было всё равно, где я и что со мной, просто я постоянно доказывал, что я и так взрослый, особенно не стараясь убедить их в этом.И вот, случилось, наконец! Выступали они в местном ДК. Ох, как же я боялся, что меня не пропустят туда! Удивительно, но никто на входе не посчитал меня слишком маленьким для посещения неформального концерта. К сожалению, я пошел туда совсем один — Эда не отпустили родители, хотя он мог бы и с братом пойти, если его боялись отпустить со мной.Посмотрел на них, послушал, попрыгал. И вот, пошатываясь от шквала обрушившихся на меня впечатлений, охрипший, мокрый, но трезвый, так как там не продавали ничего алкогольного, — поэтому и пропустили меня без проблем, видимо, я вывалился из зала в гардероб. Очередь... Длинная очередь из множества веселых, орущих и почему-то пьяных лиц. Я и сам был как будто не трезв, ведь во мне играло столько эмоций!В шумной очереди я познакомился с теми людьми, которые стали моими приятелями на несколько лет вперед, и именно им я должен быть благодарен за всё то хорошее, что происходило со мной в эти годы. Их было четверо, и именно они впоследствии привели меня в неформальную тусовку. Не в принципе, а в конкретную, называлась которая «Психушка».Самым общительным, простым, и как мне показалось, лидером среди них был парень, по кличке Толстый. Его называли так, потому что он был... тощим. Да, очень тощим и высоким. Волосы, или как мы их тогда называли — хаер, длинные, даже слишком, как будто немытые, ненужные, просто отпущенные — сто лет, наверное, не стригся. Мятая, выцветшая футболка, вытянутые джинсы и бэг(1). Толстому мое лицо показалось смутно знакомым, поэтому он долго расспрашивал меня о том, где мы могли бы видеться раньше. Но нет, знакомы мы не были, но оказалось, что Толстый учился со мной в одной школе и жил в одном районе, и наверняка видел меня там и не один раз. Он зачем-то придумал мне кличку — называл меня Тиль, а потом познакомил со своими друзьями, первым из которых был Балу. Этот парень был пьян настолько, что не мог самостоятельно стоять на ногах, и именно таким я запомнил его на всю жизнь. Он сидел на полу, смотрел стеклянным взглядом в лицо своей девушке Хоме и пытался что-то объяснить. Хома... красивая девушка, действительно красивая. Миниатюрная, очень нежная, с длинными, русыми, блестящими волосами — прямо куколка. Но как же она смотрела на него! Я вспомнил «Айвенго» с его Ребеккой, даже не знаю почему. Хома могла бы напомнить Ребекку, но вот Балу не мог бы напомнить Айвенго. Он никак не мог быть рыцарем, а скорее пьяным монахом. Полнеющим молодым увальнем, который, как в бреду, что-то бормотал... По подбородку у него стекала слюна. Мерзость какая! А Хома держала его за щёки и что-то тихо говорила...Между ними не было любви. То, что происходило тут, на моих глазах, я никогда не назвал бы любовью, а скорее зависимостью Хомы, причём односторонней. Она зависела от него, а он зависел от другого. Балу был алкоголиком, как это выяснилось потом. Хома, конечно, знала об этом, Надя, её подруга и последняя из этой четверки, тоже знала и смотрела на всё это крайне презрительно. Я же узнал позже. Жалко Хому было всем, и Наде тоже жалко. Надя была не такой уж и красивой девушкой, не настолько нежной, как Хома, но что-то особенное в ней чувствовалось. Презрительное молчание, гордыня и превосходство — вот что бросалось в глаза, но возможно, всё дело было в её идеальной осанке. В остальном же Надя неприметная, самая обычная брюнетка в красном пальто. Всё. Это всё, что я мог бы сказать о ней.Этот концерт и знакомство значили для меня многое и в первую очередь то, что у меня появилась компания, и даже несколько близких приятелей. «Психушка» располагалась близко к моему дому, и многие из неформалов, её завсегдатаев, учились в моей школе, не только Толстый. На самом деле, на тусовку приходило много, очень много интересных людей. Эти люди одним лишь своим наличием в моей жизни разнообразили её и отвлекали меня от книг. Своими поступками они заставляли меня размышлять, учили меня. Хочу сразу заметить, что, вопреки всеобщему мнению, далеко не все из неформалов способны только на то, чтобы вызывать отвращение и жалость, как Балу. Очень многие из них — дети богатых родителей, которые в постперестроечные времена открыли свой бизнес, как и мои. Они стали мне всем — они и стали моей семьёй. Такие же, как и я, кем-то или чем-то брошенные. Это внутреннее понимание противоречия между правилами жизни и её реалиями толкает людей объединяться в общества и субкультуры. Одни объединяются «против» чего-то, другие — «за» что-то, но смысл один и тот же — члены таких обществ просто прячутся от реальности в этих ими же созданных микромирах. И вот, теперь эти люди — некоторые ущербные, некоторые одаренные способностью альтернативно мыслить, уже не одни. Они были вместе друг с другом и сами с собой, а с ними теперь оказался и я. Конечно же, всего неформалов не четверо, а человек двадцать, не меньше, и конечно же, все эти люди собирались вместе не каждый день — состав тусовки постоянно менялся. Местом сбора нефоров была территория психиатрической больницы, поэтому наша тусовка и называлась «Психушка». В ДК, а позже и в клубах, часто проходили концерты городских и областных команд, на которые я с удовольствием ходил. Моя семья быстро определила мою принадлежность к неформальству по моей сережке в левом ухе и черным футболкам с мрачными принтами. Почему-то это стало поводом для тупых шуток со стороны отца, а в ответ на первые его комментарии хотелось дьявольски расхохотаться и, как Оззи(2), откусить голову летучей мыши, пожевать и выплюнуть её на стол. Тогда же я смело заявил, что хожу и буду ходить на неформальные концерты. Мама внимательно посмотрела в мои наичестнейшие глаза и дала свое родительское добро на это. Я же, в свою очередь, пообещал, что буду паинькой и звонить буду не в девять вечера, как было всегда, а попозже, в одиннадцать, как только вернусь домой с концерта. Отец благоразумно промолчал. Наши с ним отношения всегда оставались дружескими, а тяжкая обязанность «воспитывать» меня лежала на маме.Жизнь вошла в новое, неспокойное, но счастливое русло. Неспокойное, потому что нам нередко назначали «стрелки» местные гопники, и я не раз получал от них по лицу, и в итоге мне сломали нос, но я был вовремя доставлен в «травму», так что последствий в виде искривлений я избежал. Но это всё мелочи. Я видел среди тех уродов своих бывших «друзей» из той компании, где мы тусовались вместе с Эдом. Лично мне они ничего не говорили. И я им не говорил. Только бил, а они мне отвечали.____________________(1) Бэг — неформальный рюкзак с соответствующим принтом.(2) Оззи — Великий и ужасный Оззи Осборн =). В 80-х на одном из концертов, Оззи откусил голову летучей мыши, разумеется, случайно (мышь была оглушена, а он принял ее за игрушку). Если не верите, вот: http://www. youtube. com/watch? v=4tYv7RWQfzc
Глава 2. Толчок в солнечное сплетение
Территория психиатрической клиники была очень обширной. Она умещала и здание клиники, и какие-то постройки для персонала, и нечто, что планировалось как небольшой парк. Сейчас этот парк был попросту заброшен, зарос травой по пояс и множеством диких кустов. Складывалось впечатление, что это просто лес, огороженный забором из железных прутьев и бетонных блоков, с торчащей поверх деревьев крышей длинного белого трехэтажного строения. В самой отдаленной части этого парка располагалась наша «Психушка». На территорию мы попадали запросто — через дырку в заборе, вернее, выломанный прут. От забора нужно было пройти метров десять, повернуть налево, и ты тут же оказывался на небольшой полянке с валяющимися на ней бетонными обломками чего-то, напоминающего трубы или столбы, которые были вполне пригодны для того, чтобы на них сидеть.И вот, на одном из обломков уже, наверное, в трехсотый раз сидел я. Это моё излюбленное место. Я сидел только здесь, иногда один, иногда с Кристинкой на коленях. Мне было уже почти шестнадцать лет, я уже отрастил волосы до нормальной длины. Не знаю, ЧТО заставило меня сделать это, но я побрился налысо в четырнадцать, испоганив паспорт смешной фотографией с жутким, уродливым мною. На улице было лето, поэтому и одет я был в джинсы, а не в школьную форму, которую ввели в начале прошлого года в качестве эксперимента. Наш директор идиот — он уже года три, как запрещал нам носить джинсы. Он выставил кучу дежурных по школе. Эти дежурные вылавливали нарушивших распоряжение директора и отправляли их домой переодеваться. Маразм крепчал, и с начала прошлого года мы теперь носили и форму. Многие думают, что форма — это красиво... Ха! Всегда хотел предложить этим людям приехать к нам, чтобы воочию убедиться в том, что ничего красивого в ней нет! Мы носили деловые костюмы: классические тёмные брюки, которые висят мешком на задницах, голубые рубашки и, когда холодно, пиджаки. У парней ещё были жилетки, а они — это отдельная песня! Может быть, сами по себе жилетки и не были такими уж страшными, но на мне вообще не смотрелись никак, хотя я примерил уже не одну. В моей параллели училась моя девушка Кристина. Мы с ней били рекорды нашей тусовки — встречались целых три месяца! Конечно, рекорд Хомы и Балу нам вряд ли суждено было побить, потому что они вместе уже три года, и была ещё одна пара, которая существовала столько же времени, что и мы. Так вот, Кристина тоже носила эту форму. А когда твоя девушка недовольна своим внешним видом, страдаешь прежде всего ты, вернее, твои уши. Хоть меня иногда и выбешивало её нытье по этому поводу, я ей искренне сочувствовал, ведь действительно, девушкам повезло гораздо меньше, чем нам. Они носили юбки, но какие! Эти тряпки были невозможно нелепыми: длинные, широкие и в складочку, отчего иногда казалось, что девчонки натянули мешки на бедра. В дополнение к этому, все наши костюмы, и женские и мужские, были сшиты из такой ткани, к которой липла любая шерсть.Так вот, Кристина.Мы встречались уже три месяца... Я не был влюблён в неё, она не была влюблена в меня. Я знал это, потому что видел, КАК она смотрит на Толстого. Мы держались за руки, обнимались, целовались, но дальше не заходили. Я чувствовал, что она не хочет, да и сам не настаивал. Мне было очень интересно, как это — заниматься сексом, а ещё немного страшно, ведь рулить-то тут мне. Кристина классная. С ней всегда было очень легко. Она сама, как ураган — веселая и непоседливая, да и выглядела так же. У неё были рыжие, от природы вьющиеся волосы, куча веснушек и карие глаза. Невысокая, худенькая и очень милая, особенно когда молчала. Я очень любил её маленькие нежные ручки, которые тонули в моих, когда я аккуратно сжимал её тёплые ладошки. Иногда мне казалось, что они, как и сама Кристина, настолько хрупкие, что я могу всё это случайно сломать. За три месяца мы с ней успели поговорить о многом, и со стороны казалось, что мы очень хорошо знаем друг друга, но это было не так. Она скрывала от меня что-то, и я был уверен, что имя этому «чему-то» Толстый, да я и сам не до конца был искренен с ней. Да что там, я не до конца был искренен с самим собой!Давным-давно, когда мне было тринадцать, когда Эд ещё встречался с Юлей, я застал их чуть ли не трахающимися. Это было вечером, в темноте, в отдалённой веранде детского сада, в котором тусовалась та наша старая компания. Все люди сидели на нашем обычном месте дислокации, а Эд с Юлей куда-то ушли. Мне нужно было срочно совершить одно административное правонарушение, и я побрёл его совершать как раз в сторону той дальней веранды и заметил их. Я не знал, что они там, они тоже думали, что будут одни. Ничего критически развратного мне не удалось рассмотреть, но увиденное там очень часто заставляло меня задумываться над моими чувствами к Кристинке сейчас. Эд так крепко сжимал в объятиях Юлю, его руки шарили по ней везде, чаще всего задерживаясь на бедрах и заднице. Дело было не в том, куда он лез руками, а в том, с какой страстью. Он сминал Юлю, а Юля стремилась быть смятой. Увиденное тогда заставило меня содрогнуться от омерзения. Это было грязно. Именно после того случая я перестал сам звонить и спускаться к Эду. Я не мог его видеть тем, каким он был раньше. Это как увидеть, как занимаются сексом твои родители — вроде ведь это норма, так и должно быть, но чистота образа человека, его свет омрачаются такими вот сценами. Становится противно...Тогда мне было всего тринадцать, а к своим почти шестнадцати я уже успел множество раз понаблюдать подобные картины. Я видел и не только такое: я видел, как целуются девчонки, как-то раз даже видел, как целовались пьяный вдрызг Балу с каким-то пацаном из другой тусовки. Всё это было «по-пьяни», всё это было несерьезно, кажется, что даже на спор. Всем было всё равно — отношение к ним ни у кого не изменилось, только Хома плакала. К тому времени Балу уже изрядно потолстел и начал лысеть — это у него наследственное, поэтому он состриг когда-то длинные волосы. Второй парень... Он был сильно пьяным и небритым. Волосы длинные тёмные, заплетены в хвост. Это всё, что я помню о нём.Я буду лукавить, если скажу, что эта сцена не откликнулась во мне ничем. Откликнулась. Толчком в солнечное сплетение. Одним-единственным и только туда. Моё тело не отреагировало на это никаким другим образом, хотя я, сам того не желая, вспоминал этот поцелуй и позже.Прекрасно помню, как стоял и смотрел на них, помню, что время замедлилось, что стало очень тихо вокруг, а потом, как будто кто-то включил окружающее — и свет, и звук, и скорость. Почему-то ни одна нецеломудренная сцена с девушкой такого «замедления» не вызывала. Толчки в солнечное сплетение не повторялись. Я никому не рассказывал об этом. Ни Эду, ни Кристине, хотя, у меня не было людей более близких, чем эти двое. Эд восстановил статус моего лучшего друга примерно два года назад. Он провстречался с Юлькой всего несколько месяцев, а когда расстался, пришёл ко мне домой очень странный и тихий какой-то. Я сразу догадался, что он с ней порвал. Усадил друга за кухонный стол, а сам сгонял за пивом. Так и просидели мы с Эдом и пивом на кухне до трёх часов утра. Он всё говорил и говорил, его как прорвало. А я слушал, гладил кота и в душе улыбался тому, что он снова со мной, и тому, что он ничуть не изменился, а я боялся этого больше всего! Но никаких перемен не случилось — передо мной сидел всё тот же закомплексованный Эд, и видел эти его комплексы только я.Вот так я и жил всё это время: тусовался на Психушке, пьянствовал со своими приятелями из тусовки, помирился с Эдом, последние три месяца держал в лапе Кристинину ручку.Отчаянно ничего не чувствовал к ней. Помнил о страсти других людей. Втайне от самого себя ждал ещё одного толчка в солнечное сплетение.
* * *
Август. Последние недели перед началом учёбы. Середина дня, и я сидел один на Психушке. Кристинка убежала с мамой на рынок за тетрадками и учебниками, а когда моя мама приедет через две недели, такой же поход предстоит и мне. В плеере давно вышедший в мире, но недавно дошедший до меня альбом «Bitter Suites to Succubi», одной из моих любимых и самых доступных в России, в принципе, групп «Cradle of Filth». Занятный альбом, занятная группа. Слушал вопли Дэни, ковырял пальцем маленькую дырку в джинсах на колене. Хотел, чтобы она была побольше.Заметил шевеление справа, повернул голову, не без сожаления выключил плеер — Толстый и Надя пришли. Они вместе. Почти столько же, сколько мы с Кристиной.— О! А ты чего так рано тут? — улыбнулась Надя. Она ничуть не изменилась с нашей первой встречи. Хотя, мне так кажется, наверное. Она стала подводить глаза чёрным карандашом, или чем там они подводят, и это всё, что я заметил в ней из нового.— Да вот, Кристина на рынке...— Ясно. Скучаешь, значит, — сел рядом Толстый. Надя подошла к нему сбоку, оперлась на него, обняв одной рукой за шею. Толстый обнял её за талию в ответ.Он перестал быть таким болезненно тощим, так что его, как говорил Эд, «кличка» перестала веять сарказмом и была просто нелепой. Но мы привыкли так его называть. Недавно я понял, что он очень даже красивый парень, а особенно меня завораживали его голубые глаза. Он начал красить волосы в белый цвет, который на деле вышел желтоватым, он подстригся — волосы едва доходили до мочек ушей, носил ровный пробор прямо по центру. Толстый был довольно высокого роста, а недавно даже немного мышцы накачал. Любимым предметом гардероба у него были джинсы и рубашки в клеточку, особенно красные. Он перестал быть похожим на типичного неформала, и в его образе появилось что-то попсовое. К тому времени он стал то ли толкиенистом, то ли ролевиком — я не видел особой разницы, но когда называл его толкиенистом, он обижался. За два года до этого он начал отдаляться от Балу, а ведь, когда мы познакомились, они были чуть ли не лучшими друзьями. Да, он кардинально изменился, и к тому же, он переехал из нашего района и перешёл в другую школу. Так что изменения коснулись не только его внешности. Чего только стоят их отношения с довольно скучной и сложной Надей. Мы болтали о разной ерунде, как вдруг Толстый ткнул пальцем мне в грудь, указав на мою футболку. Я любил «Cradle of Filth» и носил футболку с ними, хотя, честно признаться, ярым фанатом не был.— Кстати, ты ведь в курсе, что у них в этом году новый альбом вышел?— В курсе, конечно, — я постоянно читал разные музыкальные журналы и про новый альбом узнал оттуда же.Да и они у них выходят каждый год и не по разу. Хотя, в этот раз альбом должен был быть интересным.— Тиль, а я «случайно» знаю, у кого этот альбом «случайно» есть... — хитро улыбнулся Толстый.Через неделю у него будет день рождения. Отмечать его было негде, и все собирались встречаться тут. Обычно мы проводили все праздники на Психушке, но количество приглашенных Толстого было гораздо больше обычной компании тусовки. Шуму было бы очень много. Это дело было рискованным, так как нас уже два раза прогоняли за подобные сборища с Психушки сторож и больничный персонал. Парк большой, но если шуметь слишком сильно, а компания Толстого это и предполагала, нас можно легко услышать. Грозились вызвать милицию. И я верил, что это не просто угрозы. Толстый посмотрел на меня щенячьими глазами, все знали, что у меня бывает свободная квартира. Эх... — И к чему это ты клонишь? — Cарказм. — Слушай, Толстый, давай так. Я узнаю, что там и как с моими соседями. Если они снова поедут в свои сады, то отметим у меня, — градус воодушевления на лице Толстого мгновенно поднялся до ста, — но, если они не едут никуда... И только попробуй мне этот «Damnation and A Day» не раздобыть!— Я понял, давай! А альбом вручу хоть завтра! — Так я и поверил, ага.Толстый отцепился от Нади, сгреб меня в охапку и начал душить — это он так обнимался. Мне было больно, но и приятно. Приятно не физически, разумеется, а морально. Я как будто почувствовал его превосходство надо мной, власть, силу. А ещё почему-то мне стало очень спокойно. Я подумал, что, наверное, Надю он никогда бы так не обнял, ведь он обнимал её нежно. Так же, как и я Кристинку. Хм... нежно. Интересно, а каково это, когда тебя аккуратно обнимает тот, чьей силы достаточно для того, чтобы сломать тебе кости. Когда Толстый разжал объятия, на одно мгновение, я почувствовал то, о чём думал. Конечно же, у него это вышло случайно. Одна случайная секунда запечатлела на мне сплетение сильных рук, тёплых рук, нежных рук. Мурашки...Твою мать, Толя, ты ведь этого хотел, да?! Этого просил?! «Толчок в солнечное сплетение» — романтик хуев! Получил! На, блять, наслаждайся! Не думать, не думать, не делать выводы. Все потом, не думать...— Ой, а Кристинка ведь уже скоро вернется. Мне пора. Пока! — Я рванул с места — нужно было срочно побыть одному. Ребята посмотрели на меня ошалелыми глазами, засмеялись. Надя промурлыкала: «Любовь... любовь...».Я побежал домой. Не думай, не думай, не думай...Влетел в свой подъезд, побежал по лестнице до моего шестого этажа. Дверь, ключ. Я дома. И тут мне сразу стало очень спокойно. Я вдохнул запах дома... почти родного. Где живешь только ты, там только твой запах! Это лучшее лекарство от любых тревог. Я рассмеялся: «Толя, это же смешно! Ты такой дурак! Я же просил тебя не делать выводы, а ты их уже сделал. У тебя же есть Кристина. Значит, всё в порядке».Стянул кроссовки, пошёл в зал, запнулся об кота. Схватил его на руки и, продолжая смеяться, начал его тискать. Прижимать к себе покрепче. Прижимать... Каково ему, коту, вот сейчас? Хорошо ли? Так, как было мне? Улыбка сползла с лица. Я злобно рыкнул, отпустил кота, потопал в зал, схватил книгу, которую никак не мог начать читать. Плюхнулся в кресло, открыл первую страницу:«Начало — есть время, когда следует позаботиться о том, чтобы всё было отмерено и уравновешено. Это знает каждая сестра Бене Гессерит. Итак, приступая к изучению жизни Муад’Диба, прежде всего правильно представьте время его ...»Френк Герберт утверждал, что эти слова написала принцесса Ирулан. Мудрая, сильная женщина. Я понял это потом, когда закончил читать книгу. С того самого дня я полюбил «Дюну»-книгу, «Дюну»-игру я любил ещё с детства.Весь этот день и вечер я провёл на планете Каладан, а потом полетел на Дюну. Я смотрел, как убивают ментата, любовался серой пустыней, заглядывал в синие глаза, давал их обладателям воду. Я не замечал, как кто-то звонил мне в дверь, не слышал трели телефона. Зачем всё это? Зачем мне жить здесь, если я могу жить там, в том вымышленном мире. А может, и наш мир вымышлен? Может быть, я просто герой какого-то романа? Было бы здорово. Ведь тогда бы все эти мурашки были придуманы, было бы придумано это моё тотальное равнодушие и полное отсутствие эмоций к Крисе. Ведь она же такая замечательная! Лучше неё ведь нет никого.Мне было шестнадцать лет, я был должен вибрировать от натиска гормонов, а у меня даже прыщей нет! Я просил от неба встряски, я получил эту встряску, но теперь и сам не рад. А может быть, я преувеличиваю? Я слишком много времени провёл в моих придуманных мирах, настолько много, что привык к тому, что мои эмоции подвластны мне. Я ими управлял там, в воображении, я думал, что то же самое будет и тут, в реальности. Но нет. Здесь мною управляет кто-то другой. Этот кто-то лишает мои эмоции жизни, а потом, вдруг, пробуждает их. Не вовремя, не к тем людям и событиям. Наверное, так живут все, просто они привыкли, а я ещё нет. Я остался тем, кем и был, и ничуть не изменился. Я брошенный ребенок, запутавшийся в своей Первой Великой Лжи. Я придумывал себе новую Ложь для того, чтобы мириться с Ложью первой. И сейчас эту спасительную Ложь зовут Кристина. А потом будут другие. Будут другие недоэмоции, другие недочувства. И все тот же, прежний недо-я.Я не заметил, как уснул. Проснулся глубокой ночью от дикого голода. Накормил кота, накормил себя и отправился в кровать. Утром я пойду вызнавать планы соседей, утром я позвоню Толстому и скажу, что место для вечеринки есть. Потребую с него альбом. А услышав его голос, заискивающе сам себя спрошу: «Ну, показалось ведь?», получу утвердительный ответ. Облегченно улыбнусь — показалось.
Глава 3. Соломоново решение
Я принял соломоново решение — сегодня, да именно сегодня, случится ЭТО. Сегодня я займусь сексом с Кристиной.Почему Соломоново и при чём тут хитрость? Всё дело в том, что тот случай с Толстым стал точкой начала череды мучительных споров с самим собой, и именно это, такое незначительное, казалось бы, происшествие, стало последней каплей. Оно прорвало дамбу, и меня захлестнули волны сомнений. Я не знал, что мне с ними делать. Всё выплеснулось наружу, закрутилось в водовороты. Мне снились сны. Разные развратные сны, и девушки там не всегда были первыми скрипками. Именно тогда я начал усиленно вспоминать всё, что происходило со мной при виде пар, при контакте с девушками, при контакте с парнями. Всё закрутилось настолько, что в итоге я начал переживать те события заново, я экспериментировал и менял свои роли. Теперь я не присутствовал при обжиманиях Эда и Юли, поцелуях Балу с Хомой, и с тем парнем. Я не присутствовал, я присутствовала. Нет, я всегда был парнем и им и останусь, но в данный момент так было легче. Изменить свою роль... Я представлял, что об меня трётся Эд, что меня целует Балу, что меня обнимает Толстый. Это было странно. Это было неправильно, но именно эта неправильность так сильно притягивала. Просила не останавливаться и продолжать, завлекала. Это возбуждало. Я почувствовал, что пробудился от какого-то вечного ледяного сна.Я не был готов к этому. У меня не было знакомых геев, и я не имел ничего против них, но всё равно думал, что это мерзко. Вспомнилась одна кассета с порно, которую я как-то раз умыкнул у родителей. По-моему, мне тогда было двенадцать лет. Я был один. Я много раз включал её. Это был сборник разных роликов, на разные, иногда даже фетишистские темы. Это было откровенное немецкое порно. Там было все: вполне тривиальный секс, лесбийский секс, групповой, футфетиш, геи. М-да, там были ещё и геи. Трое мужиков в баре. Кожаные штаны и фуражки, усы. На них ещё были жилетки. Может быть, поэтому я свою жилетку не ношу? Мне было противно, но, чёрт подери, интересно! Я смотрел, плевался, но продолжал смотреть. Самое отвратительное, что осталось в моей памяти — это усы. Самое приятное — крупный план. Да, приятное. Потому что я не видел их лиц и тел, этих мерзких усов, фуражек и волос на груди. Я видел только самое главное, и это мне не казалось уж слишком противным.Я был возбуждён, но не позволил себе прикасаться к члену. В голове звучало: «Фу, какая гадость!», а что говорило сознание? Оно молчало, но то, что я не выключал кассету, то, что не отводил глаза — не это ли было утвердительным ответом сознания? Тогда я оправдал себя тем, что только что смотрел на красивых сисястых женщин, и моё возбуждение от них пока ещё не успело пройти.Я не знал, есть ли эта кассета всё ещё у родителей. Спрятана ли она в его шкафу, замотанная в кучу одежды. Я порывался пойти и найти её, включить этот ролик. Но не стал этого делать. Побоялся.Итогом всего этого было принятие Соломонова решения. Я решил обмануть себя. Я не осмелился бы пойти в гей-клуб, да и сомневаюсь, что у нас в городе такой есть, я не осмелился бы снова включить кассету с порно, у меня не было компьютера и выхода в Интернет, поэтому и там я не мог получить хоть какую-то информацию. Я решил трахнуть Кристину. Я думал: «Ведь пидоры же не могут любить женщин? Я ни одну не любил в своей жизни, я ни одну не хотел, но если я гей, то значит, я не смогу трахнуть Кристину. Вот и проверим».Я уговорил её на ночевку у меня. Уговаривать пришлось недолго — её родители уехали на дачу, оставив дочь в городе. Завтра была суббота, завтра был день рождения Толстого. Сегодня вечером она должна будет прийти ко мне. Останется у меня с пятницы до воскресенья, заодно и поможет с уборкой и приготовлениями к празднику. Конечно, я не показал своих истинных намерений, и вроде бы она ничего не знала, но поставила какое-то странное условие. Неужели ей стало скучно со мной?— Ладно, но только если мы посмотрим хороший фильм.— Какой, например? — «точно что-то бабское», — подумал я.— Мне сеструха посоветовала посмотреть «Тельму и Луизу». Говорят, что классный фильм. Я принесу его.— Не, ну, раз так говорят... — постарался скрыть сарказм, но не вышло.— Тиль, опять выпендриваешься?! — проворчала рыжая. Все же я её люблю. Очень люблю.«Все же я её люблю. Очень люблю. Я не дам никому тебя в обиду, Криська. Я не сделаю тебе больно, я клянусь. Прости меня, ведь по сути то, я воспользуюсь тобой, но, может быть, это спасет мне жизнь. Я не могу стать ненормальным. Я не хочу этого. Если у меня не встанет, я, наверное, умру. Ведь, если что, у меня есть много свободного времени и пачка сменных лезвий для бритвы», — досадливые мысли кружились в голове, когда я повесил трубку.
* * *
— Толя, я есть хочу.— У меня колбаса есть и хлеб, покатит?— Годится. Включай давай фильм.— Сейчас. Я только маме позвоню.Рыжая забралась на диван с ногами. Конец лета. Город кутался в сумерки, рыжая куталась в плед. Девять вечера. Дежурный звонок родителям. Дежурное начало: «Как дела», «Хорошо. Как у вас?». Дежурное окончание: «Веди себя хорошо». Я уже разучился думать, когда говорю с родителями. Черкал что-то ручкой в газете на тумбочке. Закончил, приготовил бутерброды, принес в комнату, поставил перед Крисей и умилился.— Как же мой Кошка тебя любит! — Фима терся своими толстыми британскими щеками и мокрым носом о подбородок Кристины. Она тискала его и улыбалась. — Ммм... Это взаимно. Давай уже, включай киношку! Я заждалась.Хорошо, будет тебе твоя «киношка». Я включил фильм, сел рядом с Кристиной. Она накрыла нас пледом. Я обнял её, она положила голову мне на плечо, а я положил щёку на её макушку. Мой котище, я жалею, что на тот момент, когда я давал ему имя, ещё не прочитал «Мастера и Маргариту» — был бы Бегемот, сидел возле Кристины и без интереса обнюхивал тарелку с бутербродами. Я кормил его только кошачьим кормом с самого детства, поэтому кот никак не реагировал на колбасу. Он прошелся пешком по тарелке, за что получил от меня под хвост, и куда-то слинял.Понравился ли мне фильм? Не знаю, наверное, понравился бы, если бы я смотрел его, а не на него. Я помню только какие-то обрывки. Я не мог сосредоточиться на нём, я думал о том, что собираюсь сделать сегодня ночью. Вдруг она мне откажет? Вдруг я не смогу? В таких и подобных этим, думах я провел все эти два часа. Очнулся я тогда, когда Крися вздрогнула: конец фильма, Тельма и Луиза целуются и летят в пропасть. От чего именно ты вздрогнула, Крись? Поцелуй или самоубийство, что из них тебя так шокировало?Кристина хмыгнула носом и крепче прижалась ко мне. Я понял — вот оно! Сейчас! Я поцеловал её. Она, конечно же, ответила, ведь мы целовались уже далеко не в первый раз. Что я чувствовал? Сильное волнение. Волнение на поверхности. Сами поцелуи мне нравились. Это было очень нежно, но вот мои внутренности спали. Они просыпались, но очень медленно, как будто выходили из комы и снова учились жить и функционировать. Тишина, покой. Моя сонная сказка в моём сонном мире. Этот мой мир спал, но уже не так мирно как раньше, и именно его плохой сон подтолкнул меня к тому, что произойдет сегодня здесь. Я целовал её губы, внимательно следя за её реакцией. Она напряглась, выгнула спину в пояснице и прижалась сильнее ко мне. От её губ я перевел поцелуй по её щеке до уха. Целовал мочку. Крися глубоко, прерывисто вздохнула. Я залез руками под её кофточку, гладил её спину. Она просунула одну руку под ворот моей футболки и легонько царапала мое плечо ногтями. Второй рукой она сжимала мою руку в районе предплечья. Губами я переместился к её губам, она жадно и глубоко поцеловала меня. Я залез рукой к ней под джинсы и крепко сжал задницу. Она снова вздрогнула и вдруг... вдруг, она оттолкнула меня.— Подожди. Сначала я в душ, — она глубоко дышала, глаза горели. Боже мой, Кристина, как же она хотела этого! Я не ожидал. Я думал, что она боится, я сам боялся, но только того, что она не решится на это никогда.— К-конечно. Хорошо. Давай.Был ли я возбужден? Был. Сильно? Да, наверное, это было наисильнейшее из доступных мне возбуждений. Однако, тонкий голосок пропел в моей голове: «А когда ты хочешь подрочить, ручки-то посильнее подрагивают». Я отправил этот голосок в далекое эротическое путешествие. Мне сейчас своё предстояло, так что он мне только помешает. Побеседуем потом.Пока Кристина была в душе, я разложил диван в зале, где мы смотрели кино. Как и большинство людей, несмотря на то, что у нас достаточно большая квартира, из трёх комнат я пользовался, в основном, только своей. В зале я изредка читал, потому там стояли удобные кресла. Спальня мамы меня не интересовала вообще. Моя берлога, с вечно царящим в ней бардаком, была моим убежищем. Там стояла удобная мягкая кровать, но я предпочел остаться с Кристиной на жестком скрипучем диване в зале. Никогда я не буду смотреть, как Кристина спит в моей кровати, мне суждено смотреть так только на одного человека. Но тогда я этого ещё не знал. Тогда я ещё не успел спросить себя, почему я не пускаю мой любимый ураган, имя которому Криська, в святая святых. Тогда я очень волновался. Не до философии мне было.Кристина любила Lacrimos’у. И я включил её для неё. Она вышла из душа, немного нервно мне улыбнулась. Я обнял её, поцеловал. Я думал тогда о том, что Кристине потребовалась передышка для того, чтобы собраться с мыслями, утвердиться в принятом уже решении.Мы выключили свет и упали на диван. Это последнее моё чёткое воспоминание из того, что происходило этим вечером. Я запомнил звуки и запахи, запомнил ощущение чего-то мягкого и податливого — тела Кристины. Скрип дивана, её тихий вздох, запах моего геля для душа, мягкий небольшой шарик груди (было очень приятно держать её в руке и целовать), мягкий животик и пупок. Снова звук — кот прыгнул на кресло. Кристина лежала на спине подо мною, она раздвинула ноги. Я чувствовал, что она сделала это не без внутренней борьбы. Я старался вести себя медлительнее, старался быть нежным и плавным. Это было трудно. Когда я разделся, всё мое возбуждение спало. Я был возбужден внутренне, но моему члену было на это наплевать. Я нервничал, и именно поэтому некоторые мои движения были слишком прерывистыми. Я очень боялся того, что Кристина узнает, что у меня не стоит, поэтому начал возбуждать себя рукой. Сработало. Я долго возился с презервативом, потому что надевал его в темноте и в неудобной позе. Да, эта задача оказалась не такой легкой, как мне представлялось. Крися услышала шелест упаковки, она поняла, ЧТО я делаю. — Тиль, стой! — она вывернулась из моих объятий.— Я что-то сделал не так? Кристин, прости. — Нет, нет. Просто я не готова ещё.— Крися, не ври мне. Ты готова. И, как я понимаю, давно. Что не так?— Может, оденемся и тогда поговорим?— Да, стоит одеться. Кристина надела свою кофточку и белье. Я натянул джинсы, по её просьбе надел ещё и футболку. Мы включили свет. Рыжая укуталась в одеяло и села в угол. Я сел напротив неё.— ???— ... — чудный диалог!— Говори!— Я никому не говорила об этом. Это трудно. Не дави на меня.— Что это за признание такое, Кристин? Это ты спёрла янтарную комнату? — она даже не улыбнулась. Она вообще никак не отреагировала, как будто не слышала меня.— Я люблю Толстого. И ещё я девственница, — выпалила Крися на одном дыхании.— Сделать вид, что я удивлён для приличия?— Ты догадался? — я даже не понял, о какой новости из двух я догадался, поэтому прокомментировал обе.— Я не слепой, я вижу, как ты смотришь на Толстого. Ну а то, что ты девственница... Я не знаю, как я понял это. Это просто видно тоже и всё.— Что-то не верится.— То, что я не валяюсь сейчас в обмороке — разве не доказательство того, что я не удивлён?Кристина неловко молчала. Я не давил на неё — сейчас это совершенно лишнее. Мне было комфортно молчать с ней, и это было взаимно.— Толик, ты обижаешься на меня?— Знаешь, нет. Так даже лучше, Крись. Я люблю тебя, конечно, но не так как ты Толстого или Хома Балу, например.— И всегда ты знал обо мне больше, чем я сама о себе знала, гад такой? — после минутного молчания Криська улыбнулась и мягко толкнула меня в бок кулаком.Мы говорили об этом почти всю ночь. Вернее, в основном, Крися говорила, а я слушал. Оказывается, эти чувства к Толстому появились примерно три месяца назад, то есть всё то время, что мы встречаемся. Мне стало даже немного обидно — мне жалко времени, Крися же знала всё с самого начала, зачем держала меня? И почему она не могла сказать об этом Толстому, я тоже не понимал. Она боялась. А чего тут бояться? Всё же и так уже решено. Бояться его реакции? Мне казалось это таким глупым и смешным — если бы я сказал ему о том, что недавно испытал? Вот тут-то, пожалуй, стоит бояться его реакции. Или из-за того, что он с Надей? Да, Кристина сказала, что сейчас она не будет признаваться ни в чём Толстому, потому что он с Надей. Зачем Кристине ему это говорить, ведь сейчас между ними точно ничего не будет? Рассчитывать ей не на что. Я ничего не рассказал о себе. Я ничего не понял о себе. Всё, что произошло, только прибавило новые вопросы. Мы уснули в обнимку. Тогда мы расстались как пара, но эта правда, которой Кристина поделилась со мной, как мне кажется, связала нас прочнее каких-то там мимолетных чувств. Мы стали по-настоящему близки. Я думал о том, что у меня появился ещё один такой же близкий человек, как Эд, почти что друг. Почти никогда не присутствующий рядом, но удерживающий меня как якорь, направляющий как маяк. Теперь их двое, теперь я в большей безопасности. Я надеялся, что с их светом мой корабль никогда не найдет на мель.
Глава 4. Тельман и Луиза
Нас разбудил телефонный звонок. Звонил Толстый. Задал кучу вопросов и раздал не меньшую кучу поручений. Мы с Кристиной засиделись вчера допоздна, и утром будильника не услышали, хотя, не исключаю, что я его даже не завёл. Спал я крепко, снов не видел вообще, что было странно, так как в последнее время мне казалось, что бодрствовал ночью не меньше, чем днём. По крайней мере, просыпался я уставшим. Но сегодняшнее утро было исключением: я вскочил огурцом, а вот Кристина со стоном стекла с кровати.За весь день нам не удалось даже просто присесть. Да, у меня была довольно большая квартира, но из-за того, что я обитал в основном только на кухне и у себя в комнате, уборки не должно было быть много. Но не тут-то было! Я отправил Кристину убирать кухню, сам же убирал свою берлогу. Криська настолько придирчиво осматривала чуть-чуть пыльные поверхности, что я понял — нет, я больше никогда не попрошу её о помощи! Конечно, она помогала, и очень много, но и взвалила на меня немало. Как будто гостям будет не наплевать на эту пыль? Да я, если честно, боюсь, что они у меня тут камня на камне не оставят! А тут тебе проблема! Беда прям — пыль...Ближе к шести вечера у меня уже собралось большинство участников. Парни принесли еду и бухло. Мы сбагрили пакеты девчонкам (наш обычный Психушкин состав, кроме Хомы и одна незнакомая), а сами взяли пиво, и с чувством выполненного долга уселись в зале. Девчонки тем временем готовили какие-то салаты на кухне. Изначально планировалось, что гостей будет не больше девяти человек, включая меня. Но я уже тогда знал, что верить в это было бы очень наивно. Самое неприятное было в том, что большинство народу я ни разу в жизни не видел вообще. Это были друзья и знакомые Толстого, которые на Психушке не были ни разу. Можно было бы познакомиться, конечно, но на самом деле смысла в этом не было — состав постоянно менялся. Кто-то приходил, кто-то уходил. Кто-то выглядел вполне безобидно, а кто-то просто угрожающе. Вот поэтому я так редко, читай — никогда, не устраиваю тусовок у себя дома.Сам виновник торжества появился не сразу, а появившись был сразу расспрошен мною на предмет выполнения обещания:— Где диск, падла?!— Да будет тебе твой диск, заебал! Щас придет один чувак, у него он. И он его. Столь непростая фонетическая конструкция отправила мой, уже не самый трезвый мозг в ребут: я не успел сегодня толком поесть, поэтому опьянел быстро. Соглашусь, тогда я не знал ещё такого понятия, ведь у меня не было компьютера, но его, мозга, реакция была именно такой. Кстати о компьютерах. Скоро и у меня будет день рождения, и в честь него, а также в честь моего перехода в десятый класс, я убалтывал родителей купить мне компьютер. Мои родители не понимали, зачем мне нужна такая дорогая игрушка. Конечно же на выражения типа «дорогой игрушки» я старательно морщил нос, пытался объяснить родителям, что компьютер будет мне безумно полезен, и что уж там — он мне уже просто необходим! Что жить мне без него уже просто невозможно, и, что он очень полезная для учебы штука. Убеждение мне давалось очень плохо, и звучал я не слишком убедительно, ведь я сам толком не знал для чего такого жутко важного мне потребовался комп. И мамины заявления на счет дорогой игрушки были, на самом деле, вполне правильными. Но я все равно надеялся и продолжал настаивать.Но вернемся в субботу, 23 августа 2003 года. Я стою напротив Толстого, с решительно скрещенными на груди руками. Толстый сообщает мне, что я его заебал, а я понимаю одно — это Меня не ЗА-, а НА-ебали, и теперь-то я уж точно не отстану от Толстого!С появлением Толстого, вечеринка начала набирать обороты. Вокруг меня воцарил хаос: каруселью менялись люди, лица, комнаты, стаканы с бухлом в моей руке. Кто приходил и кто уходил — мне уже было все равно. А ведь в самом начале вечеринки я лично встречал и провожал народ... На самом деле всем нам было очень весело — пока еще большинство не успело превысить допустимый для себя градус. Помнится, я как-то говорил, что один раз в жизни моё субъективное время замедлилось, странный такой эффект. Так вот, это произошло снова. Только никто никого не целовал в тот момент.Может быть, я напрасно ударился в мистику, но ещё долгое время после произошедшего, я думал, что время замедлилось, потому что произошло сразу несколько важных или повлекших за собой важные, событий.Итак. Открывается прикрытая до этого дверь в зал, где был я и Психушкинские. Входит высокий парень с серыми холодными глазами; Толстый резко привстает в своем кресле, и глядя на меня, указывает пальцем на него; Кристина, до этого сидевшая на подлокотнике кресла справа от Толстого, падает на него, и Надя, все это время стоявшая рядом, резко меняется в лице. Она видит, как Толстый хватает, уже сидящую у него на коленях Кристину, за талию и, смеясь, пытается скинуть её на пол. Надя вздрагивает и почти бегом убегает из комнаты. Крися падает на пол, а Толстый, все ещё обнимая её, валится за ней. Только что вошедший парень с серыми глазами, стоит в дверях и цинично ухмыляется, пропуская Надю из комнаты. Занавес.Течение времени вернуло свою привычную скорость. Я не знал, что мне делать: к тому или за кем бежать. Я не знал, стоит ли мне вообще что-то делать и говорить. Толстый вышел из комнаты. Я подошел к рыжей, помог встать. Хоть она и смеялась, но я увидел в её глазах тревогу. Стать причиной ссоры твоего любимого и его девушки? Для кого-то это может быть даже и хорошо или приятно, но только не для Кристины. Она слишком добрый человек для этого. Она любит всех и вся, она верит в каждого человека, даже в Балу, который, кстати, пока ещё не почтил присутствием день рождения все же близкого друга. Крися верит в людей, верила, и будет верить, от чего ещё немало настрадается. Но это будет потом, а сейчас моей задачей было хотя бы временно заставить её не думать об этой парочке. Я повел её на кухню. Крисе было нужно отвлечь себя таким делом, таким, чтобы оно могло бы занять и мозг, и руки. Нашел. Этой весной Кристина сильно загорелась идеей научиться играть на гитаре и просила меня ей что-нибудь показать. Я умел, да. Но не на том уровне, на каком хотелось бы, то есть никаких тебе техник игры на испанской гитаре, но играть песни по аккордам — это, пожалуйста. Пришлось мне Кристине это «что-нибудь» показать. Я был удивлен, но она оказалась прилежной ученицей. Знала она мало песен, но то, что знала, играла хорошо. Она совсем не скромничала, так что уговорить ее взять гитару было нетрудно.На кухне уже собралось не меньше людей, чем в зале. Все слушали не знакомого мне парня, игравшего на гитаре. Крися была с ним знакома. Она села рядом и они запели дуэтом:«Не надо помнить — не надо ждать.Не надо верить — не надо лгать.Не надо падать — не надо бить.Не надо плакать — не надо жить.Я ищу таких, как я,Сумасшедших и смешных,Сумасшедших и больныхА когда я их найду-Мы уйдём отсюда прочь,Мы уйдём отсюда в ночь -Мы уйдём из ...»А дальше я уже не слушал, и не подпевал. Конечно, я знал эту песню, но петь мне не хотелось. Песнями Летова пропитался воздух моего времени, хотя перестройка закончилась уже давно, да и Ельцин был уже не у власти... По сути совершенно не важно, какие политические события происходили сейчас, а то, что уже прошло, благо, не окрасило кровью моё настоящее. Мне повезло, ведь даже в девяностые в нашем городе было относительно тихо — мы не Москва. Но ощущение несправедливости и протест уже при рождении были посажены в душу семечком. Переданы нам от наших предков, зашифрованы в генетическом коде. У каждого русского так. Мы все такие. Все мы Егоры Летовы, просто кто-то боится признаться себе в том, что его внутреннее Я несогласно с происходящим вокруг него. Страшно признать это, потому что за одним откровением придет другое — ты не счастлив, и ты никогда не будешь счастлив. Ведь ты скоро разучишься обманывать себя, и увидишь жизнь в её настоящих красках. Жизнь, наполненную разными оттенками всего лишь двух цветов — черного и белого.Погруженный в свои мысли, я не заметил, как тот парень передал гитару Кристине, я не услышал как играла она. А если верить часам, играла она не меньше получаса. Хорошо думать под живую, во всех смыслах слова, музыку. Я очнулся от резкого звука — хлопнула входная дверь. Возле неё никого не было, она не была закрыта. Я выглянул наружу, никого не увидел, но услышал звук удаляющихся шагов. Значит, кого-то куда-то унесло. Пусть. Мне всё равно. Рыжей на кухне уже не было, и я пошел ее искать. Кристины не оказалось и в спальне матери, там были двое парней с Психушки и откуда-то взявшийся Балу, пришедший один, без Хомы. Парни что-то очень эмоционально обсуждали, а Балу тискал моего Кошку. Пришлось его отобрать, ибо испугался, что кошка не оценит пыла объятий Балу и вообще их не переживёт. Он, гад, милый уж очень, и на свою беду общительный. Беду, потому что он оказался офигеть как популярен у гостей, и вместо того чтобы спрятаться, сам шёл на контакт. Я посадил кота на одно из его любимых мест — высокий шкаф в прихожей, целее будет. Сам оттуда не спустится. Не забыть бы про него только.В зале Кристины тоже не оказалось. Меня там зацепили друзья Толстого, те, которые вроде как то ли толкиенисты, то ли реконструкторы, а может и те и другие сразу. С ними же сидел парень-циничная-ухмылка. А вот Толстого там не было. Они что, вместе?Подошел к двери в свою комнату.— И не говори, что ты этого не хочешь, — полузнакомый мужской голос.— Стой. Не надо.— Не ври! — почти рычит.— Я не хочу, отпусти! Не так! Все должно быть не так, — ой, да это же рыжая пищит!Рассудок отключается. Врываюсь в комнату, чуть не вынося дверь. Хватаю кого-то большого и белобрысого за шкирку, бросаю на пол, и со всей дури впечатываю кулак ему в скулу! Больно, пиздец! Но зол я все же больше! Слышу писк рыжей. Ударяю ещё раз — все равно уже руку разбил, хуже не будет. И ещё. Ещё. Чувствую, как тонкие горячие руки пережимают мою грудь и пытаются оттащить от моей жертвы. Жертва пытается вывернуться в бок, поворачивается ко мне спиной и встает на колени. Рубашка как у Толстого, такая же в клетку. Толстый!Меня как будто током ударило. Толстый пытался что-то сделать с Кристиной? Что он пытался с ней сделать? А Надя где?Я сел на пол, Толстый исчез из комнаты. Кристина убежала на балкон. Я сидел и пытался понять, что происходит. Весь алкоголь, что был во мне, куда-то испарился. А может быть это именно он не давал мне сейчас сложить довольно простую головоломку. Все же логично: Нади нет, потому что они поссорились, хлопнула дверью, наверное, тоже она. А Толстый... Кристина что ли сама к нему полезла? Кристина!Я зашел на балкон. Крися сидела напротив распахнутого окна на мягкой табуреточке, и смотрела в ночное небо. Я пододвинул поближе к ней вторую такую же, и сел. Крися всхлипнула и неуклюже вытерла щёку и нос ладонью. — Кристин..?— Ну... Что случилось, да? Это хочешь спросить?— Именно.— Ну... я не знаю как так получилось, в общем, — она затихла на несколько секунд. «Щас выпалит все как на духу. Резко и сразу». Но нет, она говорила непривычно медленно.— Я услышала, что они ссорятся. Они очень громко кричали. Я всё слышала. Надя... Короче, Надя закатила ему сцену ревности из-за меня. Тиль, мне стало так противно! Если я буду поводом для ссор, он же вообще ненавидеть меня станет! — всхлипывала Кристина. Я приобнял ее за плечи. — Ну, допустим, а Толстый-то почему на тебе валялся?— Я зашла в комнату, Надя увидела меня. Она просто взвыла и убежала отсюда. Я подошла к нему... Ну... Понимаешь, я хотела успокоить, утешить. Они так ругались и винили друг друга в какой-то ерунде. Толстый же пьяный, он не думает, что говорит. Ну и вот. Он, видимо, понял меня не так.— Да как можно еще понять, если ты говоришь «нет»? Как, блять, ещё можно? — взорвался я.— Да успокойся. Ты же меня спас, — Кристина улыбнулась.Мы молчали. Я пытался понять её. Но отчаянно не понимал, как можно так быстро простить человеку такое отношение? Ведь Кристина-то точно ни в чём не виновата, а даже если бы была виновата, все равно не заслужила бы такого обращения. Да черт этого Толстого дери, это не по-мужски — вести себя так! Я знал, что он сделал ей очень больно. И что бы она не говорила, видел я всё равно больше...Рыжая подала голос.— Давай мы с тобой как Тельма и Луиза, пойдем, убьем какого-нибудь козла, а потом сядем в кабриолет и выбросимся в пропасть? — У меня кабриолета нет, а у тебя?— У меня есть велик. Тоже ведь транспорт без крыши, — «резонно», — я буду Луизой, а ты будешь моей Тельмой.— Почему Тельмой, ведь спасала же Луиза? — спросил я. Удивительно, это же я вчера «не смотрел» этот фильм, а не Криська.— Не знаю, наверное, потому что Толя...— Согласен, только я не собираюсь быть бабой, — я вскочил на ноги, взмахнул рукой в шутливом поклоне, — при всем уважении, мадам, — сел.— Мадемуазель, запомни, Тельма, мадемуазель.— Давай тогда хотя бы ТельмаН? Н — понимаешь? Мужик!— Ну давай.Мы долго молчали. — Крись, будем предаваться унынию или, может, пойдем к остальным? — знаю, что это жестоко, но мне надоело так сидеть. К тому же я был неспокоен за состояние квартиры.Скрипнула дверь. «Наверное, кот», — я подумал.— Да, пойдем, мой ТельмаН, — рыжая толкнула меня лбом в плечо.— Любопытно. Грузин или немец? — прозвучал над нами незнакомый спокойный голос.
Глава 5. Тот, кто расставит все точки
Это был странный вопрос, заданный странным тоном. Сказано было так, будто мы друзья, и я мог бы предположить это, только голос был мне незнаком. Странно, но мне показалось, что я уже слышал и этот голос, и этот тон, и даже сам вопрос.Я поднял голову и обернулся назад, чтобы увидеть говорившего. Увидел. Да, я действительно не знал его имени. — Я — Кристина, — Рыжая встала и протянула ему руку.— Саша. Вот так вот просто. Я не ожидал, что парень-циничная-ухмылка представится так просто. Легко и по имени. Мне почему-то казалось, что его непременно будут звать каким-нибудь другим, королевским или фентезийным именем. Он же вроде был ролевиком. К слову, среди друзей Толстого был Герхард, например. Да и не в этом дело, даже. Внешне он был каким-то... «породистым». Ему нужно было такое же «породистое» имя. Хотя, Александр, чем не королевское, императорское, вернее?Я смотрел на него снизу вверх и думал, что даже если поднимусь, он останется выше меня. И дело не в росте. Он будто стоял не на земле, а над ней. Не касаясь её, ходил по невидимому подиуму, по своей и только своей дороге. Я понял, что он значительнее меня, важнее, дороже, ценнее. И не только меня, всех остальных людей тоже. Годы спустя мне удалось встретить даже нескольких таких людей. Они вызывали восхищение просто так, ничего не делая. Такая у них была харизма — прирожденно лидерская, очень большая редкость. Саше следовало бы непременно податься в политики. Наверное, все эти мысли возникли бы ещё тогда, в зале, если бы меня не отвлекли. Мне почему-то очень захотелось с ним дружить. Как будто если я стану близок к нему, я сам изменюсь и стану... Я перестану быть недо-мной. Стану целым.Эти мысли пролетели в моей голове за секунды. Где-то на уровне не слов, а чувств и инстинктов. Голос внутри прокричал: «Проснись!». Я очнулся, и обратился к нему.— А я Ти...— мне никогда не нравилось имя, которым меня называли, — Тель...— Я слышал, Тель. — И опять возникла эта высокомерная гримаса, а ведь когда он представлялся Кристине, её не было. И голосок был таким вкрадчивым. Тьфу. Ему это не шло. — Так это из-за вас Лёша ушёл со своего же праздника?От воспоминания об этой сцене с Толстым мне стало жутко стыдно, и Криська тоже приутихла.— Нет, это скорее он из-за собственной тупости свалил, — уж очень не хотелось мне снова показаться ему дурачком.— Ммм... А что случилось-то, не просветите? — он сел на Криськино место. Я же остался сидеть. Вдруг я сильно захотел курить — я курил лет с двенадцати, — попытался вытащить пачку сигарет из кармана. Вытащил, но с большим трудом — у меня болела рука. Да, все-таки я сильно навалял Толстому, но не меньше пострадал и сам. Саша почему-то удивлённо посмотрел на меня, но ничего не сказал.— Это не лучшая тема для разговора. Не сегодня, — необычно серьёзным тоном произнесла Рыжая. — Ты откуда его знаешь? — Мой голос прозвучал как-то неестественно бодро. — Не видел тебя на Психушке.— А что, я похож на того, кому реально нечего делать? — Мне очень захотелось возразить, но парировать было нечем. Дураку ясно, что мы там тупо убивали время. — Тогда откуда? — Крися пришла на помощь.— Живём рядом. — И всё? Ты к каждому соседу ходишь на дни рождения? — попался, умник.— Нет, только к тем, с кем мне не скучно. Я пойду? — нетонкий намек.— Тебя проводить?— Не обязательно, топографическим кретинизмом не страдаю. — Я не до дома предлагал. — Я так и понял, — он произнёс это так, как обычно сказки рассказывают детям.— А дверь что, сам за собой закроешь? — Ха, ну если дашь ключи, то и сам могу.«Признай, Саша, ты проиграл. Проигрывать тоже нужно с достоинством. Лучше бы уж промолчал», — злорадствовал я, пока мы шли в прихожую. Кот отреагировал на наше появление писком — он не умел мяукать, как мужик.— О, прикольный! — прокомментировал Саша, — Кстати, это не тебе ли был нужен «Damnation and A Day»? — Мне! — Я улыбнулся. Уже успел смириться с тем, что из-за истории с Толстым диск точно не заполучу.— И почему я не удивлён? — Саша скользнул взглядом по мне, и стало как-то неуютно. Я был одет всё в ту же футболку с Cradle of Filth, и после его слов, сам себе почудился ребёнком. Мне показалось глупым и смешным носить на себе чьи-то чужие атрибуты. Будто у меня вообще не было собственной индивидуальности, будто я прятал отсутствие своей за наличием чужой.На самом деле, среди нашей честной компании это Саша смотрелся белой вороной, а не я. Но в отличие от меня, внешне он чувствовал себя наикомфортно. Присмотревшись к своему оппоненту внимательнее, я немного растерялся: он выглядел необычно, даже для меня, чего и кого только не повидавшего. У Саши были русые длинные волосы почти до лопаток, заплетённые в хвост. И... у него была стрижка! Да, длинные волосы не просто отпущены, как у всех моих знакомых поголовно, а подстрижены. Никаких отросших висков, никаких лишних волос ниже затылка. Всё это было аккуратным, ровным.Оказалось, у хвостов тоже был пол — девушки же не брили волосы на затылке и не стригли виски — это только мужская забота. Вот у них и свисают непослушные прядки с висков, и это очень даже мило, но парням такое не идёт. Когда я ходил в парикмахерскую, меня ведь тоже подравнивали машинкой, и это было обязательным: мои волосы были не настолько длинными, о хвосте нечего было и мечтать — этот хаос в него не спрятался бы. А мои знакомые с длинными волосами в парикмахерскую не ходили априори. Зачем, типа? Отпустили волосы, стянули резинкой и всё. Скажи спасибо, если вымоют. Но это они, в вот Саша, видимо, так не считал.Он был одет в светло-синие джинсы, в белоснежную футболку по фигуре, опять же белые, кроссовки и тёмную, лёгкую, «шуршащую» приталенную ветровку, которая мне напомнила короткий пиджак. Если бы не хвост, я решил бы, что он какой-нибудь клубный мальчик. Хотя нет, не волосы разубедили меня в его легкомысленности, а взгляд. Взрослый, спокойный, слишком строгий и холодный. Умный. Очень странный человек. Почему-то мне стало жутко тоскливо на душе, как будто я уже пожалел, что встретил его.— Когда диск вернёшь? — Не знаю, а когда нужно? — Дай бумагу с ручкой, я телефон оставлю. Позвонишь через неделю.— Хорошо. Держи.Радоваться бы мне, но я был поникшим, как будто все силы меня оставили. А когда за Сашей закрылась дверь, и Рыжая сказала:— Он не нравится мне почему-то. Какой-то фальшивый, — редко я слышал от неё подобное в отношении совершенно незнакомого человека. Вернее, вообще ни разу не слышал.— Да. И мне.— Рука как? Пошли, перевяжу.После того, как Кристина обработала мне раны на руке, мы продолжили участвовать в этой тусовочной карусели. Больше сегодня я не выпил ни грамма алкоголя — просто не лезло. Сил не было, я снова просто присутствовал. Хотел полежать в тишине, но кто даст? Крися тоже была поникшей, и это не было удивительным, после сегодняшнего стресса. Прошёл час, а может год, и она заявила, что не останется у меня, как мы планировали, а пойдет домой. Я вызвался её проводить — на улице была уже глубокая ночь. Как заканчивались такие квартирные вечеринки? Очень просто. Пара самых стойких садилась допивать остатки бухла в какой-нибудь из комнат, а в нашем случае на кухне. Пара человек, которые почему-то не ушли по домам, оставались ночевать в квартире, как правило, прямо в одежде завалившись спать на ближайшую горизонтальную поверхность. Сам хозяин... А что, хозяин — не человек? Он может лечь спать, может продолжить тихо допивать остатки, а может и свалить нафиг из собственного дома. Такое тоже бывало. Я ушёл провожать Кристину. За квартиру не боялся. Я вообще перестал бояться. Я перестал что-либо чувствовать. Шли молча. Занимался рассвет, значит была уже не глубокая ночь, а ранее утро. Бывает такое — прямо перед рассветом наступает такая Египетская тьма, что кажется, будто свету через неё никогда не пробиться. И не понятно, может, это просто ночь захватила всё живое и больше никогда не отпустит. Или, может, это её предсмертная конвульсия, и уже через несколько минут всё изменится, всё перевернется с ног на голову. Кристина жила рядом. Я проводил её, чмокнул в щёку, пробормотал что-то вроде: «Не вешай нос», развернулся и пошёл куда глаза глядят. А глядели они прямо — на столик на детской площадке.Сел. Мыслей не было. Всё, что осталось во мне — это пустота. Апатия поглотила чувства. Чуть позже все-таки возникла мысль, что надо как-то помириться с Толстым. Я знал, что он не прав, знал, что он мудак, но мириться всё равно пришлось бы. В голове как заевшая пластинка, звучал голос Саши:— Из-за вас Лёша ушёл со своего же праздника, — только это было не вопросом, как в оригинале, а утверждением. Переваренная собственным сознанием фраза, ставшая укором, не вызвала во мне чувства вины — её здесь просто не было. Но Сашин голос всё звучал и звучал. Очень красивый голос. Не высокий, не низкий. Глубокий. Спокойный и тихий. На выдохе. А имя Толстого звучало так... интимно что ли. Даже противно стало.Они не могли быть знакомы больше двух лет. Два года назад отец Толстого ушёл от его матери, и та с сыном, разменяв квартиру, переехала в другой район, где они продолжали жить и сейчас. Новое место жительства Толстого было расположено не так далеко отсюда, и он не забыл своих друзей, не ленился ходить на Психушку почти каждый день. Друзей... Друзей ли? Толстый был знаком с Сашей не больше двух лет, а тот уже назвал его по имени. Сам я познакомился с Лёшей, когда он ещё жил рядом. Последний год, но тут. Значит, я знаю его дольше, чем Саша, но имя его услышал только сегодня от совершенно чужого человека! Он никому не называл своего имени ни разу.— Интересно, как Надя его называет? Неужели, Толстый? — сказал я вслух и рассмеялся.Надя. Такая посредственная, она нелепо смотрелась среди нас! Настолько же сильно не сочетались её густо подведённые чёрным глаза с образом обычной девчонки в скучной одежде. Но если бы и можно было её переодеть во что-нибудь готично-сексуальное, то и эти тряпки были бы ей как корове седло. А вот с «Лёшей» она смотрелась гармонично. С новым «Лёшей», таким тривиальным.— Кстати, а не связано ли «Лёшино» преображение с Сашей? — расстёгивая куртку, я опомнился. А ведь даже не заметил, как оказался у двери в свою квартиру.Я отправился домой на автомате и добрался-таки! Именно домой, квартира моя. Кот на шкафу — мой. Бедный, я о нём забыл! Вытащил кота. Поволок его и своё вялые тельца в свою комнату. За этот день я почти ничего не съел, так что был еле жив, а кот всегда висел на моих руках шкуркой. Слава Богу, в комнате никого не было. И вообще в квартире было очень тихо. Наверное, все легли спать или вообще ушли. Плевать. Бухнулся на кровать.Я думал, что усну быстро, но нет. Перед сном будто бредил — в голове метались образы событий сегодняшнего дня, а один голос снова начал говорить мне что-то. Я уже не был способен понять что именно, а он всё равно говорил, говорил. В итоге, он убаюкал меня. Ещё бы, такой приятный...
Глава 6. Последние крохи свободы
Как я развлекал себя в оставшуюся часть, нечего-спать-до-трёх, выходного?О, да! Этот день был насыщен! Насыщен запахом спирта и сигарет в первой половине, и моющих средств — во второй. Нет, оставшиеся у меня на ночь тела, конечно, порывались мне помочь, но, уж увольте, я сам. Я выгнал их всех, включил на полную долгожданный «Damnation and A Day» и начал «наслаждаться» уборкой.Матушка сообщила, что приедет во вторник. К тому времени я бы убрал всю квартиру, особенно не напрягаясь — в час по чайной ложке. Но уж очень мне хотелось привести этот чуждый мне хаос к хаосу привычному, правильному, моему личному. Решил взять качеством стараний, а не количеством попыток заставить себя взять тряпку. И убил весь день и себя заодно, но убрался.В девять вечера, как всегда, позвонил родителям. Получил от матери приказ срочно примерить прошлогоднюю школьную форму. До первого сентября осталась почти неделя, и, если костюм окажется мне мал, а моего размера не останется в той конторе, которая занимается пошивом нашей формы, то будет беда! Ох. Мама любила переживать по любому поводу, а в этот раз решила встревожиться именно из-за тряпок. Я же считал, что стать поуродливее на пару сантиметров не такая и трагедия, ведь думал, что за лето вырос не больше, чем на два. Да и какая разница, мы же и так там все уроды в этой форме! Another Brick in the Wall, бля! Форма мне, правда, оказалась мала. Нужно было покупать новую. Вот так вот. Хлопоты — дела. Отличные появились поводы не ходить на Психушку: мамин приезд, неделя до школы... Пять дней до школы, три дня, два...Я не выходил из дома не просто, потому что не хотел видеть Толстого, я вообще никого не хотел видеть. Даже Кристину. Я никому не звонил сам, а если звонили мне — отвечал, но постоянно ссылался на вечную занятость. Из-за моего нежелания общения эти звонки не длились даже и десяти минут. Только с Криськой один раз поговорил долго. Я пришёл к выводу, что после выкрутаса Толстого она чувствует себя не так уж и плохо. И на этом успокоился. Конечно, скорее всего, я ошибался, но она не просила помощи, так зачем мне навязывать её? Я слукавлю, если скажу, что я вообще с людьми не общался. Да простит меня мама, но она не в счёт. Я виделся с Эдом. Как у него были дела? Да всё по-прежнему. После Юльки у него не было отношений, а вот приключения были. Об одном, последнем, он мне раз десять рассказал. Ничего особенного, замутил с девчонкой на дискотеке — да, Эд посещал такие мероприятия. Повторюсь и буду повторяться — любил я своего заочного друга. У него ничего не менялось в корне. Это приятно. Спокойно. Люди в нашей стране называют такое «стабильность». Нет войны и хорошо. Вот и я так же. У Эда не было войны, и я был доволен.У меня её тоже не было, ведь я спрятался ото всех, но и доволен не был, потому что у меня была революция. Не знаю почему, но мой организм взбунтовался против меня, и казалось, что мы с ним не единое целое. Дело в том, что всю эту неделю я почти не спал. Я не мог спать. Я не понимаю, по чьему приказу он сводит меня с ума. Что бунтовало, тело или душа? Или они вступили в заговор?Утром, после дня рождения Толстого я уснул в бреду, и вот с тех пор только так и спал. Я очень поздно засыпал и очень поздно просыпался. Во сне что-то не давало мозгу отдыхать, но я не видел снов, вернее, я их не помнил. А сразу после пробуждения перед глазами рисовалось нечто похожее на мультик «Пластилиновая ворона», только метаморфозы происходили не с воронами, дворниками и иже с ними, а с людьми и событиями из моей жизни. Грёбаное сознание не давало мне увидеть причину.У меня не было сил, чтобы выйти на улицу. У меня не было сил, чтобы поднять трубку и набрать чей-нибудь, кроме Эдова, номер. У меня не было сил, чтобы прийти на Психушку и поговорить с Толстым. Даже на то, чтобы просто увидеть его, у меня не было сил. Скоро мне исполнялось шестнадцать лет, а я был слаб, как старик. Мечтая о том, чтобы скорее закончилась эта неделя, я будто блуждал в лабиринте, и наткнувшись на тупик, разворачивался, возвращался к началу и снова повторял тот же путь. Эти несколько дней длились целую вечность, и пусть учиться я не хотел, знал, что жизнь изменится с приходом первого сентября. Надеялся, что учёба разорвет этот порочный круг.Будние дни я проводил с маман, а вечера с котом и книгой. Удивил? Читал «Мессию Дюны», а однажды, отвлёкшись от рассказа, принялся разглагольствовать сам с собой и жалеть себя. И тут мне вспомнилось, как Владимир Харконнен «спасал» Алию, сестру Муад’Диба от её Мерзости. Святую сестру сводили с ума тысячи голосов в голове, вот и у меня было так же, только к этим голосам примешивались смутные образы. Я видел какой-то бред: всполохи света, меняющиеся лица. Эти лица произносили что-то, но я не слышал, что именно, и не помнил, как звучали их голоса. Они говорили мне что-то важное, вот только знать бы что.— Сын, к телефону, — сказала мама моей двери. Я встал с кровати и побрёл в прихожую, взял трубку.— Привет, — беззаботно произнёс обладатель того голоса, который не давал мне спать. Вот теперь я его вспомнил, теперь я его узнал! Это был тот самый тембр.— Привет, Саша.Я подозревал, что его вина в ухудшении моего состояния все же присутствовала, но не пойман — не вор, как говорят. Я подозревал, что следующий наш разговор будет для меня не самым приятным, ведь мне придётся возвращать ему этот грёбаный диск, который, кстати, я слушал только один раз, на следующий день после дня рождения Толстого. Я, к собственному удивлению, не хотел его слушать. Почему? Аргумент нужен? А не было аргумента, я не хотел и всё. А ещё, начал подозревать самого себя во лжи. В грязном вранье. Казалось, я выбрал самый верный путь, чтобы сойти с ума.
* * *
— Мама, а ведь я самый послушный сын! Ты не поверишь, но я реально самый лучший сын! А ещё я самый прилежный ученик! — крикнул в потолок.Злодейски подхихикивая, я раскладывал по стопкам учебники и тетради — каждому полагалась своя тетрадка и свой уникальный смешок. Захлебнувшись на учебнике алгебры, моё хихиканье стало совсем уж мерзким. Знал бы тогда, что эта математика мне потом аукнется...Сегодня был очень тяжёлый день. Мама могла, читай — любила, делать всё в последний момент. Она была способна бегом бегать по десяткам магазинов все двадцать четыре часа — спокойно ходить не в мамином репертуаре. Моего мнения обычно не спрашивали, мною грязно манипулировали волшебным словом и иными хитрыми уловками. Вспомнился эпизод Масяни «Новогодний бред», и то самое «Н-н-нада» Хрюнделя. Так вот, это слово было лучшим заклинанием в мамином арсенале. Ах да, ещё шантаж: «Если ты не что-то-там, то не куплю тебе компьютер». Хотя иногда я специально вёл себя как ребенок и раздражал её, мог даже покапризничать. Она разрешала, а мне почему-то нравилось.Когда с учебниками и канцеляркой было покончено, я примерил новый костюм уже дома. Нормально. Даже вроде бы понравилось. Наверное, я правда вырос не только в высоту. Кстати, решил в этом году немного выпендриться — всё-таки старшеклассник. Купил синий в зелёную полоску галстук. Как только мама увидела его, сразу накинула галстук на меня. Возникла ассоциация с ковбоем, заарканившим свою жертву. А ещё я обзавёлся кофтой на пуговицах. Кофты носить нам разрешали, но непременно с «V-образным вырезом», галстуки тоже было можно, они могли быть вообще любыми. Я видел, как старшеклассники экспериментировали с галстуками и кофтами. У некоторых получалось очень даже прикольно. В общем, носили у нас и то, и другое. Во всю носили.Критически осмотрел себя в зеркале — да, я изменился. Сильно изменился, а сам заметил только сейчас. Сегодня ещё немного подровнял волосы, и эта стрижка шла мне больше. Хорош был, гад. Очень даже хорош. Только вот, зная себя, особо не радовался, потому что мог через полчаса на полном серьёзе посчитать себя если не уродом, то, как минимум смешным.— Интересно, как себя чувствуют красивые люди, которые точно знают, что они заебись и не сомневаются в этом? Так ли много времени, как я, проводит у зеркала Саша? Так же ли он не любит зеркала, как и я? Кстати! Саша! Я же должен ему позвонить.На одно мгновение перехватило горло. Только на одно мгновение. Я тут же плюхнулся на жопу у тумбочки с телефоном. В горе бумаг принялся искать его номер. Нашёл. Собирался набрать. Волновался.— Блин, как пригласишь его к телефону? Что сказать? «Сашу можно»? Или «Здравствуйте, позовите Сашу, пожалуйста», или «Извольте Александра к аппарату»? — даже прыснул, — блять, я опять веду себя как идиот, даже просто думая о такой чуши. С Сашей нельзя не то, чтобы прикалываться, даже думать так нельзя. Настроюсь ещё на дебильный лад, перестроиться не смогу и опозорюсь. Ему палец в рот не клади... — тут я представил, как запихиваю ему пальцы в рот, как округляются его спокойные глаза... Как теряет свой обычный напыщенный вид лицо. Опять заржал. — Может, валерьянки выпить? Корвалол, пустырник, или что там, таким как я, полагается? Жаль, мама дома — покурил бы и успокоился. И тут телефон зазвонил сам. Это было настолько внезапно и громко, что я даже подпрыгнул от неожиданности. Звонили не мне, а маме. Подруга. Они протрещали минут двадцать, не меньше, и за это время я успел не только успокоиться, но и набраться какой-то деловой решимости. Наконец, мама закончила. Я рванул к телефону. Так и не придумал, что скажу, кстати. Трубку взял сам Саша, я сразу узнал его по голосу.— Привет. Это Тельман. — А, здорова! Ну, когда принесёшь? — Я схватился за голову. Забыл, что диск нужно будет нести неизвестно куда, ведь обычно обмен всегда происходил на Психушке.— Могу завтра. После школы, у нас короткий день. Нормально?— Если не рано, то нормально.Я спросил у него адрес. Записал. Отметил, что на протяжении всего разговора оставался совершенно спокойным. Что желудок не совершал никаких кульбитов, дворцовых и иных переворотов, Аврора залп не давала. Я знал! Знал, что всё будет хорошо.— Ну, и как тебе он? Наслушался? Переписал себе?— Эм... А да, нет. В смысле, не переписал и не слушал по-хорошему, — из-за отвлечения на мысли, не сразу сообразил, о чём он. Об альбоме, конечно, — Саш, а ты что скажешь?— Ну... мне не очень. «Мидиан» им не переплюнуть, а после него всё у них мне кажется жалкими попытками превзойти самих себя. — А как же «Bitter Suites to Succubi»?— Ну, может быть, — помолчали, — а почему не слушал диск?— Да... Мама приехала, загоняла, — Сашин тон свидетельствовал о том, что ему было всё равно и просил он это просто так.— А, точно, Лёха говорил.Я опешил: «Толстый, точно! Они же соседи. Во я попал... А вдруг на него наткнусь? И что, теперь всей Психушке известно, что я под гнётом маман нахожусь, раз даже Саше он сообщил? Надо узнать, когда у Толстого будет линейка».— Саш, вы ведь в одной школе учитесь? — Вообще-то я в универе учусь. Слушай, ну, до завтра тогда.— Подожди! А ты не можешь диск переписать? — как только мы вспомнили о старых альбомах, мне стало действительно жаль отдавать этот. Ведь я, правда, очень хотел его послушать. А имея его у себя, тупо кинул в стол и забыл. Что же могло мне помешать просто его включить? — Могу, но только на кассету. На диск нет. Но смотри, ты мне должен останешься, — теперь я услышал, что Саша улыбнулся. — Хрен с ним, пусть кассета! — Хы. Ну ладно. Пойду я.— Ага. Спасибо!— Да не за что пока. Кассету не забудь. У меня нет. — Ладно-ладно. Счастливо!Вот так-то. Оказалось, он тоже человек. Оказалось, с ним можно разговаривать без колкостей, просто и почти по-дружески. У меня сильно поднялось настроение. Да оно стало просто охуитительным! Таким довольным я не был неизвестно сколько времени. Конечно, сразу же включил диск, всерьёз заинтересовавшись, чем он ему не понравился. Стоило бы пояснить насчёт записи-перезаписи музыки: в те годы переписать альбом с диска было довольно проблематичным. По крайней мере, ни я, ни мои знакомые не располагали возможностью переписать музыку с диска на диск. Можно было бы скопировать песни на компьютер, но у меня не было компа. Почти ни у кого не было компов. Но, допустим, были бы. Записать с компа на диск? Тоже нереально — пишущие CD-приводы ещё не приобрели особой популярности среди обладателей «шайтан-машин». Купить диск? Конечно, в больших городах на каких-нибудь развалах, типа московской Горбушки, явно можно было купить пиратку, точно такую же, как та, что была в моих руках, но то большие города. Наш был маленьким. Старые альбомы, разумеется, продавались и здесь. Но далеко не все новые доходили до нас так быстро. Я не нашёл этот альбом на прилавках нигде в городе. И так было почти со всеми тяжёлыми группами. Вот и получалось, что в нашем микромирке простые смертные, кто не ездил по другим городам и не имел знакомых, кто бы ездил, на кассеты только и писали. Повезло им, тем, кто мог добывать эти диски. У меня были знакомые, кто мог бы переписать с диска на кассету, но до них не допросишься. А допросившись, не дождешься заветной, уже заполненной эмоциями, пластмассовой коробочки обратно.Я лежал, слушал музыку и думал о том, что мне очень повезло, что Саша согласился переписать диск. И с этими добрыми мыслями, на приятных гроулинго-скриминговых нотах в ушах, я уснул.
Глава 7. Первый шаг в новый мир
«Вот им делать нехуй? Точно ведь не меньше половины лета на эту хуету угробили!» — подумал я, глядя на номер школьных активистов. Был у нас в школе так называемый «Кружок актива», где ученики, кстати, не всегда ботаны, придумывали и проводили разные школьные мероприятия. В честь первого сентября они записали какую-то песню о школе, и «танцевали» танец под неё, активно раскрывая рты, притворяясь поющими. Мне было стыдно на это смотреть. А им ничего, улыбались даже, когда успевали.С другой стороны, они хотя бы это сделали. Сами создали что-то новое, а я же всё это время просидел на бетонной трубе на Психушке. Малого достиг этим, точнее абсолютно ничего. С другой стороны, я мог оправдать себя тем, что, в отличие от наших школьных активистов, никому не мешал, ничьи уши не насиловал и в депрессию никого не вгонял. Мне жутко хотелось уйти отсюда. Даже не уйти, а убежать. Всё равно куда, хоть в ад. Если подумать, я был не так далёк от истины. Я собирался идти, может не в ад в чистом виде, но в логово к детищу Сатаны — это точно.Чтобы скоротать время, я занялся важным делом — поиском Кристины. Пока в поле зрения она не попадала, и я стал активно оглядываться по сторонам. Заметил один очень приятный нюанс — взгляды девчонок, и такие заинтересованные! Как это любопытно. Может быть, с переходом в десятый класс, моя личная жизнь оживёт? На Кристине, как на девушке, я поставил крест — не будет этого никогда. Что бы она не делала, если будет, конечно, левых интрижек не допущу. Она любит Толстого, так пусть добивается своей любви. С кем-то другим она счастлива не будет. Она просто не захочет быть счастливой с кем-то другим. А я половлю взгляды...От поисков меня отвлёк голос директора. Вовремя, я как раз нашёл Рыжую. Она смотрела в мою сторону, улыбалась и махала рукой. Я помахал в ответ. Выглядела Крися ничуть не хуже чем обычно и вела себя так же. Меня это очень порадовало. «Надо будет сегодня поговорить с ней», — я отвернулся от неё.Делая вид, что мне интересна речь директора, я прикидывал, как избежать встречи с Толстым. Хотел спросить Кристину, может они уже помирились. Может быть она знала, что Толстый думает на счёт меня. Я совершенно его не боялся. Здесь было хуже. Получить по лицу и исчерпать этим конфликт, было бы даже желательным для меня вариантом. Но я не был уверен, что наши отношения с Толстым останутся прежними. Он не так прост, как кажется. Несмотря на все возможные трудности, он оставался одним из самых интересных парней на тусовке, и я не хотел лишиться общения с ним. На Психушке, в целом, осталось мало адекватных людей. Конечно, когда только меня туда приняли, я думал, что сам ни за что не уйду оттуда. Что мне всегда будет интересно, что всегда будет в кайф проводить свободное время, слушая и подпевая под гитару, болтая ни о чём, пьянствуя, в конце концов. Но постепенно до меня начинало доходить, что прежние члены тусовки уходили от нас, потому что им становилось с нами скучно. Всё, что так радовало меня, им надоело. Как будто они пытались получить от тусовки большее, чем она им давала раньше, и не находя этого большего, разочарованно разворачивались и уходили, чтобы никогда не вернуться обратно. Только Толстый почему-то никак не хотел уходить, хотя ощущалось, что он уже другой, не такой как мы. Он изменился до неузнаваемости с разводом родителей но, даже изменившись, он возвращался в прошлое — к нам. Для чего? Почему он не мог идти вперёд и оставался на месте?Директор, завуч и новый учитель, наконец, высказали всё, что хотели. Мы разбрелись по кабинетам на классные часы, благо, занятий сегодня не было. Послушали и поперебивали классную, частично заполнили дневники, попрощались и направились кто куда, главное, из этого здания. Прежде чем выйти из школы, я отправился на поиски кабинета, где проходил классный час у Рыжей. Нашёл. Сунул нос в приоткрытую дверь, поймал несколько новых интересных взглядов от девчонок, понял, что урок у них в самом разгаре, и отпускать их не собираются. Криська, заметив меня, махнула рукой: «Уходи. Потом». Я кивнул ей и отправился к Саше.Он жил через несколько остановок отсюда. Почти всё детство я провёл здесь, так что свой район и ближайшие с ним знал, как свои пять пальцев. Добрался до его дома минут через пятнадцать, не больше, ежесекундно оглядываясь. Чувствовал себя идиотом — я не тянул на шпиона, квалификация у меня не та, а вёл себя как шпион со своими оглядками. Подошёл вплотную к дому, понял, что волнуюсь: я не помнил, в Сашином ли подъезде жил Толстый — уж очень мне не хотелось столкнуться с ним там. Не столкнулся. Теперь можно успокоиться. Как только успокоился на счёт «Леши», заволновался на счёт Саши. Повода не было, заволновался в принципе — руки вспотели.Нажал на звонок. Стоял, ждал, слушал тишину. Нажал ещё раз, задержал палец подольше. О, шевеление! Дверь распахнулась рывком, как будто её открыли в порыве гнева. Если бы она открывалась не вовнутрь, а наружу, зуб даю — открылась бы с пинка.О, да. С гневом я не ошибся — на пороге стоял очень сердитый Саша. Он сразу уставился мне прямо в глаза. Именно в глаза, как будто ещё будучи за дверью знал, куда смотреть. Я оторопел. Саша задержался так на пару секунд, и вдруг выражение его лица сменилось на удивлённое:— Это ты? Ведёшь двойную жизнь? — он «прошёлся» взглядом по мне, — а что так рано?— Это школьная форма такая, — как будто извиняясь, пробормотал я, — и не рано совсем.Я ткнул пальцем в сторону висящих на стене часов, за Сашиной спиной. — Заходи, — похоже, он просто во времени потерялся.— Слушай, если я не вовремя, могу и в другой раз зайти.— Не-не, всё нормально, — он повернулся ко мне спиной и пошёл в комнату, — заходи, как разденешься.Мне показалось странным его поведение: кто так встречает гостей? Я стянул ботинки и потопал в комнату за ним. Это была его комната. Прикольно! Я оказался в святая святых Александра жаль-не-знаю-как-по-батюшке. Первым, что я заметил, ещё стоя в дверях, было окно. Очень большое окно прямо напротив двери, с потрясающим видом! Я прошёл через всю комнату к нему. Его дом стоял на горке, и жил он на восьмом этаже, в квартире, окнами выходящей не в тесный двор, а на панораму просторного микрорайона, который, относительно дома, лежал в низине. Центром всего этого была школа, она располагалась как будто в котловане, низко-низко. Вокруг неё стояли длинные десятиэтажные дома, образуя подкову, и открытая часть подковы смотрела как раз в сторону дома Саши. В промежутках между домами был виден лес — район располагался на самой окраине города. От школы до Сашиного дома и дальше проходила широкая дорога.Этот вид потряс меня не обилием кирпича или наличием непонятно откуда взявшегося леса. Глядя в окно, мне казалось, что всё, что я вижу — это воздух и небо. Стена сверкающего воздуха и глубокого неба. Сплошной синий цвет, так много синего! Очень хотелось смотреть в окно ещё и ещё, но меня отвлек шум. Я обернулся.Слева от окна стоял компьютерный стол, Саша сидел за ним в кресле. Я уставился прямо в монитор. То, что там происходило, а главное, сколько шума издавало это происходящее, неслабо удивило.— Что это? — я ошалел.— Morrowind. — Охренеть!Я никогда такого не видел! Это была игра. Это была охренеть какая красивая компьютерная игра! Конечно же, я видел другие современные игры и раньше, но эта была просто непомерно красивой в сравнении с ними. Не такой топорной, а объёмной, насыщенной предметам. И в это же время она была какой-то странной. Странной была и сама графика. Удивило и то, что, во-первых, Сашиного персонажа метелила стая монстров, типа птеродактилей, прямо в полёте. То есть, его персонаж завис в воздухе, медленно продвигаясь вперед, а вокруг него скопилась эта стая и молотила по нему. Монстров восемь — десять, наверное. Внизу плыла лесная дорога. Во-вторых, они издавали жуткий грохот — как удары молотком по железу. Били они хвостами. В-третьих, Саша же ничего не делал, только смотрел и периодически кастовал заклинание, судя по тому, что красная шкала внизу начинала заполняться, он восстанавливал здоровье. Сам персонаж тоже был какой-то странный. Вроде человек, но какой-то вытянутый вверх и... жёлтый. Одетый в  мантию или типа того. — Почему ты ничего не делаешь? Они ж тебя убьют.— Они качают мне доспехи, — Саша повернул голову в мою сторону и улыбнулся, — а я качаю «Восстановление».Мне было очень интересно! Я расспрашивал его с таким неподдельным любопытством, что умудрился пробить ту стену, которую он строил с момента первой встречи. Я забалтывал его, и он рассказывал. Он отвечал на всё вопросы. Он становился таким живым, настоящим. Эта игра была ему так интересна! И как же она была интересна мне!— Это заклинание на касание я сам сделал. Самое сильное, что могу пока. Вот смотри, — «Бабах!», и какой-то полужук или полупаук взлетел и упал замертво, — ну, вообще-то скрибы не противники совсем, я это просто, чтобы показать тебе.— А почему на касание? Издалека же удобнее, — я сел на подлокотник его кресла, и опёрся локтем о его спинку, позади Саши. Выбившиеся из хвоста волосы касались моей руки, когда он двигался, но щекотно мне не было. Я ничего вокруг не замечал. Саша тоже. — Потому что «на цель» стоит дорого. — Я затих и задумался. — Что?Саша засмеялся. Он откинул голову на спинку кресла, положив её на мою руку, посмотрел снизу вверх на меня, добро улыбнулся. Мне стало как-то непривычно тепло, как будто я выпил какой-то горячий напиток. Тогда Саша показался мне удивительно красивым. Я нагло рассматривал его лицо. А он, почему-то даже не смущался, тоже просто смотрел на меня.— А, давай, я просто покажу потом?— Да, давай. Ай! — меня ослепил скользнувший по комнате луч солнца, он отразился от проехавшей машины.Это близился закат. Сколько же мы тут так просидели? Я пожалел о том, что вынырнул из этого... сна, наверное. Ведь до этого, для меня не существовало ничего, а теперь я вспомнил кто я, что я, что я тут делаю. Блин.— Саш, мы же хотели... — он вопросительно уставился на меня.— А, да! Точно. Сейчас...Щёлкнула замочная скважина — это кто-то из домашних вернулся. — Блин, отец пришёл. Мне сейчас некогда будет. Слушай, давай завтра. Если хочешь, диск бери, я всё равно не буду его слушать сегодня. — Хорошо. Завтра тогда.— Пары у меня закончатся...Мы договорились о том, что я приду завтра. Что мы всё перепишем, и я очень надеялся, что ещё поиграем или хотя бы просто поговорим. Поговорим о чём угодно. Мы вышли из его комнаты молча. Странно, но молчать было приятно. Всё так же молча, я одел обувь, встал и поднял глаза на Сашу. Это был второй раз за время нашего знакомства, когда я мог бы внимательнее его рассмотреть. Это была всего вторая встреча, а мне казалось, что я видел его уже в сотый раз. Но поизучать его всё равно хотелось. Обычное любопытство. Удивительно — днём я даже не думал о том, чтобы смотреть куда-то кроме монитора. Хотя нет, как раз это и не было удивительным. Да и когда было рассматривать? Днём у меня была всего пару минут на это. Пара минут между моментом, когда он убивал меня взглядом на пороге квартиры, и до того момента, пока он не плюхнулся в кресло. Ну, и конечно, те несколько странно тёплых секунд.Мы стояли друг напротив друга. Я протянул руку, чтобы попрощаться. Опустил на неё глаза, и, поднимая взгляд снизу вверх отметил: он стоял босиком; на ногах белые шорты из тонкой ткани, такой, из которой спортивные костюмы шьют; футболка с коротким рукавом, она была почти в обтяжку, серая. Я поднял глаза ещё выше. Саша был чуть-чуть повыше меня ростом. Незначительно, сантиметров на пять — семь всего. Мои глаза наткнулись на его. Это было не слишком приятно — его взгляд меня как будто отрезвил. Опять холодный. Опять тот, который я помню с первой встречи. Он устало вздохнул. В глазах блеснула... жалость?Нет, этот человек не переставал меня удивлять! Только что он улыбался так тепло, потом стал равнодушным, а сейчас я получил жалость! «Какого хера? Откуда, жалость-то, блять?» — я разозлился. Довольно грубо отнял руку, и зло произнёс: «Пока». Позже я пожалел, что так поступил: «Вдруг рассердится и не даст поиграть завтра?», но это потом, а в тот момент просто не выдержал.Когда выскочил из подъезда, мне напомнили, что я — человек: жутко болела задница! Я же неизвестно сколько часов просидел на этом подлокотнике! А ещё, жутко хотел в туалет.Кстати, наблюдение: кроме окна, стола и кресла, я не запомнил ни одной детали в его квартире.
Глава 8. «...Горе тому человеку, через которого соблазн приходит»
Горе миру от соблазнов, ибо надобно придти соблазнам;но горе тому человеку, через которого соблазн приходит(18:7) Евангелие от Матфея — Новый Завет — Библия
— Как у тебя обстоят дела с английским?— Ну, это смотря, что требуется...— А вон смотри, какой квест, — Саша обратился к Ажире(1), а я понял, что мы попали. Можно подумать, что игра была локализована для России? А фиг! Не была. В принципе, конечно, она уже вышла и в России, но у Саши был нелицензионный диск. Опять пиратка. Игра на английском языке. И вот, нам давали квест — нужно попасть в пещеру. У нас была карта, но увы, никто эту пещеру на ней не отметит! Квестодатель сказал, как найти пещеру и где она будет находиться относительно какого-то другого объекта, который есть на карте. Кстати, объекта на карте могло и не быть. И в результате в дневнике появлялась здоровенная простыня текста с указанием типа: «От такого-то форта на юг двадцать метров, повернуть направо, идти сто метров до пещеры со скелетами. От входа в пещеру идите на юго-восток до трёх высоких деревьев, которые стоят одни в поле...» и так далее. Наша задача была мало того, что не запутаться и попасть в нужное место, руководствуясь только текстом диалога с персонажем, так ещё и правильно перевести написанное на русский, чтобы понять! — Словарь нужен? — иронии в этих словах не было. Вопрос был задан абсолютно нормальным тоном.— Да, давай. Ну, и вот я опять сидел с книгой в руках. Да, я уже был у Саши. Мы переводили и играли. Он не очень хорошо знал язык, и ему требовалась помощь. Теперь я начал догадываться, почему я был здесь. Он хитрый — просто так не даст пользоваться принадлежащим ему, и уж тем более тем, что ему приносит удовольствие. Взять тот же диск. Он же не слушал его, а всё равно так быстро потребовал назад. Или игра — я просил у него поиграть, но он не давал. Ничего, потом даст, никуда не денется.А всё же, почему я был здесь? Неужели, только, потому что теоретически, мог знать английский лучше, чем знал его он? Диск у меня был с собой, я его даже не доставал ещё. Саша про него, видимо, забыл, а я помнил, но не напоминал. Я альбом уже сам не слушал, ведь сошёлся во мнении с Сашей — он и меня не зацепил, и диск мне не был нужен, но он — повод. Повод для моего пребывания здесь. «Что будет, если этого повода не станет? Пригласит ли он меня снова? Может самому понаглеть и напроситься завтра, например? Ладно, ещё не вечер. Посмотрим, что он сам скажет».Мне было очень хорошо у него. И с ним хорошо. Он перестал меня бесить, наверное, потому что прекратил «жалиться». У нас был как минимум один общий интерес — Мор. Мор просто огромный, и о нём можно говорить очень долго. Вот и говорили. Вот и не язвили, ведь обоим было интересно. Не стоит думать, что мы с ним стали лучшими друзьями. Это абсолютно не соответствовало реальности. Разговаривали только по делу. Я всё так же почти ничего не знал о нём. В его комнате не висело плакатов любимых групп. Когда он играл, музыку не включал. Скорее всего потому, что комп был слабым. Игра сжирала много ресурсов, и компьютер мог «повесить» всё, что угодно, даже какой-нибудь «Блокнот».Как выглядела его комната? Все знают — по комнате человека можно много чего сказать о нём. Например, моя была завалена всем чем угодно! Стоял даже небольшой космический кораблик из «Lego» — моя страсть и гордость. Во времена моего детства, мало у кого была возможность этот «Lego» купить. У меня эта возможность была. С тех пор прошло уже достаточно времени, и материальное состояние людей улучшилось, а вот у моих родителей ухудшилось. Заказов стало меньше в силу того, что люди, которые носили в девяностые малиновые пиджаки, к этому времени окончательно повылазили из тени и начали организовывать более или менее честный бизнес. То, что не убийство, рэкет и шантаж — это уже почти честно, они считали. Допустим, но вот методы у них были совсем нечестные. Вряд ли удастся узнать, кто это сделал, но этот «кто-то» устроил на нашем участке пожар. Человеческих жертв не было, но вот материальное и моральное состояние родителей это сильно подпортило. Поэтому я и вёл с ними долгие разговоры о покупке компьютера. Раньше они бы заморачиваться не стали и купили бы любимому чаду, всё, что оно хотело. Но это уже прошло, а сейчас...И как же выглядела Сашина комната? Компьютерный стол и сам компьютер были центром этой комнаты — хозяин уж очень его любил. На столе лежали хоть какие-то личные вещи. Тут было несколько музыкальных журналов, диски в коробках и без... А это было смело, даже очень смело — хранить их без коробок! Неровной горкой валялись толстые тетради из института, кучка резинок для волос, зеркало — каков Нарцисс, наушники, и над этим всем возвышалась большая кружка с недопитым чаем. На мониторе сидела плюшевая собачка, наверное, это был подарок его девушки. Правда, была ли она у него или нет, я не знал. Я сидел рядом с Сашей на стуле и рассматривал всё это безобразие. В комнате не было фотографий и картин, только голые стены. Не было даже символа эпохи Совка и Постсовка — ковра на стене. Обои свежие — в комнате недавно прошёл ремонт. Под потолком висели колонки. Слева от меня находился расправленный диван со скомканным светлым постельным бельём. Вдоль противоположной стены стоял большой бельевой шкаф, еще одно кресло, комод и какой-то высокий цветок на полу. Оперевшись на второе кресло, стояла электрогитара в чехле. Я решил, что нужно будет обязательно спросить, играл ли он где-то, и где, если всё-таки играл.— Я понял, где это! Блин, да я же там рядом был! — хороший из меня получился помощник. За своими мыслями я забыл о переводе.— Саш, у меня что-то глаза устали, может, передохнем?— ... — Саша задумался.— М?— Да, давай. Я тоже устал.— Играешь где-то? — я ткнул пальцем в сторону гитары.— Да. Знакомый один недавно команду сколотил. — Сыграй что-нибудь.— Ммм... долго разбирать. Хотя... Ладно, давай. Есть хочешь? — «ого, ангел во плоти человеческой пищей питается? Может, он еще и срёт иногда?», подумалось мне...— Ага.— Тогда сообрази бутерброды. Там колбаса в холодильнике, хлеб найдёшь.Я покорно поплёлся на кухню. Без труда отыскал то, что требовалось, сделал чай, предварительно уточнив количество ложек сахара. Две с половиной. Задумался о том, имело ли смысл это запоминать. Потащил всё это обратно в комнату. Саша снова удивил меня: у моих знакомых гитаристов в арсенале имелись только хрен знает чьи и хрен знает в каком состоянии, педали, а у этого процессор(2)! Нормально так! Саша цапнул бутер, откусил, подумал. Ругнулся, жуя. Тщательно вытер жирную руку о шорты и сыграл мне одну замечательную песню под названием «Mother north» группы «Satyricon». Мне сыграл. Для меня... так прикольно! Никто персонально для меня ещё не играл. Опять по телу растеклось тепло, а песня была ещё и классной такой! В точку, гад, попал, вызвав у меня приступ ностальгии. Мы ещё с Эдом под эту песню трясли хаерами, когда были мелкими. Я слушал. Я смотрел на него завороженно: когда музыкант играет, он как будто выпадает из этого мира. Всё для него перестает существовать, только музыка и ничего больше. Это его единение со звуками очень приятно наблюдать со стороны. Видно, как у него исчезают всё маски, он становится таким, какой он есть на самом деле. Иногда даже, не побоюсь этого слова, уязвимым. Особенно, если играет так увлечённо.Приятное глазу зрелище, приятная уху музыка, приятное греющее чувство ностальгии по тому времени, когда мне было на-пле-вать абсолютно на всё. Ни-ка-ких проблем не существовало тогда. Меня разморило. Конечно, будучи очень наивным, я даже не мог предположить, что буду слушать эту песню в оригинале раза четыре, не меньше. И все четыре раза тоже возникнет ностальгия, только не по тем детским временам, да и греть она не будет. И только на четвёртый раз перестанет колоть в груди.Конечно, он лажал и, лажая, смущённо улыбался. Очень мило улыбался! Редким людям идет угрюмое выражение лица, а, по-моему, Саша настолько красив, что ему и оно шло. Но как же его преобразовывала улыбка! Толкиеновский эльф и точка.С «Матерью Севера» было покончено.— Что ещё сыграть? Хочешь, у «Emperor» сыграю...— Да играй, что хочешь. Что нравится, — перебил его я.— А ну, о’кей.Всего, чего хотелось сыграть не удалось — пришли родители. На этот раз мама. Она попросила заняться чем-то менее деструктирующим её психику. Вечер настал снова неожиданно. Уходить очень не хотелось! Я попросил включить музыку — уровень её громкости легко регулировал уровень раздражения Сашиной мамы. Кстати, внешностью он в большей степени в неё пошёл. Конечно, она была уже немолодой, но общие черты без труда проглядывались. Правда, только тогда, когда они стояли рядом. Эта женщина работала в нашей школе у младших классов, что меня немало удивило. Я понимал, что найти работу прямо у дома не всегда просто, но чтобы именно в моей школе. Надо же! Теперь я вспомнил — да, я видел её в другом блоке, но когда сам был в младших классах, не учился у неё. Был уверен, что мама расспросит учителей обо мне, это по хитрому взгляду было видно. Она тоже узнала меня.С наставления мамы, Саша заправил диван. Мы уселись на него и стали листать журналы. Наклоняясь пониже, чтобы разглядеть какую-нибудь ерунду, он становился настолько близко ко мне, что я чувствовал его запах. У всего живого есть свой личный запах, у человека он едва уловим, так как обычно маскируется за химическими запахами духов, шампуней, дезодорантов и прочей шелухи. Эти искусственные запахи меня раздражали, химию я чувствовал очень остро. Так вот, к вечеру эти химические ароматы почти исчезали, испарялись, видимо, и вот, я почувствовал его запах. Сердце забилось с дикой скоростью.— Эм.. Саш, мне домой пора. Поздно уже, — он удивился от внезапности и твердости моего заявления.— Л-ладно. Выйдя на улицу, я надеялся встретиться с Толстым. Испытать стресс из-за разговора с ним, да все что угодно: упасть на ровном месте, попасть под машину. Всё равно, что именно испытать на своей шкуре, лишь бы избавиться от этого Сашиного морока.Вошёл в свой дом с уже готовым планом действий: «Я не смогу пойти к нему завтра — у него пары допоздна. Я не пойду к нему и послезавтра, потому что... Не пойду и всё. Потому что происходящее со мной ненормально! Я ненормально реагирую на него. Как баба — осталось ещё только потечь, блять! Любую мелочь подмечаю, каждое слово ловлю. Это бред!» А ещё, мне было слишком хорошо у него. Настолько, что я начинал выстраивать стойкую ассоциацию от удовольствия поиграть в принципе, в удовольствие поиграть с ним, то есть в его присутствии. То есть, с ним. Скоро я, как собака Павлова, смог бы выработать рефлекс. У его собак так: загорается лампочка — вырабатывается желудочный сок. А у меня будет так: рядом появляется Саша — становится хорошо. Саша равно хорошо. Это никуда не годилось!Мне было хорошо не у него дома, а с ним у него дома. Я не мог так больше. Я переставал владеть собой. По мне толпами бегали мурашки, когда случайно касался его. Когда он касался меня, эти толпы мурашек принимались танцевать канкан. Разумеется, все происходило случайно... Разумеется... Сегодня он просто близко наклонился, а у меня в глазах потемнело от этой близости. Близости щекочущих волос, близости уха и виска, от осознания того, что они такие уязвимые и я мог бы...— Стоп! Ничего я не мог бы!Тогда мне даже не хотелось коснуться Саши, мне достаточно было просто смотреть на него. Это как любоваться прекрасной статуей: трогать не хочется, ведь ты знаешь, что тебе не будет приятно от ощущения твёрдого и холодного под пальцами. А вот смотреть приятно. Саша и был таким, и я так же думал о нём. Как о статуе. Но когда вдруг оказывалось, что он не из камня или гипса, а из плоти и крови, что у него тёплая и мягкая кожа... Когда я чувствовал это тепло в паре сантиметров от себя... Что-то хотело измениться во мне. И я предугадывал эти изменения. Возникало ощущение, как будто вот-вот что-то произойдет. У меня внутри Ленин вставал на броневик, а Мария Антуанетта теряла голову. И всё это без разумного повода. Нельзя было так! Я решил, что больше не буду с ним встречаться: «У меня вообще-то есть своя жизнь, у меня есть Психушка! Психушка — символично. Мария Антуанетта не «теряла голову», голову теряю я. Она лишилась жизни за что-то важное для неё, а у меня это всё — блажь. Но пострадать-то я могу! И пусть я буду педиком, но уж точно не с его лёгкой руки. Это унизительно. Это так провоняло стереотипами! Красивый парень, под которого ложатся все, даже парни! Тьфу, мерзость!»Боялся потерять голову? Окей. Психушка стала для меня убежищем.Терзаемый сомнениями, но уверенный в успехе своего плана, я лёг спать. Моей целью было отвлечься от проблемы. Как? Просто — создать новую или решать старую: «Пойду завтра на Психушку, не знаю, что скажу Толстому. Да, всё равно что скажу, главное начать. В школе вызову Крисю на разговор, ведь она, похоже, обиделась на меня из-за того, что я её избегаю. Это получается случайно, но факт установлен — я не общаюсь с ней уже давно, а её попытки пообщаться пресекаю. Да, случайно».Ну вот. План? Был. Спокойствие? Тоже было. Сна не было.____________________(1) Ажира — Персонаж из игры Morrowind, квестодатель из Гильдии Магов в городе Балмора.(2) Процессор — имеется в виду гитарный звуковой процессор
Глава 9. Возвращение блудного друга
Школа — это первое настоящее испытание для человека. Он находится в одном и том же месте, общается с одними и теми же людьми, не меняются ни декорации, ни действующие лица. И так очень длительное время — восемь или девять лет. И это первый Урок школы — хочешь того или нет, но ты вынужден контактировать с теми, кто тебе совершенно не нужен, кто может быть тебе даже неприятен, на кого ты не хочешь ровняться. Ты ничего не знаешь об этих людях — кто они и чем живут, достойны ли вообще уважения, но ты обязан подчиняться и делать вид, что уважаешь их. Подчинённые и их начальники — дети и учителя. Потом возникает возможность выбора — уйти или остаться учиться в десятом и одиннадцатом классе. Я выбрал второе. После окончания школы решил поступать в институт. На экономиста, наверное, — не был уверен, не решил ещё. Мне пока было не до этого.Я учился в десятом классе, и до сих пор мне никто не объяснил, когда же, наконец, мне понадобится какой-нибудь странный предмет, типа химии. Но ведь без химии заветную корочку не получить. И всем было плевать, что в моей жизни я никуда не применю старательно вызубренное строение метана.А вот и второй Урок школы — делай то, что тебе не нравится для того, чтобы потом получить что-то неизвестное. Этакую эфемерную возможность улучшить качество твоей жизни. Штука в том, что ты так и не знаешь, за чтоборешься. Как и не знаешь, что будет после того, как ты это эфемерное «что-то» получишь. Короче, куча неопределенности, осознание бессмысленности твоих усилий вкупе с непомерной тоской. Убивай свою жизнь работой, чтобы получить деньги, которых хватит только на то, чтобы жить и убивать жизнь работой. По крайней мере, мне всё это виделось так. В этом году в моей школьной жизни произошли серьёзные изменения. Во-первых, новый класс. Часть оставшихся в школе одноклассников перевели в другие классы, часть осталась в одном со мной. Кристину перевели, хотя мы раньше учились в одном. Наши уроки стали сложнее и длились теперь дольше — шли подряд парами. А ещё появилось какое-то нездоровое, на первый взгляд, внимание со стороны девчонок. Я привык не получать внимания в школе вообще, и меня устраивало такое положение вещей, а тут на тебе — стали глазки строить, здороваться первыми, улыбаться. Нет, я не был против, я же ведь и не мог быть против, я же парень, так? Просто я пока не привык.Кстати, о девочках. Сегодня произошло интересное событие. Я стоял в очереди в столовке, опять задумался о чём-то своём и чуть было не пропустил очередь. Вернул на землю меня высокий голос сзади:— Эй, ты чего зазевался? — промурлыкала высокая худая блондинка с пышными вьющимися волосами за спиной. Красивая. Такими обычно бывают звёзды школ в американских фильмах. — Ой, да, я просто задумался над тем, из каких грызунов варят этот суп, — сморозил первое, что пришло в голову. — Дааа. Вся эта школьная жрачка такая гадость! — она помахала ручкой возле своего носа, распущенные волосы выбились из-за спины на плечи, запахло чем-то приторным.— Я - Маша, — протянула ручку мне, я её пожал.— А я...— Знаю, знаю. Тельман. Очень красивое имя. — Нет, вообще-то...- я хотел честно признаться, что это не имя, ведь она бы всё равно узнала. Но нас прервали. — Эй, ну двигайтесь там уже!Оказывается, мы затормозили очередь. Я осмотрелся вокруг, почувствовав на себе чей-то тяжелый взгляд. Быстро нашёл его источник. Да... Этот взгляд весил с половину Луны, и принадлежал он Кристине. Боясь быть раздавленным в лепёшку под его тяжестью, а потом ещё и ритуально сожранным Рыжей вне школьных стен, я решил не линять хорьком, как хотел изначально, а, окунувшись в омут упрёков и обид, надеяться на справедливость Кристининого суда. Короче, после оплаты заветного пирожка, я радостно улыбнулся и потопал к Крисе. Маша что-то фыркнула мне в спину. Рыжая резко встала и пошла ко мне навстречу. По-хозяйски обняла меня за шею одной рукой, и с силой чмокнула в щёку, издав громоподобный звук. Потом взяла под руку и потащила прочь из столовой.— Пытать не будешь? — спросил я с затаённой надеждой, что Крися смилуется.— Буду. Медленно и со вкусом, — голос был очень раздраженным.— Крися, кушай лучше пирожок, — я протянул ей свою булку с самым умильным выражением лица, на которое только был способен.— Так. Либо сейчас быстро выдаёшь мне уважительную причину, либо...— Либо ты скушаешь мой пирожок? — все ещё старался смягчить её гнев. Обычно игра в дурака срабатывала, но сейчас, почему-то нет.— Твою мать, Толя, что за херня происходит?! — Крися закричала на весь коридор. Я вывел её на улицу, там свидетелей было поменьше.— Так. Отставить истерику, женщина. Ничего не происходит. Просто я был очень занят.— И чем же это таким ты был настолько занят, что даже в школе предпочитаешь находить время на всяких Маш, а ко мне подойти времени нет? И на телефон ответить тоже времени нет!— Стой, стой. Крися, ты меня ревнуешь?— Да, пошел ты нахер! — она развернулась и побежала в сторону дома. Я её остановил.— Кристина... Ну, извини меня. Ты же знаешь, что я люблю только тебя. Знаешь же? — у Криси заблестели глаза, она зло фыркнула, — Просто... Кристин, я не могу сказать пока ничего. Просто мне надо было побыть одному. Подумать, понимаешь?— С тобой что-то случилось? — глаза перестали блестеть. Слава Богу!— Да, нет же, говорю, со мной все в порядке. И в целом все в порядке. Просто... ну, я пока не готов.— Ты странный. Ты вообще очень странным стал, Тельма.— Кристин, ну я просил...— Ладно. Говори уже что-нибудь. Я слушаю.— Ну, просто я расстроен до сих пор из-за той истории на дне рождения Толстого, — сказал почти правду.— Ну, допустим. Из дома ты боишься выйти потому, что тебя может подстерегать злой Толстый. А почему меня-то ты начал избегать?— Я не избегал. А ты на Психушке была?— Тему переводит... — как бы случайно сказала вслух рыжая, — Да, была. Мы, не сговариваясь, повернули в сторону моего дома. Какая ещё школа, какие ещё уроки? Кристина рассказала мне о том, что она делала все эти две недели. Почти все время она провела в школе и на Психушке. — Толстый долго не приходил на Психушку. Я уж подумала, что он вообще не придет туда, представляешь? «Ну, и ладно, — думаю, — мне же легче». Нади тоже не было. Я уже даже как-то успокаиваться начала, Тель, как вдруг он заявился. Приходит такой, как ни в чем не бывало! Ну, ладно, я тоже делала вид, что ничего не случилось. В общем, так и существовали мы с ним. — То есть, он даже не пытался извиниться?— Нет. Да мне пофиг на него. Всё. Хватит с меня Толстых, буду тонких любить, вот как ты, — ткнула меня пальцем в живот. Она вообще всегда любила и до сих пор любит меня ткнуть, толкнуть или подергать.— То есть, всё, любовь прошла? — Ага, — с улыбочкой.— Крись, ну, и что теперь? Ты его сама-то простила для себя?— Не знаю. Не подходил он ко мне даже, — а ведь Крисе до сих пор было сложно об этом говорить.— И какие новости там в целом?— Тель, я с Надей разговаривала, — не дала мне перевести тему Кристина.— И что она говорит?— Чтобы я от него отстала. А я ведь и не приставала к нему. Я пыталась объяснить ей. Она не верит. Неужели я так похожа на злодейку? Просто тогда он был такой грустный. Она орёт на него, а он сидит и чуть не плачет. И я подумала, что ему нужна помощь... А он меня понял не так.Мы подошли к моему дому, поднялись в квартиру. Мама уехала, и нас встретил только требующий внимания, орущий кот.— Господи! Чудище, как ты вообще можешь выдавать столько децибел?— Он же у тебя кастрированный, что ты хотел?Крися взяла кота на руки, потискала и пошла с ним на кухню. Мы часто сидели вот так втроём. Пили чай, Крися трескала печеньки, я курил, кот обклеивал наши колени своей шерстью. Прошло меньше месяца, а эти наши колени уже не соприкасались, но всё равно мы были вместе.— Ну, а дальше, что у вас с Надей?— Я думала, что она на меня набросится с кулаками. Она была такой злой... Причём, говорят, что они не помирились. И ведь похоже на то — они приходят на Психушку всегда по отдельности. Представляешь, то Надя там, то Толстый, но никак не вместе. Как сговорились.— Кристин, правда на твоей стороне. В данной ситуации ты права.— И что мне с этого? Толку-то от этой правды?— Крись, чего ты хочешь?— Я хочу..?— Ты говорила, что забила на него. Это так?— Да. Да, я больше не люблю его. Просто мне неприятно об этом всем вспоминать и всё.Тогда я удивился тому, как же просто люди отказываются друг от друга. Я верил Кристине всегда, она была очень искренним человеком. А это значит, что она сама была убеждена в том, что больше его не любит. Я видел её взгляды в сторону Толстого и был уверен, что у неё всё серьёзно. Неужели это было блажью? Задумался, а может и моя блажь пройдет так же внезапно и легко?— Думаешь, любовь проходит так быстро, да? Кристин, а ты его любила?— Да, — уверенно.Она загрустила, надо было срочно отвлечься от ненужных мыслей.— Крись, а сколько тебе потребовалось времени, чтобы влюбиться в Толстого? — Мы оба полумечтательно-полузадумчиво вперились взглядами в потолок.— Ну, любовь штука сложная, поэтому много. Я заметила его сразу, но, чтобы влюбиться, ушла не одна неделя... Наверное, месяц.— Целый месяц? Да, быть не может!— А что, ты думаешь, что существует любовь с первого взгляда?— Ну, не то чтобы верю, но не исключаю.— Фигня это все, Тель, я тебе скажу.— Но ведь точно с первого взгляда что-то возникает, хоть какое-то чувство, — я это точно знал на своем опыте.— Симпатия.— Как категорично. Примерно, месяц, значит?— Да, где-то с месяц, — странный факт я выудил из памяти. Наши отношения с Кристиной именно Толстый инициировал. Так ведь на следующий же день после этого, Толстый пришёл под ручку с Надей. Оказывается, они так долго были вместе! Почти как мы с Крисей.— Откуда она берется вообще?— Эй, ты влюбился в кого-то?— Я? Нет, просто размышляю.— Хочется любви? — засмеялась.— Ну, нет, спасибо! — Почему отказываешься, это же так здорово — быть нужным!— Я не хочу лишних стрессов.— Ну, как хочешь. Можешь не влюбляться, разрешаю. Но все же, быть одному не скучно?— Не знаю, Крись. Ты странные вопросы задаёшь. Я ведь ни с кем и не был толком. Возьмем вот нас с тобой. Встречались, да, но у нас были неклассические отношения: мы были друзьями, только еще обнимались и целовались. И вот, друзьями мы и остаемся.— Ясно. Тель, а есть кто-то, кто тебе хотя бы нравится? — я испугался, что она об этом узнала: «Что мне делать теперь?! Да ну, брось, Тель, откуда ей узнать, мы с ней даже не общались все это время».— Ну, вообще-то нет.— А с Машей сегодня ради чего ты заигрывал?— Кристин, ты о чем? Какой заигрывал?— А что это тогда было? И чего вообще они к тебе так липнут?— Кто? — мне даже смешно стало, — Да кто ко мне липнет? Ну, подумаешь, смотрят, и что это решает? Я всё равно сам не подойду.— Разве тебе не бывает одиноко?— Всем бывает.— Тель, это же так плохо! Ты такой замечательный, и один. Тель, я тоже одна. Давай будем вместе?— Крися, а сейчас мы что, порознь?— Ты не понял... Согласен, сразу и не понял! А вот подумал и понял.— Крися, ты чего?! Не сходи с ума! Ты же знаешь, чем обернулась та наша попытка, и эта попытка тоже приведет к тому же. Да и вообще, мы же всегда вместе. — Ты меня больше не хочешь? — у меня чуть глаза из орбит не выпали.— А это тут причём?— Всё. Я поняла.— Ничего ты не поняла!— Тель, я не такая дурочка, как кажусь. Я, правда, всё поняла, и на тебя даже не думаю сердиться. Я не был уверен в том, что Крися действительно поняла меня так, как было нужно. Хотел возразить, но зазвонил телефон, и я подошёл к нему. Определился номер Саши. Я очень удивился, ведь он ещё должен был быть в универе. Я стоял, смотрел на телефон. Был в паре сантиметров от крушения моего плана! Я так хотел поднять трубку, но это могло всё разрушить. Крися снова поспешила на помощь.— Кого ждёшь? Что трубку не берёшь? — А это номером ошиблись, — первое, что пришло в голову. — И как ты это понял? — Крися потянулась к трубке, но звонок неожиданно прекратился. Фуф!— Кто звонил?— Не знаю. — Не пизди.— Не матерись, тебе не идет. — Не учи меня жить.В общем, в этой перепалке мы плавно ушли в какие-то далекие дебри совершенно других тем, и вопрос на счёт звонившего, и вопрос хочу я её или нет, потерялись в них. Тогда нам было всего по шестнадцать лет, тогда еще мы были обмануты всего лишь несколько раз. Единиц, не десятков, не сотен. Тогда ещё наша интуиция не научилась распознавать и ловить самые релевантные фразы.Как бы то ни было, тогда мы помирились с ней. Я был очень рад, но истощен морально. Кристина звала на Психушку, но мне хватило примирений на сегодня. Я еле отвертелся от неё и остался дома. Честно остался дома. Я никуда не ходил, никому не звонил. Не брал трубку, когда звонили два незнакомых номера и ещё раз один знакомый.
Глава 10. Мой личный транквилизатор
Прежде чем уснуть, я проворочался в кровати не меньше трёх часов. Не то, чтобы тревожился, но куча мыслей гуляла в голове, и в то же время ни одной. Кажется, я начал мириться со своей сущностью, и поэтому ещё больше был зол на себя. Нет, я уже не ругал себя, не истерил, но продолжал ненавидеть. Тихо, молча. Я всё ещё надеялся, что моё влечение к парням — это просто блажь. Парням? Да, было бы наивным полагать, что привлекал меня только Саша. Нет, не он один.И вся эта дурь была обязана пройти. Я думал: «А может быть мне попробовать с парнем? Нормальному же человеку должно быть это противно. Вдруг и мне противно станет? А если нет? Готов ли я утвердиться в этом? Готов ли принять это всё как факт? Что буду потом делать?».Все эти мысли тоже были полной глупостью, ведь мне всё равно не с кем было пробовать. Думал: «Может, имело смысл найти девушку? Криська мне как сестра и, может быть, поэтому у меня к ней всё ровно? А вот если взять, например, Машу? Она такая яркая, красивая, да и что греха таить, — сексуальная!»Бред примерно такого содержания мучил меня ночью. Множество путанных идей, эмоций. Мысли без порядка, без структуры, с примесью постоянно меняющихся визуальных образов. Решил ли я что-то для себя? Нет. Потому что страшно. Мне было страшно узнать правду, и даже когда я становился морально готовым к ней, меня захватывал другой страх при мысли о том, как я собирался реализовывать эту самопроверку.«Ох, ну зачем же он позвонил? Зачем он вообще появился в моей жизни! Без него всё было проще, он стал катализатором и всё усилилось, и всё усложнилось. Я знаю, что он хотел мне сказать, знаю. Не было в его словах ничего такого, что могло бы заставить меня не спать. Мне не давало спать его присутствие в моей голове, факт того, что он вообще существовал на этой планете, существовал такой, какой есть».Из этого монолога меня вырвал звонок будильника. Вот так-то. Провалялся, промучился, уснул, но и во сне продолжал издеваться над собой. Из музыкального центра всё ещё орал Nocturnal Mortum. Я спокойно спал с включенной музыкой, иногда даже без неё уснуть не мог. Просто в тишине начинал прислушиваться к каждому шороху: что там кот делал на кухне, что у соседей происходило, поэтому лишние шумы я заглушал. Недавно проникся пылкой страстью к пейгану(1) и викинг-металу(2). Включал какой-нибудь Falkenbach, закрывал глаза и передо мной возникали пылающие костры, драккары, норвеги и христиане с мечами. Типа такого видеоряда, как в клипе Bathory «One Rode To Asa Bay». И как же хотелось, чтобы всё это приснилось. Но увы.Утро. NM с любимейшей «Goat Horns». Кот с требованием поесть-погладить-в туалет — всё сразу. Телефонный звонок. Крися.— Ты чего так рано? — пробурчал я в трубку.— Теля, представляешь, он извинился! — голос был таким бодрым, таким веселым.— Ох, не кричи ты так, Крися. Поздравляю. А что сказал-то?— Ну, он сказал, что почти ничего не помнит с того вечера. Что днём его «кое-что», он не сказал что именно, расстроило. И вот весь день и вечер наперекосяк. Вот так. А ещё он сказал, что с Надей не помирился.— А ты почему мне звонишь только сейчас?— Ну, просто я вчера так поздно пришла, что меня мама чуть не убила. Я подумала, что ты спишь, — Рыжая засмеялась.— Ясно. Крись, поздравляю ещё раз, только давай ты мне в школе расскажешь подробнее, ладно? Мне собираться пора.Для того, чтобы прыгать от радости, когда человек сделал самую простую и очевидную вещь, надо быть в него влюблённым. А она мне заливала, что всё прошло. Ну-да, ну-да, так я и поверил.Собрав сумку, одевшись, и, главное, обслужив кота, я двинулся в школу. Сегодня было очень холодно, не смотря на то, что осень только началась. Нехорошо, ведь на Психушке в такую погоду не посидишь. Да, такими темпами я скоро забыл бы туда дорогу.Пришёл в школу, переодел обувь, со всеми поздоровался, и с Машей тоже, кстати. Принялся делать вид, что учусь. На большой перемене, наконец, выдалась возможность побеседовать с Крисей. Она опять меня чмокнула, опять схватила под руку, потащила на наше любимое место для переговоров — на подоконнике на третьем этаже другого крыла школы, возле библиотеки. И я понял, почему сегодня была плохая погода — Крися улыбалась миру так, что солнцу тупо стало стыдно, что его затмевает какая-то рыжая девчушка, и оно спряталось, чтобы не уронить статус самого «сиятельного» на свете.— Кристин, ты чего такая странная? Ладно, вчера я понял твои поцелуйчики, как прелюдию к пыткам, но сегодня-то что?— А что? Я просто очень рада. — Крися надулась, — Нельзя?— Нет, можно. Просто... с чего вдруг?— Да просто так!Нет, я всё же не мог понять этого. Раньше Кристина стеснялась со мной за ручку ходить на людях, а сейчас целовала, хватала, таскала, как будто я её собственность. И не просто на улице среди незнакомых людей, а в школе! Заявления на счет Маш всякие ещё...— ...ну, вот, так всё и было примерно, — Рыжая окончила свой рассказ. На самом деле, ничего более существенного, чем то, что я услышал утром по телефону, она не рассказала. Просто подробнее.— Сегодня идём на Психушку? Погода не очень...— Тельман, попробуй только вывернуться опять! Плевать, что погода не очень, мы всё равно пойдём.— Ладно-ладно...Когда мы шли обратно в наше крыло школы, я встретился с Сашиной мамой.— Толя, когда к нам в гости зайдёшь?— Я не знаю. Нас начали сильно нагружать учёбой. В следующем году экзамены, так что сейчас стараются всех подтянуть до четверок как минимум. Задают очень много. Свободного времени совсем мало остаётся.— Да. Сашу в его школе тоже мучили уроками. Ну, ничего, как найдёшь время, заходи обязательно.— Конечно! Только я сомневаюсь, что оно появится скоро.Попрощавшись с ней, мы продолжили свой путь на уроки. Да, весь этот разговор состоялся при Кристине. Разумеется, ей стало гиперинтересно, что это за Саша такой, и когда это я в своем «плотном графике» нашёл окно, чтобы встретиться с кем-то, при этом пренебрегая компанией Кристины.— Это тот самый Саша, который был на дне рождения Толстого. Я ему просто диск возвращал. Тогда с его мамой и познакомился, — неправда, диск всё ещё был у меня, кстати, надо было его вернуть. Только как теперь, я же собирался больше не видеться с Сашей вообще?И снова его образ всплыл передо мной. Там, где Саши не могло быть в принципе, жизнь давала мне повод вспомнить о нём. Нужно было вернуть ему диск так, чтобы не созваниваться, и чтобы не приходить к нему домой — без проклятого альбома у нас не будет повода для контактов. Мне станет легче.Погода улучшилась. Было облачно, но уже теплее, и дождь перестал идти. Значит, Психушке сегодня быть. Явились мы с Крисей туда под вечер. Народу тусовалось непривычно много, и те, кому не хватило сидячих мест, стоя столпились вокруг парня, играющего на гитаре, с которым я знаком не был. Толстый не приходил, Надя тоже. Кристина наконец-то начала вести себя привычно. Она перестала быть задумчивой, какой я наблюдал её в школе иногда, перестала хвататься за меня по поводу и без. Шутила и много смеялась, а я всё больше и больше убеждался в том, что она не такая простая, как кажется. Это немного пугало. На всякий случай я прихватил с собой диск, в надежде, что всё-таки удастся передать его Саше через Лёшу, но сегодня Толстый не пришёл.Когда я вернулся в привычную мне компанию и в присущую только ей атмосферу, у меня будто гора с плеч упала. Всё встало на свои места. Я очнулся от долгого ночного кошмара, бесконечного мутного сна. Мне понравилась эта трезвость ума, я продолжал ходить на свою спасительную тусовку. На Психушку. В психушку. Пытаясь излечиться. Забавно.Диск с тех пор я постоянно носил с собой. Помнил о нём, да так хорошо, что он будто жёг мне внутренний карман ветровки. А Толстый так и не появлялся на Психушке. Странно получалось — он попросил прощения у Криси, пытался извиниться и перед Надей, и с тех пор не приходил. Как будто раздал долги перед своим окончательным уходом без надежды на возвращение.Саша несколько раз звонил мне. Я не брал трубку, посчитал, что сейчас не стоило этого делать. Лучше потом, когда я буду уверен в том, что переболел им, что полностью выздоровел. А ведь я и вправду был болен. Я скучал по нему, отчаянно хотел увидеть. Моё тело реагировало на воспоминания о нём, и не только учащённым сердцебиением, и не только мурашками, и волнами жара. Я понимал — всё серьёзнее. Гораздо. Надеялся, что и это пройдёт. Вот уже больше двух недель я жил почти что нормальной жизнью. Я почти всегда держал свои мысли под контролем. Днём или в компании всё было и вовсе замечательно! Но пока, оставаясь в одиночестве, я всё равно ещё возвращался в этот туман. И самое плохое в том, что в этом тумане мне было сладко. Больно и сладко. На этой неделе у меня должен был состояться день рождения и наконец, мне исполнилось шестнадцать лет! Не знаю почему, но эта цифра мне нравилась гораздо больше, чем «пятнадцать». После всех моих моральных терзаний я был настолько истощён, что понял, меня не хватит на какой-то большой праздник в честь дня рождения. Поэтому я решил отметить его классической пьянкой в нашей обычной небольшой компании на Психушке. Вообще-то, мы всегда так и делали, а день рождения Лёши-Толстого был исключением. Ну, тут понятно, ему исполнялось восемнадцать — совершеннолетие, к тому же, он приглашал очень много людей. Что касается дня рождения с семьей, я сказал, что чая с тортом в компании мамы и Эда мне будет достаточно. Пусть так. Решил, что мне ещё предстоит немало лет прожить, так что напразднуюсь и потом.Самой большой печалью было то, что мне не светил долгожданный комп. Дела у родителей пошли совсем грустно — осень, дожди, размытые дороги. К той деревне, в которой было размещено само производство, не вела ни одна асфальтированная дорога. Обычные проселочные из песка и глины — и всё это в воде. Родители пытались привести их в порядок, направляя рабочих, чтобы те укладывали дороги досками, а где-то копали-перекапывали, но эти усилия вознаграждались только до проезда одной нагруженной машины в обе стороны и всё. Снова дождь, и всё по-новой. А доска портилась от влажности, несмотря на то, что её, конечно, укрывали. В общем, хоть мы и не клали зубы на полку, на дорогую игрушку денег не было. Будет мне комп, но потом, не сейчас.В таких размышлениях я дожил до прекрасного дождливого дня двадцать шестого сентября. Вот бы ещё кто дал выходной от школы, так нет же! Я стал бы просто повернутым патриотом, вернее, повернутым сторонником действующей власти, если бы ими был издан закон, предписывающий в обязательном порядке давать выходной в день рождения. Заявившись в школу, я был сразу пойман цепкими Криськиными пальчиками за рукав. Как следует оттянут за уши, сдавлен в объятьях и расцелован — в школе Криська продолжала себя вести со мной как моя девушка, иногда даже переигрывая. — Крися, тебе осталось только пометить меня!— Тельма, я ослышалась, или ты мне предлагаешь на тебя...— Нет! Ты поняла меня неправильно!Смеясь добрели до классов. Когда проходили мимо зеркал в холле, я обернулся посмотреть на наши отражения. Нет, всё же вдвоем мы смотрелись здорово! Она была такая яркая, рыжая, невысокая и худенькая, и рядом я. Какой он — я? В ярком, полосатом, зелёным с голубым галстуке и голубой рубашке. И с блеском для губ на щеке — пометила-таки!Меня поздравил мой класс во главе с нашей классной. Поздравила ещё Маша, улыбаясь втиснув в мне руку маленького плюшевого зайчика и открытку — первые мои трофеи, кстати! Девушки мне никогда не дарили игрушек, да, и вообще, они мне ничего не дарили просто от себя. Одноклассницы с кружками и ручками на 23 февраля не в счёт. Спрятал зайца в рюкзак, подальше от Криськи — вдруг чего.Вот интересно с ними, девушками, получалось. Я уже не встречался с Кристиной, но всё равно получал от неё по первое число за улыбку в ответ какой-нибудь девчонке, хотя любила она другого, а мне была близким другом. Порадовалась бы лучше, а она обижается, собственничает и врёт, что Толстый ей безразличен. Маша мне вообще никто, но сейчас выходило, что я стал обязан узнать, когда у неё день рождения, и подарить ей что-то. Полагаю, что тоже какого-нибудь плюшевого зверя. Вот так-то. Ты никому вроде бы и не был обязан ничем, но стал обязан, хотя сам-то ничего не сделал. Абсурд какой-то. Социум, мать его, отношения между полами. С парнями проще, хотя и не со всеми...Когда отучился, с огромным удовольствием стянул полосатую удавку с шеи, тесный пиджак и мазохистического удобства ботинки, и стал самим собой. Я хотел заявиться на Психушку пораньше, даже если окажусь там один. Одиночество мне привычно, а скоротать время можно было за чтением. Кстати о книгах. Начал читать «Бог-Император Дюны», жаль, что пришлось попрощаться с миром и временами, которые были в «Дюне», «Мессии Дюны» и «Детях». В этой новой вселенной Арракис уже назывался Ракис, и давно перестал быть пустыней. И герои все были новыми, только Лето и Дункан остались. Надо было знакомиться, привыкать к новой истории, а как хотелось, чтобы просто старую продолжили.Надел джинсы, футболку с длинным рукавом, толстовку с капюшоном на молнии, натянул кроссовки, закинул зонт и книгу в рюкзак и отправился на Психушку. Как я и думал, там никого не было. Сел на свое любимое место, достал книгу, натянул капюшон, мне показалось, что стало прохладнее, и начал читать.
* * *
От чтения меня отвлек знакомый голос.— Какие люди! — Толстый заулыбался.— Это я должен был сказать. Ты где пропадаешь? — пожал его руку.— Да... Тут у меня в семье проблемы, — Толстый помрачнел.— Сочувствую. Не расскажешь, что стряслось?— Да, всё нормально.— Ну, ладно.Мы сидели молча. Толстый выглядел очень уставшим, он похудел и осунулся, мне показалось, что от него пахнуло перегаром. Раньше он выглядел уверенным в себе и сильным, а сейчас вызывал только жалость. Может быть, это у меня была такая тонкая натура, и только дай повод покопаться в эмоциональных состояниях других людей? Другие бы, наверное, даже не заметили изменений во внешнем виде и тоне Толстого. Ладно, если он не хотел рассказать мне, что случилось, значит, это было не моим делом. — Слушай, Тиль, я хочу извиниться за то, как себя вёл у тебя. Я бухой был в сопли, я даже не помню, почему это началось всё.— Ну, если Кристина простила, то я-то что? Прощаю, конечно.— Ну... Она ж девушка твоя... — я улыбнулся. — Нет, мы решили остаться друзьями. Тогда уже не встречались. Но это не значило, что я позволю её обидеть.— Ну вот и прекрасно!— Ты надолго к нам или опять пропадёшь?— Не знаю, Тиль, — не нравится мне его тон.— Не пропадай. Без тебя скучно.Можно сказать, что помирились. Как же сильно я был этому рад! Ещё одна гора с плеч свалилась. Теперь осталось вернуть диск, и я буду свободен.Толстый был непривычно неразговорчив, но кое-что я всё же смог из него вытянуть. Оказывается, за это время он действительно пытался извиниться перед Надей, но она не простила его, и теперь они не вместе. Он несколько раз виделся с Балу и Хомой. Дела у них были как всегда: Балу продолжал бухать, Хома продолжала бороться с его запоями. Толстый всё так же учился, и недавно устроился на работу. За разговорами время прошло быстро, и я не заметил, как потихоньку начали подтягиваться люди. Мы ждали, когда придут парни с гитарой, и можно будет идти за бухлом. Через полчаса явилась и Кристина, а вместе с ней та самая троица с гитарой. Мы сходили в магазин и закупились всем необходимым. Вернулись, согнали девчонок и одного, пришедшего без нас, парня с тех мест, где обычно сидели. Сейчас там и находилась наша импровизированная барная стойка.Полянка Психушки обладала особенной внешней эстетикой: да, пиво, несколько бутылок водки, газировка и скудная закуска были сами по себе не слишком эстетическими предметами, но кусты и деревья вокруг нас, поблёскивающие капли дождя на листочках и ветках, редкие, поэтому и особенно яркие лучи заходящего солнца, создавали романтичное и немного волшебное настроение. Музыка. Смех, иногда переходящий в хохот. Жёлтые и оранжевые закатные блики. Влажная ярко-зелёная и красноватая листва. Трава. Внешнее движение и внутренний покой. А ещё было очень весело. Всё снова стали такими, какими и были раньше. Толстый избавился от своей немногословности, Кристина, снова та сама Крися без глюков, к которой я привык, весело щебетала с друзьями и подругами. Как это было здорово!...После красно-жёлтых днейНачнётся и кончится зима.Горе ты моё от ума...Когда-то давно я искренне любил «Кино», слушал их, гоняя записи по кругу, и они мне быстро надоели. Но сейчас эта старая песня звучала как нельзя кстати — она вызвала приступ ностальгии и усилила мою странную смесь грусти и радости. Наблюдая за тем, как Толстый и Кристина с загадочными выражениями на лицах отошли подальше ото всех, я сделал вывод, что не один поймал это хрустальное осеннее настроение. Любопытно. Разумеется, я не стал мешать парочке и прерывать их. К тому же, Кристина быстро вернулась к нам, оставив Толстого одного. Он выглядел удивлённым и в то же время сердитым, а Кристина наоборот довольной. А я решил спросить её о разговоре позже, ведь эта их беседа никак не повлияла на общее настроение. Никто кроме меня, казалось, не обратил внимания на эту сценку. Через полчаса Толстый засобирался домой, и я попросил его передать Саше диск.— Слушай, отнеси сам. Я сегодня точно не появлюсь дома, а завтра пьянка у Балу, так что и завтра тоже вряд ли смогу отдать. А потом, тем более не знаю, когда.— Блин, я уже давно должен был его вернуть, — не знаю, на что я надеялся, но смотрел на Толстого с видом побитой собаки.— Ну, так зайди к нему сегодня. Давай я адрес дам? Если его дома не будет, передай через его маму, она в отпуске, так что в любое время дома, не только сегодня.Я идиот. Нет, хуже — я осёл! Конечно же, можно было передать через маму. Я её видел чуть ли не каждый день, и как не подумал об этом? Это же очевидно. — Уже в отпуске или выйдет в отпуск?— Уже.Разумеется, сейчас она в отпуске, и в школе её долго не будет, Толстый отказался мне помочь, значит, всё равно придётся идти домой к Саше. Ну, что ж, домой так домой, всё равно тянуть стало уже просто неприлично, и нужно было скорее разобраться со всем этим. К тому же, сейчас я был пьяным и смелым: «Даже если Саша дома, он играет, и дверь открывать не пойдет. Его мама не на работе, скорее всего она тоже дома, значит откроет она. Я отдам ей диск и быстро свалю. И ничего если она заметит, что от меня пахнет. Во-первых, сегодня мой день рождения и сегодня мне можно, во-вторых, мне уже всё равно, что она подумает, раз я решил разорвать с ним все контакты. А перед учителями я уже не раз успел спалиться».____________________(1) Пейган — языческий металл(2) Викинг — основан на скандинавской культуре, мифологии и истории
Глава 11. Мои чужие вещи
Я посидел со всеми ещё примерно час и, попрощавшись, побрёл к Саше. По дороге ни о чём не думал — в голове была какая-то вата. Можно процитировать Винни-Пуха про опилки и вопилки, но это не вполне подошло бы. Хотя, ни что иное, как опилки в моей голове, видимо, и были, раз так ступил, а в плейере звучали и вопилки (слушал Immortal), но вот настроение было не под стать Пуху — шёл я не вприпрыжку, и оптимизмом заряжен не был. Пустота и решительно стиснутые зубы в моём распоряжении.Поднялся в лифте на его этаж, знакомая дверь, позвонил в звонок. Открыла его мама. Глаза красные.— Ольга Сергеевна, что случилось? — без приветствия начал я.— Ох, Толя. Заходи. Саша придёт скоро, а мы пока давай чай попьём.Я не хотел к ним заходить. Но вид его мамы, этой, обычно улыбающейся женщины, с красными, заплаканными глазами заставил меня наплевать на свои желания. Я испугался. Вдруг с Сашей что-то случилось? Хотя, если она сказала, что он скоро придёт, наверное, с ним всё было нормально. Я прошёл в прихожую. Вот висела его куртка. Та самая, в которую он был одет в тот вечер, когда мы познакомились. Я как будто услышал, как она шуршит, хотя та даже не шелохнулась. Просто висела и ждала, когда ею воспользуется хозяин. Ждала, когда сможет выполнить свои функции: согреть хозяина, укрыть его он дождя, пропитаться его запахом. Тем самым запахом, из-за которого тогда я почти что бегом выбежал из этого дома. Моя память быстро воспроизвела картину, как Саша надевал эту самую куртку тогда, у меня дома. Я видел замедленно: он набрасывает её на себя, просовывает руки в рукава. Прохладная ткань касается его тёплой кожи, он вытаскивает хвост из-за воротника. Длинные русые волосы блеснули, воздух « пощекотали» редкие щелчки статического электричества. Саша... «Саша, как же я соскучился по тебе! Как я хочу увидеть тебя! Всё это время хотел, всё это время скучал! Как хочу! Как хочу и как боюсь услышать твой голос. Как мечтаю прикоснуться хотя бы к частичке тебя — этой дурацкой тряпке. Просто потрогать... Потому что она твоя!»Я снял обувь и проследовал за его мамой на кухню. Странно мне было находиться здесь, когда Саши не было дома. Он не приглашал меня, и как же противно было чувствовать себя незваным гостем! Значит, мне нужно уйти до его возвращения домой.Домой. Его дом. Тот, в котором жил мой Саша, в котором Саша спал, такой пустой без него. Эти стены знали о нём гораздо больше, чем он думал. Спросить бы у них что-нибудь. Спросить бы у них всё, пусть расскажут мне всё о нём. Какими же осиротевшими они стали! Мне казалось, что всё вокруг пропитано той тоской, которую испытывал я. Все эти вещи ждали его, и я его ждал. Мы были едины в этой тоске и грусти.— Толя, мне показалось, или ты выпил?— Это... ну... Ольга Сергеевна, у меня просто сегодня праздник, — как стыдно! А ещё и заоправдывался, но как не оправдываться? — Какой праздник?— Ну, день рождения. Но не важно сейчас. Расскажите, пожалуйста, что случилось!— Ну, хорошо.Она тяжело вздыхала и долго собиралась с мыслями. Похоже, расстроившее её было действительно очень серьёзным, раз даже не пожурила меня. Странно это — школьник, малолетний друг её сына, приходит к ним домой пьяный, а маме всё равно.— Толя, ты ведь, наверное, знаком с Лёшей Серяковым? — «Толстый», догадался я.— Да, знаком.— Ты в курсе про его маму? — из-за алкоголя соображая заторможено, я сперва удивился, но позже вспомнил то, что мамы Саши и Толстого дружили.— Нет, не в курсе. Что с ней случилось?— Ну, тогда я не буду говорить. Наверное, Лёша не хочет, чтобы кто-то знал, иначе рассказал бы.— Ольга Сергеевна, скажите, пожалуйста, я ему не скажу, обещаю, — я всерьёз забеспокоился. — Нет, Толя, это не наше с тобой дело.— Наше! И ещё какое, наше дело! Я заметил, что Лёша в последнее время ведёт себя странно. Я его даже не узнаю, — раз сказала «а», говори и «б».— Только никому, хорошо? — Да.— Его мама... У неё рак. — Рак? — Да. Мы узнали месяц назад, а сегодня ей стало совсем плохо, и её положили в больницу. Я не буду рассказывать подробностей. Ты ведь сам понимаешь, это очень тяжёлая тема...— Да... понимаю.Я не очень хорошо знал Толстого, и тем более не был знаком с его мамой. Знал только то, что она у него медик. Но такие новости, они выбивают из колеи всех, не важно, насколько ты близок к тому, о ком они. От таких новостей становится холодно. В шестнадцать лет совершенно дико сталкиваться с пониманием того, насколько, на самом деле, слабо человеческое тело. Учитывать то, что у жизни есть и обратная сторона. Пустая, тёмная сторона, называемая Смертью. Тогда казалось, что эта пустота никогда не коснётся тебя. Да, она есть, но она где-то очень далеко, она не рядом с тобой, и она не может быть рядом, ведь тебе всего шестнадцать.Я почувствовал, как где-то близко прошла эта смерть. Что она, огромная как колосс, пустая как космос, проползла рядом, оставив за собой тень, шлейф из пустоты. Этой тенью она окутала меня и Сашину маму. Было тихо. Слишком тихо. Так, что хотелось крикнуть или похлопать в ладоши. Сломать тишину звуками. Живыми звуками.Странно то, что подсознательно я уже похоронил мать Толстого. Я уже начал думать о ней в прошедшем времени. Чёрт, это было низко!— А шансы какие-то есть? — мой голос звучал непривычно глухо.— Ну, её будут пытаться лечить... или облегчить последние... — Ольга Сергеевна высоко, как-то по-девичьи всхлипнула. Мне захотелось обнять её, но не стал.Казалось, что и она тоже уже похоронила маму Толстого, поэтому и плакала. А ещё, потому что именно сегодня все были поставлены перед фактом, что болезнь есть и что она прогрессирует. Когда его мама, так же как и всегда говорила, ходила, просто жила, не было видно этой болезни. Да, она существовала, но была спрятана глубоко внутри, а сегодня вырвалась наружу. Всем напоказ: «Вот она — я, я заявила о себе. Знайте, я есть и я сильнее вас всех!».Я захотел убежать отсюда. — Ольга Сергеевна, мне очень нужно идти домой. Я вообще-то просто зашёл диск отдать, Вы извините...— Нет, это ты прости меня. Я не должна была всё рассказывать, расстраивать тебя...— Вы правильно сделали, что рассказали, Ольга Сергеевна. Лёша — мой друг, и, возможно, когда-нибудь мне будет нужно ему помочь. Если бы не Вы, я бы действовал вслепую, и мог ему только навредить.— Толя, ты всё же не говори никому, ладно?— Конечно, не скажу. Вот. Передайте, пожалуйста, Саше, — я протянул ей диск.Уже стоя у двери, я снова посмотрел на его куртку, глубоко вдохнул запах его дома, стараясь запомнить. Я сделал вывод, что эта новость, вернее тьма, нагнанная ею, была мне знаком. Мне больше не следует возвращаться сюда. Больше не следует разрушать своим присутствием гармонию этого дома. Провоцировать его жителей на произнесение страшных слов, звучащих как приговор. Являющихся приговором.Попрощавшись с Сашиной мамой, я медленно поплелся по лестнице вниз. Скованно двигаясь, я встрепенулся, а потом резко побежал бегом, иногда подпрыгивая, чтобы скинуть ту тёмную вуаль, в которую окутали меня страшные слова, произнесённые Сашиной мамой. Я бежал вниз с пятого этажа на первый, поэтому набрал большую скорость. Влетев на лестничную клетку первого, в кого я со всей своей скоростью влетел? А с какой силой я его впечатал в почтовые ящики, тоже интересно, да?Белую мягкую толстовку этого «некто» придётся перестирать, надеюсь, не выбросить — почтовые ящики были покрыты немалым слоем пыли и ещё какой-то грязи, и сейчас вся эта мертвая органика сплелась на белой толстовке в серо-коричневые узоры. Экспрессия на холсте, ей Богу!— Привет. Пока.— ??? Пока... Эй, Тель! — опомнился он.Но я уже ушёл. Убежал. Я свалился на Сашу, неожиданно даже для себя. Та ужасная новость вырвала меня из этого мира, и я даже не подумал о том, что могу встретить Сашу на выходе из его же дома. Да, что там, я был настолько поглощён мыслями и заворожён цикличностью повторов пролётов лестниц и этажей, что не обратил внимания, что приближаюсь к первому. Я даже не успел подумать о том, что надо бы сбавить скорость.Ногами я бил ступени с безумной силой и диким громыханием, потому что мне так хотелось. Я хотел движения и звука. Грохот и рокотание, воспроизводимые мною, могли бы предвещать появление всадников апокалипсиса, ну, или как минимум принадлежать одному из их коней. И вот я во всем этом хаосе звуков и с силой инерции влетел в Сашу. Он инстинктивно поймал меня, и спиной врезался в висящие позади него ящики. Как же хорошо, что они висели достаточно низко, что он не ударился о них головой и, хуже того, лицом. Бедный, ему, наверное, было очень больно. А в ту единственную секунду, пока мы стояли в обнимку, я поднял свое лицо к его и с силой выдохнул.Боже мой, я выдохнул ему в лицо запах всего того спирта, что сегодня выпил! Как же было стыдно! Стыдно ещё и за то, что я мало того, чуть не убил его, так даже не поблагодарил за своё спасение. Я резко оттолкнул его от себя, снова откинув на пресловутые ящики, и... убежал. Тупо убежал. Да, сморозил — «Привет. Пока», и слинял. 
***
Всё расстояние до дома я преодолел бегом и опомнился только у входной двери в квартиру. Сердце бешено колотилось. Стоило мне остановиться, как я понял насколько сильно устал. Зайдя в прихожую, не снимая обуви, я сел, на пол по-турецки, опираясь спиной на стену. Сидел и смотрел в одну точку и ни о чём не думал. Эмоций было так много, и они так сильно противоречили друг другу, что мне не стоило бы сейчас вылавливать в этом потоке какую-то одну, а тем более, несколько, иначе я бы просто сошёл с ума от накрывшей меня лавины сумбура. Это как в стопке книг взять самую нижнюю — повлечет за собой падение всех остальных. И прямо на голову.Я не знаю, сколько просидел так. Звонил телефон, и я знаю, кто это был, и этот «он» имел полное право позвонить, чтобы наорать на меня. Я бы и сам на себя наорал, просто не знал, за что в первую очередь. Продолжил смотреть в одну точку: «Я есть, я живой, как же это здорово!». Я получал удовольствие от того, что просто дышал. Кажется, даже начал улыбаться. Но улыбка украшала лицо недолго. Скоро я почувствовал, как уголки губ ползут вниз, будто кто-то насильно тянет их к полу.Из нового «побега в себя» меня вырвал неожиданный звонок в дверь. Я посмотрел на часы — десять вечера. Подумал, что это Эд и решил не открывать. Я не встал, я даже не поднял взгляда, и дверь открылась сама. В голове был такой хаос, что здравая мысль «Почему я её не закрыл?» потерялась в общем потоке.Вошёл Саша. Я понял, что это он, потому что увидел на полу его кроссовки. Снова те самые, в которых он был на дне рождения Толстого. Толстый... Бедный парень. Каково ему сейчас?Саша закрыл за собой дверь. Я продолжал осматривать пол. Он постоял некоторое время молча, потом кашлянул и заговорил.— Ничего не хочешь мне сказать? Не поднимая глаз, я молча отрицательно покачал головой.— Совсем ничего? — Снова отрицал.Саша бросил передо мной белый пакет с чем-то мягким внутри.— Вернёшь, когда постираешь, — холодный голос. Ледяной. Я был уверен, что под этим льдом пытается укрыться злость или даже ярость.Я посмотрел на него. Красивый, он снова был окружен той самой аурой, которая заставила меня растеряться ещё тогда на балконе в этой же самой квартире. Наверное, целую минуту мы вот так смотрели друг на друга. Он подошёл ближе и присел на корточки напротив:— Ты ведёшь себя как блаженный, ты в курсе?— Саша, когда ты узнал на счёт мамы Толстого? — я ответил вопросом на вопрос.— Примерно месяц назад.— Почему ты мне ничего не рассказал?— А разве должен был?Я вздохнул. Нет, конечно же, нет.— Плохо себя чувствуешь? — в его голосе слышались непривычно тёплые нотки заботы.— Угу... — не знаю почему, но я, не стесняясь, в этом признался. Я чувствовал в себе ту самую, мертвую тишину, которая «звенит» перед бурей. Я не хотел, чтобы эта буря состоялась, но хотел, чтобы он ещё раз проявил заботу обо мне.— Я могу как-то помочь? — «Обними меня», — оглушил меня криком внутренний голос.— Не знаю. Просто... Просто, наверное, мне не стоит сейчас оставаться одному.— Может, таблетки какие-то нужны?— Не надо таблеток.— Воды?— Нет.Саша резко встал, скинул кроссовки, нагнулся ко мне, протянув руку.— Так. Пошли в комнату, ляжешь, — было сказано тоном, не терпящим возражений.Я поднялся с его помощью. Тоже скинул кроссовки, и побрёл в свою комнату. Лёг на кровать на бок, повернувшись в сторону Саши. Он сел на кресло, которое стояло напротив кровати, и принялся разглядывать меня. Да, сперва мне было немного неловко, а потом я решил, что хуже уже не поступлю, потому что лимит тупости на сегодня был исчерпан. И я начал в ответ разглядывать его. Он ничуть не изменился, да и с чего бы ему меняться? Ведь и я остался прежним, разве что стал для него ещё более странным.— Кстати, я помирился с Толстым.— Дурацкая кличка. А разве вы были в ссоре?— Дурацкая, но так все его называют. После той истории на его дне рождения, мы не общались.— Называют так не все. Я забыл об этой драке. Тогда да, не удивительно. Повисла противная тишина. Кот, нарушив её, прошлёпал в комнату — его когти ударялись о линолеум со звуком похожим на шлепок, он запрыгнул к Саше на колени, уселся.— Тель, ты ведь понимаешь, что сейчас совершенно не нужно будет лезть к нему с сочувствием? — Саша начал гладить кота, тот замурлыкал.— Понимаю, не буду. Далеко прошёл Мор? — лишь бы снова не молчать. — Основной сюжет имеешь в виду?— Ага.— Нет, основной сюжет вообще не трогал. Я гильдию магов прошёл во всех городах.— Круто! Ты, значит, теперь архимаг? — Да, с крутой палкой(1). — Он заулыбался. Да, нас больше ничего не связывало, только Morrowind. С другой стороны, разве этого было мало? — Но, главное не палка, а амулет архимага — плюс двадцать пять к Интеллекту.— Я тоже хочу поиграть в Мор, — я пробормотал это как-то по-детски.— Ну, приходи, поиграешь.— Дашь?— Дам.Супер! Теперь у меня было приглашение. И плевать, что я не хотел приходить к нему, и плевать, что я вообще больше не хотел с ним встречаться! Как теперь отказаться? Как я не приду к нему, к такому сияющему каким-то необыкновенным светом, видимым только мне? К нему, сидящему напротив, сложив ногу на ногу и что-то рассказывающему мне про игру, что-то про «качать Разрушение, херача заклинания в камни». А я и не вникал в смысл его слов, просто смотрел и дублировал его мимику своей. Веки потяжелели, мне стало трудно сосредотачиваться. Я прикрыл их, но не мог спать. Моё состояние хоть и напоминало дрёму — я вроде бы спал, но в то же время, я четко воспринимал происходящее вокруг. Только что он замолчал. Сидел, не двигаясь, смотрел на меня — я почувствовал его взгляд. Несколько секунд, может, минута. Он встал. Подошёл к моему письменному столу, что-то взял в руки. Кажется, это был подарок Маши. Да, скорее всего. Этот её ярко-желтый заяц кричал о своей инородности, выделяясь среди других предметов в этой комнате. К тому же, ещё привлекала внимание, стоящая рядом открытка, которую я, кстати, не открывал. Шелест картона — прочитал, поставил обратно. Я почувствовал, как прогибается матрас под его весом — сел на кровать. Тишина. Движение. Он протянул руку к моему лицу. Ко лбу. Убрал прядь чёлки за ухо — теперь я понял, что она мне мешала. Я проснулся, но не подал вида, притворялся спящим. — Те-ельман, — протянул он. Я не реагировал.Саша нагнулся, приблизился к моему лицу. Он был очень близко, очень! Настолько, что я снова почувствовал его запах. Он показался мне немного другим — смешивался с запахом Сашиного дома и очень лёгким ароматом туалетной воды. Ох, как я заволновался! Эта внезапная близость взбудоражила меня, и я начал возбуждаться. Не резко — член просто как бы «приподнялся», но меня это безумно смутило! Забеспокоился, как бы мне не спалиться, я же типа спал. Саша подул на мой лоб, видимо, чтобы смахнуть несколько выбившихся волосков чёлки, а может, специально, чтобы меня разбудить. Отпрянул от меня. Положил руку мне на плечо. Как горячо! — Теля? — как это мило — «Теля»! Ну, наверное, мне стоило бы получить выгоду из сложившейся ситуации? Я «во сне» поднял свою руку, положил её на свое плечо, как будто инстинктивно, на то место, где был раздражитель, чтобы от него избавиться. Но я не избавлялся. Я положил свою руку на его. Нет, невозможно, я больше не мог притворяться — это было глупо. Я открыл глаза. Посмотрел на него снизу вверх. Он устал, он хочет спать, тени под глазами на это явственно указывали. Он убрал свою руку из под моей.— Мне пора. Закрой за мной, — тихо и успокаивающе прозвучал его голос.— Хорошо, — почти шёпотом ответил я.Он встал с кровати, я вслед за ним. Он вышел из комнаты, я снова за ним. На полу в прихожей всё так же лежал Сашин пакет, рядом стоял, только что выбежавший вперед Саши, а теперь уже обнюхивающий пакет, кот. — Пока, Морда, — Саша потрепал его по голове, взял пакет, передал его мне, — А ты постираешь и вернёшь.— Да, конечно. Из-за меня же...— И чтобы не так, как с диском, ясно? — было произнесено строгим тоном.— Ясно.Он сурово зыркнул на меня, как на ребёнка, честное слово. Конечно, я отстираю кофту, то есть, отдам маме. Конечно, я сразу же её верну. Я устал думать, планировать и самолично рушить эти планы. Я буду делать так, как он говорит мне. Так проще и ответственности меньше.— Тебе стало лучше? — и всё же, он заботился обо мне. Это — обычный человеческий вопрос, обычная этика, тактичность, но как же мне было приятно.— Да, спасибо тебе.— Не за что. Ну, давай, пока, — протянул мне руку, а я пожал её в ответ непривычно вяло.— Пока.Он ушёл. Я закрыл дверь. Стоял с пакетом в руках, всё такой же потерянный. Надо было пойти поспать, может, стало бы лучше. Нет, не может, а точно полегчало бы. Я, всё ещё не выпуская пакет из рук, не умывшись, не раздевшись, просто упал на кровать. Повернулся на бок, поджал этот пакет под живот и уснул.
* * *
Наверное, каждый человек хотя бы раз в жизни искренне стеснялся своих действий. Стеснялся перед самим собой, ведь он совершал эти действия один, и никто кроме самого «преступника» ничего не видел и не знает. Мне очень хорошо знакомо это чувство стыда, чувство неправильности своих действий, и их особенной привлекательность из-за «запрета». Ты делаешь что-то граничащее с аморальным, и тебя влечет эта аморальность. Ты повторяешь снова и снова, ненавидя себя и гордясь своей смелостью и наглостью. В последнее время я почти каждый день испытывал этот странный личный стыд из-за моих мыслей, а сейчас уже и действий. Я проснулся без будильника, сам. Проспал школу, да, и хуй с ней! Лежал и смотрел на пакет. Вытащил из него кофту, положил на подушку поверх и уткнулся в неё лицом. Лежал, как заправский фетишист нюхал её, нюхал его. Вдыхал, вбирал в себя его запах, мял белую ткань, чуть ли не целовал, ёрзал, задыхаясь от возбуждения. «Правильный», «нравственный» Тель, запертый мною же в клетке в моей голове, из которой ему не дано вылезти наружу, стоял, скрестив руки на груди и презрительно цыкал. Гадкое чувство стыда, восхитительное чувство безнаказанности!«Сегодня приедет мама, будем отмечать мой день рождения. Надо позвонить Эду. Надо встать с кровати. Надо начать жить. Не хочу. Хочу ещё полежать так, уткнувшись лицом в частичку Саши. Блин, ну, почему он не девчонка? Хотя... будь он девчонкой, что было бы тогда? Да даже ещё меньше, чем есть сейчас. И в целом, сейчас есть немало, вон — лежу, мну его кофту. Круто же? Нет?»Нет, не круто.С усилием заставил себя встать. Удовлетворил потребности кота. Он, гад, спал сегодня не со мной. Но это было даже хорошо — отцепляй потом чёрную шерсть с Сашиной белой кофты. Позвонил Эду. Убрался в доме. Сел читать «Бога-Императора» и ждать маму. Нет, не знаю почему, но не мог читать её. Не мог привыкнуть. Может быть, мне следовало потом приниматься за эту книгу, когда забуду то, что было в предыдущих? Лето, в редакции этой книги Лито, знал, как избежать озеленения единственной производящей спайс(2) планеты, и убийства её Червей(3). Это решение называется «Золотой путь»(4). Он должен, пойдя по этому пути, стать единственным живым Шай-Хулудом(3), и только он будет способен сам производить спайс. Без спайса станет невозможным видеть будущее, а в той Вселенной почти всё строится на прогнозах тех, кто увидел, что произойдёт через какой-то промежуток времени. В той Вселенной невозможно принимать никакие решения не заглянув вперед. «Спайс не должен иссякнуть».Лето станет единственным производителем и обладателем самого большого запаса спайса во Вселенной, он станет её Императором. Но какой ценой? Он будет жить тысячи лет, будет видеть, как умирают его потомки, и он навсегда перестанет быть человеком. Многие ли способны на такую жертву? И ради чего? Ради кого-то одного или ради чего-то конкретного — многие, наверное. А ради всех? Ради всех и никого? И в реальной жизни бывают такие жертвы, ради всех и никого. Самые тяжёлые. Их нужно бояться, и я боюсь. Надеюсь, мне никогда не придётся стоять перед таким выбором.Мне было жутко интересно, как Лето двигался по этому «Пути», а в «Боге-Императоре» он уже закончил его. Но я только начал книгу, и мне стоило запастись терпением. Возможно, где-нибудь в конце или середине, я, наконец, узнал бы подробности о его пути. Именно это мне было интересно. Интересно именно то, как жизнь ломает человека, трансформирует и уродует. Чтобы из этих обломков он собрал себя. Сам. Сделал себя нового.У меня тоже есть свой Путь. Я тоже когда-то пройду по нему, и я тоже буду полностью сломан и воссоздан из своих же обломков. Я уже вступил на него, я уже разрушаюсь и падаю. Интересно, что такое конец моего Пути? Результат и итог — каковы они?Опять меня унесло куда-то далеко отсюда. И опять я был нахально вырван из размышлений. Приехала мама. Через час пришёл Эд. Мы сидели на кухне, уплетая, практически полностью состоящий из потрясающе вкусного крема, торт. Он был украшен свежим крупным черносливом. Мама и Эд в подробностях рассказывали, как у них обстоят дела, какие есть новости. Я, конечно, тоже рассказывал всякое неважное. В основном полит-корректное, типа Кристины и школы.Так и закончились этот день, и день вчерашний. Мой шестнадцатый день рождения.В моём доме появились некоторые чужие вещи, которые должны были стать моими — подарки. Кстати, итоги по подаркам: заяц от «левой» Маши, от Криси традиционное «ничего» (мы давно для себя решили, что лучше на праздники не дарить ерунды, а в минуты нужды поддержать шоколадкой или наличными). От Психушки — «ничего» плюс праздничный позитив. От Эда: по «версии Маман» — гель для душа и мочалку, по «версии для меня» — прикольную зажигалку. Мама мне подарит новые кроссовки и деньги. В моём доме появилась ещё одна вещь, но она не должна была стать моей. И именно ею я наслаждался больше остальных. Я, как ребёнок, радовался временному наличию грязной, белой, мягкой штуки, которая потрясающе пахла.____________________(1) Палка — Посох Требониуса, награда за выполнение всех квестов Гильдии магов, герой становится Архимагом Гильдии. Necromancer’s Amulet — вторая часть награды.(2) Спайс (Пряность, Меланж) — вещество, при употреблении которого, у существа появляется временная способность видеть будущее. Используется для навигации по вселенной, продлевает жизнь. Добавляют в пищу и воду.(3) Шай-Хулуд (Червь) — гигантский червь, живущий только на Арракисе. Производит спайс. Способен жить только в пустыне, погибает от воды.(4) Золотой путь — нет чёткого определения в книге. Решение, результатом которого становится единоличное господство над всей Вселенной владыкой-Императором. Император становится единственным живым Червём, сам производит спайс, теряет человеческий облик, живет почти вечно. Прекращает войны из-за спайса.Арракис озеленяется, пустыня уходит, Черви погибают.
Глава 12. Не было бы счастья, да несчастье помогло
Воскресное утро. Телефонный звонок.— Приходи ко мне, мои на даче. Такое расскажу, охренеешь! — Порция утренней Криси.Собрался. Пришёл.— Вещай.— Мы с Толстым вместе!— Что?!— Говорю же, охренеешь!— Выпить есть?— Чай.— Не фонтан, но годится. Рассказывай.Всё началось тогда, на моём дне рождения на Психушке. Оказывается, Толстый уводил тогда Кристину именно для того, чтобы предложить ей быть вместе, «встречаться», но Кристина отказала ему.— Почему отказала, Крись?— Потому что у меня должна быть гордость, Тельман! Что, думаешь, нормально мне было бы сразу соглашаться на «встречания» с тем, кто недавно мне приказал ему... Ну, ты понял. К тому же, Надя его отшила... И вообще, ты мне предлагаешь его после Нади «подбирать»? Да, щщас!— Но как же твои чувства к нему?— Ну, тогда я была зла на него и думала, что разлюбила.— Не понял, но дальше.— Так вот, он предложил, значит. Я сказала «нет». А потом он такой грустный ходил, что мне стало его жалко. Ну, как, грустный, ну, ты видел. Поникший такой. А вчера я пришла к Балу...Да, Толстый говорил, что они собирались забухать у Балу. Кристина пошла к нему, меня, кстати, тоже приглашала. Она рассказала, что у него собралось очень много народу, гораздо больше, чем вчера. В основном были друзья Толстого и Балу. Толстый был сильно пьян уже с самого начала, я думаю, что он начал ещё на моем дне рождения. Не удивительно, с учётом того, что произошло с его мамой, я бы и сам, наверное, напился в дрова. И это было бы самым милым и порядочным из того, что я вообще сделал бы. — Лёша к вечеру стал трезветь, под конец вообще отрезвел, но... Тель, слушай, у него беда в семье...— Я знаю, Крись, можешь не говорить.Я рассказал ей о том, откуда узнал. А вот Кристине, а заодно и всем остальным, разболтал об этом Балу. Блин, разве можно было так? Вот человек думал, что ты его друг, рассказал такую сложную, личную вещь, а ты при первом же поводе разболтал это всем подряд! Меня бы это взбесило, взбесило и Толстого — он подрался с Балу. Пока происходила эта локальная драма, Кристина думала о вчерашнем предложении Лёши. Она пришла к выводу, что ему действительно необходимы человеческие, добрые отношения, ему сейчас нужно быть с кем-то, но никак не одному. Для Кристины теперь и отказ Нади выглядел как очередная жестокость злого рока, и гордость была отправлена куда-то далеко вовнутрь. Но в то же время, в ней заиграла другая гордость, ведь именно ей он предложил быть вместе.Я должен был порадоваться за неё, но неприятная мысль о том, что Толстый просто пошёл по пути наименьшего сопротивления, не давала покоя. Разумеется, я ничего не сказал Рыжей. Пока она во всех подробностях рассказывала о том, каким «бедненьким» был Лёша и отрицала свою банальную жалость к нему, я безуспешно пытался понять логику Криси. Все эти её броски из крайность в крайность, эту её постоянную уверенность в собственной правоте и твёрдость радикальных решений, путали невероятно сильно. В это же время Рыжая рассказала, как после драки Толстый решил уйти, а она догнала его уже на выходе из квартиры и пошла за ним. Они сели на лестницы в подъезде Балу и разговаривали там несколько часов. Толстый рассказал Крисе подробности о маме, а я не стал расспрашивать по этому поводу рыжую — не хотел, мне хватило и старого шока. — Ну, в общем, потом мы поцеловались, — смущенно улыбаясь произнесла Крися.— Значит, у вас всё официально?— Да. Сегодня вечером встречаемся. Он пока на работе, а потом мы поедем в больницу. Я к его маме не пойду, конечно, но с ним поеду.Я почувствовал какое-то облегчение — Рыжая успокоится наконец. Хотя бы к ней пришло это счастье — быть с тем, кем очень дорожишь. Она говорит, что любит, я же не мог с уверенностью заявить то же о себе. Нет, я думал, что не любил его, это было просто странным влечением, причем в большей степени физическим. Очень уж хотелось к нему прикасаться. Кристина же вполне могла удовлетвориться статусом девушки и, обладая этим статусом, просто разговаривать и держаться за ручку. По крайней мере, я понял её именно так. Мне же требовалось иное. Мне требовался больший физический контакт. Хотя... откуда мне было знать? Я же ничего ещё не получал, и не знал,чего мне будет достаточно. Странное дело, а ведь Кристинины слова шли в разрез с моим пониманием любви. Наверное, чувства, описанные в старых романах, которые некогда читал я, были действительно очень несовременны. Наверное, с веками менялись не только внешние признаки человечества, но и внутренние. А научили меня и рассказали мне о любви именно старые романтики, многим из которых было бы уже несколько сотен лет, будь они живы. Кто меня учил этому? Да, много кто: Вальтер Скотт со своим «Айвенго», Гёте в истории Фауста, Булгаков с Маргаритой, не говоря уже о том, что я ещё читал в рамках школьной программы по литературе.Жалость... Кристинина жалость сподвигла рыжую на «унижение» подойти к, как она смело заявляет, её любимому человеку. Что-то здесь было не так. Интересно, ко мне в школе она липла тоже, потому что ей было меня жалко? Нет, даже ей я не смог бы задать этого вопроса.С не заданными вопросами и смешанными чувствами я покинул Рыжую. Она засобиралась на встречу с Толстым, которого, на правах девушки стала называть не иначе, как Лёша.Я вернулся домой, не без сожаления попросил маму постирать махровую «грязную белую, мягкую штуку», ведь собирался скоро отнести её владельцу. Я уже позвонил ему и договорился о встрече завтра. Он сказал, что поиграем.А ведь как любопытно получалось — несчастье одних людей повлекло за собой счастье других. Всего одно событие настолько сильно выбило из колеи нас троих — меня, Толстого и Крисю, что повлекло за собой такие наши поступки, которые мы бы не совершили при обычном положении дел. Толстый не предложил бы Крисе быть вместе, Крися сама не совершила бы, после произошедшего, ни одного шага первой, я.. А что я? Я был настолько уверен в успехе моей «терапии», что почти поверил в свое излечение. Уверовал. Почти месяц не видел его, начинал уже спать лучше, а тут на тебе. Если бы не болезнь мамы Толстого, я бы не задержался у него дома. Я бы не встретил Сашу, не заставил бы его прийти ко мне.Тоже к слову о «счастливых» несчастьях, мне нужно было почти покалечить Сашу, чтобы возобновить с ним нашу «дружбу».Лежа в постели, я улыбался, думая о завтра: «Завтра после школы, я вернусь домой, переоденусь, поем. Мама позовёт меня в гости к её подруге — откажусь, конечно же. Сашина кофта будет выстирана и поглажена — маман так странно посмотрела на меня, после моей просьбы, так что пришлось объяснять. Почти не врал. Жаль, что кофта больше не будет пахнуть им. А иначе хоть и не возвращай вообще... Ладно, так и быть, верну. Носи её, радость моя, она клёвая. Аккуратно сложу и уберу в пакет. Приду к его дому. Буду сидеть на скамейке возле его подъезда, ждать его прихода из института. Смотреть на это огромное небо, которое видел столь впечатляющим только из окна его комнаты».И я снова показался и ещё не раз буду казаться себе нереально унизительно жалким.
Глава 13. И хочется и колется
Мир с Сашей был установлен и даже окреп, но на это потребовалось время. Несколько бессонных ночей, несколько уютных дней, рядом с ним, и я не заметил, как светлая осень помахала рукой. Весь сегодняшний день дул безумный ветер. Казалось, что на улице вот-вот будет ураган, а то и торнадо. Погода менялась, тепло надолго уходило из этих мест.Вчера у меня не было необходимости выходить из дома, а вот сегодня я был вынужден, и, к сожалению, поводом к вылазке из уютной берлоги служил не только поход в гости к Саше, но и посещение мерзкой школы. Для меня сидение на уроках и шатание на переменах стало делом ещё более тягостным из-за того, что Кристина, похоже, вообще решила забросить это занятие — учёбу.Да, моё пророчество сбылось снова — Рыжая и сегодня не пришла, это я узнал у её одноклассниц. Потянуло на философию: «И в этот день я снова остался один среди множества ничем не примечательных лиц, среди кучи чьих-то жизней и судеб. Прохожу мимо и, что я вижу? Ничего и никого я не вижу, не люди они для меня, а просто какие-то манекены, волей случая идущие по одной дороге со мной. Пока нам по пути, но это только временно. И это хорошо, ведь здесь я не живу, я живу среди других людей. Я сам виноват в своем одиночестве, но я не хочу никого из них подпускать к себе».Не знаю, то ли погода была под стать моему настроению, то ли настроение — погоде, но ничего не хотелось. Решил даже прогулять физкультуру, которую, вообще-то, очень любил. Отправился на «наше» место с Крисей, в другом блоке, чтобы почитать любимую «Дюну», но там спокойно посидеть мне не удалось. Во-первых, у каких-то мелких, видимо, не было урока, и они носились в классе, иногда выбегая в коридор. Чем думал учитель, я не понимал, мне показалось, что его попросту не было с ними. А шума было — пиздец! А во-вторых, когда другие учителя и техничка приходили пытаться приструнить молодежь, попадало и мне. За то, что я сидел на подоконнике. А где мне было сидеть? Ни одного кресла или скамейки там не стояло, не на полу же! Через десять минут шумового террора я психанул и пошёл в библиотеку. Вообще-то я не любил их, хотя наша библиотека была очень даже ничего: тихое место с множеством комнатных растений и аквариумом с рыбками. Но даже этот уголок покоя не позволил мне полностью погрузиться в книгу, да и сколько раз я не пытался увлечься ею — она ну никак не шла. Рассердился, сдал этот несчастный роман библиотекарше-бабульке в зелёном пушистом свитере, и отправился искать что-нибудь интересное на полках. Мне нужно было что-то эдакое, то, что в школах скорее всего и не держали.Мне нужно было прочитать какую-нибудь литературу о геях. Нечто, что могло бы помочь мне пережить всё это, навести на правильные мысли. Хоть художественную, хоть научную книгу, любую. Да всё, что угодно, лишь бы она дала мне хотя бы толику информации о подобных себе. А о подобных ли вообще? Я всё ещё надеялся на то, что эта горячка пройдет, хоть и начинал понимать, что мои надежды слепы. Ничего не нашёл, конечно. Ничего и не было, это же школа! Тут такого и быть не должно. Это запретно, это мерзко, это грех! Я не был религиозным, скорее агностиком, чем атеистом, но другие-то люди были. Мои родители, например. Вот, что будет, когда они узнают? Я задумывался даже об обращении к какому-нибудь батюшке со своей проблемой. Но, что бы он мог мне сказать? Помолись? Да я был готов уже и дьяволу помолиться, лишь бы успокоиться. Только не помогало мне ничего. А если бы и помогло? Если бы мне помогла молитва, был бы я уверен в том, что это не внушение? Точно ли проблема разрешилась, а не спряталась? Не факт. Вот уж точно не факт. Я мог снова увидеть Сашу и внутренне завыть от желания и от невозможности его реализации.Прозвенел звонок. Прошли ещё одни впустую прожитые полтора часа. Как же мне было жалко этого времени! Последними уроками были две литературы. Читали «Мастера и Маргариту». Прекрасно! Пятерка была у меня в кармане.
* * *
И вот, я снова стоял в знакомом подъезде возле знакомой двери. Сашка открыл дверь.— Привет. Замёрз? — я пожал его тёплую руку своей холодной. Как приятно было его касаться. — Да, там абсолютный нуль(1)!— Чай?— Да.Сейчас я видел эти стены уже совсем другими, сейчас у меня было совсем другое настроение — сегодня я приглашён, и он здесь. Наливает чай, жуёт чипсы. Очень приятно подмечать за дорогими тебе людьми такие мелочи как, например, любовь к чипсам и сухарикам, привычку откидывать голову назад, чтобы размять затекшую шею. Эти привычки или жесты кажутся совершенно несущественными, возможно в некоторых случаях так оно и есть, но в целом, мы — не мы без них. А Сашины мелочи смешные. Он забавно хмурится, когда чем-то недоволен, он смешно чихает, он сексуально прикусывает губу, когда очень сосредоточен на чём-то. Как раз на этом его жесте я сейчас и завис. Уставился во все глаза, ну, что поделать — я соскучился. Саша, сидя за компьютером, оторвался от монитора и поймал мой взгляд. Я заметил это только тогда, когда его губы растянулись в хитрой улыбке.— Чего? — я произнес это как можно более невинно, поставил чашку возле клавиатуры.— Что? — он уже почти смеется, — поиграть хочешь?«Да не только поиграть, блин. Я много чего хочу, Саша. Я такого по ночам хочу, что потом смотреть на тебя становится стыдно». Поразительным было моё безразличие в том, кто из нас в какой роли будет. Вообще наплевать. Если бы он позволил мне себя поцеловать, я бы в ответ позволил ему всё, что угодно. Это конечно, я в мыслях был таким смелым, в реальности же даже не мог смотреть на него прямо. Только исподтишка. Я много думал над тем, что мог значить тот его жест у меня в комнате в день нашего примирения. Это было всего несколько недель назад, а мне казалось, что прошла уже целая вечность. Снов я насмотрелся на сто лет вперед, это уж точно. Ну, как снов, того навязчивого бреда, ставшего уже привычным.«И что значил тот твой жест? Когда ты неприлично близко наклонился к моему лицу. Видишь что ли плохо?» — Саш, а у тебя зрение хорошее?— Так себе, а что?— Просто интересно. А почему очки не носишь?— Ну, потому что в принципе нормально вижу. Надеваю иногда, фильм посмотреть, например. Ну вот, узнал теперь и что? Спросить насколько хорошо он тогда видел? Бред. Не давал мне покоя этот жест, и я напридумывал кучу глупостей. А ведь, скорее всего, он просто посмотрел, двигался ли зрачок или что-то вроде того. Только не проще ли было бы ... А, да, ладно... — А надень их, — мне стало жутко любопытно, как он выглядит в очках.— Хм. Ладно, — он вышел из комнаты, и через минуту вернулся с чехлом в руках. — Вот.Чёрт, даже такая убогая штука, как очки, ему шла. Даже не просто шла, очки его в какой-то мере даже украшали: линзы, тонкие проволочки дужек и всё, оправы как таковой нет — не пластмассовая, не металлическая, просто голые края линз.— Хочешь померить?— Давай, — я нацепил их на нос.— А тебе идёт, кстати. Ещё бы только твою форму с галстуком. Так на ботана был бы похож, — и засмеялся, — но ботан из тебя прикольный.— Спасибо за комплимент.— Да, не обижайся ты, я же любя, — ну-ну, «любя» он.— Забирай. А в институте они тебе зачем? — из прихожей он принес сумку с тетрадками, ту, с которой ходил на учебу. В эту сумку он собирался сложить очки.— Пары иногда проводят в потоковых аудиториях, там доска далеко. — То есть близко ты видишь хорошо, а далеко нет. Да?— Ага. «На, Тельман, лови ещё один факт, чтобы поломать себе голову — близко он видит хорошо. Ох, как я устал».— Саш, может лучше посмотрим что-нибудь? — А играть ты уже не хочешь?— Нет. Я устал что-то...— А ты не заболел? Да не хмурься! Я серьёзно. Вчера был бледный весь, сегодня еле шевелишься... Может быть случилось что-то?— Нет. Ничего не случилось. Но спасибо, — я напряжённо улыбнулся.Саша посмотрел на меня с подозрением. Мы оба молча разглядывали лица друг друга. Он — с тем же подозрением, а я... Я не знаю, как на него смотрел. Знаю, что мне просто хотелось спать. Да, спать. Мне хотелось вернуться в тот вечер, когда я лежал у себя на кровати, а он сидел напротив. Это такая малость, но больше мне не на что было рассчитывать. — Ладно. Что хочешь посмотреть? — он протянул мне коробку с болванками. Самая верхняя была болванка с «Братством кольца». — Вот. Давай это?— А не надоело? Я уже раз сто его смотрел.— Мне не надоело, но если ты не хочешь...— Ладно, давай «Властелина».Комната Саши была прямоугольной формы, дверь — прямо напротив окна. Получалось так, что заходя в комнату, ты смотрел на окно, чуть левее окна видел стол в углу и совсем слева диван вдоль стены. Было бы логичным расположить диван и стол с монитором напротив друг друга, чтобы сидящие на диване могли бы смотреть в монитор прямо, не поворачиваясь. Но то ли Саше было плевать на логику, то ли на гостей, но единственной удобной позой для меня было просто лечь плашмя на живот или на спину и смотреть прямо перед собой. Саша включил фильм, занял свое коронное место на кресле, пододвинув его к дивану. Я был просто счастлив появившейся возможности прилечь. Может быть и правда заболел? Я с довольной улыбкой вытянулся на диване, Саша, сидя рядом, с завистью посмотрел на меня. Не знаю, что ему помешало выгнать меня с дивана, мог бы запросто.Я делал вид, что смотрю фильм, сам же опять погрузился в размышления. Я поражался самому себе — я принимался постоянно бросаться в крайности. Один день для меня длился как неделя, и виной этому были мои постоянные перемены настроения. Это во всем Саша был виноват. Катализатор хренов. Раньше я мог забывать о тех самых проблемах, а сейчас, из-за него, эти проблемы встали передо мной во весь рост. И вот, по нескольку раз в день я то кричал себе, что я нормальный, что я не гей нифига, и всё у меня хорошо. То через десять минут, смело заявлял, что жить без Саши не могу, что хочу его, и, что ради него на всё готов. Мне бы определиться уже, а? Я был, наверное, самым счастливым человеком, когда шёл к нему после уроков. Но когда видел его, испытывал и радость, и грусть. Это странно и трудно — видеть любимого человека, но не иметь никакой возможности прикоснуться к нему так, как хочется прикасаться к любимым. А ведь ещё и страх примешивается. Мне было жутко страшно от того, что будет, если он узнает. Мне и хотелось рассказать, но не моглось. А ещё, поймал себя на мысли, что одно новое имя прилагательное проскальзывает в голове, предполагая под собой Сашу. Я интуитивно называл вещи своими именами или это очередной мой бред? А может...— Давай поменяемся местами? — Сашин голос прозвучал довольно резко, я даже вздрогнул.— Тебе на кресле неудобно?— Да, пусти меня на диван.— Саш, дай еще полежать.— Ну, дай лечь.— Нет.— Дай.— Нет, — так повторилось раз пятнадцать, не меньше.— Не дам! я хочу тут лежать, — завопил я.— А вот хрен тебе. Мой диван — мои правила.Он резко встал с кресла, и оперевшись одной рукой о спинку дивана, навис надо мной:— Теля... — суровый такой взгляд сверху.— Неа. Не пущу, — я раскинул руки и ноги так, что занял всё оставшееся место на диване. — Сам напросился. Он свалился на меня плашмя, больно ударив по носу подбородком. С садистическим смешком повернулся на бок спиной к спинке дивана. Пихнул меня рукой, я, отъехав ближе к краю, начал брыкаться, а потом он просто вытолкнул меня ногами. Я с грохотом и смехом рухнул на пол. Хоббиты впервые улепетывали от назгулов, а у нас на диване разворачивалась нешуточная битва. Победил я. Гордо восседая на диване, я сверху вниз смотрел на растрепанного ржущего лёжа на полу Сашу. Мы дети. Мы два идиота.Вечером, вспоминая эту сцену, я сильно разозлюсь. Это была провокация! Саша провоцировал меня. Как же ещё всё это можно было назвать, ведь он мог выкинуть меня с дивана любым возможным способом, но зачем он выбрал тот, где можно на мне поваляться? Зачем он приближался вплотную ко мне, зачем смотрел так загадочно и выжидающе, зачем возбуждал меня? Он догадался? Неужели всё это было так явно видно, и если да, то почему же он не выставил меня вон?Эти, и многие другие вопросы я буду задавать вечером, а пока... А пока хоббиты отбивались от назгулов в Амон Суле, Сашка всё ещё валялся на полу, закинув руки за голову, а я гордый собой, всё ещё смотрел на него сверху вниз и улыбался.____________________(1) Абсолютный нуль — минимальный предел температуры, которую может иметь физическое тело во вселенной. Равен −273,15 °C
Глава 14. Обрывки воспоминаний
Обрывками воспоминаний как частями мозаики, выложено наше настоящее. То, что некогда произошло, всегда найдет отражение в сегодня, но многие не считаются с этим, а справедливо ли? Если не прошлое, то что же создало нас? Заставило измениться всему, что только может измениться? Человека разумного не существовало бы без понимания им причин происходивших событий, без поиска и анализа их корней. Нужно учить историю. Она — дверь в прошлое, но ключ к нашему настоящему.
* * *
Осень шла своим чередом. Школа — утром и днём, Саша — вечером и ночью, вот и вся моя жизнь. Больше ничего мне и не было нужно. Со дня моего рождения, со дня нашего примирения, хоть мы и не ссорились, наши отношения стали более близкими и доверительными. Постепенно темы для разговоров вышли из рамок только игры и музыки, появлялись многие новые. Я старался больше узнать о нём. Как можно больше. Особенно о личной жизни.— Саш, а у тебя есть девушка, — вопрос дурацкий, поскольку я уже знал на него ответ, просто мне было нужно повернуть тему разговора в эту сторону.— На данный момент нет.— Потому что времени нет, да?— Ну, ты сам знаешь.— Это конечно, но просто мог бы забить и на игры и на все остальное...— Мог бы, но не встретил пока такую, ради которой захотелось бы всё это бросить.— А такие были?— Ну как сказать... Были-то были, но если не женился, значит, это было не то. — Отшутился. — А ты почему с Кристиной расстался? — Кристина мне просто друг. Вернее, не просто, но друг. К тому же, я знал, что она в Лёшу влюбилась. — То есть ты её просто отпустил к нему?— Что-то вроде того, да. Просто, если она может быть с тем, кого любит, зачем мне препятствовать?— Благородно.— Причем тут благородство? Я же люблю Кристинку. Как подругу, но люблю, и хочу, чтобы она была счастлива. А ты влюблялся в кого-нибудь?— Ну и вопросы у тебя! — Он засмеялся. — Нет. Ничего серьёзного.Саша обычно избегал разговоров о личном, и я понимал, что мы не лучшие друзья, чтобы секретничать на такие темы, но всё же... Жаль, но большего мне так и не удалось узнать, хотя спрашивал даже про игрушку на столе.— Одноклассница подарила.— На какой-то праздник?— На день святого Валентина.— О, так вы встречались? — в ответ на это, прежде всего я получил раздражённый взгляд.— Нет, просто подарила. Я никогда не буду серьёзно относиться к подаркам на такие невнятные праздники. А тебе кто того зайца подарил?— Девчонка из школы.— Ясно.И всё.
* * *
Вот уже и октябрь приближался к концу. На улице была жуткая слякоть, на улице была блёклая осень, такая, какая есть — не поэтичная. Она — грязная, мерзкая старуха, била своей клюкой из потоков дождя по нашему окну. Огромное серое небо пыталось нагнать тоску на всех тех, кого собой укрывало. Но только не на меня. Нет.Мне было тепло. Тепло сидеть на подлокотнике его кресла, тепло обжигать свою икру о его колено. Тепло от его голоса, пусть этим голосом в данный момент и произносились витиеватые нецензурные выражения. Смешно. Он редко матерился, но делал это так в тему! Прям, поэзия какая-то. Я устал спорить с самим собой. В конце концов, чем я располагал? Фактом того, что человек, к кому не положено было испытывать влечение, всё равно притягивал меня к себе магнитом. Было тело, которое переставало подчиняться разуму, как только дело касалось Саши. Много ли слабому телу нужно, чтобы устроить бунт, против всего, что противоречило его желаниям? Мало. Телу требовалось очень мало, чтобы показать мне, кто тут хозяин. Чего, например? Шёпота. Ему бывало достаточно пары слов, сказанных шёпотом моего Саши. Несколько дней назад я залюбовался непривычно чистым небом для октября. Стоял у окна и заворожённо разглядывал редкие облачка, скопившиеся возле линии горизонта.У уха шёпот. Горячее дыхание на щеке.— И что же там такого интересного?Снова тёплая волна. Снова неловкость. Я мог бы объяснить ему, что «там» интересного. Рассказал бы, если бы не повернул голову направо. Мог бы всё выдать, если бы чья-то мягкая щека не оказалась в сантиметре от меня. Садист! Он отскочил от меня, смеясь. Удовлетворён шуткой.
* * *
— Кристин, кажется, я влюбился и думаю, всё очень серьёзно.— Ого! И в кого же? Это Маша? — ревностно пропищали в телефонной трубке. — Нет, не она. Можно, я пока не буду называть имен? Назовем этого человека просто «некто»?— Нет уж, говори имя.— Не буду, Крись, прости. Потом скажу. Просто... мне очень надо поделиться этим. Просто нужно произнести это вслух, — я с силой потёр глаза.— Так говоришь, будто умирать собрался, — Рыжая неуверенно хихикнула.— Не собрался, но чувствую себя так, будто заболел. Надеюсь, это не смертельно, — клише, да. Но так и было.— Я не дам тебе умереть от любви! А парацетамола выпей. И ещё, может быть, если ты всё-таки мне расскажешь, то станет легче? Я могу посоветовать что-нибудь...— Нет, столько правды я и сам не способен выдержать. Она не расслышала мою последнюю фразу — Крисю позвал Толстый, я услышал его голос на фоне. Он отвлёк её. Ну и пусть.— Теля, может ты к нам придёшь, поговорим? — Кристина всё чаще оставалась у него дома.— Нет, Крись, у меня встреча с ней, — я соврал.— А чего поник тогда? Ладно, давай. Звони ещё.— Обязательно. Пока.
* * *
Был у нас в городе молочный комбинат, который выпускал самое вкусное на свете мороженое под названием «Лакомка». Да, то самое, что сейчас производят все возможные фабрики и заводы, типа по ГОСТу. Только наше было гораздо вкуснее других. Понятно, что потреблять мороженное можно таким образом, что на употребляющего не грех будет наброситься и скушать его самого. У других я наблюдал подобное нередко, но вот у меня случилось даже не так.Мой желанный «некто» потреблял мороженное вполне тривиально, и я, уберегая себя от лишних стрессов, никогда не смотрел на это действо. А этим вечером и не мог бы — я играл, но вот когда мороженое капнуло мне на брюки, пришлось навести взгляд на Сашину руку, по которой стекала так самая «Лакомка».Всё просто — Саша увлёкся игрой, забыл про всё на свете, и мороженное растаяло. Я сидел в кресле за компьютерным столом и пока мой «некто» трескал эскимо, подменял его в Море, а Саша стоя слева и чуть позади меня, положил, согнутую в локте, руку на спинку кресла. Не помню, кого именно мы там убивали, какого-то сурового дремору, но нам было действительно сложно, мы оба напряглись и сосредоточились. И вот, на мои брюки плюхнулась большая такая капля мороженого. Я поднял глаза на смущённого от неожиданности Сашку. Мороженное растаяло у него в руке и практически полностью её залило. За долю секунды я сообразил, что Саша вот-вот соберётся резко убрать руку, но если бы он это сделал, всё эскимо полностью упало бы на меня. — Стой! — крикнул.Схватил Сашину руку своей левой за запястье, и, сжав, медленно провёл ладонью по его кисти вверх, собирая мороженое. От самого запястья и до кончиков пальцев... Они вдруг расслабились, я посмотрел в Сашино лицо, вздрогнул под пристальным взглядом в глаза и выпустил прохладные пальцы. Эскимо упало на меня. Дело было не в испорченных брюках. Рука его — вот в чём дело. В руке. Это было совсем другое ощущение, совершенно отличное от рукопожатия. Мне показалось, что я ощупал каждый сантиметр его кожи. И как! Как, чёрт возьми! Это было какое-то ласкательное движение с мороженным в качестве смазки, дополненное контрастом температур — моей горячей руки с его холодными пальцами.Детские игры, можно подумать. Согласен, можно, если бы у меня не было недетской реакции в штанах.— Блин, нахера ты...— Теперь твоя очередь стирать мне одежду, — я напряжённо засмеялся, и он тоже.
* * *
В первую субботу ноября мы отмечали Сашин день рождения. Да-да, «мы», я тоже был приглашён. На самом деле, день рождения был двойным — у Саши и у одного его приятеля. У них было много общих друзей, вернее, почти все друзья — общие, поэтому и решили отметить вместе. Это снова был квартирник, и на этот раз у Сашиного бывшего одноклассника. Людей, которые не являлись друг другу одногруппниками или одноклассниками с Сашиной стороны было всего двое — я и его басист, чувак, с которым он играл в одной команде. Они с Сашей жили по соседству.Со вторым именинником меня, конечно, тоже познакомили. Будучи вообще-то простым парнем, он всё равно производил впечатление тусовщика, сына богатых родителей. Да и остальные их друзья тоже вроде бы обычные ребята, но каждый из них чем-то кардинально отличался от остальных, какими-то своим интересом. Странно, но не смотря на это, им было действительно комфортно вместе. Я завидовал, ведь мои бывшие и нынешние одноклассники никогда не были такими дружными и толерантными. Вечно объединялись против кого-то, как дети.Было весело и шумно. Быстро найдя себе собеседников, братьев по метальному цеху, так сказать, я влился и просто получал удовольствие, на некоторое время, забыв о том, из-за кого я здесь. В доме было очень душно, и я, пригласив свою новую знакомую, симпатичную девушку вполне тривиальной наружности, но с весьма необычным, живым умом, вышел на балкон, чтобы подышать воздухом и тут же его испортить сигаретным дымом. Лена, так звали эту девчонку, задержалась в комнате, и должна была присоединиться ко мне, когда закончит какие-то свои дела. Стоя на балконе и разглядывая ноябрьское хрустальное небо (дом, где мы отмечали дни рождения, стоял близко к Сашиному, и из его окна было видно то самое небо), думал об «Анафеме»(1), которую мы обсуждали с Леной. Затянулся сигаретным дымом, как вдруг чуть им же не подавился от неожиданности. На моё плечо резко опустилась чья-то ладонь.— Дай затянуться, — Саша нетвердой рукой пытался вытащить из моих пальцев сигарету.— Ты же не куришь!— Когда пью, иногда курю. Дай!— Держи целую, что ли, — я неуверенно протянул ему сигарету. Впервые тогда видел пьяного Сашу, а курящего тем более. — Ох, Теля, ты настоящий друг. Даже сигареты у тебя есть! — сигареты у меня есть? Естественно они у меня были! Ничего, что я курил и он, вообще-то, был в курсе?— Так я вообще-то, ку...Саша не дал мне договорить. Он сжал свою руку в локте и принялся меня душить. Этот его жест напомнил мне жест Толстого тогда, давно в августе. Когда Лёша был счастлив меня пообнимать по случаю получения согласия на проведение его дня рождения у меня дома.Не зная как реагировать, я просто стоял и молча терпел, а Саша прижался щекой к моему уху и что-то хотел сказать, как вдруг на балкон зашла Лена.— О, и ты тут. Ты почему от меня бегаешь? — обратилась она к нему.— Ты здесь не одна, у меня, вообще-то, могут быть и другие дела, — Саша вдруг стал абсолютно трезвым, перестал кривляться и убрал руку.— Тельман, выйди, нам надо поговорить с ним.— Что? — я опешил от такой наглости.— Не слушай её, — да, Саша действительно не был пьяным.— Ах, ты при нём хочешь поговорить? Ну хорошо. Как понимать то, что ты начал меня избегать?Я вышел в комнату. Только этого мне не хватало — слушать Сашины разборки с бабами! Я был дико зол, настолько что ощущал почти физическую боль. Что-то то ли кололо, то ли щипало под рёбрами. Трясло.Понимая, что не имею никакого права претендовать на Сашу, пытаясь убедить себя в собственно неправоте, я всё равно не сумел погасить вспышку ревности и ярости, и принял решение уйти домой. В то время пара на балконе и вовсе рассорилась.— Лена, отстать от меня лучше, я ничем тебе не обязан. Тель!Когда я понял, чей голос звал меня, когда понял, что это Саша звал, сердце ухнуло вниз. Стоя в прихожей и застёгивая куртку, так и замер. Ждал, когда он подойдёт ближе и умолял себя пока не делать никаких выводов, не строить никаких ассоциаций, не рисовать в воображении картинки и образы, иначе мне опять станет плохо. Я не хотел, чтобы он меня видел таким — слабым ничтожеством, раздавленным одиночеством и неразделенной влюблённость, в которых был виноват я сам. И пока этого не случилось, лучше уйти.— Тель, уже уходишь? — Да, я устал, и завтра в школу.— В воскресенье?— Да.— А мама дома? Мне тоже тут уже надоело, пошли к тебе? — Я не ответил, а он принял молчание за согласие.На улице было холодно и сухо, снег почему-то никак не собирался выпадать. Мы медленно шли в сторону моего дома. — И разве хорошо уходить со своего же дня рождения?— Да всем и без меня уже неплохо. Они не обидятся.— А Лена может... Она..?— ...Не моя девушка. У нас ничего серьёзного и не было. Не знаю, с чего она вдруг...— Ясно.— Мы без обязательств всяких...— Ясно.— Просто переспали пару раз...— Я понял! — зло рявкнул я.Весь вечер просидели у меня. Слушали «The Dreadful Hours», альбом группы с интересным названием — «My Dying Bride», который я подарил ему. Саша не знал эту группу, а жанр любил. Слушали их и беседовали по поводу дума(2).Лен, Маш и ещё кого бы то ни было, больше не вспоминали.
* * *
Декабрь. Я вышел от него раньше обычного, на улице было ещё светло. Закрыв за собой дверь подъезда, я посмотрел вперёд и замер, уперев взгляд в расстилающееся передо мной небо. Внезапно, почему-то только сейчас я понял, какое оно, и поразился ему! Я никогда не видел такого неба. Только из его окна однажды, но тогда я наблюдал за синевой как бы со стороны. А сейчас я стоял в нём, я находился внутри этого неба. Оно впереди меня, оно вокруг меня! Голубое, с красными отблесками на западе. Чистое, хрустальное небо.И вдруг я понял, что оно — не та пугающая бездна, в которую мы не падаем только лишь благодаря Великой случайности. Случайности, миллиарды лет создававшей Землю. Случайности, которая заставила планету встать на орбиту и «водила» Землю по ней. Небо — это огромный сияющий купол, хрустальный и прозрачный, а пугающая бесконечность только за ним. Купол не давил, нет, он защищал меня. Звенящий хрусталь, из которого он был создан, делал ярче все цвета и оттенки. Я жил под этим куполом в безопасности, и никогда бы не упал вверх и не сгорел в атмосфере. Стрельцу А(3) не суждено проглотить меня!И этот купол был воздвигнут, как только за мной закрылась дверь знакомого подъезда. В ту самую секунду, когда сердце подсказало, что одни красивые серые глаза смотрят на меня из окна своей комнаты на восьмом этаже.____________________(1) Anathema — группа из Британии. Изначально играли в стиле дум-дэт метал, с 1995 года играют прогрессив рок.(2) Doom — тяжелый, медленный метал. На мой личный взгляд, более тяжёлого для восприятия жанра не существует до сих пор. Оказывает сильное психологическое давление, вгоняет в тоску, депрессию и пр. (особенно, funeral-дум).(3) Стрелец А — сверхмассивная (больше Солнца в 4,3 млн раз) черная дыра, находящаяся в центре галактики Млечный Путь.
Глава 15. Одно вечное мгновение
Первый снег выпал неделю назад. Сейчас было лучшее время всей зимы, потому что никто ещё не устал от неё. Чистым белым покрывалом укрылась вся та грязь на земле, которая так противно резала глаза. Я уже вернулся из школы и собирался к нему. Вечером мы с Сашей договорились пойти на репетицию его группы. Он играл с ними довольно давно, и я уже несколько раз ходил к ним на реп-точку. Зачем он приглашал меня, неизвестно, и, честно говоря, я был немало этому удивлён. От меня, как от музыканта, толку мало — я умел играть на гитаре, но только дворовые песни в три аккорда. Но он сказал, что если я хочу, то могу присоединиться. Я, разумеется, хотел!Когда одевался, руки не слушались — дрожали почему-то. Волновался. Почему волновался, непонятно. Наверное потому, что мне скоро снова предстояло увидеть его вне привычного окружения. Я предвкушал, как буду любоваться им, взволнованно болтающим с группой на тему такой тонкой вещи, как музыка, творчество. Люди меняются, когда говорят о том, что любят.Лидером этой группы был довольно эксцентричный товарищ по имени Максим. Очень требовательный, даже немного скандальный. Он дико бесился, если кто-то из группы понимал его неправильно и играл не то, что было нужно ему. Бесился он и тогда, когда кто-то лажал. Саша все эти его закидоны воспринимал спокойно и с достоинством, только один раз в ответ наорал на Макса, но не в свою защиту, а в защиту ударника. А когда Макс орал непосредственно на Сашу, тот молчал. Я не спрашивал его, почему он терпит такое обращение. Раз терпел, значит так было нужно или это, как минимум, стоило того. Увы, пока они не выступили ни на одном концерте, и ничего не успели написать. Но я был уверен, что у них всё получится, я очень на это надеялся и очень того хотел.На улице сегодня было поразительно тепло, снег падал хлопьями, ветер почти не ощущался. Я оделся потеплее, так как мне предстояло провести, почти не двигаясь, два часа в не вполне отапливаемом гараже отца Макса. Гипотетически, там должно было быть тепло. Там стояли обогреватели, но помещение полностью прогревалось только ближе к концу репетиции, несмотря на то, что Макс приходил на место и включал обогреватели заранее. Было жалко барабанную установку, ведь она стояла там почти перманентно. Конечно, она была не полностью собрана — ударник приносил с собой тарелки, кардан(1) и рабочие барабаны(2), но всё равно инструмент мог пострадать от таких условий хранения. Дело в том, что репетиционных баз, во-первых, было слишком мало и они были заняты почти всё удобное время, а, во-вторых, денег на них тоже особо не было, поэтому ребята были вынуждены репетировать в таких условиях.По пути к Саше я встретил Кристину. Задумался, как же давно мы не сидели с ней у меня на кухне так, как это было раньше! Крися рассказала мне, что дела у Лёшиной мамы стали совсем плохи, и Рыжая с Толстым почти не находили свободного времени на посиделки с друзьями, не говоря уже о нужном для этого настрое. Кристина практически жила у Толстого. Она всё реже и реже появлялась в школе. Из нечастых разговоров с ней, я пришёл к выводу, что любовь у них только пытается набрать хоть какие-то обороты. Кристина, конечно, отзывалась о Толстом с теплотой и почти безграничной нежностью, но о его возможных чувствах говорила очень мало и скомкано.Толстый и Саша жили в одном доме, только в соседних подъездах. И возле подъезда Толстого я её как раз и встретил. Поговорив две минуты и поцеловав Крисю на прощание, я повернул в сторону Саши.— Тель, помоги мне, пожалуйста, надо кабель смотать.— Да, давай, — пока сматывал провод, я продолжал думать о Крисе и Толстом. Его мама невечная, это все понимали. Совсем уже скоро болезнь её заберёт. И что же будет с этой парой, когда случится непоправимое? Расстанутся ли, или горе их объединит?— Ты чего такой задумчивый? Случилось что-то? — Саша осматривал меня внимательным взглядом спокойных серых глаз. Я уже перестал чувствовать себя неуютно под этим взглядом. Я привык. Он часто смотрел на меня так, и я отвечал ему, с вызовом, прожигая его лицо глазами. — Кристину по дороге встретил. — Есть какие-то новости? — мне показалось, что Саша забеспокоился.— Нет, слава Богу. Просто, тяжело всё это.— Знаю... Но ведь... Тель, если посмотреть на ситуацию с другой стороны, ты должен быть рад тому, что с твоими близкими всё в порядке. Так ведь?— Так, но это слишком эгоистично.— Слушай, это твоя жизнь! Это твоё время, и в твоих силах прожить его так, как хочется тебе! У тебя могут забрать эту возможность, но вот вернуть тебе её точно никто не сможет. Зачем ты омрачаешь себе жизнь? — Он встал совсем близко ко мне. Снова слишком близко, как будто знал всё и издевался.Во мне снова вспыхнула ярость. С невероятной скоростью и лёгкостью она менялась ролями с усталостью, будто крутясь в калейдоскопе: «Саша, зачем ты играешь со мной? Я так устал от этих нереализованных желаний! Зачем ты сам омрачаешь мне жизнь? Говоришь, что я могу её прожить так, как хочу. Да, ничего подобного! Я чётко знаю, чего хочу, но так я её не проживу из-за тебя. Мне бы бежать от тебя надо и как можно дальше. Хоть на дно Марианской впадины или на Эверест на полгодика пожить...»— Саша, я замёрз, — он не ожидал такой реплики, но с мыслями собрался быстро.— Тебя обнять или чаю? — ха-ха-ха, очень смешно.— Обнять.— Значит, чаю, — и отправился на кухню.— Сука! «Ну, к чему такие разговоры? Он ведь не дурак, да? Он ведь знает? Так послал бы меня на хер, въебал бы мне по щам. Чего медлить-то?» — я настолько устал от этой безысходности, что злился по поводу и без. Я не говорил ему о своих чувствах, я даже не намекал, но, видимо, правда выплёскивалась из меня, потому что я больше уже не способен был всё это сдерживать. Да, наверное, поэтому он так шутил.Мы сели за стол. Он поставил передо мной кружку с горячим чаем. Настолько горячим, что его пока невозможно было пить. Я сидел напротив и смотрел на пар, вьющийся из Сашиной кружки. Поднял глаза — он смотрел на меня. Как будто чего-то ждал.— Чего так смотришь?— Как «так»?— Не знаю как. Саш, ты чего-то ждёшь от меня?— Может быть, — какая у него хитрая улыбочка вышла.— И чего же?Он смотрел и улыбался. Хотя нет, не улыбался, а ухмылялся, и так и не ответил на мой вопрос. Мы молча пили этот дико горячий чай.— Тель, ну, ты чего злишься?— Да, я не злюсь, просто... Не знаю. Надоела мне эта зима. — Она же только что началась.— Всё равно. — Нам уже пора, — вздохнул он, опустив взгляд с висящих на стене часов.Мы встали из-за стола. Саша вышел в прихожую и начал надевать верхнюю одежду, а я поставил кружки в раковину и поплёлся за ним. Собрались. Вышли. Молчали. Я ругал себя за всё, за что только можно. А больше всего за игру с его терпением. Мог ведь доиграться, и он вышвырнет меня вон, и что мне останется? Тогда ничего у меня не будет вообще. Сейчас я хотя бы мог просто находиться рядом. Да, это было очень тяжело, но во много раз лучше, чем не быть с ним рядом вообще. Дорога к гаражам лежала через ту самую школу, которую было видно из его окна.— Саш, ты тут учился?— Ага. С первого класса.— Рад, наверное, что закончил?— Конечно, рад. Я не скажу, что у меня плохая школа, но, сколько же можно было!— В институте лучше?— Пока у нас только азы профильных, поэтому бывает скучновато. Но со следующего курса, во-первых, в принципе, начнутся пары посерьёзнее, а во-вторых, можно будет ездить в главный вуз, в Москву на практику. Он учился на втором курсе, был самым младшим в группе, потому что пошёл в школу в шесть лет. Я редко расспрашивал его об учёбе, мне это было не очень интересно. Даже сейчас спросил только для того, чтобы предыдущий наш разговор быстрее улетучился из памяти. Конечно, я рассказал и о своей школе тоже, правда он услышал мало интересного.За этим разговором мы свернули за дома-подковы, прошли в сторону леса и спустились вниз, к гаражам. Прекрасной новостью было то, что дорогу до гаражей регулярно расчищали, и пробираться через сугробы нам не пришлось.В гараже все уже сидели на местах, что было даже удивительно — обычно кто-нибудь обязательно опаздывал. Все инструменты тоже были подключены, только ударник ползал за установкой, заканчивал возиться с новым карданом. Я помог Саше подключиться, и он довольно сообщил Максу, что готов, а я сел на старый диванчик и принялся смотреть и слушать. Вообще, что такое репетиция группы, если не надевать розовые очки? Да, ничего интересного! Две минуты поиграли, кто-то залажал — переиграли. Снова поиграли, Макс поорал, переиграли. И так по кругу. Мне лично после второй репетиции перестало быть интересно. Я ходил туда только из-за Сашки, и то, потому что я просто не хотел проводить вечер без него. Единственное, что выбивало из меня скуку там — это его редкие взгляды. Я уже говорил, как Саша преображался, играя, и как начинали гореть его, обычно холодные глаза. И вот, один такой взгляд, пылающий, живой и блестящий, вдруг падает на моё лицо. Твою же мать! Он выбивает не только скуку, он выбивает из меня весь холод. Мне тут же становится безумно жарко! Я так хочу его в эти моменты. Просто безумно хочу! Плюнул бы на всё, схватил бы его и кинул на этот неудобный диван... Оох... Саша... Каким же он был для меня! Как он будоражил! И за что я получил всё это?Я нуждался в нём. Мучился, как же я мучился! Спрашивал себя, чем закончится эта нужда, закончится ли, можно ли переболеть? Я перестал в это верить.
* * *
Сегодняшняя репетиция была просто замечательной! Она была особенна тем, что прошла очень ровно — останавливаться и переигрывать пришлось всего несколько раз. На подъёме были все, даже злюка Макс, и я вслед за остальными смог расслабиться и, улыбаясь, смело смотреть на Сашку. Он тоже отвечал мне улыбкой. Почти всё время я любовался только им, другие мне были не интересны. Боялся ли я, что они могли заподозрить неладное? Боялся, конечно, но именно здесь возникала самая лучшая возможность, чтобы бесстыже поразглядывать его, потому что остальные были сосредоточены на совершенно других вещах. И не надо думать, что я был единственным редким гостем на их репетициях. Это не так. Мало того, что друзья сюда приходили часто, так их обычно бывало по несколько человек. Что они там делали? Да, ничего особенного, пили пиво и общались. Сегодня нас, наблюдателей, сидело на диванчике двое. Пиво мы не пили. Я вообще старался не пьянствовать при Саше, по крайней мере, если и он не тоже пил. А на счёт курения... Он нормально относился к моей пагубной привычке, ему было пофиг — моё же здоровье. Но снова набухиваться и дышать на него алкоголем мне точно не хотелось.Репетиция закончилась, как я говорил, на подъёме. Пока все собирались, я вышел на улицу один. А там была сказка: огромное, почти чёрное небо, полное отсутствие ветра, хлопья холодных снежинок и тишина, которая ощущалась особенно явственно после грохота ударных. Я закурил. За закрытой дверью гаража ощущались шевеление и суета, но мне было всё равно. — Ну, что, пошли? — Миша, тот самый басист, который был на Сашином дне рождения, сказал это всем тем, кто ещё находился внутри. Пока я наслаждался умиротворением новорожденной зимы, они уже успели собраться и начали выходить. Саша оказался последним в очереди и, обсуждая репетицию с Максом, помогал ему закрывать гараж. Макс держал в руке Мишин пакет. Саша, как обычно, сунул мне в руку сумку с процессором, закинул чехол с гитарой себе на плечо, и мы отправились следом за остальными.Было очень приятно видеть этих двоих позитивно общающимися, без привычных серьёзных мин на лицах, и эта их лёгкость передалась и мне. Мы шли и ржали друг над другом и над всеми остальными по поводу и без него. Было очень приятно вырваться из моей вечной мерзлоты, ведь за прошедший месяц я успел забыть, что такое искренние радость и смех. Макс пожаловался на пакет, который ему приходится нести за Мишу, буркнул нам: «Я щас» и побежал к остальным, учесавшим далеко вперед. Они только что завернули за ряд гаражей, и Макс, ускорившись, пропал из виду, свернув за ними. — Ну, что, избавился от своей меланхолии? — сказал, отсмеявшись, Саша.— А вот хрен тебе, — вообще-то я пошутил, но меня, похоже, не поняли.То, что произошло спустя одно мгновение, я буду помнить всю жизнь. Хруст снега под ногами исчез, снежинки зависли в воздухе, время остановилось. Перестало быть тепло, перестало быть и холодно. Мой взгляд застыл на картинке пустынной дороги впереди.Вдруг земля начала медленно уходить из-под ног, улица заваливаться на бок, а снежная полоса дороги, сворачивая под углом, пропала с глаз. Выплыло огромное тёмное небо. Я понял, что только что упал, но не ударился, и лежать было очень мягко — меня аккуратно уложили в сугроб. Саша, мой Саша навис надо мной. Вот он приблизился к моему лицу. Вот... Его дыхание волной, сначала едва тёплой, а потом горячей, согрело мои губы. И... Я не мог понять, снилось ли мне это. Я перестал дышать.Его губы коснулись моих. Они тёплые, его губы, они были такими тёплыми! А подбородок холодным. Один невинный поцелуй. Какой-то воздушный, мягкий, влажный. Он длился всего одно мгновение, он длился целую вечность. Ещё! Мне нужно было ещё, мне мало!Саша... Он прикрыл глаза на это мгновение. Не от отвращения, просто так прикрыл. Избегал ли он смотреть на меня? Нет, он смотрел прямо на меня, мне в глаза.Тёплые мягкие губы и пар от дыхания. Он только что заставил меня умереть и вновь вдохнул в меня жизнь. Как плавно он приблизился ко мне, так же плавно он отдалился от меня.А я продолжал смотреть прямо перед собой. Время пошло.Вдох. Небо. Чёрное небо. Снег идёт. Летит мне в лицо. Мне показалось или там, на небе блестели звёзды? А это спутник сверкнул? Выдох. Снег. Небо.— Ну, теперь вырвался? Аха-ха-ха! Вставай, давай.Меня подняли. — Пошли! — засмеялся. Звонко так.— Пошли.Я ничего не понял, но, Боже, как же я был счастлив!____________________(1) Кардан — двойная педаль для бас-барабана, элемент ударной установки.(2) Рабочие барабаны (малые барабаны) — элемент ударной установки.
Глава 16. Тысяча и один поцелуй
Меня подняли, схватив за руку и потянув на себя.— Пошли! — он засмеялся. Звонко так. Все ещё держал в своей руке мою.— Пошли, — я сжал его пальцы сильнее.— Тель...— Что?— Отпусти меня, ладно? Потом...— Ладно. Потом.Я, как пришибленный, брёл за ним следом. Не соображал, я просто не был способен соображать.В голове крутилось лишь: «Это что такое, мать его, сейчас было? Что, блять, было щас, а? Он совсем... Он... Ебануться!»Мы догнали нашу эту компашку. Вышли с территории гаражей. Все они жили поблизости, так что стали быстро расходиться по домам. Но, как назло, один парень, басист, оказался соседом Саши по дому. Пришлось почти до конца идти с ним. Мы остановились возле дома басиста, но попрощались не сразу, потому что парням приспичило поговорить о чём-то ещё. Я стоял и бесился, хотя, окажись мы с Сашей одни прямо сейчас, что я мог бы ему сказать? Ладно. А позже, что собирался? Десять минут ожидания прошло.— Счастливо, — наконец-то расстались с ним.— Пока, — он пожал нам руки в ответ.Продолжая молчать, мы зашли в подъезд. Я хотел сказать ему очень многое. Я хотел многое спросить, но у меня будто ком застрял в горле, я и дышал-то с трудом. В лифте, стоя напротив, я разглядывал его лицо. Саша тоже смотрел. Очень серьёзно смотрел. Как всё это было странно. Приехали. Он открыл дверь ключом, зашёл в прихожую, положил гитару. Кстати, она была вся в снегу. «Видимо уронил её, когда меня... меня», — запиналась мысль в голове. Перехватило дыхание, сердце начало колотиться, как бешеное. Я отдал Саше сумку, а сам стоял и ждал его на пороге, ведь было уже поздно, и я не собирался заходить к нему. Убрав вещи, Саша вернулся ко мне. Я попятился назад, в подъезд, он закрыл дверь. Встал прямо передо мной, подперев спиной дверь. Я приблизился. Как можно ближе. Оглянулся по сторонам, нет ли кого-то из соседей, я же мог и не заметить. Никого не было. Тихо и пусто здесь.Он понял моё намерение и медленно подался вперёд. Я положил правую руку на его грудь и ощутил под пальцами прохладную ткань куртки. Показалось, будто пальцы вздрагивают от биения его сердца под ней, я ждал, что сейчас моей руке будет очень горячо.«Поцелуй же его, наконец!» — собственный голос будто прокричал на ухо.Я прикрыл глаза, убеждённый в том, что иначе нельзя — я умру, если буду видеть его лицо. Коснулся губами его губ. Плавно, нежно начал двигать ими, а Саша замер. Ответил. Снова замер.Я понял — теперь ход за мной. Теперь инициатива перешла ко мне, а я и не был против. Наши движения отличались нежностью и осторожностью, мы будто знакомились таким образом. Этот поцелуй был настоящим первым, но пробным. Мы словно пробовали самих себя и друг друга в этой новой роли, словно пробовали друг друга на вкус. Но я хотел ещё больше, ещё сильнее его ощущать! Агрессивно и коротко сдавил своими губами его...И все же, никогда ничего более чувственного я не испытывал! Нетерпеливо, пугливо и с трепетом царапал ногтями и давил пальцами «лацкан» его куртки. Не контролировал рук, не чувствовал ног, единственные доступные мне ощущения — наши губы и языки, и сумасшедшее биение сердца в висках. Оно ломало череп изнутри, он вот вот должен был лопнуть, а сердце вытечь из трещин. Я забыл, что должен дышать, но не задыхался, значит, рефлекторно продолжал жить.Саша отдалился от меня. «Чёрт! Не уходи, не надо! Не прекращай! Ну, пожалуйста! Сейчас ты оторвёшься от меня, и я исчезну. Меня сейчас просто не станет!», но он не слышал меня и прервал наш поцелуй. От обиды хотелось кричать.— Не то место, ты же понимаешь.— Да, — на самом деле, я был не особенно в курсе того, что говорил.— Времени уже почти одиннадцать... — прошептал он.— Пойдём ко мне!— Завтра, Тель.— Ррр, — не зло, а раздосадованно тихо прорычал я. — Завтра, — он коснулся рукой обнаженного участка моей шеи — шарф сполз, шее стало холодно, и Саша невинно и ласково поцеловал меня снова. Прошла какая-то секунда, и он опять отдалился. Я чуть было не застонал, оплакивая несколько мгновений неги, и почувствовал себя жестоко выдернутым из сна. Я открыл глаза полностью. Кивнул.— Завтра, — сказал я громко и уверенно, и он улыбнулся. Улыбка перешла в ухмылку. А ухмылка-то была все той же. Такой же хитрой, но не злой. Я любил её: «Люблю всё в тебе. Всё это люблю».— Пока.— Пока, — я полностью очнулся, и теперь тоже открыто улыбался.Развернулся и пошёл к лестнице. Пешком. Сейчас только пешком. «Победа! Победа, блин! Не знаю, когда я успел повоевать, не знаю даже, с кем воевал, но победил!»Услышал, как щёлкнул замок двери. Хорошо Саше, он уже был дома. И мне было хорошо, ведь я знал, что сейчас прогуляюсь. И ещё покурю. Да! Срочно, с удовольствием покурю. Это было невероятно! Просто чудовищно невероятно! Я мечтал, каюсь, но не верил в то, что такое возможно. Я не был счастливее и взволнованнее никогда. Хотелось смеяться. Громко и взахлёб. И я смеялся и быстро шёл, почти бежал до дома.Дверь. Скинул обувь и куртку.Кот. Замурлыкал. И я замурлыкал: «Иди ко мне, буду тискать тебя, вопящее чучело. Скорее! Скорее сделать всё, что должен. Скорее позвонить матери, скорее накормить кота и в кровать. Закрыть глаза и ровно тысячу раз прокрутить всё, что было в памяти. Поцелуи — с первого снежного до последнего прощального».
* * *
«Школа. Гребаная школа! Да, чтобы ты сгорела! Чтобы институт этот проклятый тоже сгорел! Ничего не должно стоять между нами. Ни километры, ни часы. Но они стоят, сволочи — эти тупые часы, и километры. Я же с ума сойду в ожидании. Я уже схожу с ума! Но скоро пройдет пять минут, и я на пять минут окажусь ближе к нему».Вокруг кипела какая-то жизнь. Глупая, никому не нужная суета. Я заглушал этот шум музыкой и картинками из памяти. Жаркие мурашки пробегали от любого, намекающего на нашу близость, воспоминания. Я знал, что скоро снова буду касаться этих губ, и даже если он скажет, что всё, что было вчера — ошибка, я силой заберу своё! Должен признать, что от таких мыслей, кололо в груди. Не стоило об этом думать. Всё будет хорошо — я верил!Забавно я сегодня спал. Просыпался раз шесть, наверное. Мне снилось, как он целует меня. Как прижимает к себе, сдавливает с дикой страстью. Как его руки слепо шарят по моему телу, и как мои вторят его рукам. Даже во сне я чувствовал, что задыхаюсь, и просыпался в самые жаркие моменты. Разочарованно понимал, что мало того, это просто сон, мало того, мы — я и мой стояк, тут только вдвоём, так ещё и этот сон кончился. Но стоило мне только расслабиться, как я тут же засыпал, и все повторялось снова. Это была пытка, но настолько сладкая, что я наслаждался ею. Кстати, во сне, я зарывался рукой в его волосы и пропускал пряди сквозь пальцы. Я физически ощущал, насколько они у него гладкие. Я не гладил их никогда, но видя, как они блестят, будто знал, что они именно такие.«Хочу закусать его губы! Так. Хватит».Думать о чём-то менее возбуждающем я не мог, учиться тоже. Кто-то очень гуманный убрал из классов настенные часы. Если бы я знал, как медленно на самом деле двигались стрелки, точно устроил бы диверсию. Но не пришлось, благо. Резкий, но долгожданный звонок заставил меня подскочить на месте от неожиданности. Я вылетел из класса, как «бикающая» птичка из мультика. Кое-как застегнул тёплую куртку, напялил шапку и пулей помчался к нему.Не знаю, на что я рассчитывал, ведь Саша, хоть уже и закончил, но до дома мог добраться только через час в лучшем случае, но мне было легче в непосредственной близости от его дома. И вот, я уже был здесь. Плюхнулся на частично занесённую снегом скамейку. Уставился в небо. Голубое. Глубокое, огромное, но будто ограниченное, не бездонное, как пишут, и поэтому безопасное. Меня отделяла от космоса только тонкая корка хрустального купола. Я чувствовал себя частью этого космоса, я был частью вселенной, я знал это! Я состоял из неё. Она была вокруг меня. Ощущая это, мне становилось настолько легко и волнительно, что только ради одного этого чувства стоило жить. И не важно, что было, и не важно, что будет. Здесь и сейчас. Только здесь и сейчас это небо мурлыкало на моих плечах.Нет, лукавлю. То, что было — важно. Очень важно, только нужно будет обязательно это повторить.Интересно, он думал обо мне, что он думал? Наверное, такого подъёма, как у меня, не было, но может быть, он тоже очень ждал нашей встречи? Странно было думать о нём, как о человеке, страстно чего-то желающем, ведь он всегда был таким спокойным. Холодным. Совсем как это небо, только серебристый, а не голубой... Задумался над «голубым», проклял русский язык.Солнце сверкало, отражаясь от белого снега, усиливая через него, как через лупу свой свет. Стало жарко. Я снял шапку, расстегнул куртку. Хруст снега — кто-то идёт. Много людей проходило мимо, так что я перестал обращать на это внимание. Тёплая рука потрепала мои волосы — Саша. — Привет, — я поднял взгляд.— Привет. Давно тут?— Не знаю, наверное, — он улыбнулся.— Пойдем?— Ага.Я был безумно рад его видеть! Но как только оказался рядом, вся моя школьная решимость улетучилась. Конечно, я хотел его не меньше, но вот как подступиться и как начать, я не знал. Мы поднялись к нему. Вошли в дом. Я смотрел, как он раздевается и подавлял в себе нетерпение. Двоякое чувство — стыд и желание присвоить.Да, чёрт с ним! Решил, что если не такимобразом, то я вообще не начну никак, поэтому...Саша стоял ко мне спиной, на нём был надет свитер и шарф, который вот прямо сейчас, он должен был снять следующим. Я тихонько подкрался к нему сзади и обнял. Прижался всем телом, одной рукой стянул шарф. Уткнулся носом в затылок, рядом с хвостом.Он высвободился из объятий, повернулся ко мне лицом, и строго взглянув, произнёс:— А ну, немедленно это сними!Я на мгновение замешкался: «Раздеться? А, чёрт, я же куртку не снял! И обувь. Дебил». Саша хмыкнул и скрылся за дверью на кухню. Раздевшись, я проследовал за ним.— Есть хочешь? — Он только что вернулся с учёбы, конечно, ему нужно было поесть, как и мне, кстати.— Да, я не обедал. Что у тебя на учёбе было?— Ничего интересного. — Не верю. Ты всё же студент.— Нет. Ты, наверное, слишком... ммм... — задумался, — романтизируешь студенчество. На самом деле оно мало чем отличается от учёбы в школе. Это живя в общаге, может быть, да — что-то интересное и происходит. А так нет. Всё так же. Пары, перемены.— Ну, а на парах что-то интересное рассказывали?— Ну... Да, конечно. Саша учился на экономиста. Я попросил его рассказать мне что-нибудь оттуда, и в первую очередь услышал лекцию о законе спроса и предложения. Это базовая экономическая теория, и вроде бы простая и очевидная вещь, но как много с её помощью можно было объяснить! Ведь часто бывало так: происходило какое-то экономическое явление, например, какой-нибудь кризис, а ты вроде бы знал, что что-то произошло, но что именно, не понимал. Не был в курсе причин, не видел предпосылок, не догадывался о последствиях. Да чаще всего лично я не понимал, что вообще происходит-то! Умные дядьки из телика говорили что-то там про глобальное, а я видел только, что цены растут, и на этом всё.Саша рисовал графики на листочке, быстро черкал простые формулы и делал лёгкие расчёты. Приводил примеры из жизни. Поразительно, но с помощью всего лишь одного графика он объяснил мне, почему сдерживание инфляции и цен привело к кризису 1998 года. Слушать его было действительно интересно, а то, что он преподал понять было не сложно. Наверное, мне нужно было поблагодарить за это моего хорошего учителя, хотя я всё равно устал. Так прошла наша трапеза, а после неё мне стало неловко и страшно. Я гадал, что он сейчас собирается делать с «нами»?— Мор? — предложил Саша, заходя в комнату.— Хочешь?— Хочу, — самое шикарное слово, которое он вообще мог произнести. Жаль, контекст не тот.— Тогда давай.Я сел на диван. Он нажал кнопку на системном блоке, сел со мной рядом и ... Вжал меня в спинку. Наконец! Вот оно, то самое чувство, которое я столь реалистично испытывал сегодня ночью. Жёстко, даже грубо меня сдавливали в объятиях. Было немного больно, но в это же время невероятно приятно! Эта боль заставляла меня понимать, что всё происходящее реально! Он обнимал, впечатанного в спинку дивана, меня. Приблизил лицо, но не поцеловал. Нагло улыбался, слегка касаясь кончика моего носа своим. Играл.Я принял его правила. Улыбнулся, быстрым рывком приблизился и старался цапнуть его губами за губу. Отпрянул. Сашка заулыбался ещё шире. Теперь была его очередь водить. Я положил свои руки ему на плечи, нежно поглаживал. Он снова приблизился ко мне медленно, дразня. Нет. Я не собирался целовать его сейчас, хотя до смерти хотел этого. У меня дрожали руки, я дурел от его запаха, терял адекватность и будто пьянел.От с трудом сдерживаемого желания, я закусил свою нижнюю губу, и он увидел это. Глубоко выдохнул и наконец-то поцеловал, почти укусил. Сначала так же агрессивно, как обнимал, потом все нежнее и глубже. Казалось, он сам решил закусать меня. Наконец, Саша ослабил хватку и перестал ломать мне рёбра. Потянул меня на себя, мягко оторвав от спинки, и, заведя руку мне за спину, начал водить пальцами по лопаткам. Конечно, на мне был надет плотный школьный пиджак и прикосновения ощущались слабо, но понимание происходящего, играя со мной, заставляло гулять по моему телу волнам приятной дрожи. Меня нежно гладили по спине, меня нежно и властно целовали, хозяйничали в святая святых. Так смело. И я отвечал ему той же лаской. Я хотел его всего. Хотел получить, присвоить. Навсегда!Он оторвался от меня. Коснулся рукой шеи, провёл большим пальцем по нижней губе и подбородку. Посмотрел прямо в глаза. Мы оба глубоко, чуть истерично дышали.Компьютер уже давно загрузился. — Может всё-таки поиграем?— Давай.
Комментарий к части
Друзья! Не секрет, что в «Обороте» будут присутствовать сексуальные сцены.Но я считаю, что эти сцены могут не соответствовать настроению и атмосфере рассказа, потому что с каждой последующей NC-главой, описание пойдет с минимальной долей романтики и с максимальной долей реализма. А позже появятся главы с нетривиальным сексом. Несмотря на то, что эти сцены не будут лишены смысла, и герои даже в них будут продолжать раскрываться, я думаю, что в тексте самого рассказа они лишние.И все же, эти сцены должны присутствовать (это дело принципа). Поэтому, было принято решение создать для них отдельный оридж, куда я буду сбрасывать их по мере написания «Оборота», а читать это или нет, решать уже Вам. Я буду стараться писать «Оборот» так, чтобы читатель, которому «порнография» не интересна, не почувствовал отсутствия глав никаким образом. В главах «Оборота» я буду размешать ссылки на соответствующие главы в новом PWP-оридже, поэтому, самостоятельно заходить в него и искать пропущенное будет необязательно.Предлагаю начать со следующей главы =)
Глава 17. Грязные прелести
В тот снежный вечер я разучился ходить, зато научился летать. У меня не получалось трезво соображать и сосредотачиваться на чём-то внешнем, повседневном. Мои мысли постоянно возвращались к одному и тому же. Вместо овечек перед сном я считал наши поцелуи. Сколько за всё это время их было? Штук — не знаю, часов — тоже. Много. Я приходил к нему играть, но нам это не удавалось, потому что я постоянно его отвлекал... А он отвечал мне и был абсолютно не против такого времяпрепровождения. Меня поражало его поведение! Он всего лишь несколько раз инициировал любую близость, будь то объятие или тот же поцелуй. Инициатором постоянно выступал я, а он как бы разрешал это мне. Он отвечал всегда, и отнюдь не вяло или с отвращением. Нет и ещё как нет!Забавно также то, что он старался быть главным при этом. Та его политика «невмешательства» и «дозволения» переворачивала и корёжила мне нервы. Порой хотелось прокричать: «Что же делаешь? Чего ты сам хочешь?», ну, как же можно так? Хотел, но не начинал сам, очень страстно отвечал и при этом подавлял мои попытки доминировать. Ладно, заморочки у всех разные. Всё проведенное вместе время мы либо целовались, либо пытались играть. Наученный сладким опытом, играть сегодня я даже не собирался. Я снова пришёл к нему сразу после школы. На этот раз ждать его не пришлось. Как только я услышал щелчок замка, сам надавил на дверь, оттолкнув стоящего за ней Сашу, и ввалился в прихожую.— Один? — я имел в виду, один ли он дома.— Угу.Я набросился на него, обвил руками шею, прижался и поцеловал. Он коротко чмокнул меня в ответ. Мы стояли с ним так — я обнимаю, а он просто стоит, руки по швам, отстранился:— Куртку сними, ты же с улицы.Я скинул куртку на пол, опять приблизился к нему, а он оттолкнул:— Стоять! Разденься нормально.Ворча и обиженно глядя на него, я принялся нехотя стягивать шапку и шарф, а он тихо посмеиваться. Всё. Я разделся. Посмотрел на него всё так же зло.— Ну, иди сюда уже, иди — Саша открыто засмеялся. Красивый какой. Конечно, я не отказал.Он поцеловал. Вот теперь и обнял. Прижимал к себе так аккуратно... Я очень хотел высказать ему всё, что было в душе, пусть и показавшись при этом смешным, но не смог произнести вслух ни слова. Но в мыслях, заглушающих биение сердца в висках, я шептал ему: «Спасибо. Спасибо за всё это! И ещё за то, что не душишь как в прошлый раз. Не делаешь больно. За то, что сердце колотится и за то, что дышать не могу. Умереть бы от этого. Я никогда не думал о суициде, но просто сейчас чувствую, что лучше мне попросту никогда не будет. Хотя... секс. Ещё у нас когда-нибудь, наверное, я надеюсь, возможно, вероятно, гипотетически, будет секс».Ох, зря я об этом подумал! И без того был возбуждён, сейчас даже немного больно стало. Нужно было как-то избавиться от этого... Я не хотел, чтобы он видел моё состояние, ведь вообще не представлял, что он мог думать обо всём этом...— Теля, может, фильм?— Ага.Мда... В последнее время у нас были охренеть какие содержательные беседы Он включил какой-то фильм. Первый по списку — я не обратил внимания на название.Уже давно, когда у меня появилась возможность увидеть на его компьютере что-либо кроме игры, я очень удивился царившему там порядку. В Коммандере(1) всё хранилось в соответствующих папках, рабочий стол был практически пустым, даже ярлыков было совсем немного. Заглянув в монитор из-за его спины сейчас, я обратил внимание на то, что все его фильмы были названы правильно, шаблонно и по-русски.Да, он — педант, любил порядок, любил держать всё под контролем — даже какие-то значки и файлики. Видимо и эмоции тоже, если, до некоторых пор, он казался мне холодным.Я снова сел на диван, а он... на кресло!— Кхе-кхе... — прокомментировал я его поступок. Этого ведь он и ждал, знаю.— М? — а серый взгляд был таким невинным.— Да, нет, ничего.Я решил, что ещё найду лучший метод манипуляции, но позже, а пока в голову пришло только одно, что и воплотил. Я лёг на диван. Так же, как тогда, когда «Властелина» смотрели, на спину, вытянув ноги. Положил их одну на другую. Саша сидел справа от меня на кресле.Не отреагировал... О, посмотрел на мои ноги, на меня...Вскочил с кресла, отодвинул его резким движением подальше, приблизился ко мне. Схватил меня за руку, потянул на себя и рывком скинул на пол, себе под ноги. Перешагнул через меня и лёг на освободившийся диван. На моё же место, в той же позе. Я решил повторить это за ним. Тогда он завалился на меня, сейчас лягу я. Лёг. Прям на него, так, чтобы вообще дивана не касаться. Назло, конечно. — Эй! Ты что, совсем охренел?! — Саша изобразил удивление.— А что не так? — я состроил умилительную мордочку.— Да, ничего, задавишь сейчас, а так нормально.— Ну, и хорошо...Я поцеловал его. Он не ответил. Да, он и не собирался даже! Начал сверлить меня взглядом. Мне пришлось поменять позу от греха подальше. Я поставил локти на подлокотник дивана, где сейчас покоилась Сашкина голова, справа и слева от него. Приподнялся повыше. Он оказался у меня между ног, а я на нем почти сидел. Зато меня поцеловали. Целовали меня долго и нежно. Ласково-ласково. А потом ещё заставили снять пиджак. Мне очень сильно мешал галстук, но я не стал его снимать прямо сейчас. Просто я не умел завязывать галстуки, а этот узел мне завязала мама, и я каждый день очень аккуратно его снимал, боясь испортить. Сейчас у меня и не получилось бы снять его аккуратно. Руки с самого начала слушаться отказывались, я боялся, что они вот-вот вообще затрясутся, а ещё сердце колотилось, и я дышал с трудом. Поэтому терпел эту удавку. Сашке хорошо, был он в шортах и футболке, ему удобно...Когда я, оторвавшись от него, снял пиджак, мне стало прохладно. Саша притянул меня для поцелуя, он обеими руками вытащил края моей заправленной рубашки из штанов и просунул руки под неё. В этот момент я покрылся мурашками и льдом. Мне стало просто нечеловечески холодно снаружи и адски жарко внутри. Как мне показалось, контраст температур был просто колоссальный — мои спина и живот горячие, его пальцы ледяные. То место, куда он прикасался, вспыхивало жаром и тут же замерзало. Вся моя спина, а потом весь мой живот были подвергнуты этой пытке. Я решил отомстить ему и, видимо, довести до инсульта себя.Мы поменяли позу. Теперь мы лежали на боку лицами друг к другу и всё ещё продолжали целоваться. Я отправил руку под его футболку и начал гладить пальцами живот. Тёплое под пальцами вздрогнуло от неожиданности, Саша задержал дыхание, а потом нервно выдохнул носом. Просунул между моими ногами свою, прижал ею мой пах. С этих пор наш поцелуй перестал быть нежным. 
Подробности здесь => http://ficbook.net/readfic/1209898/3761845#part_content
* * *
Что это такое — взаимная мастурбация? Сама по себе — да ничего особенного. Приятно, да. И да, она немного приятней и более необычная, чем классика. Но вообще-то она крышу не сносит. Наверное, сильно удивлю, если скажу, что я этим уже занимался. И с парнем.Это был Эдгар, и это было давно. И это был эксперимент. Он мне подрочил, я ему. Кончили. Ну, супер.Честно говоря, я это не считал чем-то «таким», наверное, в силу того, что не испытывал к Эду никакого влечения. Да я с таким же успехом потерся бы членом о дверь, и точно так же об этом сожалел потом. То есть, никак. Не сожалел. И повторять не хотел.Это я к тому, насколько сильно зависят чувства и эмоции от какого-либо действия от того, с кем это действие было совершено. С Эдом вообще-то было почти то же самое, ведь. Тоже же кончил ему в руку, и что? Ничего. Большое вкусное «ничего», а вот с Сашей...Я не мог прийти в себя несколько минут. Лежал, уткнувшись носом в его ключицу, смотря перед собой. Не думал. В принципе. То есть, вообще никак ни о чём не думал. Редкое, почти невозможное для меня состояние. Саша молча дышал мне в макушку, а я и не хотел, чтобы он хоть что-нибудь говорил, ведь боялся, вдруг он сморозит какую-нибудь ерунду и всё испортит. Я поднял голову, посмотрел на него. О, да! Я увидел именно то, что хотел!Саша всегда был холодным и безучастным, даже сегодня, даже когда кончал особых эмоций не проявлял. Ну и не надо! Всё, что мне нужно было знать, и так читалось на его лице! Глаза блестели — зрачки были расширены настолько, что серая радужка почти не замечалась. Я любовался его бледным лицом и легким румянцем. И самое важное — губами. Покрасневшие, кажущиеся опухшими потому, что кожа вокруг них раздражена, они «кричали» о том, что несколько минут назад их владелец был моим. «Владельцу» бы ещё волосы растрепать для полной картины, но нет, растрепаны не были. Я любовался им, что уж врать, а потом как захохотал!— Ну, у тебя и вид! — я оперся подбородком о его грудь и смотрел на него снизу вверх.— Что? А сам-то! — улыбаясь, Саша хотел было сбросить меня на пол, но передумал.Наши животы были грязными и липкими, поэтому, чтобы случайно не измазать одежду и диван, он не стал мстить мне. — Так, и что делать? — Саша озабоченно оглядывался вокруг.— Вытереть, конечно.— Чем? О, давай твоим галстуком?— Аха, щас! Будешь потом его аккуратненько отстирывать ручками с мылом.— Угу, — для убедительности он даже головой покивал. Нет, конечно, галстук мой в заметании следов так и не поучаствовал.Мы повалялись ещё минут пятнадцать в обнимку. Я думал, он, видимо, тоже. Целовал меня в макушку, ерошил волосы дыханием. Я гладил грязными пальцами Сашину шею и грудь, стараясь не запачкать слишком сильно. Потом встали, привели себя в порядок, сели рядышком — ручки на коленках, как послушные дети. Всё молчали в основном. Да и что говорить? И зачем? Я в любой момент мог его коснуться, я и касался, уже не стесняясь. Это было лучше слов, и важнее.Когда Сашка выключал фильм, я прочёл его название. Первым по списку шёл «Грязные прелести» — как символично! Посмотрели киношку, да. Хороший фильм, всем рекомендую!____________________(1) Коммандер — имеется в виду Total commander
Глава 18. Новый год
Никогда такого не случалось, чтобы мама отмечала новый год на работе. Не произошло этого и на сей раз. Уже не впервые я отмечал этот праздник по одному и тому же сценарию: вечером с семьей, после двенадцати с друзьями. Мама обижалась, что не оставался с ней на всю ночь: «Раз в сто лет приехала, побудь с матерью». Я обижался на неё в ответ, так как мне казалось несправедливым давать человеку больше внимания, чем он сам давал его мне. Я всегда был эгоистичен в этом вопросе и всегда злился, если от меня просили большего. И злился я сильно. Так всегда бывает — на дорогих людей изливаешь гораздо больше негатива, чем на всех остальных вместе взятых. Иначе не может быть, потому что на других тебе просто наплевать.Обычно, моими полуночными друзьями были либо компания Психушки, либо компания Эдгара, но в этот новый год я бросил не только маму, но и всех их. Жечь бенгальские огни мы собрались с Сашкой и теми его друзьями, с которыми отмечали день рождения в ноябре. Как ни странно, местом встречи была квартира того же его друга, у которого встречались в прошлый раз. Компания была более многочисленной, но в основном, состояла из тех же людей.Я поймал приступ ностальгии, когда оказался среди этих стен. Мозгом понимал, что сейчас я уже нахожусь в другом статусе в отношениях с ним, но мне постоянно приходилось бороться с приступами фантомного отчаяния. Было сложно скрывать от публики своё желание, нет, не желание, а нужду быть с ним, и ощущать, что всё изменилось. Сложно было убедить себя в том, что мне больше незачем мучиться ломкой. Вот она — моя зависимость и моя доза в одном лице, и я всегда мог эту дозу получить. Ну, почти всегда. Что касалось желаний моего «наркотика», то судя по его нечастым, но обжигающим взглядам, я тоже ему требовался, и эта догадка была возбуждающе приятной. Я стоял возле стола, наливая себе пиво, как вдруг будто нутром почувствовал приближение Саши. В этом моём «нутре» засосало, хотя я даже не видел его, но он действительно подошёл ко мне сзади. Я обернулся. Мой наркотик был одет в ту самую белую кофту с капюшоном — ох, как же я обожал её! Он молчал, улыбался и грыз чипсы. Я кивком предложил налить ему пива, он угукнул.— Хочешь? — протянул пакетик с чипсами.— Ага, — взял горсть.Саша указал взглядом в сторону двери. Я понял, что он имел в виду, и молча направился вон из комнаты, а через несколько секунд Саша вышел вслед за мной. Убедившись в том, что нас никто не увидел, мы прошмыгнули в родительскую спальню. Очень жаль, что не могли остаться здесь надолго. В темноте я нащупал кнопку выключателя, зажёг свет, опёрся спиной на дверь, а Саша встал напротив, придерживая закрытую дверь одной рукой. Второй он обхватил меня за шею сзади и притянул к себе, а я положил обе руки ему на талию, с силой сжав одной мягкую белую ткань. Мы целовались долго, нежно и медленно. Без языка, вообще без какого-либо намека на страсть — это могло быть чревато. Я очень быстро возбуждался, практически от любого его прикосновения, поэтому был сейчас предельно осторожен. Осторожность моя хоть и не уберегла от напряжения в области ширинки, но я был способен держать себя в руках, соображать и трезво оценивать обстановку вокруг. Он тоже был возбужден. Он вжимал меня в дверь, развернув к ней спиной, он тяжело дышал, и проникнув в мой рот языком, был готов вот-вот изнасиловать меня им. Собрав оставшуюся волю в кулак, я отстранился.— Соскучился? — прошептал я.— Конечно! — он целовал мои щёки и подбородок.— Нам нельзя...— Знаю. И это заводит, — он предпринял попытку снова поцеловать меня в губы, но я отвернулся.— И меня, но не надо. Мы рискуем.— Мучитель.— Это ещё кто чей? Стоя напротив, мы без причины улыбались друг другу. Я закрыл глаза, а он коснулся своим лбом моего. Я открыл их и расхохотался. Из-за смещения фокуса глаз, он был похож на комара — один длинный тонкий нос и два больших серых глаза. Саша тоже прыснул — комара, видимо, и я напоминал. Смеялся я довольно громко, и стоило мне только прикоснуться к его губам снова, как нас прервали.Дверная ручка повернулась, мы отошли подальше, и из-за двери высунулась светло-русая макушка Лены. Вообще-то Лена была прикольной девчонкой: живой ум, хитрый взгляд, симпатичное лицо, но её внимание к Саше меня напрягало. Может быть, это было и не пристальное внимание, а просто случайность, но тем не менее.— Привет! А чего вы не с остальными? Секретничаете?— Типа того, — Сашин голос прозвучал непривычно живо, — пошли?— Ага.— Пошли, — повторила его слова Лена.Ближе к трём часам ночи мы вышли на улицу, чтобы позапускать фейерверки. Чуть не спалили припаркованную «девятку» — фейерверк совершенно случайно улетел под машину. Конечно, дали дёру, ежеминутно поскальзываясь по дороге и упав раза по три каждый. Я хохотал до боли в животе. Оторвавшись от мнимой погони, наша компания, наконец, замедлила шаг и дальше мы уже просто прогуливались. На улице было очень холодно, шампанское, которое взяли с собой, стало просто ледяным, и выпив очередной стаканчик, я начал чувствовать, что замерзаю. Посмотрел на Сашу, он тоже поёживался под резкими порывами ветра. Нашей компании холод был ни по чём, они и не собирались возвращаться обратно в тепло. Я предложил Саше пойти ко мне в гости. Он, долго не раздумывая, согласился.Сидя у меня на кровати и попивая горячий чай, я рассказывал ему о моей семье и их работе. Мама уже давно спала, так что мы были, можно сказать, вдвоём.— Иногда я езжу на несколько недель туда. Мама настаивает, ведь я почти не вижусь с отцом. — Помогаешь им?— Конечно! Ты знаешь, для разнообразия это вообще-то даже здорово — работать с ними. Особенно если нужно помочь отцу. Бумагами занимается мама.— Умеешь доски пилить?— А там уметь нечего. Кладёте бревно на тележку, и ведёте её прямо к самой пилораме — тележка, то есть тележки (их там две), по рельсам катятся. Когда бревно попадает в пилораму, оно фиксируется, так что толкать уже не нужно. А потом просто смотришь, чтобы дерево не повело в бок. Странно это занятие выглядит со стороны, и физически очень тяжёлое, но в этом есть какой-то свой кайф.— А как эта пилорама вообще выглядит? И опилки куда?— Опилки транспортёром вывозятся, без участия людей, короче. Помнишь клип Земфиры «Бесконечность»?— Плохо.— Помнишь хотя бы то, что он состоит из фрагментов, где показывают, как живут и работают разные люди? Много сцен с рабочими, бытовых сцен... — Да... Что-то такое припоминаю, но не чётко.— Так вот, в нём есть фрагмент, где мужики лес пилят. У нас совершенно то же самое. Просто как с копирки. Правда, никаких гор вокруг. Леса, деревянные дома и бабульки. — И ты прям с утра и до вечера?— Нет. Я помогаю вообще нечасто. Только тогда, когда требуются ещё одни руки: кто-нибудь из рабочих заболел или форс-мажор какой-то. Я рассказывал ему о том, как проводил свободное время у родителей. О том, как было здорово гулять по заросшим травой полям, как необыкновенно вкусно пахнет свежее дерево. Рассказал, что в деревне есть гадюки, и как одна из этих змеюк проползла по моей голой ноге, когда я шёл босиком по тропинке. Я даже испугаться не успел — она мгновенно шмыгнула в траву. Змеи совсем не скользкие и не холодные, а наоборот, тёплые и шершавые.В деревенских магазинах всегда приторно пахнет дешёвым печеньем, но я люблю этот запах с детства, потому что он означает, что сейчас мне купят много конфет и газировку. Там чёрное-чёрное, усыпанное звездами небо, лежащее на крышах. Там баня, сверчки и далёкий стук колёс проезжающих электричек и поездов. Там есть быстрая речка, а в ней раки. А у нас дома живут огромная волосатая овчарка по имени Лорд и две кошки.Саша спрашивал меня про друзей, и я рассказал о том, что там у меня есть компания, и мы иногда ходим с ними на рыбалку, а вечерами на дискотеки. Я умолчал о том, что на этих, с позволения сказать, дискотеках я от скуки напивался вдрызг местной самогонкой со вкусом коньяка, брал у кого-нибудь мотоцикл и гонял на нём по тому, что в России почему-то называют «дорогами». Я не удивлялся тому, что ни разу не улетал в кювет. Я не везунчик, нет, просто когда рисковал, вёл себя адекватно, а стоило только мне остановиться на ровной дороге или пытаться припарковаться, почти каждый раз падал вместе с мотоциклом на бок. Это уже стало традицией.Было приятно думать о лете зимой, но немножечко грустно. Но когда ты вот так сидишь в тёплой комнате, попивая горячий чай, и смотришь на Сашку, жующего торт, становится гораздо веселее.— Замри, — я протянул руку и стёр с его носа капельку воздушного творожного крема. Я глупо улыбнулся, наслаждаясь его замешательством — он смешной, когда удивлён, и получил рассеянную улыбку в ответ. Сегодня запускали салют, а мы не пошли на него, но я и не жалел об этом, ведь мне было всё равно, чем заниматься и на что смотреть, лишь бы он был рядом. Ещё около часа мы болтали ни о чём, съели не меньше полкилограмма мандаринов, а потом я закрыл за ним дверь и лёг в кровать, чтобы встретить первое утро нового года во сне.
Глава 19. Кристинины беды и один очень глубокий поцелуй
Когда ты счастлив, время идёт очень быстро. Вот уже и январь близился к середине, а я даже не мог сказать, чем занимался всё это время. Всё тем же: был с ним, учился. На сегодня, та наша первая близость продолжала оставаться первой, но далеко не единственной. Мне нравилось дарить ему удовольствие и очень нравилось самому его получать, наслаждаясь пусть короткой, но полной властью над ним. Я мог делать так, чтобы он терял контроль над собой, хотя бы ненадолго, но он был полностью в моих руках, во всех возможных смыслах.Он намекал мне на секс, не настаивая, но говоря, что эти игры долго не могут продолжаться, и хотелось бы большего. Мы не вели прямых бесед по поводу распределения ролей, и я бы больше хотел доминировать, но боюсь, что «Теля снизу» — это единственный возможный вариант в занятии сексом с Сашей. Не пойдёт он на такое, не возьмёт на себя женскую роль. Унизительно ему будет. Да, и мне тоже унизительно и страшно вдобавок, но что я могу поделать? Это что-то вроде жертвы.После того раза и после одного непрямого, но серьёзного разговора я изменился. Я стал мыслить иначе, повзрослел. Правда. Немного, но повзрослел. Вообще, поразительно, как быстро я менялся! Прошло просто смешное количество времени, а я снова стал каким-то другим. Пока внешне это не было заметно, вёл я себя так же, но ощущал перемены в себе. Я уже настолько смирился с перманентными моим метаморфозами, что воспринимал их как данность. Самому было любопытно, чем же ещё я себя удивлю. Каким ещё я являюсь. Насколько и в чём я «не такой», «ненормальный». И то, насколько далеко я смогу зайти.Вот, пожалуй, именно это меня и заставило повзрослеть — решение, которое я уже принял, даже не успев сформулировать его в голове. Многое предстояло бы обдумать, но события происходили так быстро, что я попросту не успевал. Я вообще не думал, я только ощущал. И с садистической усмешкой смотрел, как всё ближе и ближе приближаюсь к краю пропасти. Смеялся над тем, с какой страстью рвусь в неё сам. В моей жизни осталось место только для одного человека, главного на данный момент в ней. И это был не я. Уже давно не я, ещё со дня рождения Толстого. Толстый, Крися, как они, и что у них?Я позвонил Кристине сегодня сразу после школы. Очень хотелось снова перестать копаться в себе, переключиться на что-то извне. Криси, конечно, уже не было, спросил номер телефона Толстого. Позвонил ему, Крися взяла трубку. Долго уговаривал её встретиться. Уговорил-таки. И вот, уже полчаса прождал её, она опаздывала.Увидев Рыжую на пороге, понял, что Крися тоже изменилась — взгляд стал другим. Я отлично помнил его добрым, наивным, иногда чуточку глупым, но сейчас он уже не была таким. Он стал более тяжёлым, сердитым. Не печальным, не злым, но тяжёлым. Странное впечатление она производила: маленькая рыжая девочка, с виду лет четырнадцать, не больше, но с глазами взрослого человека.— Как ты, солнце моё? — спросила, обнимая меня.— Жив ещё, ты как?— Ох, ты точно готов всё это слушать? — улыбнулась неискренне.— Садись, давай.Мы сели за кухонный стол, как садились не больше полугода назад, но уже совершенно другими людьми. Кристина давно не выговаривалась. Когда человеку необходимо выговориться он ведет себя как Кристина: сначала долго, напряженно молчит, потом делает вид, что может говорить о чём-то несущественном и неважном, а потом задеваешь его за живое — и беги за водкой. — Я рассказала про него маме, и она стала меня отпускать к нему на ночь иногда. Он раньше так этого хотел, а как я могу, он... в общем, мне кажется, что он меня избегает. А тут ещё... вместо того, чтобы проводить время со мной, он уходит после работы гулять с «коллегами» и возвращается пьяный. — Ты что, как верная жена сначала в больницу к матери, потом дома сидишь у окна его ждёшь?— Вот ты улыбаешься, а это не смешно. — Блин, я не понимаю тебя. Зачем ты себя так рано старишь? Неужели самой всё это нравится?— Я люблю его, понимаешь? Я должна помогать ему, ему же трудно сейчас.— Ты надеешься на него повлиять как-то, да? Помочь? Думаешь, это нужно ему?— Как это может быть ему не нужно? Он же сам тогда предложил мне. Я всё для него делала, на себя плюнула, а он вот так со мной. Одни друзья и всё. Даже к матери почти не ходит.— Ну, уж на мать-то он точно не мог забить.— Он её очень любит, но не приходит. Я спрашивала его, почему так, а он уходит от ответа.— Может быть, ему тяжело видеть маму в таком состоянии?— Может быть, но он нужен ей! И он это понимает!— Ладно. А он приглашал тебя с ним и «коллегами» после работы гулять или что они делают?— Я напрашивалась с ним. Он вообще-то брал меня два раза. У него это типа «коллеги», мужики убогие, поэтому мне было не в кайф с ними, я и не просилась больше. С кем сейчас, я не знаю, с ними же, говорит. Ты знаешь, Тель, он перестал быть таким, каким был раньше. Он раньше ну... он раньше относился ко мне, как к девушке, ухаживал, а сейчас совсем перестал. Вот Тель, ты как мужик, скажи, что не так я делаю?— А может ему просто секса не хватает? — честно говоря, я задумался об измене, но тут же засомневался, что такое вообще может произойти. Толстый — не такой человек. А Криська покраснела, но, подумав, все же ответила.— Ну... он перестал приставать. — А ты сама что? — Ну, мне он особо не нужен просто, секс... Я это больше ради него. — Неужели так неприятно, что прям через силу?— Когда трезвый, приятно, конечно. А когда от него воняет, ну, противно как-то... Да даже не в этом дело! Я для него как само собой разумеющееся, он комплименты не говорит, цветы вообще ни разу не подарил! Мы не гуляем, по душам не разговариваем. Из разговоров, он только на работу жалуется, что ему постоянно зарплату задерживают.— Я не удивлён, что задерживают. Понятно, что так и будет, ведь у него образования нет, работа простая, и таких же, как он, ещё уйма по улицам ходит. Его не ценят, потому что для этой работы он не уникален.— Вот! Ты меня понимаешь! Я ему это же говорю. А он только жалуется на начальника. А я же девушка, Тель! Я хочу, чтобы он относился ко мне как к девушке, а не как к объекту, с которым можно переспать.И тут Кристину прорвало. Первое время мне было попросту неприятно, что меня слушать никак не хотят, а потом я понял одну простую вещь — меня и не собирались слушать. Она явилась не искать помощи и не решать свою проблему, она пришла для того, чтобы просто выговориться. Не знаю, может быть, Крися хотела чего-то другого, но я не понял её. Не зря говорят, что девушки непонятные. Это правда, так. Я не понимал её логики.Время шло, Земля крутилась, что-то происходило, а я завис в своём вакууме. Я должен был догнать жизнь. Я должен был догнать, что несёт Кристина!А рыжая уверяла, что она — жертва. Допустим, да, жертва, но чего или кого? Толстый начал забивать на неё. Прикол в том, что она вообще не думала хотя бы для разнообразия посмотреть на ситуацию с его стороны. Вернее нет, она видела только то, что она делала для него, а он, гад, не ценил. И всё. Взглянуть иначе она не хотела.Но кто такой Толстый и что он имел? Он имел полуживую больную мать. Он любил её, и ему было больно видеть, как умирает мама. Я думаю, что именно поэтому он не приходил к ней. Он избегал их обеих, он уходил от реальности с каким-то «коллегами», спасался там от настоящего. Но Кристина догоняла его и обрушивала правду о состоянии мамы, напоминала о больном снова. Кристина кричала о том, что у них всё плохо в отношениях, и, как я понял, винила в этом только его.Толстый имел девушку, которая... которая что? Она сострадала ему вначале, а может быть, не нужно было этого делать? Может быть, нужно было строить отношения так, как будто нет проблем с матерью, не топить его в своей жалости? Я уверен, что Кристиной двигала жалость, и теперь ей надоело просто сострадать, теперь ей захотелось нормальных отношений, а Лёха уже устал от Криси настолько, что не хотел ничего менять. Прикладывать какие-либо усилия для улучшения, ведь и так нормально — днём с друзьями, а вечером новости и, возможно, секс.Секс. Самая интересная тема в принципе. Человеческое существо, как животное, интересует только две вещи — секс и смерть. Всё. Крися говорит, что «он не пристаёт». Вообще, интересная формулировка — «не пристаёт». Для меня лично, слово «пристал» носит исключительно негативный характер. Ей не нравилось заниматься сексом, я понимаю, что неприятно это — с пьяным им заниматься, но Толстому-то отказ чем не повод впасть в уныние? Любимый человек... Много ли я увидел любви в Криськиных глазах? Вообще не увидел, если честно, но она устала. Скорее всего, из-за её усталости в глазах и не было ничего, напоминающего любовь.Вот так-то. Горе одного человека повлекло за собой несчастье троих, как минимум. Сын понятно, а тут ещё и Кристина попалась и мучается теперь из-за проблем любимого.Любимый... При этом слове в голове сразу же возник Сашкин образ. Такой светлый.Как только закрыл за Крисей дверь, сразу же набрал его номер. Стоило только услышать спокойный голос дорогого человека, как на душе мгновенно стало светлее. Сразу возникло ощущение, что всё в порядке, просто тучка налетела. Скоро она уйдёт и всё станет лучше.Я сказал, что приходила Кристина, но промолчал о теме нашего разговора. Это его не касалось, и незачем было грузить человека, но он сразу догадался, что я грустный именно из-за разговора с ней.— Слушай, если ты не хочешь идти ко мне, давай я приду? — предложил он. Я испытал что-то вроде шока. Даже растерялся.— Да, приходи. Только я не знаю, чем у меня можно заняться, — было сказано без задней мысли, кстати.— Придумаем что-нибудь.Да, мы придумаем!
* * *
Я курил на кухне. Смотрел, как вьются струйки дыма. Выпить бы. Дома было вино, оставшееся со дня рождения мамы. Может, его? Без Саши я пить не собирался, но всё равно бутылку достал заранее. Звонок. Раздражающее «чивкание» какой-то истеричной птицы, и Сашка, наконец, здесь.Я отвел его на кухню. — В честь чего праздник? — спросил, указывая взглядом на бутылку вина.— Не праздник, просто хочется. Выпей со мной, пожалуйста.Он прижал прохладные ладони к моим щекам, нежно чмокнул в губы и посмотрел прямо в глаза:— Что случилось, Малыш? — «Малыш», как это мило. Я улыбнулся.Я взял его за руку и усадил рядом с собой, другой рукой прихватив бокалы. Когда я видел его, всё менялось. Несколько минут назад я был уверен, что ни за что не расскажу ему про Кристинину ситуацию. А сейчас мне очень хотелось поделиться. Ну и чего плохого будет в том, если я скажу ему? Он же не чужой мне человек, ведь так? В какой-то степени он даже ближе мне, чем Кристина. Да и понимаю я его лучше.— Саш, ты давно с Лёшей виделся?— Ох, Тель, ты опять о том же! Я же говорил тебе, побереги себя. Зачем ты лезешь в чужие проблемы, а?— Это не чужие проблемы, меня тоже это касается! — я надулся.Я никогда не умел сидеть, как говорила мама «по-человечески». Всё время запрокидывал или поджимал ноги, надолго застывая в неудобной, на первый взгляд, позе. Так вот.В моей кухне стоял уголок. Типа маленький такой угловой диванчик. Мы с Сашей сели на него перпендикулярно друг другу. Я поставил свою ногу на Сашину часть дивана прямо между его ног. Правой рукой, — сидел он тоже справа от меня, — он выводил круги и овалы по моему колену и внутренней части бедра. Ему были полностью доступны мои ноги — я был одет в шорты. Когда он начал гладить меня, я начал успокаиваться и млеть. Я разлил вино по бокалам.— А каким образом это тебя коснулось?— Она дорога мне.Он наградил меня добрым взглядом. Да, добрым. Ласковым взглядом. Мягкой улыбкой и нежными прикосновениями. Я таял. Собрался с мыслями и вкратце рассказал всё то, что поведала мне Кристина, а Саша внимательно выслушал меня.— И это точно всё, что тебя беспокоит?— Считаешь эту причину недостаточной?— Нет, не считаю, просто... может быть, есть ещё что-то?— Саш, ты о нас? — Возможно.— Нет. Почему-то это беспокоит меня на данный момент меньше, — беспокоило, на самом деле. Конечно, беспокоило, но я не мог сказать ему ничего конкретного. Наша близость казалась мне чем-то странным и неправильным, запретным, но не более. Я не думал, что могу этим заставить кого-то страдать.— Хорошо. Ну, а на счёт того, что тут... Тель, вот смотри — есть рядом с тобой человек, который периодически давит на тебя, требует то, чего ты не хочешь давать. Тебе хочется с ним быть вместе?— Ну, почему сразу давит, может, и не давит она на него. Я же не слышал, как она с ним разговаривает.— А я пришёл именно к такому выводу, — он сделал глоток вина, — всё просто, Тель. Если бы ему было с ней комфортно, он никуда бы не уходил, и уж тем более, не избегал её.— Саш, он пил раньше немало. Может просто это из-за старой зависимости, вдруг из-за проблем его снова потянуло?— А Кристина, она компанию ему не составляет?— Нет.— Ну, всё ясно! Ему просто скучно, а Кристине тогда тем более нечего с ним делать. — Это жестоко! И по отношению к нему, и к ней — она так много сделала для этих отношений. — Помнишь, я говорил тебе, что к Лёхе не надо лезть с сочувствием? Вот и прямое доказательство того, что этого реально не нужно было делать: твоя подруга полезла с сочувствием, и вот — она страдает рядом с ним. Он пьянствует, она страдает. И кому от этого лучше стало?— Она его любит...— Знаешь, что я думаю. Если тебе не по пути с человеком, а ты ещё и впадаешь от него в зависимость, вот уж тогда точно надо бежать.— Это трусливо! — Трусливо? А может, благоразумно? Скажи, когда ты знаешь, что абсолютно точно не сможешь ему помочь, разве трусливо дать человеку шанс выбраться самому? Если ты упрямо полезешь в зыбучий песок для того, чтобы «спасти» такого вот «дорогого» человека, то будешь ли считать свой поступок разумным? Песок-то зыбучий, Тель, ты гарантированно в нём утонешь — жертва прихватит тебя с собой. Ты никому не поможешь своим смелым поступком! Лучше найти помощь, но не прыгать самому.— Какой ты жестокий!— Разве? Жестоко ли в таких ситуациях думать головой? — От разочарования я отвернулся и принялся разглядывать обои в цветочек. — Хорошо, вижу, что не понимаешь. С этим же песком, например, есть два варианта развития событий: твой — прыгаешь, барахтаетесь, тонете вдвоём. Смерть обоих. И кстати, чем больше ты хочешь спасти этого человека, тем больше барахтаешься, тем сильнее увязаете и тем быстрее тонете. То есть она тонет сама, пытаясь его спасти, и топит его же.— Почему, не понял? — Он хочет уйти от проблем, а она своими требованиями, этих проблем ему только добавляет. Ещё и ещё. Отчего он хочет уйти от реальности ещё сильнее — глубже увязает в песке.— Ох, нифига себе, как всё пессимистично! — я скептически хмыкнул, а Саша, схватив меня за подбородок, повернул лицом к себе, — Ну, ладно, ладно. А у тебя-то какой вариант?— Вариант мой: он тонет, и когда ты понимаешь, что есть кто-то способный его спасти, скажем, человек с длинной веткой, которую можно протянуть утопающему и вытащить его, ты уходишь, но приводишь этого человека. Он медленно, но верно спасает твоего утопающего. Все живы. Долго и мучительно, но спасены все. И даже если нет такого человека, всё равно уходить надо — сам справится. Но надо иметь мужество, чтобы уйти, а вот это непросто.— А если вдвоём эту ветку дать? Быстрее же вытащите.— Может быть да, а вероятнее всего, нет. Скорее всего, ты, как неравнодушный, всё-таки бросишься в песок. Риск слишком велик, и уйти — безопаснее для всех.— Ты все свои проблемы так решаешь? — мне почему-то стало страшно. В надежде на то, что он шутит или преувеличивает, я искал смешинки в его глазах, но не нашёл ни одной.— Тель, знаешь, зыбучих песков не так и много. Ты же видишь, что ситуация вообще-то не такая и простая.— Но... она любит его...— Говорю же, мужество нужно. Не каждый так сможет. Я тяжело вздохнул. Пугали меня его слова, ох как пугали. Но ведь и правда, точно такие же ситуации, правда, редкие. Они уникальны.— Ну, не грусти ты, — он сильнее потрепал меня за ногу, — давай так, когда я встречу его, я постараюсь его разговорить на эту тему, хорошо? Я что-нибудь узнаю.Не дожидаясь ответа, он приблизился ко мне, чуть склонился и поцеловал. Снова долго и нежно. С каждой секундой я расслаблялся и успокаивался сильнее и сильнее. Саша опустил свою руку как можно ближе к краю шорт, а они загнулись довольно сильно. Я стал цепенеть и возбуждаться одновременно, почувствовав горячую руку в столь непривычном месте.Левой рукой он обнял меня за талию и ещё ближе притянул к себе. Я гладил его шею, забираясь назад на затылок, и почёсывая короткий ежик аккуратно выбритых волос. Я знал, что если сейчас стяну резинку с хвоста, то этот поцелуй точно не закончится невинно, но не смог удержаться и сделал это свободной рукой.Он убрал руку с моего бедра, обнял и ею, и, прижимая меня к себе ещё крепче, прошептал на ухо о том, чего ему очень хотелось сейчас получить. Я исполнил его желание.
Любопытные отправляются вот сюда => http://ficbook.net/readfic/1209898/3591361#part_content
* * *
За окном было уже очень темно. Я лежал на кровати и ждал от него оплаты за мои труды. Мысли путались, сердце колотилось, ниже пупка бродили короткие то волны тепла, то разряды тока. Подкрадывалось нетерпение. Он медлил.— Сааш? — Прости, Тель, я не могу. Ну, не могу никак. — Что не так?— Не знаю, не могу и всё. Ты только не подумай, что в тебе дело.— Саш, я могу...— Ничего не надо делать. Не в тебе дело, говорю же. Просто... я просто не могу отсосать у парня и точка.Я смотрел на него ошалелыми глазами. Я не то чтобы был оскорблён... он просто убил меня своим заявлением! Я, значит, мог, а он — нет? «Его Величество не может, блять. Ты охуел?!» — Уходи тогда, — я рывками пытался натянуть шорты, но он удерживал мои руки своей.— Тель, правда, дело не в том, что это ты. Я не делал этого никогда и я думал, что смогу, но... никак не получается себя заставить.— Уходи!— Давай поговорим может?— Давай, ты сделаешь это может? — я был не просто зол, я был в бешенстве, — или боишься, что вырвет?— Блять, да пойми же меня! У меня только с девушками было...— А у меня нет?! Думаешь, я у кого-то до тебя сосал? Думаешь, у меня вообще кто-то до тебя был?!— Нет, но бывает же, когда парень может быть пассивом, а я ну никак не могу...То, что вызвали во мне его слова, не поддаётся описанию. Самое близкое, что можно произнести без мата, будет: «меня растоптали, обмакнув лицом в дерьмо» и «я в бешенстве».— Убирайся!!!— Тель...— Убирайся, — повторил я шёпотом.— Ладно, поговорим завтра.«Поговорим завтра», — говоришь? Да я щас тебе твоё высокомерное ебало в фарш раскрошу!»От злости на глазах накипали слёзы. Я лежал на кровати и смотрел в потолок, ковырялся пальцем во рту, пытаясь отлепить от языка короткий, раздражающе щекочущий, волос. Саша вышел из комнаты, сразу после того, как сказал про «завтра». В прихожей прозвучал хлопок закрывающейся двери. Я встал, чтобы выключить свет в комнате. Выключил. Лёг на кровать и чуть не разрыдался от обиды и злости.
Глава 20. Последняя новость
Не каждому утру радуешься, но оно неизбежно приходит, и ты вынужден встать и пойти. Когда ты раздавлен, сделать это безумно сложно, потому что не веришь в то, что можно что-то исправить или изменить. Ведь нет никаких сил, чтобы исправлять это «что-то» самому. И надежды на то, что кто-то другой исправит тоже нет. Лучше бы проспать такое утро, но сегодня, увы, нельзя. Школа, мать её, школа.Пришёл. Я здесь. Вот он — унылый я, а Криси опять нет. Её же отчислят, доиграется. Честно признаться, Крисино отсутствие расстроило меня ещё больше, потому что я хотел отвлечься с её помощью. Попаразитировать, да.Может быть, ей не было дела до меня, и я понимал, что после вчерашнего разговора, зацикленного исключительно на ней, я имел право просто обидеться и спокойно сказать, что Кристина мне только хороший друг, что не в моей компетенции её отношения, и пусть, вообще, разбирается сама, но меня всерьёз пугало то, как она начала забивать на собственное настоящее и будущее. Я понимал, что могу сказать, что мне самому нужна поддержка или психоаналитик, но что бы ни говорил, я чувствовал, что должен вмешаться и помочь ей. Да, я переставал её понимать, да, она иногда меня даже раздражала, но не бывает так, чтобы человеку становилось хуже самому по себе, и ясно, что именно Лёша приложил к этому руку. Саша был прав, ей надо делать ноги, но она надеется ещё что-то исправить. Сама Крися не может уйти от «бедненького Лёши», а Лёшу это положение дел устраивает, но я-то мог ей помочь, ведь так? Мог попытаться раскрыть ей глаза на то, что она в действительности не нужна ему, иначе у них всё было бы по-другому.С такими бравыми мыслями я собирался к Крисе и Толстому в гости. Правильно, если есть свои проблемы, лучше не решать их, а лезть в чужие!
* * *
Странно было проходить мимо знакомого подъезда и понимать, что свернуть туда совсем не хочется. Я строго-настрого запретил себе думать о том, что произошло вчера. Хватило мне бессонной ночи, чтобы ещё и день убивать. Странно, а ведь помимо обиды, в голову лезли другие, противоречивые мысли — унизительные, но приятные. Но об этом когда-нибудь потом, а сейчас Крися.Прошёл мимо знакомой скамейки, свернул в следующий подъезд. И вот, я стоял в прихожей его квартирки.Маленькая, двухкомнатная. Метров было много, но всё было завалено какими-то разнообразными вещами настолько, что свободного пространства было катастрофически мало, и преследовало чувство перманентного бардака. Мда... чтобы навести тут порядок, нужно выбросить половину этих вещей. Спорить не буду — вещизмом я не страдал, а к страдающим относился с иронией — всё детство я был по уши завален кучей игрушек и понял, что ценности в них, в общем-то, немного. Куда важнее то, чем Кристина и Лёша, как и большинство встреченных мною людей, пренебрегали — отношения, близость. Крися гнула свою линию, не оглядываясь на позицию Толстого, а надо было наоборот. Я представил себя на его месте — мне хотелось бы больше всего, чтобы наши интересы были схожи, чтобы было о чём говорить, кроме всяких соплей про чувства и мути про отношения. Не надо этого, всё это лишнее. Теперь осталось только убедить в моей правоте Кристину.— Ну, что, пои чаем, — я плюхнулся на стул за белым, прохладным кухонным столом.— Тель, у нас опять всё плохо.— Что не так?— Поссорились вчера... — и понеслась!Я слушал и пил чай с вареньем. Обожаю варенье и всякие домашние заготовки до сих пор! Маме и бабушке было некогда готовить их, или, может, просто не хотелось, и в магазинах ещё не продавали, так что мне не хватило этого в детстве.Ссора была ни о чём. Обычные «ты не вымыл», «а ты не даёшь», ну, и прочее, что там может быть. Я задумался, ведь, возможно, Рыжей действует на нервы ещё и то, что ей иногда приходится наводить порядок у него дома — вспомнил, как она мне плешь проела с уборкой у меня перед днём рождения Толстого. Крися — чистюля, но и лентяйка одновременно, то есть, убираться она ненавидит, но и бардак её бесит, и всё это рождает общую нервозность.— Я вчера у него осталась, и он перед сном даже спокойной ночи не пожелал.— А сейчас он на работе?— Ага, придёт через час. — Ты меня не выгонишь?— Нет, оставайся, конечно. Всё равно у нас по вечерам куча народа остаётся. Он начал других своих каких-то непонятных друзей звать. Я запрещаю, а он меня не слушает. — Что за друзья? Это которые реконструкторы?— Да, и эти тоже бывают иногда. Но в основном вообще какие-то левые. Одного видела как-то на Психушке. Вообще-то некоторые очень даже прикольные, и если бы не здесь, то я бы даже была рада.— Ну, да, нашествия на дом, который тебе потом убирать, мало кого радуют. — Вот именно! Они тут устраивают такое, что я потом по полдня с тряпкой ползаю на карачках! А ведь он даже не помогает мне! — и ещё небольшая доза упрёков. Когда она выдохлась, я рассказал о новостях из школы, а она только повторяла то, что уже было сказано на счёт недовольства происходящим. Отметил — она не спросила даже как мои дела. Вообще-то я был рад, потому что ничего политкорректного на счёт своих дел не сказал бы. Кстати...— Крись, ты ему делала минет?— Что? Тель, ты чего? — карие глаза удивленно округлились. Я слишком резко перевёл тему разговора.— Ну, интересно просто. Расскажи, а? Я не буду ничего такого думать...— Ну, да, делала. И что?— Противно?— Ну, сначала было странно как-то, а потом нормально. А что?— Ну Крись, просто... у меня не то, чтобы девушка появилась, ну, просто есть кое-кто типа того. И не спрашивай кто это — всё равно не знаешь, она из компании Эда. Так вот, она отказалась мне сделать минет. Типа не может и всё. Вот как так?— Ну, может ты не помылся, — и ржёт, сучка рыжая.— Кристина, блять!— Да, ладно, ладно. Ну, не знаю. Она в первый раз, да?— Ну, да.— Ну, если ты помылся перед этим, может быть у неё глюк какой-то психологический?— Может, а что мне теперь делать с этим?— Тель, откуда мне-то знать! Ты же даже ничего про неё не сказал. Расскажи!Я изворачивался как мог. Трудно было полуврать про парня, чтобы представить его как девчонку. Спрашивать Кристину было глупой затеей. Действительно, откуда ей знать, она может посмотреть на эту ситуацию только как девушка. Саша девушкой не был, и я уверен, что именно это и заставило его «не смочь». Пока мы болтали, пришёл Толстый. Внешне он ничуть не изменился, только добавились мешки под глазами, а вот поведение его поменялось — он стал ассоциироваться у меня с утомлённым жизнью тридцатилетним мужиком. Он был каким-то полуусталым и полуленивым. Толстый сел ужинать, сказал, что скоро придут какие-то ребята. Я был только за квартирник, а Кристина поморщилась. Я расспрашивал его о делах, о новостях, он отвечал отстранённо, в целом. Так бывает, когда долго не видишься. Когда общаешься часто, то знаешь обо всей текучке, но при встрече через большое количество времени, собеседник не считает нужным говорить об этих мелочах.Постепенно начали подтягиваться те, кого пригласил Толстый, кстати, я заметил, что все называли его по имени, и понял, мне стоило бы привыкнуть к «Лёше» окончательно. Притащили пиво. Один из парней взял гитару и начал играть замечательную песню «Моё поколение» Алисы. Я слушал и думал о том, что с девяносто первого года ничего, в сущности, не поменялось, потому что люди не изменились. Я принимал это как факт, но на самом деле мне было всё равно, ведь в свои шестнадцать меня ещё почти ничего и не касалось. Хотя если совсем перестать лукавить, то косвенно начинало касаться уже тогда. Безалаберность и тупость власти, милиции и других органов исполнения приводили к непоправимым последствиям — то, что они допустили, могло поломать жизнь не только непосредственным участникам и жертвам, но и свидетелям допущенного. Один из находящихся здесь ребят был на «Крыльях» в Москве в этом году. Он не пострадал от теракта физически, но был свидетелем и другом погибшего, и навсегда запомнил это. Прямо он ничего не говорил, просто намекнул. Я уже не помню, как именно, но этот намёк заставил меня выспросить подробности у Толстого. Участие в таких событиях меняет человека навсегда. Спустя много лет я познакомлюсь с девушкой, которая была в «Норд-Осте», и у которой на руках была убита её подруга. Человек просто не говорит об этом вообще никогда и ни на какие вопросы не может ответить адекватно. Она замыкается в себе, и после всего одного упоминания может отходить от нахлынувших воспоминаний несколько дней. Она может снова начать мучиться ночными кошмарами. Эта тема и всё, что связанно с ней, для человека просто табу. Да, что там! Я сам чудом избегу участия в теракте в московском метро в 2010 году. Взрыв произойдёт через один поезд после моего. Придя на работу вовремя в этот день, буду шокирован вопросом охранника: «О, так ты жив? На нашей линии станцию взорвали». Буду звонить с вопросом в одно слово, даже без приветствия, всем коллегам, и сам же получу несколько таких звонков: — Живой?— Да, — и отбой. Короткие гудки.Разница в две минуты — час пик же! Две долбанные минуты! Я же езжу именно во втором вагоне, и редко приезжаю вовремя на работу. Но это будет. А сейчас. Переварив историю о «Крыльях», всё ещё задумчивый, я сидел и слушал «Стерха» Алисы — видимо наш сегодняшний гитарист искренне любит эту группу. Я смотрел, как морщится Кристина, когда её обнимал Толстый, то есть, Лёха. И всё равно не понимал — ну, пьяный он, и что? Вот оно — то самое внимание, которое она так требует. И морщится, получив.Я думал о Саше. Ведь кому, как не мне понять причину его отказа? И я понимал. Правда, понимал, но почему-то, не мог простить ему этого. Я не мог простить ему моё собственное решение унизиться. Он же не виноват в том, что я смог перейти через эту черту. Я такой же идиот, как Кристина. Думал, может плюнуть и постараться забыть? Ну, не отсосёт он у меня, и что? Переживу ведь. К тому же, я знал, что всё равно сдамся ему, когда придёт время, когда буду морально готов для секса. Всё равно же моя судьба — быть снизу, и никак иначе. Да я уже сдавался, если не лукавить! Уже поймал себя на мысли, что мне любопытно попробовать.Следующая песня была совсем уж грустной. Это была «Старые раны» Майка Науменко. Тоже, бесспорно, великолепная. Странно то, что пока Рома, так звали гитариста, играл её, все общались и смеялись, а Лёша вообще ушёл говорить по телефону. Мне казалось, что более уместно молчать и внимательно слушать, пытаясь понять и прочувствовать то, что Майк хотел ею сказать. Кристина, кстати, тоже куда-то пропала. Я болтал с какой-то девчонкой и слушал уже «Мой друг художник и поэт» в исполнении всё того же непревзойдённого Ромы, и тут в дверях показалась бледная Крися. Мне стало тревожно, и я, закончив все разговоры, подошёл к ней, она вывела меня из комнаты.— Где Толстый?— Всё, Тельман, всё, — Крися заплакала. Не тихо и мило, а навзрыд. Я обнял её, и в душе порадовался, что больше никакой Толстый не будет мучить мою девчонку.— Всё будет в порядке, Крися. Ты забудешь. Пройдёт время, и ты забудешь всё. — Крепко прижимал её и гладил по спине.— Тееель...— Ну, тише, тише. — Она умерла. Всё, говорю же, всё!— Кто? Мама?! — Кристина только кивнула. Эта новость будто ударила меня по голове. Странно стало: я испытал шок, мне стало и больно, и всё равно.— Выгони всех.— Сказать, что случилось?— Да, наверное, но если можно, не говори.— Хорошо. Иди к нему, — я отпустил её, она побрела, опираясь рукой о стену, во вторую комнату. Войдя в гостиную, где все собрались, я не знал, как сказать им, чтобы ушли. С чего им вообще слушать меня? Но выбора не было, сказал, как смог. — Слушайте, нам всем надо уходить. У То... у Лёхи случилось кое-что. Он не выйдет...Сначала на меня никто не обратили внимания, потом мне пришлось забрать гитару у Ромы и выдержать его злющий взгляд. Повторить то же самое громче, ответить на восклицания и вопросы, и выгнав всех в прихожую стоять и думать, что делать мне самому. Когда все ушли, я оделся и протопал к двери во вторую комнату. Тихонько постучался, сказал им:— Все ушли, я тоже ухожу. Закройте дверь. Пока, — услышал шевеление и звук опустившихся на пол ног. Удовлетворился этим ответом и пошёл прочь из этого захламлённого, прокуренного за вечер, места.Куда мне было идти? Домой? Я не хотел домой — там пусто и тихо. Я хотел к нему — у него мне всегда было... тепло? Хорошо? Да, и тепло, и хорошо.Я пешком поднялся к Саше, дверь открыла его мама. Я не сообщил ей никаких новостей, спросил про него, и услышал, что он на репетиции и скоро вернётся. Отказался от приглашения поужинать. Решил подождать Сашу, но только не здесь. Вышел на улицу и сел на скамейку возле его подъезда. На улице было холодно, дул ветер и, казалось, что вот-вот начнётся метель. Я сидел и думал о том, что скажу ему о вчерашнем, когда он вернётся. «Отсоси у меня и замнём» или что? Хотя, я же вроде как решил не настаивать...Услышал мужской смех. Присмотрелся. Да, это они — Саша и басист из его группы. Они остановились, о чём-то недолго поговорили и попрощались. Сашка направился в мою сторону.— Привет! Я звонил тебе, куда ты пропал?— Саша... привет. Я от Толстого. Всё, в общем... Мама... умерла она... — я, почему-то, не мог нормально формулировать мысли, когда речь заходила о ней.— Пошли ко мне.
* * *
Почему-то только тогда, когда разделся, я понял, что жутко замёрз. Мне бы чаю... или Сашки — согреться. Несмотря на то, что я продолжал злиться на него, очень хотел чтобы он прикоснулся ко мне. Когда мы оказались в его комнате, он не стал распаковывать инструменты. Встал в центре и начал пристально всматриваться в моё лицо. Я сидел на диване, тоже смотрел на него вверх и шмыгал носом. Думал: «Не заболеть бы, насморк уже есть». Мне надоела эта тишина и перестрелка взглядами, и я встал, подошёл к нему, обнял. Он крепко прижал меня в ответ. — Малыш, ты странный. Всё хорошо? — Угу.— Мне надо с мамой поговорить...— Да, иди, я Мор включу, — Саша улыбнулся, коснулся своим холодным носом моего.— Давай, — ответил шёпотом.Он закрыл за собой дверь, а я запустил комп, потом игру. Лазил по журналу, чтобы посмотреть, какие квесты были в процессе у Саши, а какие он уже закончил. Искренне старался понять, что там написано, но никак не выходило. Полез проверять прогресс навыков и инвентарь. Думал, что увлекусь, но получалось не очень — постоянно отвлекался на звуки вне комнаты. Вообще-то ничего примечательного в них не было, просто это я нервничал. Неизвестно, сколько времени прошло, как Саша вернулся. Встал позади меня, положив одну руку на плечо, а второй почёсывая волосы у меня на затылке. По мне опять пробежались мурашки, но почему-то, мне это было неприятно.— Ну, как тебе? Есть ещё желание играть, я же много прошёл?— Есть, но потом. Саш, как Ольга Сергеевна? Вы в больницу звонили? — скинул его руку, развернувшись к нему лицом.— Да, еле дозвонился.— Что там сказали?— Я не знаю, мама говорила. Я к тебе пошёл, а её с отцом оставил.— Ясно. Саш, давай кино посмотрим?— Давай, — он взял меня за руку и отвёл от стола к дивану. Усадил. Никакой фильм смотреть я не хотел, хотел просто молча посидеть с ним рядом. Хорошо, что он не отказал. И вот так мы просидели рядом на его диване весь вечер. Не целовали друг друга, даже не обнимались. Не то настроение было, явно не игривое. Когда где-то рядом медленно тащится чёрной жирной гусеницей зияющая пустота, поглощающая целые жизни, шуметь и смеяться не хочется. Стыдно ощущать самому и дарить другому минуты, пусть мимолетного, но всё же счастья. Но можно просто сидя рядом, чувствовать тепло нужного тебе человека. Успокаиваться этим теплом тогда, когда совсем рядом, разваливаясь на куски, с грохотом рушится чей-то мир.
Глава 21. По Фрейду
Целую неделю в моей жизни совершенно ничего нового не происходило. Всё, что было назавтра после новости о маме Толстого, повторялось все последующие дни. Я встретил Рыжую в школе и сказал, чтобы если что звонила, но Кристина не позвонила мне ни разу. Сам я не навязывался ей, потому что не видел смысла — они очень заняты сейчас. Похороны, и связанные с ними дела, бюрократия, документы... Я не мог тут помочь, а если и смог бы чем-то, Крися позвонила бы, попросила.Каждый день, но не больше чем на час я приходил к Саше — у него началась сессия, и мы не успевали поиграть, только смотрели всякую ерунду. Мало того, что никто из нас не завёл разговора о той истории с минетом, мы с ним даже петтингом не занимались. Только поцелуи. Иногда нежные, иногда страстные, но дальше нет — не заходили. Конечно же, при поцелуях, руки гуляли там, где вздумается их хозяевам. Я стал наглее, а он как был наглым, так таким и остался. Я гладил и щупал его там, где хотелось, но не ниже пояса. Был уверен, что если коснусь его члена хотя бы рукой, Саша будет ждать от меня продолжения, и в конечном итоге я буду делать ему минет. Потому что сам хочу ещё одной попытки сделать всё так, как делают это девочки в соответствующих фильмах. А после минета ему... А что будет после? Вот это меня и останавливало — я не знал, что будет, но скорее всего... разговор. Скорее всего, и его останавливало это же — моё справедливое ожидание взаимности и его вероломный отказ в ней. Разговоры... Я не знал, как начать, иначе поговорили бы давно. И главное, когда — не после минета же! Тогда я буду вообще-то, охренеть как возбуждён, и что мне, разглагольствовать о его психологических проблемах, сидя со стояком? Очень смешно, да.И давить мне на него не стоило, и по заслугам получить хотел. Поэтому и не двигались никуда, я думаю. Что такое поцелуи с ним? Вроде бы, поцелуи — это вещь тривиальная, в каком-то смысле, даже целомудренная, но не наши — это точно. Почти каждый раз у меня срывало крышу, и я переставал соображать трезво. Одни инстинкты. Дико хотелось взять лидерство в свои руки, и подавлять его. Хотелось быть главным, чтобы он был на том месте, на котором тогда находился я. Я был не как девочка, конечно, но он-то всё равно главнее. Я жаждал откусить от него кусочек, жаждал присвоить Сашу, сделать своим!Примерно так я проживал эту неделю. В молчании от Кристины, и в желании обрести главенство с Сашей. Ах, да, ещё школа нарисовалась, куда без неё.
* * *
Событие, о котором стоит упомянуть, произошло в конце января. Как-то я снова встретил Крисю в школе, спросил её как она, как они и как он. Она нормально, только вот надо в школу ходить — Крисиных родителей пригласили к директору. Рассказали о ней много хорошего, чуть-чуть плохого и выразили желание видеть её почаще, иначе будет поставлен вопрос об исключении.Они. Они лучше, чем было. Всё это время у Лёши дома не было нежелательных гостей, только немногочисленные родственники и друзья мамы, в их числе была и Сашина мама, разумеется. Толстый продолжал пить, но только дома и то немного. Из-за того, что он перестал проводить много времени с друзьями, Кристина теперь его вниманием не была обделена.Он... О нём я получил меньше всего адекватной информации — это и не удивительно на самом деле. Кристину пугало его подозрительное спокойствие, граничащее с равнодушием. Он и плакал-то только в тот вечер, когда мы узнали о смерти. И всё. Даже на похоронах ничего. И после ничего. Крисю это беспокоило, а меня... не знаю. Я мало чего знал о нём. Думал об этом только одно — я был рад, что окончились мучения его мамы. И всё. Это может прозвучать жестоко, но будучи в курсе, как больно человеку, умирающему от рака, это жестоким не покажется. Конечно, всё самое тяжёлое время её пичкали обезболивающим, но кто из нас, посторонних знал, хорошо ли оно помогало. «Затихала» — всё, вся информация. Да, допустим, она не кричала, но что она чувствовала?Мне повезло — я никогда в жизни не переносил никаких операций, и не знал, что такое сильные обезболивающие или наркоз. Однако я имел опыт употребления одного очень любопытного препарата. Он использовался советскими военными как сильное обезболивающее при серьёзных ранениях — это мне сказали те, кто «угощал». А сам я впоследствии узнал, что его использовали для лечения отравлений сильными ядами и химическим оружием. Где правда — неизвестно. Но, Господи, как с него глючило! Одна таблетка и пиздец! Дичайшие галлюцинации, потом потеря памяти и зрения на время. Если лекарства Лёшиной мамы такие же по силе, то, наверное, действительно, они хорошо помогали. Но тем не менее, вряд ли это как-то помогало самому Лёше. И всё же, было очень хорошо, что Лёша не остался один. Пусть Крися и пожирала маленькими ложечками его мозг, она была рядом, и это главное.Она спросила, приехала ли моя мама, услышав отрицательный ответ, напросилась ко мне в гости. Я был только рад. И вот, мы сидели как всегда у меня на кухне и пили я — кофе, Крися — чай. — Ну, и вот, теперь он вообще ко мне не пристаёт.— Крись, во-первых, перестань говорить «пристаёт», во-вторых, о каком сексе в такой ситуации может идти речь? Ты с ума сошла?— Да нет, я понимаю, что конечно не хочется, но мне кажется... Тель, я много думала и не могу понять. Скажи мне, что за несправедливость такая — почему, когда ты делаешь что-то для человека, ему становится это не нужно? Ты прям всё-всё для него, а он сторонится.— Не знаю, надо смотреть на ситуацию в комплексе, но на счёт вас, я думаю...— Ты сейчас опять начнешь своё «Крися, ты не то, Крися, ты не это».— Кристин, ну, а как же иначе-то?— Ладно... вы, мужики, какие-то непонятные.— Ох, кто бы говорил?— Да? Это мы-то непонятные? Да, ничего подобного!— Пример давай. — Крися задумалась, и через пару минут выпалила:— А вот, например, почему так часто видишь красивого парня с какой-нибудь уродиной? Почему он с ней? Что они вообще в них находят? Почему им не стыдно с такими, почему они их любят? Я не говорю, что я супер красотка, но Толстый же встречался с Надей и долго... а она вообще никакая. Тель, вот ты умный, читать любишь, так почитай, узнай и расскажи мне. Почему у неё получалось лучше, чем у меня?— «Малыш, я ведь лучше собаки»? — Рыжая взглянула на меня настолько злобно, что я побоялся за сохранность целостности моего носа. — Всё, умолк. Спасибо за комплимент, конечно. Ты хочешь, чтобы я ответил на один из самых сложных вопросов всему женскому населению в твоём лице, да? А потом с моих слов напишешь книгу и будешь жить припеваючи на гонорары от неё? — А как же! Нет, я серьёзно. — Да, что тут читать. Тут подумать надо и всё, — я слукавил.Крися натолкнула меня на мысль почитать «умные» книжки по психоанализу, чем я и занялся уже на следующий день. Конечно, в школьной библиотеке делать было нечего, поэтому пошёл в нашу районную. Я очень много времени провёл там — не мог взять эти книги на дом из-за банального стеснения. Мне стыдно было подходить к бабушке-библиотекарше с книгой под названием, например, «Три очерка по теории сексуальности», поэтому читал там. Брал сразу много книг, читал не полностью, иногда по диагонали и только интересующие параграфы, а что-то из них даже выписывал. В основном, конечно, интересовался я по своей теме, Кристины вопросы меня волновали мало. К сожалению, всё перечитать я тоже не мог, пусть и хотелось. Особенно это касалось опусов про анальный секс.Людей в библиотеке всегда было мало, так что возился я там спокойно, но иногда всё же приходилось прятаться в разных отдалённых углах. Но ничего, азарта это не убавило, а скорее наоборот. Книги с более или менее безобидными названиями в итоге осмелился брать домой. Конечно, я всё равно находил время, чтобы проводить его с Сашей, чья сессия шла полным ходом. Я мог бы читать и у него, но он, Бог знает, что подумал бы обо мне.Так, и медленно и быстро утекал от меня январь.Самым ценным для меня оказались исследования фетишей. Вот странно получалось — конечно же, я читал о гомосексуализме, но практического применения в моей жизни эти исследования не нашли. Но было очень интересно! Особенно порадовал Фрейд и его позиция в отношении гомосексуализма. И тем более хорошо, что его исследования стали базисом для последующих, но последующие часто рассматривали только частные случаи, а мне нужна была общая информация. Исследования по фетишам были гораздо полезнее. Я много о себе узнал. Жаль, что в основном истоки фетишизма, да и гомосексуализма вели либо в детство, либо вообще в зародышевый период, поэтому найти, откуда ноги росли было очень сложно.Да, и не так важны истоки, главное, что не болезнь! А то, что происходит со мной, и то, кем я являюсь — это просто не совсем ещё признанная обществом норма. Но это норма, и главное знать, как всё это пережить и смириться!В общем, я нашёл ответы не только на некоторые Кристины вопросы, но и на некоторые свои. А там, где не нашёл прямых ответов, додумал уже сам. Когда я понял, что могу сказать ей что-то определённое, вызвонил и пригласил к себе.— Ты спрашивала, как же так получается, что красивые люди могут связывать жизнь с некрасивыми, типа, почему такой резкий контраст, да? И ведь ещё есть пары, состоящие из тех, кто похож внешне, то есть, без контраста.— Да, есть и такое. Так почему же красивые с уродами вместе?— Ну, во-первых, красота это субъективное понятие, так ведь? — Ага.— Крись, я не настаиваю на своей правоте. Всё, что я скажу — это мой субъективный взгляд, подкреплённый информацией из исследований некоторых учёных, которые тоже подвергаются критике. Короче, это не аксиома.— Ладно, ладно, продолжай уже, — Крися зажевала одну из принесённых ею же печенек.— Так вот. Я думаю, что красота как понятие складывается из субъективных взглядов человека, читай фетишей, и общественных — модой. Дело в том, что мода мало того, что непостоянна, она и навязчива в это же время. То есть, какой бы убогой мода не была, она навяжется, но при этом то, что модно, не факт, что будет истинно красивым. Например, мода на анорексичек. Это красиво разве? Да ни фига, но все ведутся на неё, все внушают сами себе, то, что быть тощей — красиво. Люди — стадные животные, им нужно быть в обществе и выгодно разделять взгляды большинства — так безопаснее. — Тель, давай короче, а?— Давай. Так вот, мода на то, какой какая-то внешняя характеристика должна быть. Плюсом субъективное понимание о красоте. Пример, идёт «уродина», как ты говоришь. Чем она уродлива? Да ничем, просто она может быть одета не по моде, фигура у неё может быть не по моде, и ты считаешь её уродиной. А вот тот «красавчик», что идёт с ней рядом так не считает, ему всё равно, потому что: во-первых, ему может быть тупо пофиг на внешность как таковую, а больше интересовать характер. Во-вторых, ему может сильно нравиться какая-то черта во внешности этой уродины. Например, у неё глаза именно того цвета, от которого у «красавчика» слюни текут.— Да, ну, бред! Что за глупость — цвет глаз. Линзы купила и всё.— Крись, это может быть и не цвет глаз, а что-то другое. Не важно, что именно. Просто у этого человека, как и у вообще всех людей без исключения, есть фетиш. Фетиш — это атрибут, который вызывает сексуальное возбуждение. Любой атрибут, любой предмет или его свойство. Это может быть как цвет глаз, так и обувь. Фетиши есть у всех людей, именно они помогают людям находить и определять сексуальных партнёров. И это... Крись, ты извини, что я так сухо об этом.— Ладно, — смеётся, — ты мне заявляешь, значит, что я - фетишистка, да? — Да, как и я. И не надо мне тут думать про трусы и облизывания ног, ладно?— Ладно, — красная Крися, смеясь, полезла под стол. Дура! Я говорил ей то, что она сама бы в жизни не узнала.— Не хочешь слушать, не надо.— Извини, Тель, ну ты просто о таком говоришь. Продолжай, очень интересно. Правда. То есть, ты хочешь сказать, что я красоту этой уродины просто не оценила?— Ну, да, это во-первых. — Это ещё не всё? — Нет, конечно. А вот теперь я буду говорить о том, о чём уже говорил, а ты не слушала. Об общих интересах, Кристина. Когда говорить не о чем, нафиг нужен такой партнёр? Что тебе с него? — Как что, а секс тот же? — Крися была уже пунцовой от смущения.— Я этого не читал, но как мужик тебе скажу. Кристина, когда мужик добивается секса, девушка перестаёт его интересовать как добыча.— В смысле?— Мужики изначально задуманы природой как охотники. — Ну, а мы как собиратели и что?— А то, что заинтересовавшая женщина воспринимается нами как потенциальная жертва, но не в прямом, а в сексуальном плане. И вот, мужик добивается секса с ней. Получил, круто, и что дальше? А ничего. Природой заложено так, что влечёт только до, но не после. После природа выключается. Инстинкта нет, ведь главное в инстинкте — оплодотворить. Дальше уже интерес как к личности. И только он может удержать. А что удержит, если общих интересов нет?— Я не знаю.— И я не знаю, но думаю, что ничего. Поэтому, Кристина, я тебе говорил, что надо перестать тянуть одеяло на себя. Надо участвовать в его жизни. Надо сделать так, чтобы у вас было что-то общее, что интересно вам обоим. И поменьше ныть.— Да, ну, тебя! Говори не про нас, а лучше про эту уродину. Хочешь сказать, что типа парню с ней просто интересно?— Да, именно. Он считает красивым и сексуальным какой-то её внешний атрибут, кстати, это может быть даже запах. И плюсом ему интересно с ней.— Тель... а ты говорил об инстинкте оплодотворить, а как же инстинкт защитить?— Ты такие хитрые глаза не строй мне тут! А инстинкт защитника проявится только к тем, кто ценен для мужика, ну я так думаю...— Жёстко. Всё по этой теме? Ты ещё говорил про похожих, которые женятся.— Почему женятся? Да, тут просто — фетишизм тот же. Ну, тут может и не именно фетиш быть, но корни точно его. На счёт корней, смотри: есть человек, допустим исключительно славянской внешности. Родители или один из родителей тоже славянской внешности. Он видит этого человека всю жизнь, прямо с момента рождения. Неужели, ребенок никогда в жизни не столкнётся с ситуацией, когда его родитель не предстанет перед ним в потрясающе красивом для ребёнка виде? Замечала, как иногда дети смотрят на родителей «влюблёнными» глазами? Кто знает, какие процессы в эти моменты происходят у них в сознании? Может быть, происходит зарождение фетиша.— То есть, например, ребенок увидел вдруг, как красиво его мама смотрится в красном пальто под ярким солнечным светом, и у него в голове застыла эта картинка, и оппа! Фетиш — женщина в красном пальто? Или женщина славянской наружности? — опять засмеялась. Я был рад Крисиной улыбке, но постоянное подхихикивание начинало меня раздражать.— Ну, вообще-то, да. Примерно это я и имел в виду. Какое-то отдельное ощущение, отложившееся в сознании как «приятно», а значит «хорошо», плюс какой-то внешний атрибут. Ну, и получилось, что «красное пальто» плюс «хорошо», потому что солнце приятно греет, равно фетиш. Но это возможный процесс зарождения фетиша. Я же про родителей и похожесть говорил. Тут то же самое, только не факт что зарождается это от таких фрагментов. Тут проще может быть — любишь мать, а она у тебя славянка, и в сознании отложилось, что отношение женщины с такой внешностью приятно тебе. Плюс то, что ты сам выглядишь похоже и часто смотришься зеркало, тут как не тресни, но собственную внешность ты принимаешь, и себя ты знаешь, ты для себя безопасен. И выходит, что люди такого же типа внешности для тебя безопасны и приятны. И тут же может втиснуться фетиш на русые, например, волосы. Вот и пожалуйста. — Да, ну, и как мне теперь мириться с тем, что все вокруг сплошные фетишисты?! — Риторический вопрос или ответить? Мирись, как хочешь, Кристина. А ещё, раз уж мы про такие вещи заговорили... сейчас я расскажу тебе кое-что и о себе.
Глава 22. Моя вторая и Великая Ложь
— Что ты хочешь такого жуткого сказать? А, так это ты украл Янтарную комнату?— Мда... И библиотеку Ивана Грозного я спёр, — я старался собраться с мыслями.— А такая есть?— Гипотетически. Кристин, как бы ты отнеслась к тому, что кто-то из твоих знакомых гей?— Тельман! Ты голубой?!— Да, нормального я цвета, как и ты, — я не придумал ничего лучше, чем показательно осмотреть свои руки.— Ну, в смысле, педик?— В смысле, гей.Повисла тишина. Гнетущая, неудобная тишина. Она затянулась слишком надолго. Несмотря на то, что мне уже становилось неуютно, я упорно не продолжал разговор, ведь ход был за Кристиной. Она должна была показать мне своё отношение совершенно любым способом, будь то мимика или слова. Но ничего. Она молча уставилась в стол, а её лицо ничего не отражало. — Ну, что ты можешь ска...— Тельман, это же гадко! Как ты можешь?!— Что гадко? Ты не можешь меня понять в части любви к парню? Ты? Девушка-гетеро, и не поймёшь?— Два мужика вместе — это гадко! Это отвратительно!— Что в этом отвратительного?— Это против природы, Тель!— Не против совсем. Это было всегда, это встречается даже среди некоторых животных...— Начитался всякой фигни и думаешь, что это нормально? Это не нормально! Чего бы ты не начитался, не нормально!— Но почему? Что плохого в этом? Нет же никакого вреда...— Как нет? Ты же семью создать не сможешь! Да, и вообще, это противоестественно.— Да, что ты заладила? Противоестественно — противно. Нормальных аргументов нет, Крись!— Аргументы? Да, иди ты нафиг со своими аргументами! Ты скоро превратишься в какую-то полубабу, а говоришь, что это нормально!— Кто тебе сказал, что я превращусь в полубабу? Я что, на бабу похож?— Пока нет, но видимо, скоро будешь, раз ты так решил.— Я не решал этого! Это не выбор! — я уже кричал на неё. — С чего ты вязала, что я буду манерным педиком? С чего вдруг? Крися, ты должна понять, что, во-первых, это нихуя не добровольно! Во-вторых, я, блять, — мужик, и моё влечение к парням не изменит этого. Я им был, им же и останусь! Я не собираюсь носить юбку и красить губы. — И ты мне врал, и ты со мной... — Кристина заплакала. Я не знал, что сказать. Я был просто убит её реакцией. Глупо было надеяться, что она поймёт. Очень глупо! Я сидел за столом, поставив на него локти, спрятав лицо в ладони. Кристина тихо плакала рядом.— Что, я тебя замарал, да, испачкал?— Ты мне врал!— Я не врал! Я ещё не знал тогда.— Ну, как же можно так? — Кристина принялась меня уговаривать. — Тель, это лечится, давай, ты пойдёшь лечиться, а? Тебе помогут, правда! — вот тут мне очень сильно захотелось влепить ей пощечину. Да, бабское желание, согласен, но я сдержался. — Как можно — что? Как можно быть собой? Каким я был, таким и остался, просто теперь ты знаешь обо мне больше. И это не лечится! Я такой, какой есть.Много. Очень много услышал упрёков. Мне приходилось оправдываться, мне приходилось, стиснув зубы, бороться с желанием схватить Крисю за плечи и трясти в надежде на то, что её мозги встанут на место. А ещё с желанием разреветься. Мне было обидно. Очень больно. Она опять не захотела меня услышать. Она думала, что это моё желание, что я натерпелся от девчонок и решил уйти в другой лагерь. Но это было не так! За минутами тишины следовали долгие, совершенно бессмысленные разговоры. Крися перестала плакать и перестала кричать. Она тоже не знала, что ей делать, потому что ссориться и сжигать мосты она не хотела, но я чувствовал, что ей стало неприятно находиться теперь рядом со мной. Я решил надавить ей на жалость.— Кристина, ты знаешь, как это тяжело?! Ты знаешь, как трудно смириться с этим?!— Если трудно, пошёл бы к врачу. Я знаю, что это лечится.— Кристин, не лечится, потому что это не болезнь. — Да как нет-то, если после лечения такие люди потом создают нормальные семьи.— Ха! Семьи создают? Жениться и потрахаться — не значит перестать быть геем. Не значит перестать любить того, кого любишь. И вообще, кто тебе сказал, что гей не сможет быть с девушкой?— Тельман, а я что? Как ты со мной-то был?— Кристин, я тебя очень люблю, помни это. А тогда я просто не знал. Подозревал, но не был уверен.— А сейчас почему уверен стал?— Потому что у меня появился человек... Который... Которого...— У тебя ещё и парень есть?!— Ну, да, что-то вроде того.— Офигеть! Я думала, что у нас таких мало.— «Таких»?! Ты убиваешь меня.— Прости...Я захотел, чтобы она ушла. Очень сильно захотел, чтобы этого разговора не было. Я терял её, и уже начал сомневаться в том, что эта новость плохая. Зачем мне нужна она? Такая? С таким вот отношением ко мне. Кристина встала из-за стола и сказала, что ей пора идти. У двери, она молча обняла меня и поцеловала в щёку. Я ответил ей тем же.— Звони мне, Кристин.— Ладно.Я вернулся на кухню. Курил одну за одной, молча уставившись в одну точку. Было больно и стыдно.— Я никогда, я ни за что, никому больше не расскажу об этом! — сообщил воздуху.Этот день я провёл в одиночестве. Сидел и слушал «Goat Horns», (страсть как любил этот альбом), ходил из угла в угол, хватал гитару, мучил её и отпускал. Часто задавался вопросом «Почему она так?», ругал себя за этот глупый вопрос, ведь знал ответ. Плохой ответ. И что же, теперь я потерял её? Совсем потерял? Что мне делать?На данный момент ничего, на данный момент лучше всего было просто лечь спать. 
* * *
На следующий день в школе я виделся с Крисей. Перешагнул через гордость и подошёл к ней сам. Поговорили. Минуты две, не больше. Пусть так, пусть она не делала шагов мне навстречу, я решил, что сам сделаю эти шаги. Я не смел жаловаться на то, что она от меня отвернулась, если сам не настаивал, если не предпринимал попыток сохранить наши отношения. И пусть она будет избегать меня, зато я с чистой совестью скажу, что пытался. Да, попытался. Поговорили ни о чём, главное, что хотя бы какой-то разговор был.После школы я направился к Саше. Сессия у студентов всё ещё шла, но вчера он сдал последний экзамен. Наконец-то у нас появится больше времени.— Чего грустный такой? — он заметил, конечно.— Да, просто... ну, я не то, чтобы поссорился с Кристиной, но у нас с ней... разлад, что ли.— Просветишь?— Если поцелуешь... — ну, а как без этого?Саша, улыбаясь, притянул меня к себе. Крепко обнял и быстро чмокнул в губы. Мы прошли в его комнату. Саша сел напротив меня, и внимательно глядя мне в глаза, почему-то прошептал:— Рассказывай, что у вас?— Я рассказал ей про себя.— Что именно?— То самое. То, что ты мне нравишься. Вернее, я не называл твоего имени, я сказал в целом, — сразу оговорился я. Конечно же, никому не нужно знать того, что между нами происходит. Я понимал это, пусть он не сомневается.— Тель, перестань изворачиваться, говори прямо. Что именно ты ей сказал?— Я сказал, что я - гей.— А ты — гей?— Нет, блять, я натурал!— Я думал, что би, у тебя же были отношения с девушками...— А я не думаю, что я би. Практика показывает, что не би.Он замолчал. Я видел, что ему очень не нравится этот разговор, мне тоже он не нравился, но я не мог сейчас увиливать и врать. Мне надоело врать. Мне было стыдно говорить ему об этом, мне было страшно. Я боялся его реакции. Боялся, что он вышвырнет меня отсюда или что он поведёт себя как Кристина. Ведь сейчас он точно так же, как она, молчал, и его лицо, точно так же, как её ничего не выражало. Он тоже не смотрел на меня, тоже в сторону. Когда ожидание стало попросту невыносимым, я протянул к нему руку. Он поднял взгляд. Улыбнулся, взял мою руку в свою. В моей голове прозвучало истеричное: «Спасибо! Спасибо, что ты не отвернулся, ведь это было бы самым страшным наказанием для меня! Спасибо».— Если ты ей действительно дорог, она примет тебя таким, какой ты есть.— Знаю, но боюсь, что не примет.Помолчали. — Саша, а ты кто? Ты — би?— Да.— У тебя уже был кто-то до меня, да? Отношения какие-то?— Я бы не назвал это отношениями, — Саша осторожно подбирал слова, — просто было... был секс и всё.— Расскажи, а?— А тут нечего рассказывать. Раньше я ездил на лето к бабке в область, там были деревни и сады всякие. Дружили с одним парнем. И как-то он мне признался в любви. И всё.— То есть, инициатором был он, да? А ты что?— Знаешь, вот честно, мне было просто интересно, насколько далеко он сможет зайти.— И далеко? — Да, дальше некуда.Интересно, что это за парень такой, и что значит — «дружили»?— Саша, а у нас что? — я очень давно хотел знать ответ на этот вопрос, но боялся его задать. А сейчас было такое состояние, что мне казалось, что уже больше нечего терять.— Тель, не думай об этом. Ерунда все эти мысли. Не думай, ладно? — он мягко улыбнулся. Меня не удовлетворил этот ответ, но плохое впечатление, которое он произвел на меня, смягчилось Сашиным тоном и улыбкой. А чёрт с ним! Правда ведь, важно только то, что есть.А есть я, есть он. Есть взгляды и прикосновения. Мне не нужно больше... Стоп! Нет, нужно!— Саша, ему ты минет делал?— Нет. Говорил же тебе — не могу.— Почему не можешь, как думаешь?— Давай закроем эту тему, — как отрезал.— Саша, я же тоже не мог! — Тельман, всё! Закрываем. — Но...— Не зли меня! Теля, либо мы закрываем эту тему сейчас же, либо это приведёт к ссоре, — своими словами он сделал мне очень больно и, видимо, эта боль отразилась на моём лице. — Прости, малыш. Прости, пожалуйста. Я правда не могу об этом говорить.— Не можешь, так не можешь, — сглотнув комок в горле, я притянул его к себе. Успокоил себя тем, что обязательно ещё раз попробую поговорить с ним об этом. Пусть не сейчас, пусть позже, но мы поговорим.Мы целовались. Долго и медленно. Он повалил меня на диван, оказавшись сверху. Моё настроение продолжало оставаться подавленным. Я не был уверен, что его попытки расшевелить меня к чему-то приведут, и оказался прав — не привели. Я рывком оттолкнул его и сел, а он посмотрел на меня удивлённо.— Что-то не так? — спрашивает ещё, да, всё «не так»!— Саш, как думаешь, почему Кристина так говорит? — и это в том числе.Некоторое время мы сидели молча. Дурацкий день, скорее бы его пережить!— Тель, я думаю, что она — гомофоб.— Что? — я даже прыснул. Кристина — и гомофоб? — если честно, я не думал, что женщины этим страдают.— Страдают и ещё как! У меня даже пример есть. В моей группе учится одна, с позволения сказать, девушка, она феминистка...— Лесбиянка?— Феминистка. Она гетеро, или может быть, би — парни ей точно нравятся. Она на них слишком по-женски смотрит, так что в этом я уверен. При этом она выглядит... как сказать? Недостаточно ухоженной, в общем.— А как ты понял, что она именно феминистка?— Она это и не скрывает.— И она же гомофоб?— Нет, она нет. На самом деле, о своих взглядах она не говорила, объявила об этом другая моя одногруппница, и вот как раз она гомофобка. Я понял, что разговор получится длинным. Чтобы провести это время не только с пользой, но и с удовольствием, я лёг на диван. Удобно устроил согнутые в коленях ноги и положил свою голову ему на колени. И вот так, лежа на коленях, смотря на него снизу вверх и периодически млея — он гладил меня по голове, я слушал его. Сашино заявление меня удивило, но я верил ему, я знал, что он не скажет ничего просто так.— Я хочу тебе именно про вторую одногруппницу рассказать. С нашей феминисткой она сдружилась совсем недавно и толкать эти речи начала только сейчас. В нашем универе учится один явный гей, такой весь... жеманный. Понимаешь? — Угу.— Раньше, при виде него, Таня просто морщила нос, а сейчас начинает разглагольствовать о том, как это всё неправильно и мерзко, и при этом даже не понижает голос. Я понимаю, что ей может быть неприятно, он мне самому-то не нравится. Но пока он не полезет ко мне, я не стану на весь коридор оскорбления орать! Странный он, Саша. Что бы он мог ему «проорать», когда сам только что целовал меня, а сейчас ласково почёсывает за ухом? Этот парень ведь что-то вроде брата нам, получается...— ... говорит, что это противоестественно. Сама же требует себе больше прав. Почти на любые замечания преподов отвечает вопросом «Это потому что я женщина?». Над ней уже открыто смеются. Сама она явно — не оазис здравого смысла, как ты понял, но вполне красивая на самом деле. Не как Оля, которая настоящая феминистка...— ...или лесбиянка.— Да не лесбиянка она, говорю же! — он сделал мне шутливый подзатыльник, я перехватил его руку и укусил за палец. — Дурень. Она парней глазами насилует.— И тебя тоже?— Не замечал...— И не страшно? — хихикнул.— До дрожи. Так вот, Таня говорит, что требует равные права, но на самом деле, она требует не равные, а бОльшие права, но без обязанностей. То есть, женские права она сохраняет: и дверь перед ней всё равно нужно открывать, и пальто помогать одевать. Она требует и этого, а гей разве будет ей руку подавать? Разве будет ухаживать, как нату...— Подожди, так ты ей руки всякие подаёшь с пальто?— Ревнуешь? — хитрый тон и лукавая улыбка.— Да! — когда я представил, как он ухаживает за девушкой, в груди на самом деле кольнуло.Мой Саша, и с девушкой?! Ох, не дай Бог увидеть такое когда-нибудь! Стало мерзко на душе, настроение опять свалилось куда-то в бездну. Он удивился моему ответу, он думал, что я отшучусь. Хотелось бы мне сказать, что ревность была шуткой, но это не так.Он смотрел на меня очень серьёзно. Думал о чём-то неприятном — это было видно по выражению лица — грустному и жалостливому. Заставил меня приподняться и поцеловал. А я в сотый раз задавался вопросом, почему он так странно посмотрел на меня тогда, давно? Почему он меня жалел? О чём задумался, когда я сказал, что ревную? Я не задал ему этих вопросов, мы не поднимали эту тему снова, и я так и не узнал, что общего между этой Таней и Кристиной, кроме требований ухаживать за ними. Мы посидели ещё немного в обнимку, а потом начали играть. Время на игру у нас, наконец, появилось.
Глава 23. Семья и Дети
Как раньше, так и теперь, каждый свой день я проводил с Сашей. С новыми силами мы взялись покорять Мор, и, кстати, добились немалых успехов. Тогда, почти месяц назад, когда Саша сдавал сессию, а я ещё не начал жить в библиотеке, мы проводили мало времени вместе, но иногда Саша погружался с головой в учебники и лекции, а я оставался у него и продолжал играть. Ну, как «играть»? Нормальной игрой это сложно было назвать, и тем более нельзя сказать, что это было интересно — я убивал стены. Не убил ни одной. Объясняю. Прокачка навыков в игре сделана максимально реалистично, то есть, чтобы прокачать навык, например, «Разрушение», нужно кастовать разрушающие заклятия, а не просто получать опыт за квесты или убитых и распределять его по своему усмотрению. Чтобы прокачать «Разрушение», можно бегать и убивать заклятиями монстров, можно бегать и убивать персонажей, а можно просто лупить их о стену. Бегать мне было строго запрещено, так как был шанс наткнуться на квест. Персонажей убивать — тем более. Поэтому я херачил в стену. Конечно, здесь было ещё множество других но, ведь в Море сложная ролевая система. Даже если очень хорошо думаешь, качаясь вручную, всё равно что-нибудь да съедет, и появится дисбаланс, а потом сиди и исправляй. Мы и исправляли.Мы играли, мы просто были вместе, и это было здорово! Но Кристинино отсутствие в моей жизни омрачало эти дни. Я думал о ней, много думал.Рыжая утверждала, что мы с ней очень хорошие друзья, а это значит, что она не может испытывать ко мне никаких чувств, кроме дружеских. В школе, и только там, она вела себя, как моя девушка. Когда узнала обо мне главное, я стал ей противен, и, как я думал, она начала меня побаиваться. Кристина также утверждала, что любит Лёху, хотя до этого говорила, что разлюбила. Она ему даже отказала, но как узнала, что его мама заболела, любовь почему-то вернулась. Она обеспечивала его заботой, переживала за его благополучие. Иногда мне казалось, что она вела себя с ним, как его жена. А иногда её поведение, с чрезмерной заботой о слабом, напоминало уже поведение матери.В наши две последние встречи я видел, что она испытывала ко мне противоречивые чувства — негативные и не очень. А раньше я, как парень, был либо безразличен ей, либо она меня ревновала. Знал, что друзья тоже могут ревновать, но эта ревность обычно хоть чем-то обоснована, например, отсутствием внимания. Я сам испытывал чувство дружеской ревности, когда Эд встречался с Юлей, и мне известно, что это. Но у Криси эта ревность обоснованной не была, ведь ревновала она меня только к незнакомым девчонкам в школе. Психушка, где все друзья, и Саша, с которым проводил много времени, ревности не вызывали, была только обида, что не видимся и всё. Значит, дело не во времени, или Крися опять что-то недоговаривала. Саша говорил, что Крися — гомофоб, а я не понимал, как и почему девушка может ненавидеть геев. В случае с мужской гомофобией более или менее ясно — логичное обоснование этой ненависти есть, а с женской — нет. Как можно и любить, и не любить в зависимости от обстоятельств? Что такое женская гомофобия и что такое женская любовь? Я понимал, что не смогу узнать единственный верный ответ на эти вопросы, но лично для себя я должен выяснить, что это такое.
* * *
Я придумал, каким образом я буду это выяснять, но вскоре это оказалось неважным, потому что меня свалила болезнь. Так как я не мог открыто поговорить ни с одной девушкой, то хотел просто наблюдать за ними в школе. В школе я не мог увидеть, как общаются с мужчинами взрослые девушки и женщины, но может оно и к лучшему, так как ровесницы под воздействием гормонов ведут себя более открыто и честно. Их рассудок не трезвый, он затуманен, хотят они того или нет. По крайней мере, именно это нам упорно доказывали все учителя.Чтобы перестать грызть себя вопросами о нашей с Крисей дружбе, я вознамерился всерьёз заняться своим исследованием. Собирался встать пораньше и завёл будильник на полседьмого. Будильник выполнил свою задачу — прозвонил, даже разбудил меня. А я свою задачу не выполнил — смог проснуться, но не смог встать с постели. Голова была тяжелее чугуна, в горле отвратительно першило, и начинался насморк. Прилагая титанические усилия, я пытался встать, но ноги не держали, а руки ломило. Я лежал и пытался понять, что произошло со мной, ведь вчера всё было прекрасно, разве что кашлял, да и то совсем чуть-чуть. А самое неприятное было в том, что чем больше я отходил от сна, тем хуже мне становилось. Я начал паниковать и решил, что помочь мне успокоиться может только один человек, правда он сейчас спал.Я укутался в одеяло, и прямо в нём поплыл зигзагами к телефону. Сашку не хотелось будить, но что поделаешь? Трубку подняла его мама. Спросила, что со мной, но Сашку разбудила-таки.— Саша, я щас сдохну.— И тебя с... Что?! В смысле? Что с тобой?— Не знаю, плохо мне.— Тель, ты точно ушёл от меня вчера именно домой?— Точно, и никуда я не ввязывался, не придумывай. Заболел, просто. — Температуру померил?— Нет.— Так чего ждешь?Я послушно побрёл в зал за градусником. Поставил. Взял трубку и слушал, как Саша прощается с мамой.— Температура у меня высокая — 38,2. Саш, что мне делать?— Врача вызывай.Он расспрашивал, какие таблетки у меня есть, и отказывался верить, что ничего подходящего у меня дома не было. Потом ещё раз повторил, что мне нужно вызвать врача, а прямо сейчас следовало «дуть в кровать, и спать». Как только я позвонил врачу, Сашка перезвонил мне и сказал, чтобы я пока «не впадал в кому», он сейчас ко мне придёт.— Да не собираюсь я ни в какую кому впадать, мне страшно одному. Тебя подожду, вместе впадем.— Шутит ещё, идиот.— Пф... А сам гений! Купи сигарет, а?— Да ты охренел что ли? Ты же болеешь!— Купи, иначе впаду! Или сам пойду за ними.— Блять! Тельман, чтобы дома сидел! Куплю я тебе всё.— Хорошо, жду тебя. — И в кому ни ногой чтобы..!Попрощались.Положив трубку, я понял, что до кровати просто не дойду. Укутавшись поплотнее в одеяло, всё ещё сидя на полу, навалился на стену и задремал. В полубреду думал о том, что он меня, видимо, за полного придурка держал. Почему он так относился ко мне? Неужели я и вправду вёл себя с ним, как конченый дебил? Такое ощущение возникало, что он специально старался принизить мой интеллект и состоятельность. Видимо, когда он выставлял меня малолетним идиотом, ему становилось проще играть роль моего парня... Хорошо, если так играть ему интереснее, я приму его правила.Пришел кот, наорал на меня, я не отреагировал, кот ушёл. Кажется, телефон звонил ещё раз, но я поставил себе установку не реагировать ни на что, кроме звонка в дверь, и, полусидя, наблюдал какие-то сны. Наконец, прозвучало раздражающее «чивкание» звонка. Я медленно встал, поплёлся открывать дверь. За ней стоял сонный, раздраженный Саша, и вместо приветствия почти прокричал:— Нет, ну ты вообще ебанулся! Ты почему не голый вышел?— Аа... а что не так-то? — я что должен было его во фраке встречать? — ну в одеяле, ну и что?— А ноги не мерзнут?Я опустил взгляд вниз и стал задумчиво разглядывать свои голые ступни, белеющие на фоне серого бетонного пола.— Ой!— Пиздуй в постель!Я послушно побрёл в комнату. Завалился боком на кровать и услышал, как кот наорал ещё и на Сашу. Эти двое сим утром стоили друг друга!— Он у тебя есть хочет. Не вставай, — пресёк мою попытку подняться, — я сам. Чем его кормишь?После пяти минут объяснений, где и что у меня лежит, Саша, ничего не поняв, укутал мои ноги покрывалом и отправился на кухню искать корм коту. Я лежал и со всей искренностью дулся на него. Мне было жутко обидно, что он так грубит мне. Я вообще-то апельсины ждал, бульон и заботу, а он вон как...— Спишь, окуклившийся? — Работаю над тем, чтобы быстрее превратиться в бабочку. Саш, ты почему грубый такой? Я же не просил тебя приходить, сидел бы дома.— Извини, не выспался просто, — после почти минутного молчания, ответил.— Ну так спал бы себе.— С тобой поспишь! Звонишь мне, умирающим голосом сообщаешь, что у тебя температура под сорок, и спрашиваешь, что тебе делать. Яичницу жарить, конечно, — в скорую звонить! И неужели ты думаешь, что после такой интересной новости, я смогу уснуть? Когда врач придёт? Во сколько?— Да не ворчи ты! Я не помню. Либо с восьми до одиннадцати, либо с одиннадцати до двух. До двух будет, в любом случае. Можно я посплю?— Спи, конечно.Саша включил телек, лёг рядом со мной на кровать. Прямо так, как был в одежде, только зачем-то снял носки. Услышав знакомую весёлую мелодию, я повернулся к телевизору лицом.— О, «Черепашки-ниндзя», круто! Я любил их раньше! Особенно то, как они пиццу ели, и Сплинтер крутой. Крыыс...— Кто-то спать собирался?— Так «Черепашки-ниндзя» же!Саша выключил телевизор, повернулся ко мне и обнял меня, вернее тот кокон из одеяла, в недрах которого был спрятан я.— Ну может, хотя бы в лоб поцелуешь. Как умирающего?Поцеловал.— Ой, да ты, пиздец, горячий! Может, хоть что-то есть в аптечке?— У меня нет аптечки. Из таблеток только анальгин и димедрол. А кто твой любимый черепаха?— Мик, а твой?— А я вообще за Сплинтера и Кренка болел. Сплинтер странный, а Кренк — мозги! Прикольно же! Мозги!— Логично, чё! Смотреть мультик про черепах и болеть за крысу в халате и розовую субстанцию с глазами и ртом.— Ну да! Это как смотреть футбол и болеть за болельщиков.— Да, даже не за судью. На тебя похоже.— А ещё я смотрел Червяка Джима, отгадай за кого я болел?— За скафандр?— Точно! На самом деле, за Джима в скафандре. Без него он на скрепку-помощника из ворда похож. Урод глазастый.— Стопудово. Малыш, ты чего-то слишком бодр! Я, может, зря сюда в истерике бежал?— Собирался храбро вырывать меня из лап недуга? Да, всё. Сплю я.Сон действительно пропал поначалу, а потом, пригревшийся, прижавшись лбом к его губам, я уснул. Плавно провалился в сон без сновидений.Нас разбудил звонок в дверь. Я оставил Сашу в своей комнате, строго запретив выходить. Дело в том, что мой участковый врач знал меня с пелёнок. Эта стареющая добрая женщина, конечно же, знакома и с моей мамой. Я был категорически против того, чтобы она видела Сашу. Вдруг возникли бы вопросы, что за парень, и почему он тут со мной возится. Если бы это был Эд — дело другое.Я отвёл врача в зал, выбрав его, как самую чистую комнату в доме. Меня послушали, полюбовались горлом, измерили температуру, зачем-то посветили в глаза. Закрывал за ней дверь я уже с рецептом в руке и знанием, что меня свалил вирус. Отрапортовал Саше обо всём относительно моего диагноза и сунул в руку рецепт с деньгами. Я уже еле держался на ногах, хотелось скорее хотя бы просто лечь, не то чтобы уснуть. Упал на кровать, отвернулся и принялся усиленно игнорировать Сашку, расспрашивающего меня о том, что купить в магазине из еды.Я болел две недели. Почти всё это время Саша был со мной. Я остался без Криси, Эда даже не звал, маме соврал, что болею вполне стандартно. Было жалко Сашкиного свободного времени, ведь он мог провести его с куда большим удовольствием, а не ухаживать за больным. Каждый день он, как штык, был у меня сразу после универа. Я не мог понять, зачем он так возился со мной, ведь спустя дня три от начала болезни я вполне мог заботиться о себе сам. Он объяснил это тем, что ещё с детства привык болеть так, как показывали в советских мультиках и сказках.— Это с градусником во рту, малиновым вареньем, Айболитом под рукой, и горшком под кроватью?— Нет, чудовище. Вооруженным таблетками, клюквенным морсом и заботливой мамой. Сон и подъём по расписанию, комп запрещён. Как-то я заболел пневмонией и валялся так очень долго, ты представь, какая это была пытка! Благо, мне разрешили читать. Так я перечитал всю серию «Dragonlance»(1), а там очень много книг.— Это, по которой «Dargaard»(2)?— Ага, она.Все эти две недели он смотрел на меня уничтожающим взглядом, когда я курил. Он пил вместе со мной противовирусные, он уходил под ночь, и всегда целовал меня в лоб на прощание. Брал мои ключи, ходил в магазин, с подозрением оглядывал мою бледную рожу и ежечасно подсовывал градусник, таблетки и воду. Он постоянно ворчал, а когда видел, что я обижался за это, ворчал ещё больше. Притащил мне шерстяные носки из дома. Не заставлял бриться. Кормил кота. Странно это было. Мы будто семья, только не ночевали вместе.
* * *
Воздух на улице начал пахнуть вдохновляюще — так может пахнуть только весна! Она, пока ещё довольно холодная, приходила. Природа скоро должна была пробудиться от зимнего сна. Скоро должны были проснуться и флора и фауна. Я брёл из поликлиники, со справкой от физ-ры. Наконец, я отмучился, и мог пойти в «любимую школу»! Пока я болел, в моих мыслях присутствовал только Саша, и где-то глубоко-глубоко была спрятана Кристина, но стоило мне окончательно вырваться во внешний мир, как старые намерения относительно моего исследования снова напомнили о себе. По дороге из больницы я проходил мимо детского садика, того самого, где в прошлой жизни я тусовался с товарищами Эда. Сейчас на улице был день, поэтому никаких компаний в садике ещё не сидело, здесь гуляли только дети. Помня утверждение дедушки Фрейда, что всё начинается в детстве, я задумался о том, что мне следует обратить внимание и на поведение детей.Мальчики играли машинками, возили в них снег. Эта их игра напоминала игру в работу. В другой стороне двора садика носилась другая группа — мальчики играли в снежки. Все девочки либо бегали с парнями, либо играли в куклы. Во что играют девочки? Они играют в отношения, в быт, в материнство. Да, неудивительно, что со временем они станут взрослеть быстрее нас, ведь их игры сложнее наших, жизненнее. Мальчики играют в работу, работа служит способом заработать деньги, добыть деньги. Игры в войнушку — такая же история, война нужна для захвата ресурсов, такой же добычи, только другим способом, другим трудом. Потом, когда дети вырастут, мальчики пойдут зарабатывать ресурс, а девочки будут им распоряжаться, растить детей. С самого детства нам навязывают эти роли. То, чем мы будем жить потом — в это играем сейчас. А беготня со снежками и обстрелы для девочек — дело, как я думал, временное и скоро надоест большинству из них, но не всем. Какие-то девочки предпочтут компанию своих подруг, а другие будут играть только с парнями. Интересно, когда они вырастут, как это на них повлияет? Будут ли девочки — любительницы кукол, лучшими хозяйками, чем те, кто предпочитает мужское общество? Правильнее ли они будут строить свои отношения с противоположным полом в будущем? А парни? Есть ведь и такие, кто в куклы играл, с сёстрами, например. Чем это им аукнется?Задавая себе эти вопросы, я добрался до дома. Мне очень не хотелось сегодня куда-нибудь выходить, и я уговаривал Сашу, чтобы он пришёл ко мне, но делать у меня было нечего. Он должен был позвонить мне, когда вернётся из универа, и пока я ждал звонка, пока жарил картошку, мне вспомнился урок биологии, где нам рассказывали про пещерных людей. Кажется, это был восьмой класс. Тогда мне очень красочно представлялся их быт.Они почти что животные, но так ли сильно мы отличаемся от них? Да, конечно, мы эволюционировали, развился мозг, но инстинкты и рефлексы наверняка остались такими же. Самосохранение, размножение, пропитание. Эти инстинкты есть у всех животных на планете, иначе они бы не выжили. Если самосохраняться и питаться человек может в обществе, полностью состоящем из представителей своего пола, то размножаться так мы не можем. Интересно, а я со своей любовью как буду размножаться? На Ксероксе? В течение жизни, думая о том кто Я и какой Я, буду часто возвращаться к мыслям о наших древнейших предках. С каждым годом, стану всё больше и больше убеждаться в том, что наши организмы до сих пор практически идентичны, и нужно нам одно и то же, и даже цель у нас одна и та же. Я буду ближе и ближе подбираться к выводу о том, что именно древние люди самые «правильные», потому что они ещё не успели мутировать под давлением экологии, религий-манипуляторов, больного общества и Бог знает чего ещё до уровня того уродства, что мы представляем собой сейчас.Мужчине заложено природой быть охотником и защитником, а женщине — матерью и хранительницей домашнего очага. Так было тысячи, даже миллионы, лет, а что мы имеем сейчас? Мы видим сейчас пол в паспорте и гендерную роль. Всё. Охотников и защитников, настоящих матерей становится всё меньше и меньше, а «домашний очаг» — это не больше чем просто клише. Гендерные роли и слово, написанное в бумажке... Ярлык и маска. Называться «мужиком» и вести себя «как мужик» — носить брюки и открывать дамам дверь.В понимании семидесяти процентов мужского населения я не мужик, а грязь, ошибка или выродок. Но если это «мужское население» является «мужиком» только по паспорту, то я не против для таких быть хоть плесенью! Гомофобы... Неужели Кристина такая же? Неужели я и для неё не мужик? Неужели я педик, голубой, пидор? Почему она решила, что я стану вести себя как баба? Да мне бы такое даже в голову не пришло! И любить таких я не хочу, я люблю мужчину в мужчине, а не женщину в мужчине. Саша, например, совершенно не манерный, он сильный и мужественный, и именно это мне нравилось в нём.Сила. Хоть мне и хотелось сломить эту силу, и меня бесило поддаваться ему, но почему-то я всё равно делал это. Всё равно я оказывался под, а доминировал он. Всё же, кто я? Я не мужик, потому что не люблю женщин так, как принято обществом, или потому что я веду себя как «немужик»? Немужское поведение — что это? Это то, что я женщин не люблю? Но я люблю их! По-своему, нежно, без страсти, но люблю. Замкнутый круг, какой-то! Тот, кто был мужчиной — это тот, кто мамонта завалил или тот, кто женщину поимел? Но я мог бы и то, и другое сделать, если бы жил тогда, просто продолжал бы хотеть и любить другого охотника. А вдруг не смог бы? Не мамонта завалить, а женщину... Оплодотворить... Морально не смог бы. А вдруг? Но ведь получается, что те, кто бесплоден — не мужики, иначе, чем они хуже меня? Но общество их не презирает, а таких как я — да. Глупости всё это, конечно же, я смог бы! С Кристиной же почти получилось! Странные мысли у шестнадцатилетнего меня, я же детей не хотел, но почему-то задумывался и над этим. Правда, скорее из страха, а не из желания срочно продлить свой род. «Даёшь длинный род!» — заскандировал внутренний голос.От мыслей о моих базовых инстинктах меня отвлек Саша. Если бы не он, наверняка мысль ушла бы в настолько далекий полёт, что вернулась обратно, став уже депрессией. Ведь, как ни крути, моё предназначение, как животного, состояло именно в продолжении своего рода. А как? Нет, «как» — это понятно, но, а потом что? Уходить? И что же получается, что инстинкт сохранения и развития потомства только женский, раз я смогу уйти? Не верится. Я не верил, что уйду вообще.— Тель, опять завис! Ну что, когда тебя ждать? — Может, ты ко мне?— А играть ты уже не хочешь?— Разумеется, хочу. Ладно, жди через полчаса.Начал собираться к нему. К сильному, спокойному, холодному, но нежному Саше. А ведь и у него тоже имелись потребности. Те же самые потребности, что у меня, и он уже не один раз говорил мне об этом. Да я и сам понимал, что наших детских игр уже достаточно, мне самому надоели эти шалости. Делать минет он отказывался — о чём это говорило? О том, что мне нечего было и мечтать доминировать над ним — вот о чём. Был ли я согласен на это? Если возможность быть с ним единственная, и требует только такой оплаты, то да. Боялся до коликов, но был согласен. Я думал об этом уже очень много раз. И здесь всегда возникало противоречие: знал, что хочу заняться сексом с ним, знал, что буду снизу, и это унизит меня. Знал, что всё равно сделаю это, наплевав на все страхи. Кем я стану после этого? Кем я буду для него и кем для себя? Что изменится? Уважение... его уважение ко мне или моё самоуважение — что пострадает больше? Тогда я точно перестану быть мужиком? Окончательно перестану? Последний шаг? Не делать его?Мне не нужно было делать первый! Сейчас уже глупо поворачивать назад. Совсем недавно я рвался к пропасти, чуть позже шагнул в неё, а сейчас летел вниз, и казалось, что скоро увижу дно. А в реальности я видел не дно, а снег под ногами. Сашкин дом. Подъезд. Этаж.Когда мой палец вдавливал звонок, я думал, что зря не настоял на том, чтобы побыть у меня, ведь играть сегодня мы точно не будем.
NC к главе => http://ficbook.net/readfic/1209898/3623378#part_content
____________________(1) Dragonlance — серия книг в жанре фэнтези.(2) Dargaard — австрийская дарк-эмибент группа, творчество которой основывается на событиях книг Маргарет Уэйс и Трейси Хикмена, создателей вселенной Dragonlance.
Глава 24. Раз — первый, шаг — последний
NC к предыдущей главе => http://ficbook.net/readfic/1209898/3623378#part_content
* * *
В чем опасность последнего шага? Ни в чём. Потому что рисков нет. Никаких. Вообще никаких. Если ты сделал первый шаг, то последний тоже сделаешь, хотя бы даже по инерции. А вот первый шаг содержит в себе ВСЕвозможные риски, поэтому мне не следовало бы делать его. Не зря я мучился бессонницей тогда, не зря боялся. Ох, не зря! А что сейчас? Сейчас я просто завершил начатое, сделал последний шаг. Безопасный, инерционный. Я думал так, я уверял себя в этом и, в голове был сформирован вывод: «Я всё равно, рано или поздно, совершил бы это». Этот вывод звучал в ответ на сакраментальный: «Зачем?».— Зачем? — мучил меня порядочный Тельман.— Я всё равно сделал бы это, — отвечал ему Тельман-фаталист.— Нахуя? — новая формулировка, смысл тот же...Заезженной и порядком надоевшей пластинкой, циклились две эти фразы, произносимые голосом моих мыслей. А мой голос не звучал. Я стоял и смотрел, как за стеклом перед глазами проносятся дома, магазины, люди. Их лица, их жизни. Когда мой автобус останавливался, декорации города и городские актёры задерживались перед глазами, а кто-то даже ненадолго оставался в памяти. В автобус заходили новые пассажиры, выходили старые, он ехал быстро и медленно, останавливался. Скоро я приеду к остановке возле моего дома, но я не буду выходить тогда, я хочу ещё немного побыть здесь. Автобус едет по кругу, так что конечной у него нет, хотя рано или поздно меня отсюда всё равно выгонят. А пока... а пока я всё так же стоя у большого окна в конце салона. Стоял, вцепившись обеими руками в установленный на уровне пупка поручень, и наблюдал за жизнью, вяло текущей снаружи.Если взять этот автобус как метафору моей жизни, интересно, долго ли Саша будет ехать в нём? Как скоро его остановка, и он должен будет выйти?Меня душила апатия. Нас с Сашей нагло вырвала из нереальной реальности его мама, решившая позвонить и предупредить сына, что через десять минут они с бабушкой явятся домой. В тот момент я был даже рад ей, потому что благодаря её звонку, эта пытка, под названием секс, кончилась. Мне было очень больно. Очень! Но я терпел. Я не понимаю, почему так получилось, ведь мы всё делали правильно! Я был готов морально, Саша был внимателен и осторожен, никаких резких движений, грубости или чего-то подобного, но всё равно боль была просто безумной! Наверное, я никогда этого не забуду. Как бы он не старался быть аккуратным — всё равно пытал меня, как бы я ни старался расслабиться — всё равно не мог, удовольствия не было и в помине, и тут зазвонил телефон. Как я говорил, я был рад тому, что он, наконец, вышел. Тогда боль начала стихать. Я упал на диван лицом вниз, и пытался прийти в себя. Руки как будто свело судорогой, ступни дико замёрзли, вдобавок дышал истерично. Вернулся Саша, потрепал меня по голове и сказал, что звонила мама, предупредить, что через десять-пятнадцать минут они с бабушкой будут дома. Зачем предупреждала, не понятно, но спасибо, что сделала это, иначе, зайдя домой, они с бабулей наблюдали бы эту шикарную картину! Саша был в шоке, он никак не ожидал приезда бабушки, ведь она живёт вообще в другом городе, а о таких вещах обычно сообщают заранее. Я с его помощью встал, оделся и молча вышел из квартиры, услышав в след: «Я позвоню тебе». Я не очень хорошо понимал, что произошло, но мне было жутко стыдно, поэтому я не сказал ему ни слова, я даже не посмотрел на него. Думал идти домой, но понял, что у меня просто нет сил, поэтому, пошатываясь, добрёл до остановки, и залез в автобус, который должен был довезти меня до дома. Должен-то должен, но не довёз. Я уже проехал на нём полный круг, никак не желая выходить. Так бы и стоять, не двигаясь. Я ведь не просто устал и поэтому не хотел шевелиться, у меня всё ещё и болело вдобавок. Ну, как болело? Мог идти, и было бы просто неприятно, а мог стоять, но чуть шевельнувшись как-то «не так», и возникла бы вспышка сильной режущей боли. Я ещё не понял, что мне делать НЕ нужно, поэтому пока просто осторожничал. Проблема не только в том, что было больно, проблема в том, О ЧЁМ эта боль напоминает. И всё-таки это унизительно: факт — меня трахнули, и факт — мне пришлось уйти как какому-то ничтожеству, как «никому» для Саши. Ведь по сути меня ещё и выгнали после этого. Кто знает, может, если бы ПОСЛЕ нам с Сашей дали побыть вместе, мне было бы не так паршиво. Я очень сильно захотел полежать, поэтому, через ещё один круг, когда дождался своей остановки, всё-таки заставил себя выйти.Будучи уже дома, как только снял верхнюю одежду, увидел на телефоне кучу пропущенных от него. Только собрался перезвонить, как позвонили в дверь. Открыл. Саша. Взволнованный какой-то.— Что-то случилось, Саш?— Почему трубку не берёшь? Избегаешь меня теперь?— Нет, я просто не слышал, — ну не буду же я ему говорить, что как дурак нарезал круги на автобусе?— Ладно... ну... как ты? Болит?— Нет, — я отвернулся, во мне начала закипать злость.— Не ври мне!— Хватит уже носиться со мной как с китайской вазой! Я что, по-твоему, стеклянный? Думаешь, разобьюсь или сломаюсь?! — меня привела в бешенство эта его «забота».— Малыш, тише, ты чего?— И не называй меня так! Я тебе не баба, чтобы сюсюкаться со мной!— Тель..!— Что, Тель?! Я знаю, о чём ты хочешь спросить, и не хочу об этом говорить!— Просто, я заметил на простыне кровь...— Хватит!!!— Прости.Я стоял, повернувшись к нему спиной, меня трясло. От чего — не знаю, наверное, от злости. Я не знал, чего хотел, не знал, что мне было бы нужно сейчас. Главный вопрос задам, хотя бы.— Саша, скажи правду. Теперь ты будешь относиться ко мне по-другому, да?— Нет. Разве что, может быть, ещё чуточку лучше.Я не успел ещё даже осмыслить, ЧТО он мне сказал, как оказался в его объятиях. Всё ещё стоя к нему спиной, я опустил глаза вниз и увидел его руки на моей талии. Положил поверх свои. — Пойдём, ляжем? — прошептал он мне на ухо.— Идём, ладно.Мы провалялись на кровати целый час, не говоря ни слова. Он лежал, положив голову мне на плечо, и молчал, но потом всё же заставил меня поговорить о произошедшем. — Тель, извини, что всё так получилось, я правда не знал, что бабушка собирается приехать, и очень хорошо, что мама позвонила. — Тебя не удивило то, что она предупредила нас за десять минут? Разве предупреждала раньше о своём приходе домой?— На самом деле, такое бывало, но очень нечасто. — Может быть, она знает о нас?— Может... но я сомневаюсь. Если бы узнала, боюсь, убила бы меня.— Мда...— Тель, извини меня. Я не хотел, чтобы было больно.— Саш...— Не перебивай! Слушай, давай по одному этому разу ни о чём судить не будем, ладно? В этот раз получилось не очень хорошо, да, но в следующий получится обязательно! Я думал об этом, и, кажется, я понял свою ошибку. У нас не было смазки, и в следующий раз, если ты не против, не надо будет так торопиться, а ещё, было бы не плохо, если бы ты, когда будешь один, спокойно сам себе...— Ох, прекрати! Не в последний раз это было, не в последний. Но дай мне время, ладно? — Ты замечательный, Тель! — приподнялся, поцеловал в щёку.— Да я самый лучший вообще!— А время — это сколько?— Саша...— Что? Удивительно, что я этим интересуюсь? — смеётся.— Неделю, ладно?— Хорошо.С плеча Сашина голова переместилась мне на грудь, а свою руку он просунул мне под футболку и накрыл ею низ живота под пупком. Было очень приятно от этого тепла. Я распустил его волосы и пытался заплести косичку из тонкой прядки волос, но ничего у меня не получалось — либо получилось совсем криво, либо косичка очень быстро разваливалась.Волосы... я как обезьяна, постоянно копаюсь в его волосах. Ничего не могу с собой поделать — руки сами тянутся, как примагниченные. Я откровенно тащусь от них! Обожаю их трогать, нюхать, даже покусывать зубами!Фетиш. Это мой фетиш. Ещё до прочтения «умных» книжек, я понимал, что это влечение — моя явная странность, а когда прочитал их, утвердился в этом. Вот всё у меня не по-человечески! Тогда я не задумывался над тем, КАКв далёком будущем я буду мучиться с поиском парней, когда я УЖЕ являюсь меньшинством, а ещё и фетишистом. Много ли молодых геев просто ходит по улицам в принципе? Со многими ли из них можно познакомиться и завести серьёзные отношения? И сколько среди этого небольшого количества возможный партнёров, будет красивых и ещё и с длинными волосами? Конечно, я не думал об этом, находясь здесь с ним. Я хотел бы, чтобы то, что есть у нас сейчас, пусть даже с какими-то проблемами и конфликтами, пусть бы это никогда не заканчивалось!Мы лежали и слушали Falkenbach, Саша притих, а я умудрился заплести нечто, напоминающее косичку, эта «косичка» шла от виска, прямо как у Леголаса.Накручивая её на палец, я понял, что прямо сейчас, кажется, определился со своими вкусами окончательно. Поющие викинги образовали одну крайнюю точку на шкале вкуса, а напоминание об изящном толкиеновском эльфе, прочно утвердило образ этого эльфа на другом её конце. Символом мужественности для меня были викинги и славянские витязи, непременно с длинными волосами (а вот наличие бороды совсем не обязательно). Эльфами я любовался, высунув язык, всегда. Вот и получилось так, что те, кто меня способен возбудить, находятся где-то на этой шкале — между эльфом и викингом. Тот же мой аристократичный Саша, он тоже где-то между ними, но ближе к эльфу, конечно. С фетишизмом всё серьёзно! Если человек не обладает фетишем, он не способен возбудить. Нет реакции тела. Её просто нет и всё! Не расширяются зрачки, не учащается пульс и дыхание. Ничего не происходит. Все мужчины с короткими волосами для меня — это безликие манекены, у них даже нет глаз, потому что мне плевать на их глаза. Я не вижу ни одного достоинства, если нет главного. Женщины для меня — такие же манекены. Люди, да, я головой понимаю это, но тело спит. Целый мир, состоящий из сплошных белых манекенов. Полная пустота и холод реакции на них. Я способен любоваться красотой, только если у этой красоты есть мой фетиш. Без него я не способен заметить даже очевидно прекрасного. Не мужчины они для меня — обычные парни, я не хочу их, они мне не нужны. Как и женщины — я не полюблю их так, как должен был любить и хотеть, будь я обычным. И длинные женские волосы тоже оставляют меня равнодушным. Но всё ещё сложнее, ведь те, кто фетишем обладает, могут быть совершенно некрасивыми, и я буду понимать, что это мужчины, но они будут не в моём вкусе. И опять мимо!Я обрёк себя на одиночество.Разумеется, я не думал об этом сейчас. Зачем? Ведь вот она — красивая частичка моего счастья и мой фетиш в одном лице, уже посапывала на моём животе. — Саша, ты спишь?— Неа.— Расскажи, пожалуйста, как ты понял, что тебе парни нравятся?— Всё ещё с собой смириться не можешь?— Смирился. Смотри до чего смирился! Просто, мне про тебя интересно послушать.— Честно говоря, я ждал подобного разговора раньше, — улыбнулся, — на самом деле всё обычно вполне. Мне было лет тринадцать, когда к нам пришёл новый учитель по истории. Я в него влюбился. Вот и всё. Так и понял.— Обычно, говоришь? А у вас было что-то?— Нет, что ты! Он ничего не знает. Даже если бы я захотел признаться ему, всё равно не смог бы. Когда он пришёл к нам, я начал заваливать историю всухую, потому что не мог ответить нормально ни на один его вопрос. Разве можно тут о чём-то личном говорить, когда я от пары фраз теряюсь? Выучу параграф, нормально расскажу, но если он что-то дополнительно спросит или перебьёт — всё. Всё забыл, — засмеялся. — Ты так спокойно рассказываешь, неужели всё так легко прошло?— Не знаю, легко это или нет, как у всех, наверное. — Это как?— Попереживал, конечно, поненавидел себя. Помню, что рыдал даже. Но историк проработал у нас недолго, и быстро уволился. Когда я узнал, что он ушёл, расстроился сильно, но забыл достаточно быстро. Быстрее, чем думал, по крайней мере. Так что оно к лучшему.— А сколько ему было лет, если он уже был учителем?— Тогда он мне казался очень взрослым. Лет ему было... двадцать семь, если не ошибаюсь. Только-только универ закончил. А ты, кстати, на него похож внешне, особенно когда в форме. Когда я тебя впервые в ней увидел, просто офигел — и он тоже постоянно в костюме ходил. — Ясно.— Опять ревнуешь?— Неа, хрен тебе — я тоже рассмеялся. Хорошо Саше, он, правда, пережил это легче чем я, раз так легко об этом говорит сейчас. Наверное, потому что девчонок ещё любил.— А как это было у тебя?— С тобой.— В шестнадцать? — поздно, да, в сравнении с ним.— В пятнадцать.— И как, легко?— Не очень. Сам видел.— Мда... — он поцеловал мой живот через футболку.Я обещал ему, что мы предпримем ещё одну попытку через неделю, и я его обманул. Через неделю не получилось, но получилось через две.Всё было совсем по-другому. Нас не прерывали, это было у меня, и... да, всё было иначе. Конечно, больно тоже было, но самую малость и то вначале. А потом... из-за новизны эти ощущения были мне не совсем понятны, но после, я сам предложил ему попробовать ещё. И ещё, и ещё, и... наверное, это о чём-то говорит, не так ли?
Глава 25. Женская любовь и женская гомофобия
«Если верить Фрейду, в каждом садисте живёт скрытый мазохист, а в каждом мазохисте — садист. Я склонен ему доверять, и вовсе не из-за громкого имени, ведь и его теории подвергаются нещадной критике. Не только его исследования, но и мой личный опыт подтверждает правдивость его выводов. Я не могу понять почему, доставляя себе жуткие неудобства, граничащие с болью, я получаю сильное моральное удовлетворение. Как будто, добровольно унижая себя, я блокирую негатив от унижения, которое доставляет мне мой Саша. Почему-то только после минета мне становится наплевать на то, ЧТО он делает со мной. Разумеется, мне не нравится то, что он отказывается ласкать меня так, мне от этого, попросту, обидно. Но я сам люблю делать ему минет, и не мягко и нежно, а с каким-то остервенением, даже агрессией, применимой к самому же себе. Спустя некоторое время после начала, у меня начинает кружиться голова, поднимается настроение, и я перестаю здраво соображать. Наверное, это от недостатка кислорода. А Фрейд говорит, что причинение боли самому себе помогает заглушить стыд. А Фрейд говорит, что виной всему могут быть детские комплексы. С ним сложно не согласиться, но я не помню своего детства (разве что, только некоторые его эпизоды), но причиняя себе физические неудобства, я действительно избавляюсь от стыда. Ай да, целебные свойства самоуничтожения! Кстати об эпизодах из детства. Ведь меня ж пороли, когда я был маленьким, всех пороли! И применением наказаний занимался мой отец. Я помню такой фрагмент: я лежу и получаю леща по заднице, но мне не больно. И что тут такого? А то, что, как все нормальные дети, я мог стараться абстрагироваться от боли вообще (отвлечься, не обращать внимания) или стараться получать от этого удовольствие, и тем самым избежать боли и пресловутого стыда. Как говорят «расслабься и получай удовольствие». Этот фрагмент задержался в моей памяти надолго, и сейчас я обращаюсь к нему потому что, не могу понять, от чего же в этом воспоминании нет боли. Здесь возможны только два варианта: либо это был сон и тогда неудивительно, что мне не было больно. Либо это было реальное воспоминание, и я действительно не испытал никакой боли тогда, и неизвестно какую, как говорит Фрейд, психосексуальную инверсию я мог в результате заполучить.Тем не менее, что имею, то имею, и от моих же странных действий мне легче перебарывать себя. В конечном итоге я не причиняю себе вреда, доставляя ему удовольствие. Ему — нормальное, а себе — это, странное. Ну нравится мне давиться до удушения, ну и что тут такого? Саша когда-то построил барьер от самого себя, и теперь никак не может через него перебраться. Наверняка, есть способы этот барьер сломать — у меня же нашёлся. Я подозреваю, каким ИМЕННО способом могу победить стража Сашиного Я. И подозреваю, что знаю его слабость, но прежде чем что-то заявлять, нужно сначала проверить на практике. Да, надо проверить...» — мысли такого содержания гуляли в моей голове утром, когда я нежился под душем. Я очень много времени провел в ванной — нужно было привести себя в порядок. Чувствовал себя, как всегда, странно — боли нет, но противно. Может быть, противно мне было от осознания неправильности того, что мы с ним делаем? Неважно. Ничего, привыкну. Интересно, а мне всегда нужно будет сначала убеждаться «тем самым» образом в его силе и, поэтому, праве доминировать надо мной? Или я сдамся, но перестану конфликтовать со своей сущностью?Вчера он остался у меня на ночь. Мне очень понравилось засыпать вместе, просыпаться, конечно, тоже, но ночью нам было очень тесно. К нам ещё и кот присоединился, а кровать у меня не двуспальная! Вдвоём с котом нам хватает места, а втроём его было мало, но с другой стороны, чтобы уместиться, мы должны были прижиматься друг к другу посильнее. И это было бесспорным плюсом.Саша сказал, что ему у меня очень спокойно, и мне было жутко приятно слышать это. Полный покой — очень редкая штука. Да, на его диване нам было бы удобнее, но покоя точно не было бы, ведь в любой момент могут зайти родители, и хотя дверь будет всё равно закрыта на замок, спокойно спать не получится.— Саш, заправь кровать! — проорал я, выходя из ванной.— Блин! — Чего «блин»? Это недолго. Я же не прошу все разглаживать аккуратно, застрели покрывалом и всё. — Ненавижу заправлять кровать и убирать всё это! — Так у тебя же диван, что там заправлять-то, кинул в ящик и всё. — Знаю, все равно ненавижу.— Скажи ещё, что тебя мама заставляет.— Ну, да. Когда просит, заправляю.Вот такие вот мирные бытовые беседы мы вели уже за завтраком. У Саши сегодня не было занятий, а мне нужно было к третьей паре уроков, поэтому встали позже и не торопились никуда. Перед выходом в свет, поцеловались в последний раз за сегодня. Увы, мы не увидимся даже вечером, Сашу забирает мама на посиделки к родственникам. Меня чуть было не вынудили опоздать, начав раздевать, пока слишком страстно целовали. Да я и сам был бы не против никуда не идти, если бы не сегодняшняя контрольная. В субботу! Садисты!В школе встретил подозрительно весёлую рыжую.— Чего такая счастливая?— Настроение хорошее.— И всё? Просто настроение? — Ага.— Пошли после школы ко мне?— Пошли, — странно сговорчивая Кристина улыбалась во весь рот. Скрывает что-то...— Как Алексей?— А мы расстались.— О, как! Тогда тем более ко мне!Я смотрел на неё как на блаженную, в сущности, она как блаженная и выглядела — ну, не может она быть такой радостной, когда с ним рассталась. Не может!После уроков Крися ждала меня на нашем месте у библиотеки. Её уроки закончились раньше моих, но она побежала писать прогулянную проверочную по математике, так что закончила недавно. На чужом несчастье — счастья не построишь, но я был искренне рад тому, что не останусь один! И не просто не один, а с рыжей, ведь я хотел сегодня разобраться с проблемой принятия ею моей ориентации, пока Крися тёпленькая. И тем более был рад напиться! Ну, как без этого? Пока я, будучи уже дома, вытаскивал из пакета пиво и закуску, и наблюдал, как Кристина самозабвенно варит макароны, задумался о результатах моего исследования. Оно было, да.Большую часть времени, проведенного в школе, я не слушал учителей, а прислушивался к девчонкам. Стоять под дверью женского туалета, чтобы узнать тонкости их личной жизни, не требовалось, и чтобы всё это услышать, я попросту перестал затыкать уши наушниками на переменах и сбегать от девиц подальше, когда сидеть в наушниках было нельзя.Наслушался сплетен, местами, даже интересных, мнений и подробностей отношений самих сплетниц, сказанных подругам, громким, но шёпотом. Условно я разделил всех девушек на три типа.Первый тип. У этих девушек очень многое строится на зависти и чувстве собственности. Большинство моих одноклассниц очень эгоистичны. В целом, их претензии к парням во многом напомнили Кристины к Лёше, только Крися не настолько зациклена на материальном. Одноклассницы нередко выпендривались друг перед другом тем, куда их водят их парни, что дарят и насколько часто. Я подумал, что уж очень богатые парни у них получались для всего этого, откуда им было столько денег взять? У родителей на девушку просить? Можно, но в разумных пределах. На работу пойти? Может кто-то и работал, но среди моих знакомых, никто. В общем, как-то гипертрофированно все получалось — парни их на руках носили, подарки дарили, развлекали, пылинки сдували... А они — ничего. Нахрена такие нужны, в этом случае? Врут, конечно, принцессы. Я условно назвал их чувства и отношение к парням, подругам и врагам, как соперничество. Они же даже с парнями соперничали. Что сильнее — любовь к девушке или та же гордость парня, например? Эх, заведут они семью и будут недовольны своими мужьями. Тем, что те делают и тем, что те НЕ делают. Они способны только требовать, а сами что-либо давать будут с таким посылом, что это чуть ли не жертва. Они чётко распределят гендерные роли в семье, и будут блюсти свою. Они никогда в жизни не возьмут в руки молоток, не потому что он тяжелый, а потому что это МУЖСКОЕ дело, а их мужчины никогда не будут готовить и мыть посуду. Барышни сами не допустят их до этого дела, ибо смысл существования таких жён сведётся к нулю, если окажется, что мужик сам в состоянии выполнять их женские обязанности. Действительно, только секса ради связывать жизнь с ними?Второй тип — Кристина и девчонки с такими же взглядами. В этом случае, мне не пришлось долго формулировать. И так ясно. Мамочки — им бы в куклы играть со своей заботой. Девушки, которые так и стремятся найти того, о ком нужно будет заботиться. Жалеют. Любовь из жалости. Эти девушки тоже могут создать семью и чётко разделить гендерные роли. Но это строгое разграничение произойдёт не потому, что они несамодостаточные личности, как в первом случае — это будет вынужденно. Они будут вынуждены обслуживать своих ничтожеств-мужей, потому что те не смогут сами о себе позаботиться в полной мере. Скорее всего, они выберут себе таких мужиков, которые беспомощны не только в бытовых вопросах, но и в других, например, в вопросе карьеры. Этим женщинам попросту ПРИДЁТСЯ выполнять женские обязанности, а может быть, даже и мужские, или они вынуждены будут обходиться без помощи мужей вообще. И женщины сами будут в этом виноваты. Всё дело в том, что такие дамы не позволяют мужчинам быть сильными, а те со временем действительно ослабеют, так как у них забирают главный стимул быть мужчиной — за них же и так всё сделают. Рядом сильная женщина, скорее всего даже русская «баба», а слабых рядом нет, оберегать и защищать некого.Эти женщины будут страдать, но в это же время, они будут получать сильнейшее удовлетворение от чувства собственной необходимости. Эдакие женщины-мазохистки, они воспитают таких же ничтожных, как и их мужья, сыновей, которые будут всю жизнь держаться за их подолы, и матери до глубокой старости будут от этого тащиться.А третьего типа я не нашёл. Некоторые девушки вообще ничего не рассказывали о своей личной жизни. Такие у меня всегда вызывали наибольшее уважение. О них я ничего не знаю, и сказать не могу, а жаль, ведь нерадужная картина выходит — нет любви в этом мире. Ну ладно, не в мире — это я хватил, в моей школе нет. Никто никого, на самом деле, не любит. А что я испытываю к Саше? Нет, я не утверждаю и даже не думаю о любви, но просто мои чувства к нему слишком разнятся с тем, что я вижу вокруг.Но всё же, я верю, что где-то есть эта истинная любовь, что есть, или будут, семьи с равносильными чувствами между супругами и подменой ролей ИЗ ЛЮБВИ друг к другу, а не из-за своих принципов и комплексов. Будут такие жены, которые повесят гардины, потому что сегодня муж устал, а их мужья перестирают всё белье в доме, потому что завтра устанет жена. Из любви и сочувствия, не эгоистично они будут беречь друг друга. Жаль, но я не видел и не знаю таких людей. Может быть, это как раз те девушки, которые не треплются на счёт личной жизни. Стоит заметить, что свойство «не трепаться» — больше мужская черта, чем женская. И это уже о чем-то говорит. Но это не так и важно сейчас. Сейчас важно сделать выводы по девчонкам, а не по видам семей. Соперничество и жалость, эгоизм и неподдающаяся здравой логике материнская любовь движет большинством женщин.Кристиной точно движет жалость. Их отношения постепенно превратили бы Лешу в тряпку, а Кристину — в мученицу. Толстый, со временем становился бы всё слабее, а Кристина становилась бы сильной. Ему было бы всё больше «всё равно», а она бы страдала. Хорошо, что они расстались.Начав размышлять по поводу гомофобии, основываясь на том, что я вижу вокруг, я пришёл к выводу, что Эгоистки могут быть гомофобами, а вот Жалостливые — нет. Ведь гомики презираемы обществом — это причина, по которой Жалостливые могут нас жалеть. Они, я думаю, могут побаиваться геев, но не станут бежать от них как от огня и испытывать ненависть. Они, в той же степени, что и все остальные, подвержены стереотипам, но тогда, когда смогут узнать какого-нибудь гея поближе, могут и вовсе перестать бояться нас. А вот Эгоисткам впору бояться геев, потому что мы подрываем их женский авторитет, ведь мы не поклоняемся им, как поклонялись бы натуралы. Они не знают, как воздействовать на нас — чем и с помощью чего, чтобы мы стали плясать под их дудку и пошли на уступки. Единственное их оружие не работает на нас, ведь нам плевать на то, насколько хорошо они играют свои бабские роли. Нам на ЭТО наплевать, мы видим в них личностей, нам важен их интеллект, они не могут кружить головы нам. Такие женщины могут запросто подсознательно воспринимать красивого гея как соперника. Вспомнились Сашина история про псевдофеменистку из универа, может быть, именно это он хотел до меня донести? Такие девушки, только будучи уже достаточно взрослыми, смогут «дружить» с геями, и то не факт, что это будет искренне, а не по принципу «держи врагов ещё ближе». А Кристина жалостливая, Кристина не может быть гомофобом. Я уверен.Она обратила внимание на Лёшу тогда, когда у него появилась девушка — Надя. Такая же история произошла и со мной — я убеждён, что её неадекватное поведение в начале года тесно связано с тем, другие девчонки начали обращать на меня внимание. Когда Лёша расстался с Надей, он просто перестал быть интересен Кристине, когда я оказался не тем, кем она меня считала, ревновать меня стало тоже уже неинтересно. Я специально прямо перед Крисиными глазами откровенно заигрывал с Машей, и у рыжей не было никакой реакции на это. А ведь когда я «был натуралом», реакция была и ещё какая!Кристина тоже немного Эгоистка, ведь собственничество ей не чуждо, но как не бывает стопроцентных меланхоликов или сангвиников, так и здесь не бывает стопроцентных Эгоисток.Я не знаю, насколько верны мои рассуждения, но очень хочу, чтобы они хотя бы немного были близки к правде. С другой стороны, хорошо бы ошибиться, ведь исходя из моих рассуждений, большинство людей просто неспособны любить.
* * *
Когда мы пообедали и открыли по первой бутылке пива, Кристина принялась с гордо задранным носом вещать мне о том, как Лёша был неправ. Я слушал и поддакивал. После второй бутылки, Кристина начала винить во всём себя и соглашаться с тем, что я ей когда-то говорил. Удивительно, но она слушала меня, и помнит, что я говорил!— Тель, ты был прав! Я такая дура!— Я не ЭТО тебе говорил, дура!— Вот именно! Дура!— Блин!— Надо было сразу валить, как ты говорил. И ты прав, я сделала только хуже! Если бы не я, он бы не пил!— Крися, если бы не ты, Атлантида бы не утонула! Прекрати пороть горячку!После третьей бутылки, Крися тупо рыдала. Проревела весь день, потом успокоилась, а весь вечер хохотала как сумасшедшая. Такая она, Кристина, и всегда такой была. Я был очень рад, что она вернулась ко мне!Она расспрашивала меня о моём парне, но я не стал говорить ей, кто это. Она перебрала имена всех наших общих знакомых, но, что странно, Сашино имя назвала только под самый конец. — Он?— Нет. Кристин, я не скажу тебе кто это. Ты всё равно его не знаешь.— Опять из компании Эда, скажи ещё? Там одни гопники, я не поверю.— Да, из компании Эдгара. И не гопник он.— Погоди-ка... Эд... Тельман, а не он ли та самая девушка, с которой у тебя «что-то типа отношений», которая тебе минет делать отказалась?— Да, она... Он, — Крися дико захохотала. Мне стало обидно.— Чего смешного? Это нисколько не смешно!— Он отказался тебе... Стой! А ты ему? А ты ему делал это, да?— Сказал я тебе, да щас!— А вы с ним... ну, спали?— Да, пошла ты в жопу, рыжая! Ничего я тебе не скажу!— Да не буду смеяться. Честно. Ну скажи. Скажи!— Ну, и не смейся, ничего я не буду говорить!Так и не сказал. Не в том я был настроении, чтобы делиться такими личными вещами с кем бы то ни было. Даже с Крисей.— Кристина, а ты смирилась с тем, кто я? Ты понимаешь меня?— Что ты педик? Ну... Тель, я всё ещё надеюсь, что ты сможешь исправиться.— Твою мать, Кристина! Нечего тут исправлять!— Ладно, ладно, не ори так. В общем, ладно. Хочешь быть педиком, будь, разрешаю.— Не педиком, а геем, великодушная моя!— Ладно, геем. Будь сколько угодно.— Ты ведь нифига не поняла, да? Ты просто смирилась...— Да чего тут понимать-то? Всё я поняла, ты теперь мужиков любишь, что тут сложного?Не поняла, значит. Ну ладно. Объясню ещё. Главное то, что она смирилась, и теперь точно не будет избегать меня.— Кстати, почему ты сразу мне ничего не рассказала, когда с ним рассталась?— Да я даже до дома дойти не смогла, меня сестра перехватила. — В смысле?— У Светки подруга живёт рядом с Лёшей, и они вчера к ней топали, когда меня встретили. Увидели мою зарёванную морду и потащили с ними посидеть.— Да не морда у те...— Кстати, Тельман! Светка знает пару пе... геев, которые встречаются, прикинь! Хочешь, я попрошу вас познакомить?— Ты, что, с ума сошла? Нет, конечно! Если они тоже геи, не значит... Подожди! Они что, открыто встречаются? Зубы есть лишние?— Нет, нет. По крайней мере, я так поняла.— Так откуда тогда..?— Короче, её подруга их заподозрила, ну, что любовь у них. И спровоцировала их ссору. Она, говорит, устроила сцену ревности одному при другом, ну и вот второй повёлся и выдал их!— Вот она сволочь! Это так... подло.— Не-не, она нормальная девка, она же никому не рассказала. Так, для себя, чтобы убедиться. Ей просто нравился один из них, вот она и решила узнать.— Вам же рассказала.— Так она имён-то не назвала. Да забей, Тель! Нормально всё.Ничего себе «нормально»! Настолько нагло лезть в личную жизнь и провоцировать ссору... Да я убил бы за такое! Об этом никто не должен знать. Только избранные, а не какая-то стерва. Может ли Крися так меня предать? Не может, я уверен. Может быть, когда-нибудь, я осмелюсь поделиться с ней своими переживаниями, может, когда-нибудь и Сашу представлю тем, кем он мне является. Может быть... может быть, когда-нибудь и у меня будет нормальная жизнь, и хотя бы перед лучшей подругой нам не придётся прятаться?
Глава 26. Что я знаю о нём
То, давнее Сашино предположение относительно гомофобии Кристины заставило меня задуматься над тем, что мне известно о ней. Заставило думать, читать, наблюдать и делать выводы. В итоге, я не согласился с ним, утвердившись в том, что она не может страдать гомофобией, и оказался прав. Составленная мною типология девушек, тоже нашла подтверждение, хотя бы в части той же Кристны — они с Лёшей расстались тогда, но вскоре помирились и сошлись снова. Я не был удивлён. Мне казалось, что Кристина будет давать ему бесконечное число «последних» и «рядовых» шансов, пока сам Лёша не бросит её. Я не представлял Крисе Сашу и ничего не рассказывал о нас, но ему всю Крисину подноготную выкладывал только в путь! Знал, что это плохо, ругал себя за это, но всё равно выбалтывал. Доверял я ему.Когда мы шли пешком домой из его универа (я встречал его там вечером, после собрания), он, будучи в своём репертуаре, заметил:— Они хоть и делают вид, что вместе, но на самом деле, они как параллельные прямые, — я был рад услышать что-то НЕ напоминающее «падающего толкни», как это было в случае с «тонущими в песках».— Не рассказывай мне про аксиомы только, ладно?— А что?— А то, что фигня всё это!— Скажи ещё, что параллельные пересекаются.— Это в евклидовой плоскости они не пересекутся, а в реальной жизни, да.— Да что ты! Проверял? — он нередко подкалывал меня, когда я умничал.— Теоретически.— Ну, теоретически, возможно всё, сказочник.— Слушай... сказочник, — захотелось треснуть его как следует, — Евклид, конечно, крутой мужик, но тогда ещё не придумали физику. Хватит ржать! Слушай меня.— Ну, вещай, слушаю.— Ты смотрел «Бэтмена»?— Ну, ты... Какая тут связь, вообще, может быть? Бэтмен и геометрия!— Да, дослушай хотя бы! Бэтмен тут при том, что прожекторы... Ну, Саш! Саша, блять! Успокойся! — не знаю, ЧТО настолько смешное я сказал, но он смеялся, не переставая, это взбесило меня, и я пихнул его в плечо кулаком. — Короче, если с Земли в небо направить два луча света и предположить, что этот свет будет настолько ярким, что не рассеется, дойдя хотя бы до стратосферы, а километров, скажем, шестьдесят, тогда эти два параллельных луча начнут стремиться друг к другу и, в итоге пересекутся. Сольются, то есть. — Почему? — он всё ещё посмеивался.— Потому что свет состоит из фотонов, а они подвержены гравитации, и чем дальше они удаляются от Земли, тем меньше гравитация планеты воздействует на них. В итоге, когда гравитация Земли перестанет воздействовать, собственная гравитация фотонов начнёт притягивать их друг к другу. — А у них она есть?— Есть, конечно, они же тоже имеют хоть какую-то плотность.— Это так, конечно, только вот в стратосфере гравитация слишком сильна. Это же насколько яркими твои лучи должны быть! Ведь чтобы вообще избавиться от гравитации Земли, нужно выйти из её атмосферы, как минимум. Короче, то, о чём ты говоришь недоказуемо.— Лазерами можно... и вообще, знаешь, в этом гораздо больше обоснования, чем в тупых аксиомах. Он очень любил поиздеваться надо мной. Я бесился, но поворчав немного, всё равно прощал ему это. Я редко обижался всерьёз, но это не говорило о том, что я всегда понимал его правильно. Да, Саша имел на меня куда более сильное влияние, чем все мои близкие, ведь только перед ним я был открыт полностью. Силой своего влияния он и был опасен, но мне ничего не оставалось, кроме как просто доверять ему. Абсолютно точно я был уверен только в одном — он никогда не обидит меня специально. Хотя, что я, вообще, знал о нём? У Саши была обыкновенная полная, вполне благополучная семья. Мать, как известно, работала учителем начальных классов в моей школе. Где работал его отец, я не знал, но хватало на хлеб с маслом, как видно. У Саши есть старший брат. В прошлом году он получил диплом и устроился на работу. Жил в Москве, а пока учился, на все студенческие каникулы приезжал сюда, но когда устроился на работу, приезжать по первой возможности стало некогда. Страшная тайна о наличии у Саши такого разнообразия музыки и игр была раскрыта — это он, брат, привозил Сашке и музыку, и игры целыми пачками по принципу, что нравится ему, то Саша тоже оценит. И ни разу не прогадал, это неудивительно — братья же.У Саши была куча самой разной музыки! Может быть, именно это разнообразие и привило мне ту самую непредвзятость и интуицию, которые помогали находить качественную музыку, не зацикливаясь и не ограничивая себя рамками отдельных жанров. Сам Саша в тот период сильно подсел на дум и так же, как я — на викинг. Мы слушали взахлеб «Falkenbach», «Shape of despair», «My dying bride», и я посадил его на «Nokturnal Mortum». И ещё ему очень нравились «Dargaard». Это вообще отдельная история — его любовь к «Даргаарду». Дело в том, что всё творчество этой группы основано и вдохновлено серией Сашиных любимых фентези-романов. Я их, к сожалению, так и не прочёл. «Даргаард» мы слушали больше всех остальных групп, потому что нас приводила в восторг красота не только музыкального, но и смыслового полотна. Недавно вышел, наверное, лучший их альбом «Rise and Fall», и мы заслушивали его до дыр, особенно одноименную песню. Саша знал о чём каждая песня каждого альбома и рассказывал мне эти истории. Их было много, и любая из них несла свой собственный смысл и отличную от остальных идею. Самая красивая и пугающая, на мой взгляд, была история Рыцаря Сота.Одним ранним апрельским утром, мы возвращались от Сашиных друзей ко мне домой. Настроение было хорошим, но настороженным, потому что происходящее на улице немного пугало — весь город выглядел как Сайлент Хилл(1), плотно застеленный туманом, только пепел не падал с неба. Мы шли по пустынной улице, занимался рассвет, и в это утро выходного дня люди ещё спали. Абсолютная пустота, мёртвая тишина, туман, настолько плотный, что можно было оторвать и сжать в кулаке его кусок. Не было слышно эха шагов, и даже наши голоса звучали глухо и неестественно.Плотная белая нуга тумана вокруг, впереди виднелись лишь очертания зданий, глухая тишина и полное отсутствие живых существ, только мы здесь жили и двигались.— Саша, расскажи мне ещё раз историю Сота.— Забыл?— Нет. Просто хочу, чтобы ты ещё раз рассказал. Под настроение очень подходит.— Хорошо, слушай. Сот был рыцарем, он служил верой и правдой своему ордену и имел очень большую власть в нём и в обществе. Он был образцом добродетели и чести для рыцарей, его ставили в пример не только детям, но и взрослым. Однажды, возвращаясь из похода, Сот со своими товарищами встретил группу эльфов, отбивающихся от огров. Сот помог эльфам, но безумно влюбился в одну из эльфиек. Он убедил её приехать в его замок Даргаард, где, почти не скрываясь от друзей и жены (он был женат), стал ухаживать за эльфийкой. Когда законная жена родила ему сына — уродца, разъярённый Сот убил и жену, и ребёнка, а полгода спустя женился на беременной от него эльфийке. О произошедшем стало известно, и Сота осудили и приговорили к казни, но он укрылся в Даргаарде.— Ох, — шёпотом выдохнул я. Вслушиваясь в его рассказ со всем вниманием, я вздрогнул от неожиданности, когда моей руки мягко коснулись костяшки его пальцев. Мы шли очень близко друг к другу, и я случайно задел его руку своей. Он развернул её, осторожно проведя пальцами по моим и сжав их, аккуратно обхватил всю кисть. Сердце отдалось ударом где-то в районе кадыка — мы никогда не держались за руки на улице. Это было экстремально даже сейчас, хотя и казалось, что мы одни. Но, несмотря на этот страх, я тоже развернул руку в ответ, и мы, сцепив пальцы в замок, вглядываясь в туман и боясь увидеть там людей, пошли медленнее.Саша продолжил свой рассказ, как ни в чём не бывало.— Спустя некоторое время сами боги решили дать Соту шанс искупить свою вину. Он должен был отправиться в столицу и остановить Короля-Жреца, который вот-вот вызвал бы величайшую катастрофу того мира — Катаклизм. Как было сказано ему, Сот отправился в Истар, но по пути встретил эльфиек, которые намекнули ему на неверность новой жены. Наплевав на миссию, Сот вернулся домой, и тут боги бросили на землю «Огненную гору» и разразился Катаклизм, который уничтожил половину мира. Пострадало всё, и Даргаард в том числе. Жена Сота, сгорая заживо с новорожденным ребенком на руках, в главном зале Даргаарда, прокляла мужа, и теперь он был обречён на вечные страдания в облике Рыцаря Смерти, а банши (души эльфов, которые солгали о неверности эльфийки) каждый день поют ему песню о том, что он сотворил, и стенают. А он каждый день, слушая их, сидит в главном зале и смотрит на чёрное пятно по центру — единственные, что осталось от его жены и ребенка. — Жутко, но красиво, — прошептал я.— Да. То же самое могу сказать и об этом тумане, — Саша ответил мне так же тихо.Я увидел впереди фигуру человека, идущего нам навстречу, и с огорчением отпустил Сашину руку.— Пойдем, скорее, домой, Малыш.Я пообещал себе никогда не забывать это странное туманное утро, это чувство азарта, смешанное с безграничной нежностью, и контраст тепла его руки и холода моей.Я сдержал это обещание.Вот такой он, мой Саша — любитель фентези, дума и игр. Раньше я прятался от этого мира в компании ребят с Психушки, а теперь я только с ним, и мне достаточно только его. Он знал много очень интересных вымышленных историй и мог не прекращая рассказывать мне их часами. Эти истории никто из моих знакомых не рассказал бы, потому что им это было неинтересно, а Саша находил эстетику в этих сказках и мирах и делился ею со мной. Это было здорово, волшебно, но больше всего мне хотелось бы услышать от него истории реальные.
* * *
Шло время, я пытался узнать его ещё лучше. Он, действительно, был одним из самых необычных людей, которых я встречал в своей жизни. Он притягивал к себе людей своим природным обаянием, а заметив, сторонился их. Своим колким тоном он отталкивал от себя всех и делал это специально. Знать бы ещё почему? Что за добровольное затворничество?Почти всю оставшуюся весну я пытался найти возможность и поговорить с ним, как выражалась Кристина, по душам. Теперь я отлично знал, что он не бездушный, знал, что ему есть, что рассказать мне. Мне ли? Почему именно мне он что-то должен рассказать? Потому что я делал ему минет, трахался с ним? И что же? Но, с другой стороны, кому ещё ему доверять? Но ведь я и не был ему другом, хоть мы и общались очень много.В последнее время в мыслях часто всплывал тот его бывший парень, с которым они «дружили». Было очень неприятно вспоминать про него, и в какой-то степени даже больно, но при этом, мне было жутко любопытно узнать кто он такой.Я несколько раз пытался заговорить о нём, но все мои попытки пресекались. Я ждал шанса, возможности, настроения, случая. Я уже было отчаялся, как этот самый случай сам нашёл меня. 
* * *
Семнадцатое апреля 2004 года в подозрительно тёплое утро субботы, едва проснувшись, я рванул к телефону, чтобы скорее набрать Сашу. Сегодня мы хотели съездить на «ролевуху»(2).Эта игра открывала сезон ролевых реконструкторских игр, но сама она длилась всего два дня, потому что на улице было ещё достаточно холодно для заездов за город на несколько ночей. Территориально она проходила на одном из полигонов в области, и ехать туда нужно было на автобусе и довольно долго, поэтому мы должны были выйти из дома рано утром, но я проспал. С учётом того, что я еле уговорил Сашку на эту поездку, просыпать мне было просто грешно. У меня не было хороших знакомых среди реконструкторов, которые могли бы взять меня в свой отряд, а абы с кем я ехать тоже не хотел. А вот у Сашки такие знакомые были, и побольше, чем у Лёхи. Я его очень долго уговаривал на поездку, а он сопротивлялся, объясняя нежелание ехать то дорогой (автовокзал, потом полтора часа в автобусе с бабульками, пешком километров пять), то плохой палаткой и холодными ночами, и ещё тем, что там особо нечего делать, раз мы не участники, а просто наблюдатели. Мне же море было по колено, я был согласен мерзнуть, спать хоть на земле у костра, и идти, и ехать сколько угодно. Уговорил, и что же?Я думал, что Саша меня убьёт, за то, что проспал, и честно говоря, удивился, что он не позвонил или не пришёл. И вот, я, растрёпанный и заспанный, стою и набираю его номер.Трубку взяла мама.— Ольга Сергеевна, здравствуйте! Сашу можно?— Здравствуй, Толя. Нет, Саши нет дома, — голос у неё был довольно нервный.— А где он?— Он в милиции... как свидетель, Толь, — я хотел что-то сказать, но так замер с открытым ртом, а мама продолжала, — Друг его умер. Вот расспрашивают, что он знает об этом. Я с ним поехала, но меня не опрашивали, а его всё ещё там держат. Я-то уже дома, — мысли его мамы были в хаосе. — Кто? — меня прошиб холодный пот, вдруг Толстый! — Не Лёша?— Нет, нет. Они с этим мальчиком в детстве дружили. Я не уверена, что вы вообще знакомы. Он из другого города.— А долго Саша там?— Часа четыре...— Л-ладно. Ясно. Спасибо. Как вернётся, попросите позвонить, ладно?— Хорошо, да.Понятно теперь, почему он не разбудил меня...Во мне поселилось странное чувство ожидания какого-то подвоха: если с ним беседуют так долго, то подозревают в причастности? Но он не был причастен, я знаю. И это не сопливые речи на счёт его чести, гуманности и абсолютной невозможности обидеть даже муху. Я уверен в нём из-за наличия алиби — он же всё время был либо со мной, либо в универе. И вообще, что с этим парнем случилось? Просто умер... Ольга Сергеевна не уточнила, не сказала, например «разбился на машине», «убили» да хотя бы «погиб». «Умирают» обычно от болезней, но причем тут Саша? Что ни говори, хоть я и не знал этого парня, всё равно мне стало не по себе, учитывая ещё и то, что Сашу в милиции держали четыре часа. Почему так долго? Какой-то его древний друг из другого города умер, но он-то тут причём? Что он мог знать такого ценного? В голову закрадывались подозрения на счёт наркотиков — «умереть» же можно от передозировки. И что, Саша мог иметь отношение к этому? К наркоте? Саша? Что за глупости! Или мог?Мда... Стресс плюс минимум информации и максимум свободного времени — это пытка. Я ходил из угла в угол, я злился и боялся за него... Время еле тянулось, звонков не было. «Что за херня, вообще, происходит?» — в потолок.Позвонил ему снова. Снова Ольга Сергеевна взяла трубку. Спросил её, не пришёл ли? В трубке была тишина, какие-то шорохи, снова тишина, и вдруг чёткое: «Нет». Я понял... Ольга Сергеевна, как педагог, да, и как просто честный советский человек, врать не умела. Хорошо, я понял правила. Попросил её передать Саше, как тот вернётся, что я поехал на игру один и буду ждать его там, раз уж мы собирались оставаться на полигоне на ночь. «Значит, они мне ещё и врут? Ну, просто отлично! Я тут переживаю как какой-то... как? Блин, да, как мудак! А он дома, оказывается!» — говорил я сам с собой, натягивая джинсы. Я решил пойти к нему сам, раз к телефону не приглашали.Ненавижу, когда мне врут, люто ненавижу! Я прекрасно чувствую чужую ложь, но не злюсь — я просто ЗВЕРЕЮ! Мне НЕОБХОДИМО уличить человека во лжи и сделать так, чтобы ему стало неимоверно стыдно. Я нуждаюсь в этом. Но в данном случае, главной была не месть, а хуже того — обида. Да, мне стало попросту обидно, что мной пренебрегают, и, вдобавок, я всё ещё волновался за Сашу.Я был настолько взволнован, что путь до его дома пролетел незаметно, и опомнился я только тогда, когда оказался возле его двери. Открыл мне наш «узник» собственной персоной. Он состроил жутко недовольную мину и тяжело вздохнул. Я, не здороваясь, протиснулся в дверь, оттолкнув Сашу, скинул кроссовки, по-хозяйски зашёл в его комнату.— У тебя есть только пять минут, чтобы всё мне объяснить, — я встал напротив него, скрестив руки на груди.— Я устал что-то кому-то объяснять. Хватит с меня, — голос был ледяным. Ох, как он был не рад мне! Стоял напротив, лицо будто каменное. Взбесило!— Быстро. Сел. И объяснил. Мне. Какого. Хуя! — Я отчеканил слова со всем спокойствием, которое во мне ещё оставалось.— Да, пошёл ты!Не говоря ни слова, я схватил его за руку и толкнул на диван, Саша не ожидал этого и неловко плюхнулся.— Убирайся отсюда! — Прошипел Саша, глядя на меня снизу вверх.— И не надейся! Я с места не сдвинусь, пока всё мне не расскажешь!— Уходи, — опять тихо и шипя.Я подошёл ближе. Поставил колено левой ноги на диван рядом с Сашей, опёрся правой рукой о спинку, так, чтобы он не мог бы никуда уйти. Я навис над ним, и сверкал глазами. Он сдался. Он смотрел на меня вверх несвойственным ему взглядом: усталым, сломленным и испуганным, глаза его были как-то по-детски, наивно распахнуты. Ох, как же я хотел его! Прямо здесь и сейчас, и плевать, что родители дома. Я был уверен, что сейчас он не сможет отказать мне ни в чём, он просто не справится со мной. Я хотел наброситься на него и грубо отыметь, но, одновременно, я хотел обнять его, приласкать и успокоить. Я пожалел, что начал с крика. Успокоившись, я больше не повышал голоса, я говорил тихо, и тон мой был настолько ласковым, насколько это было возможным для моего состояния.— Нет, я не уйду от тебя никуда. Что случилось, скажи мне?— Малыш, прошу тебя. Я не хочу в это вплетать тебя.— Ты ведь знаешь, что я не оставлю тебя в покое, да? — я сел рядом.— Малыш, это не касается тебя. Не вмешивайся, ладно? — посмотрел на моё, ставшее решительным лицо, — Пожалуйста, Тель, нам надо на некоторое время перестать общаться.— Что? Это ещё почему?! — Потому что в мою личную жизнь могут лезть некоторые люди с лишними вопросами.— Ты... ты, что, меня ментами пугаешь? Не выйдет! Не боюсь я никого и скрывать мне нечего. — Нечего? То есть, нашу с тобой... связь, ты тоже готов выставить на всеобщее обозрение? Родителям рассказать, чтобы в школе все узнали, друзья твои?— Причём тут какая-то «связь»? Для всех мы с тобой просто друзья и всё, — до чего же гадкое слово «Связь»! Тонкая прядка волос выбилась из его причёски и повисла, слегка касаясь носа и щеки. Я протянул руку, чтобы заправить её за ухо, но Саша не дал мне прикоснуться к себе, грубо перехватив мою руку. Я жалобно посмотрел в его глаза. — Саша, позволь мне...— Тель, слушай, я очень устал, и мне надо побыть одному. Дай мне отдохнуть, пожалуйста, — он положил мою руку на моё же колено, — давай хотя бы некоторое время не будем видеться? Хотя бы неделю, а?— Я не хочу...— Я знаю, но мне это нужно. Нужно, понимаешь?— Не понимаю. Саша, скажи, почему! Тогда, может быть, я пойму.— Я не могу тебе ничего рассказать. Это неважно даже. Просто дай побыть одному.Он говорил все эти ужасные слова таким тоном, что мне снова стало его жалко. Мне очень захотелось помочь ему, но как? Как можно помочь тому, кто просит оставить тебя в покое? Оставить в покое, конечно. Но это было НЕВЕРОЯТНО трудно! Я привык к нему, привык к его присутствию, как же мне теперь быть без него?— Саш, скажи только, это касается каких-нибудь наркотиков?— Каких ещё наркотиков, не сходи с ума?! — он так удивился, что я почувствовал себя полным дураком и паникёром.— Точно?— Конечно!Мы смотрели друг на друга и молчали. Я пытался отыскать в его глазах хотя бы частичку той правды, которую он от меня скрывал, но ничего не нашёл. — Саш, если это нужно ТЕБЕ, то хорошо. Но если ты думаешь, что меня пугают...— Мне нужно! Мне!— Хорошо, — я встал с дивана, — Хорошо, — мне очень хотелось обнять его. Я попытался это сделать, но он отстранился. Мы вышли в пустую прихожую. Надевая обувь, я думал, что то, что происходит со мной — это какой-то нелепый глупый сон. Да что же с ним случилось такое?— Ты же понимаешь, что всё это время я буду с ума сходить от беспокойства? — шёпотом, чтобы никто не услышал.— Да. — Ты ведь... позвонишь мне, когда закончится... когда пройдёт неделя?— Да.— Пока.— Пока. Он закрыл за мной дверь. Я стоял в холоде лестничной клетки его подъезда и слушал непривычное из-за долгой зимней тишины, пение птиц. Я боролся с сильнейшим желанием упасть на колени и просить у него прощения неизвестно за что. Первое желание поборол, но появились новые: выбить дверь и ворваться обратно в квартиру; уйти и больше не возвращаться; позвонить Кристине; зарыдать от досады; вытрясти правду из его мамы, но я подавил все. Пошёл домой. Случай. Да, этот и был тот самый случай, который нашёл меня — неделя одиночества и волнения, тревоги и неизвестности. Да, наш с ним разговор должен был произойти только через эту неделю, но я должен был рассказать о его предпосылках.____________________(1) Сайлент Хилл — вымышленный покинутый город из вселенной серии игр Silent Hill. Сгоревший город, покрытый пеплом и плотным густым туманом. (2) «Ролевуха» — имеется в виду ролевая игра по реконструкции исторических событий.
Глава 27. Его Первый
Что я делал всю ту неделю? Спал, психовал, сомневался, что Саша вообще когда-нибудь позвонит. Неделя прошла. И ничего. А я не решался позвонить ему сам.И вот, уже больше, больше недели прошло, а он не появлялся!Каждый день и каждую ночь я не находил себе места. Он тысячу раз снился мне, и в этих снах чего только не происходило! Они были и хорошими, где мы снова были вместе. Были и плохими, где я, не выдержав, звонил ему, а он говорил, что я ему не нужен. Наверное, поэтому я и боялся ему звонить сам — вдруг плохие сны вещие? А ещё это слово, которым он назвал наши отношения — «Связь». Оно как игла, прошивало мои внутренности — протыкало и перетягивало то, что было живым и способным болеть. Связь...Каждые сутки тянулись месяцами. Было темно и пусто, несмотря на то, что за окном солнце разбрасывалось светом и теплом. Мне было наплевать на эту весну, на её солнце, на птиц, на зелень и сирень. Я почти не выходил из дома, почти ни с кем не общался. Не отвечал на телефон, когда видел, что номер не «тот самый». Я бегом мчался к нему, когда слышал знакомую мелодию, смотрел на номер звонившего, разворачивался и возвращался обратно, чтобы снова сесть на кресло, или стул, или кровать и продолжить гипнотизировать взглядом обои или потолок. Дурацкая неделя. Пустая ноющая неделя. Семь дней оглушающей тишины. Восемь дней. Девять. Десять.«Почему ты не звонишь? Ты же обещал мне! Ты же говорил, так почему не держишь слово?», — какой-то почти знакомый, как будто не мой шёпот тревожил тёплый ночной воздух. Одиннадцать...Снова утро, снова рисунок обоев. День: кот, стол, кровать, обои. Вечер: обои, ярость, подушка. Влажная. Успокоился. Апатия. Кот. Звонок в дверь.Звонок?Я встал с кровати и медленно поплёлся открывать. Желания видеть кого-либо не было, веры в то, что этот «кто-либо» окажется «тем самым», тоже. Остановившись по пути, чуть было не повернул обратно, но звонивший был слишком настойчив. «Быть может, у соседей что-то случилось, а я не отреагирую. Неправильно это, надо открывать», — проворчал воздуху.Апатия.Я открыл дверь и впал в ступор. — Ты? — почему-то я почувствовал страх. Я показался себе каким-то ничтожным под тем самым, серым, нейтральным взглядом. — Можно? — произнесено на выдохе. А я уже забыл, как красиво звучит этот голос. — Конечно, заходи.Впустил Сашу. Не дожидаясь пока он разденется, я побрёл в свою комнату. Скорее просто по привычке, чем целенаправленно. Поймал себя на мысли, что ничего не чувствую, кроме волнения. А ещё, что дома бардак, но мне всё равно.Сел на кровать. Через несколько секунд в комнату вошёл Саша. Он остановился и посмотрел на меня в упор, прямо в глаза, молчал. Несколько минут тишины, только птицы за окном чирикали. Они раздражали. Шторы были задёрнуты — в комнате темно и прохладно.— Саш... — ничего я не хотел говорить, это ради того, чтобы встряхнуть застывший воздух.Он быстро подошёл к кровати. Сел на пол. На колени. Передо мной. Положил руки мне на талию. Носом уткнулся в живот... И тут меня пробило! Сердце вдруг забилось где-то в горле, руки задрожали, в глазах стало мутно и защипало нос. Безуспешно стараясь сглотнуть комок в горле, я пытался дышать глубже и ровнее, но не очень-то получалось это сделать. Я положил одну руку на его голову, а второй стянул резинку с хвоста. Раскидал его волосы по плечам и спине, начал гладить, перебирать их. Сашкин запах тут же наполнил мою комнату. После нашего первого раза, этот запах, смешанный с запахом крема для рук, преследовал меня в течение нескольких дней. Он дико бесил. До истерики. Он был везде: в воздухе, в воде, в еде, в зубной пасте. Как спайс в Дюне, который всюду на Аракисе, в самой планете и в её жителях, так же и Сашиным запахом была пропитана сама Земля и всё на ней.Я был выведен из себя этим наваждением, я злился, я умолял, чтобы он перестал преследовать меня и напоминать о том, что было. Но, даже когда я затыкал нос, он не исчезал. Тогда мне казалось, что если я разгрызу кожу на запястьях, пойдёт кровь, и я слижу её, то вкус моей собственной крови будет таким же, как запах Сашиных волос и этого мерзкого крема. Но сейчас я был счастлив ощущать его. Сейчас я понял, что очень тосковал по нему. Не скучал — тосковал.Сидя на кровати, негнущимися пальцами гладя его по голове, я не успевал ничего понять, успевал только чувствовать. Саша молчал, а я слушал его, почему-то сбившееся, дыхание. Мне было больно и тепло. — Ты мне всё расскажешь, — не вопрос, не просьба, а утверждение. — Как скажешь, — шёпотом.— Почему так долго?— Прости, — а теперь голосом. Он звучал глухо. — Почему?— Не знаю. — Говори.— Спрашивай.— Что случилось с другом? — если на самый главный вопрос он не смог ответить, то я начну с самого начала.— Он покончил с собой и упомянул меня, — я впал ступор.Чуть не рассмеялся — что за бред? Саша свихнулся? Какое..? — Саш, с тобой всё нормально? Какое самоубийство, ты о чём?— Я серьёзно, Тель.— Ладно, а кто он и что написал? — я до сих пор не верил.— Отгадай.— Саша, сейчас не время для загадок.— Прости. Мне трудно об этом... Это тот самый парень, с которым у меня... был секс, — и как же от этих его слов мне стало гадко! Но вот теперь я поверил ему. Не знаю почему, ведь аргументов-то ноль, но поверил. — И только не говори, что он это из-за тебя! Он и не сказал. Он молчал. Минут пять, и если бы не я, он и не заговорил бы.— Саша, ну, взрослый же человек, что за глупости?— Ему пятнадцать, Тель. Было пятнадцать.— Погоди, как пятнадцать? Сколько же ему было лет, когда вы с ним..?— Ему было тринадцать лет, а мне шестнадцать.— Тринадцать лет? Саша! Тринадцать! Как можно с тринадцатилетним? Это ребенок! Ты чего? Как ты мог вообще? Как..?— Не ори на меня, — он резко встал. Да, я был неправ, но я был в шоке! Тринадцать лет! Мне казалось, что это ничтожно мало. Что это ребенок совсем. И я ревновал к нему, дурак! Хотя, почему дурак, ведь что-то у них было. Да, я думал, что «тот парень» будет как Саша, такой же «невъебенный», а он оказался ребёнком. Хотя, я же не видел его никогда и никогда не говорил с ним. Разными люди бывают, мне ли сомневаться в этом? Мне ли не знать, что возраст в годах это всего лишь цифры? Сколько в мире существует взрослых детей, сколько детей-стариков. Физически ребенок? Но есть же акселераты...— Прости... Но я же ничего не знаю. Расскажи мне всё. Вообще всё. Я знаю, что тебе будет больно, но я должен всё знать.— Не хочу. Это моё личное.Я всё ещё сидел на кровати, а он стоял возле двери, повернувшись ко мне спиной. — Одиннадцать дней, Саш! Одиннадцать! Не семь, как ты обещал. Я ИМЕЮ право знать, — на самом деле, конечно, не имел. Я использовал этот недоаргумент, чтобы был хоть какой-то шанс вытянуть правду.Поднявшись с кровати, я обошёл его, встал напротив, приблизился. Коснулся его лба своим, а он даже не пошевелился. Я осторожно поцеловал его в закушенные губы. Он вздрогнул, как будто очнулся, посмотрел немного удивлённо. — Бриться надо, хотя бы иногда, — пробурчал он.— Прости, я не ждал тебя, — я улыбнулся. Мне показалось забавным, что я уколол его (было бы чем), — расскажи мне.— Что именно ты хочешь узнать?— Всё. С самого начала. — Не отстанешь?— Нет, конечно, — улыбаюсь.— Ладно, — тяжёлый вздох. Я взял его за руку и потянул в сторону кровати. Мы сели рядом. Он посмотрел в моё лицо, рывком забрался на кровать с ногами и потянул меня за собой. Перебрался в дальний угол, уселся, спиной опираясь на стену, а я, конечно же, сразу оказался у него под боком. Приобнял его, а он взял мою руку в свою и начал теребить двумя пальцами мой указательный.— Мы знакомы с детства. Общались когда приезжали к бабушкам на лето. И вот там... — и замолчал.— Что за «там»? Подробнее.— Ох... «там» — это что-то вроде деревни. Я каждое лето туда ездил, когда был мелким, Антон тоже. До того, как он начал приставать ко мне, мы были знакомы уже года три, не меньше. Когда были там, общались много, ведь кроме нас, там не было детей. Пацанские игры, ты понимаешь, о чём я. — Ну.— Ну, вот, когда мне было шестнадцать лет, а Тохе тринадцать всё и началось. Сначала я подумал, что просто застал у него этот период, когда хочется всё и вся — он ко мне с поцелуями полез.— Саш, подробнее, — мне было очень неприятно слушать это, но я интуитивно чувствовал, что должен знать подробности. — Да, блин, Тель! — я сердито смотрел на него, — ой, ладно, ладно! Не отстанешь ведь, — он опять тяжело вздохнул. — Мы пошли с ним на речку купаться. Было утро, и там никого кроме нас не было. Начали беситься в воде, ну, ты знаешь: бултыхаться, нырять и прочее. Он начал «топить» меня, а я, ясное дело, отбрыкиваюсь. Доотбрыкивался. Почувствовал, что он меня обнял, но это ладно — мы, где только друг друга не щупали, и как только не залезали друг на друга, когда так бесились. Но вдруг я понял, что он хочет меня поцеловать. Дал в челюсть, оттолкнул. Удивился ещё тому, что у него стоял. Но я не принял это всерьёз, ведь помнил, как сам не так давно такой же озабоченный бегал. А он на меня даже не обиделся, кстати.На некоторое время я охладил его пыл, но через месяц из Москвы приехал брат со своей девушкой. Мы все вчетвером пошли на рыбалку с палатками на другую реку, потому что в нашей была только мелкая рыба. Андрей взял им с девушкой на двоих одну палатку, а нам с Тохой мы разыскали другую. И вот, ночью, я уже почти сплю, как Тоха подобрался ко мне ближе и снова попытался поцеловать. Я его опять оттолкнул, а он мне в любви признался, прямо в лоб. Типа уже полгода обо мне думает, никак не может выкинуть меня из головы. Я ещё удивился, как так полгода? Но не суть. Вот так всё и началось, или тебе ЕЩЁ подробнее нужно? — последнее было сказано с сарказмом.— Давай ещё, — мне очень хотелось понять, что тогда двигало Сашей. Почему он сначала оттолкнул его, а потом согласился попробовать? Он ведь до этого уже убедился в том, что парни ему тоже нравятся. Что же тогда помешало?— Позы уточнять для тебя?— Ох, шутник. Расскажи, как и почему ты согласился. — Согласился, потому что самому было любопытно. — То есть, он тебе признаётся в любви, и ты сразу таешь и набрасываешься на него?— Нет, конечно! Я ему сказал, что у него это временно и скоро пройдёт. Но, конечно же, мои слова его не убедили. Честно говоря, я действительно не верил ему, но решил, что если так уж хочется, пусть балуется. К тому же, мне самому было интересно как это — с парнем. Так ему и сказал, что целовать его не собираюсь, и если хочет, пусть целует сам. И всё в наших отношениях именно так и было. Всегда. — То есть, ты просто позволял и всё? Саш, а почему так?— Да, позволял и всё, сам никогда ничего не делал. А почему? Не знаю, наверное, потому что таким образом мне было проще тогда мириться с этой своей «странностью». Хотя я бы не сказал, что в шестнадцать сильно переживал по этому поводу.— То есть? — Ну, а чего мне переживать? Если мне парни нравятся, это же не значит, что перестали нравиться девушки. К тому же, у меня тогда была девушка. — Ясно... а с Антоном что было дальше?— С ним... ну, а что с ним? Всё продолжалось. Дошло до секса. — То есть, ты даже сверху не был? В смысле, ты просто лежал и всё, а прыгал на тебе он? — я уточнил сразу. Боюсь, что после настолько категоричного отказа от минета, если бы я вслух предположил, что он может быть пассивом, он меня убил бы.— Малыш, зачем тебе такие подробности?— На этот раз просто любопытно и всё. Отвечай.— Если тебя интересует, трахал ли я его, отвечу — да, трахал. Но начинал всегда он. Следующим летом я приехал только на неделю и то в конце, — лихо он тему поменял!— Его избегал?— Нет, я ездил к брату на два месяца. Когда вернулся сюда, ехать к бабушке не планировал, но она настаивала, поэтому на неделю выбрался. Он мне чуть ли не скандал закатил. Говорил, что всё ещё любит меня, что весь год ждал, и орал «как я мог так жестоко с ним поступить»?Саша снова тяжело вздохнул. Да, знаю, что ему действительно, было очень неприятно об этом рассказывать. Я был благодарен ему за это — терпит, но говорит.— Ты жалеешь, что так поступил тогда?— Нет. О чём жалеть? Он навязывал себя мне, а я ни о чём его не просил, он сам пытался сделать меня ему обязанным. Но жалко его мне было, да. Поэтому я дал ему свой адрес, чтобы он мог писать мне. А вот об этом я сейчас жалею. Надо было рубить на корню, дурак я. — История не имеет сослагательного наклонения, — я погладил его по щеке, — а дальше что было?— Дальше, он мне писал, я ему отвечал. Первое время часто, а потом стал отвечать реже, потому что у меня началась подготовка в универ. Родители наняли репетиторов, и свободного времени оставалось мало.— Не так уж много времени нужно, чтобы ответить на письмо.— Ну, это как сказать, Тель. Я же не буду только учиться и отвечать ему на письма. Друзья как же? Те же девушки... К тому же, я не знал, что ему писать. Почти все его письма состояли из признаний в любви и рассказов о том, как он по мне скучает, как и в какой позе хотел бы сексом заниматься. Ну, что я ему на это отвечу? А потом мы ещё зимой снова встретились у бабки. Я на новый год опять с братом туда приехал. — И?— Что «и»? Всё по-прежнему. Вариантов занятий у нас было не так и много. Он достал меня со своими признаниями, но на жалость давил умело. Из-за жалости я продолжал с ним общаться. Ну, и из-за секса, может быть, тоже... — И долго вы так общались?— Да, долго. Потом он начал сам сюда приезжать, просто на выходные. Оставался у нас же. Он стал ещё более настойчивым и навязчивым. Я очень уставал от него, Тель, и решил закончить, наконец, всё это. Поговорил с ним спокойно, постарался всё объяснить. — И что он?— А он... Ревел. — Бедный.— Да, бедный, но что я мог сделать? Он бы мне вообще жизни не дал! Он говорил о том, что когда закончит школу, переедет сюда, поступит здесь в универ, и мы с ним будем жить счастливо и умрём в один день. А то, что у меня были другие планы на МОЮ жизнь, его не интересовало как будто.— Ты ему сказал, что у тебя есть девушка?— Да, сказал, но не тогда. Это было уже не зимой, а летом, когда мне было семнадцать. На следующий год от начала этих отношений.— И?— Спросил, люблю ли её. — И?— Я сказал, что люблю.— И?!— Да, хватит уже! Что «и»? Хочешь знать, как он отреагировал? Плохо он отреагировал! Плохо! Не хочу я это вспоминать!— Ладно, а дальше?— А дальше уже этот прошлый год, — мне стало ещё интереснее.— Ай! Палец сломаешь, Саш!— Извини, — он отпустил мою руку. В последние несколько минут он ТАК крутил мой палец, что мне стало действительно больно, я побоялся, что он не то чтобы сломает, но может вывихнуть мне его.— Потом что?— Он знал мой имейл. Писал мне, несмотря на то, что я отказался дальше продолжать отношения. — Он снова как бы поставил точку в своём повествовании.У меня возникло ощущение, что проклятые птицы перестали щебетать, прислушавшись к его рассказу. Солнце уже давно зашло за мой дом, и в комнате постепенно становилось всё темнее и темнее. Плотные шторы не пропускали весь свет вовнутрь, и я ждал, что скоро станет настолько темно, что я не смогу исследовать глазами его красивое усталое лицо — это было одним из тех занятий, которыми я мог бы заниматься вечно. Я очень любил разглядывать каждую его черту, примечать все морщинки, родинки, пятнышки и даже волоски. Казалось, что узнай я их все, и Саша станет ещё ближе ко мне, ещё больше моим.Мне жутко надоело вытягивать из него каждую фразу, но я не мог удовлетвориться тем, что уже услышал. Мне всё ещё казалось полным абсурдным самоубийство из-за неразделённой любви, пусть даже к нему. Я всё ещё не мог смириться с этим.На кровать запрыгнул кот и начал о нас тереться. Саша отогнал его, и положил свою голову мне на плечо. Впервые в жизни он хотел получить ПОДДЕРЖКУ от меня. Молча просил о помощи. Я попытался предположить, что чувствовал бы, находясь на его месте, но так и не понял его состояния. Не хотел его мучить, но мне было жизненно необходимо узнать всё.— А как дошло до самоубийства?— Он достал меня настолько, что я настроил почтовый клиент так, чтобы все его письма отправлялись в СПАМ. Но иногда доставал их из папки, читал и отвечал. Такое было, но совсем редко. Он приезжал недавно, но я даже дверь ему не открыл.— Правда? Когда?— Первого сентября.— Ааа... Так ты поэтому был такой злой тогда?— Когда? Я был злой? Не помню уже, — улыбнулся одними губами. А я помню, он был, точно был.— И что он сделал, Саш? Что он написал?— Тель, у него была ужасная смерть. Я всё это время думал, зачем он так-то? Говорил с его родителями.Он замолчал. Молчал долго, а я перестал его торопить. Саша действительно сожалел — это ясно ощущалось по его тону и отчаянному нежеланию говорить. Я же испытал за последние несколько часов такое множество совершенно разных, противоречивых эмоций, что не смог определить, что сейчас чувствовал. Одно скажу, мне было хорошо от того, что он рядом. И всё. Грустно, но хорошо.— Тель, скажу, что смогу, ладно? Хотя бы сейчас не тяни из меня ничего, хорошо?— Конечно.— Он бросил школу, ушёл из десятого класса и переехал сюда зимой. Жил здесь у знакомых его родителей. Хотел встретиться со мной, но я не знал об этом, потому что не читал его последних писем... а в них он мне угрожал, что сделает с собой «что-нибудь», если я с ним не поговорю. В них же он назначал встречи. Но сам понимаешь, я не приходил, я этих писем даже не видел... А последнее не то, чтобы было прощальным, нет, настроение не то. В нём было слишком много злости и обвинений, и не слова о прощании, как будто он просто хочет наказать меня, проучить своим поступком. Он написал, что выпьет уксус... и выпил. Птицы не пели. Солнце окончательно скрылось, забрав с собой свои последние лучи. Я смотрел на чёрный прямоугольник открытки от Маши, которая висела на стене, заткнутая за раму картины с мрачным лесом. — Родители рассказали, что мучился он два дня... Умирал долго... Он выпил его днём, когда дома никого не было, поэтому ему не смогли оказать нормальную помощь вовремя. В больнице ему сделали промывание, но уксус уже успел разъесть внутренние органы. Первое время он ещё мог говорить нормально, сказал, что сожалеет, что не хотел умирать, а хотел просто испугать меня. «Сашу», вернее... Звал меня, а они не поняли, что за Саша... Поняли потом.Он продолжал сидеть, положив голову мне на плечо. Я ощутил, что-то влажное на плече. Было тихо. Саша молча, скупо, без всхлипов плакал. Я обнимал его так крепко, как только мог, и часто целовал в висок. На нём была надета моя любимая белая мягкая кофта. Он продолжал вкусно пахнуть собой. «Что знают об этом его родители? Что спрашивали об этом менты? Хочу прочитать эти письма», — переплетаясь, звучало какофонией в голове.Саша успокоился, сполз ниже и положил голову на мой живот. Ощущая приятную тяжесть и гладя её, я почувствовал, что засыпаю. — Саша, ты не бойся. Я никогда. так. не поступлю, — ударило шёпотом по чёрной вязкой тишине.Кот снова запрыгнул на кровать, лёг мне на ноги и замурлыкал.
Глава 28. Наш маленький Рай
Я не знал, какими были его отношения с родителями после произошедшего. Я не задавал ему этих вопросов, потому что боялся задеть его, ведь, наверняка, они должны были узнать о нём это. Что мне было известно о его семье — это только то, что недавно приезжал брат. И всё на этом.Он практически жил у меня. Редко появлялся дома, редко говорил с мамой по телефону, а когда говорил с ней, я слышал краем уха, что он спрашивал её про отца. Я не лез с расспросами.Нам приходилось готовить, ведь Саша не мог удовлетвориться поеданием одной лишь, хоть и очень вкусной, но порядком надоевшей, яичницы с помидорами и сосисками. Лично мне было всё равно, но раз такая проблема встала, надо было её решать. Что ещё я умел готовить, кроме полуфабрикатов? Варить макароны и жарить картошку. Саша готовил ещё хуже, чем я, и знал меньше, так что приходилось этим всем и питаться. Я был не против, а готовить вместе — это прикольно! Во время возни на кухне Саша часто рассказывал мне о том, как его брат жил в общежитии. Когда брат учился на первых курсах, времена были совсем голодные, даже в их семье, так что высылали они ему совсем мало. Его друзья по общаге тоже почти не получали от родных денег, но нередко получали посылки с едой. И это были не только домашние заготовки, типа варений и солений, это были и сырые картошка, помидоры, мясо. Саша говорил, что его брат не рассказывал маме подробностей его ГОЛОДНОЙ жизни, но Саше сообщал многое. Он рассказывал как, получив посылку, люди делились этой едой не только с теми, кто жил с ними в комнатах, но и с другими людьми — с теми, кто жил на этаже, друзьями с других этажей, даже их гостями! Удивительно! Всё это было для меня диким и непонятным, а для Саши нормальным и очевидным. Наверное, в те времена, всё и вправду было очень непросто, и, наверное, поэтому мои родители настолько остервенело работали — чтобы я всегда был сыт и одет и чтобы не знал нужды. Они любили меня, я знал это, и знаю до сих пор. Другое дело в том, что я не понимаю их любви, но она точно есть и она сильна.Когда Сашкин брат приезжал в последний раз, а это было недавно, он подарил ему мобильный телефон, и довольно крутой, кстати. Этим телефоном брат пользовался сам, но недавно он перешел работать в «Нокию», так что там ему выдали новый, корпоративный, а этот брат отдал Саше.Это был «Alcatel One Touch 735» с камерой! В нём была прикольная функция, которая называлась «Композитор мелодий». С её помощью, можно было написать по нотам совершенно любую мелодию или звук. Саша знал ноты, он выучил их на уроках игры на гитаре, и часто перед сном, когда мы с ним валялись в кровати, он брал этот телефон и набивал разные песни и мелодии, а потом мы прослушивали то, что у него получилось. Жаль, конечно, что по нотам он знал лишь то, что сам когда-то учил и играл, а это далеко не всё из того, что я люблю, но всё равно это было очень весело. На моей акустике он играл мне не дворовые песни, а разные гитарные пьески. Поначалу мне было совершенно непонятно, как так получилось, что он, хорошо играя на гитаре, знал всего пару всем известных песен? Да, даже я знал песен гораздо больше, а играл, честно признаться, тяп-ляп! Всё оказалось просто — он считал недостойным учить то, «что знали какие-то гопники», сразу уточнив, что это не относится ко мне. А вот уметь играть на гитаре профессионально под силу не каждому, так что эту науку он и постигал. Так и есть — при том, что он помнил всего какую-то пару — тройку песен, пьес он помнил десятки, а сколько же он тогда знал их?! Но не было под рукой его папки с нотами, так что довольствовались теми пятью — пятнадцатью, что он смог вспомнить без неё.И вот тогда я понял, зачем он оставлял длинные ногти на правой руке. Которые, к слову, мне лично немного мешали по ночам (он — правша). Иногда. Требовалось вмешательство пальцев. Иногда, но не всегда. Так вот, они были ему нужны, для того чтобы творить все эти выкрутасы со струнами правой рукой. Для обычных песен можно знать только бой, а ради этого ногти отращивать точно не будешь. Но для апояндо, тирандо и целой уймы приёмов игры ногти необходимы, иначе звучать будешь тихо, да и контролировать струны трудно. Классическая гитара — это настоящая наука. Если верить поговорке «смех продлевает жизнь», то как-то раз благодаря его ногтям, я продлил себе жизнь на пару лет. А дело было так.Мы никогда не мылись вместе, только по-отдельности, и как-то раз, выйдя из ванной, я зашёл на кухню, где Саша с котом ждали меня. Картина, которую я узрел, заставила меня, согнувшись от хохота «стечь» по косяку двери на пол. Это было в самом начале этих наших «совместных» времен, когда Сашка впервые вымыл голову у меня, а после этого, спросил дверь, за которой мылся уже я, можно ли взять мамин ободок для волос, попользоваться. Дверь молча удивилась, но ответила моим голосом утвердительно.И вот, закончив водные процедуры, я захожу на кухню. Вижу кота, сидящего у Саши на коленях, а сам Саша, одев на голову мамин старомодный широкий ободок, сидит, пилит маминой же пилкой ногти на правой руке! Я до сих пор помню эту картину. Мне до сих пор смешно над этими бабскими взмахами пилкой и сосредоточенным, немного надменным выражением лица, которые имели место быть, пока он не увидел вошедшего меня. Я не засмеялся, я заржал. Свалился на колени, начал колотить пол и материться. Саша тогда сильно обиделся на меня за это, даже злобно скинул ободок на пол. Потом помирились, конечно. Первое время, Саша был не то чтобы грустным, а невеселым, но зато и не убивался. Часто был молчаливым и задумчивым и начал отходить только через неделю. Ему было хорошо со мной. И не надо было ничего говорить, я и так это видел.А ещё он полюбил лежать на мне, положив голову на колени или живот. Не знаю, откуда он взял эту привычку, но если я сидел, скажем, на диване в зале, он всегда ложился рядом и клал голову мне на колени. Если я тоже лежал, Сашка, растянувшись рядом, устраивал голову на этот раз на моём животе. Он устраивался с максимальным для себя комфортом, складывал руки и ноги на меня, а я неизменно ворча на него за то, что он тяжёлый, а мне неудобно, расплетал его волосы и творил с ними, что хотел.Привычно заплетая корявую косичку, как-то раз я услышал от него объяснения, на кой черт ему понадобился мамин ободок. Оказывается, когда волосы были мокрыми, он никогда не убирал их в хвост, а ходил в ободке, пока те полностью не высохнут, «чтобы они не сохли криво». Да, и вообще, «раз уж я требую снимать резинку, должен терпеть ободок, иначе волосы лезут в глаза, а это неудобно, или он подстрижёт их». Разумеется, я навсегда простил ему все ободки этого мира вместе взятые.Иногда он наглел, он раздвигал мои ноги, ложился на меня сверху, на мою грудь спиной. В первый раз, обалдев от такой наглости, я собирался треснуть ему со всей дури, но передумал. Это было здорово и совсем не тяжело. Он лежал так, смотрел какой-нибудь фильм и пил пиво. Гипотетически, я тоже должен был пить пиво и смотреть фильм, но... Какой, нафиг, фильм? Какое, нафиг, пиво? Я обнимал его, положив руки сверху, просил подняться повыше, чтобы наши лица были почти на одном уровне, и прижимался своей щекой к его. Этому меня научила моя мама. Я помню, когда был совсем маленьким, она ложилась рядом со мной, обнимала, прижималась щёчкой и целовала краешком губ. Я в шутку ворчал и сопротивлялся, а она смеялась и продолжала целовать меня. Так мы смотрели вместе фильмы, тогда я был совсем ребенком. А сейчас я повторял почти тоже самое, но с ним. И какой тогда мне был нужен фильм? Какое пиво?А ещё в этой позе было удобно «нажевывать» ему ухо. Тогда Саша замирал ненадолго, а когда я заканчивал, он неизменно повторял: «А чё так мало? Ещё хочу. Теля, ещё давай!» шутливым детским тоном. Таким был наш быт. Таким был наш рай. Я был готов терпеть сколько угодно трудностей и лишений, лишь бы потом вернуться туда же к нему.
* * *
Это было 9 мая. Праздник. Я никогда не испытывал страсти к салютам, но в этот раз мы пошли на него. Нам просто было нечего делать, ибо у меня дома не было «Мора», была стыренная у Эда «PlayStation 2», но игры уже надоели, а по телеку ничего интересного не показывали. И мои, и его друзья собирались отмечать этот праздник, искренне делая вид, что все патриоты. Но мы, не сговариваясь, решили, что сегодня нам не стоит идти куда-то и отмечать что-то вместе, хотя бы в целях конспирации. А насчёт того, чтобы пойти по-отдельности... я просто не хотел и всё. Не знаю, как Саша, но я просто не хотел идти куда-либо без него. А Саша «раздельный» вариант даже не предложил.Мы поехали на главную площадь города. Потолкались в транспорте с кучей народа, и там же поймали приподнятое настроение праздника. У маленького города есть большой и неоспоримый плюс — люди здесь более открытые. Они могут быть и злыми, разумеется, но они не так замкнуты, как в больших, переполненных городах. Сегодня наши «земляки» были весёлыми. Да, и мы тоже.Площадь была забита под завязку. Мы стояли возле фонтана, подняв головы вверх, и смотрели на разноцветные всполохи салюта. Саша встал чуть позади меня, и, видимо, когда поймал момент, протянул руку вперёд и провёл ею по моим пальцам. Этот жест был переполнен теплотой и какой-то интимной нежностью.Я счастливо улыбнулся. Обернулся назад к нему, он тоже широко и искренне улыбался мне. Так мы пропустили конец этого салюта. Просто стоя и улыбаясь друг другу, как какие-то дураки.Его родителей сегодня не было дома, они уехали отмечать праздник к родственникам в другой город. Сашина мама очень хотела увидеть сына, но он отказывался приходить домой, так что мама попросила его хотя бы в её отсутствие переночевать дома. Это её пожелание Саша высказал мне сегодня утром, после разговора с ней. Мне было непонятно в чем здесь прикол, но если хочет, хорошо. Пусть.Когда мы возвращались обратно с площади, то проходили мимо подъезда Толстого. Я поднял голову вверх, посмотрел в его окно. Свет горел. — Саш, пойдем к Лехе зайдем?Интуиция мне подсказала, что Крися тоже будет там, а я очень хотел увидеть её, ведь столько времени мы даже не разговаривали. Разумеется, я думал о ней, но Саша занимал всё моё время, и я... Я понял её. Я понял, почему она, при наличии свободного времени, не тратила его на меня. Когда ты рядом с таким... особенным, важным для тебя человеком, все остальные уходят на второй план. Этот человек становится для тебя всем, и живешь ты только им. Так и Крися с Лешей. Он всё для неё. Сейчас мне стало стыдно, за то, что я имел наглость включать логику при разговорах с ней о её чувствах и их отношениях. Честно признаться, подумал над тем, чтобы извиниться перед ней за это, может быть даже сейчас, раз мы здесь.Я знал, что всем нашим Психушкинским друзьям от любого праздника важен в первую очередь повод собраться, чем смысл самого праздника. Короче, они всегда отмечали не только «нормальные» праздники, но и День Победы. Я думал, Толстый с Крисей собирали компанию у себя, но нет. Когда мы пришли, они были только вдвоем. Похоже, опять ссорились, судя по раздраженному Крисининому «Кто?» из-за двери. Как ни странно, нам были рады. Судя по всему, мы действительно помешали их ссоре, и они благоразумно не стали продолжать при нас. В целом, остаток ночи мы провели очень даже весело, и если были новости, то хорошие, за исключением одной новости о Психушке. Должен сделать небольшое отступление.В нашем городе, как и во всей стране, несколько лет назад многие неформалы начали поголовно переквалифицироваться в скинхедов. Скинов, проще говоря. Откуда эта мода пошла, мне не известно, но за считанные месяцы скинами наполнилось полгорода. И вдруг всех стали сильно беспокоить иностранцы, коих у нас в городе было очень мало, да и те осевшие.Так как тех, кого стоило бы ненавидеть и на кого стоило бы обрушивать свой праведный гнев, было мало, скины придумали себе новых врагов. Их начали бесить панки. И, ясное дело, те начали огребать от них по полной, и сами панки постепенно начали превращаться в скинов. Удивляло тогда и удивляет до сих пор то, что скины не чурались бывших панков в своих рядах, а тех, кто мог действительно серьёзно относиться к «панковским идеям», если такие были, скины люто ненавидели и забивали до полусмерти. Почему же скины были способны считать своими братьями панков-предателей, бывших «мразей, недостойных носить имя Русского Человека» и трусов, которые пренебрегли своими принципами, чтобы не получить по роже?Меня бесила эта ситуация. Хоть я знал далеко не одного скина, адекватного ответа мне дать не смогли.Из-за нашествия бритоголовых разваливались тусовки. Происходило это всегда примерно по одному сценарию: появлялись на тусовке пара скинов, они сначала колотили панков (их бывших друзей, между прочим); панки плевали на свои принципы, в лучшем случае бросали свою «идеологию», но чаще всего приходили на следующий день лысыми и в бомберах (1). Когда панки на тусовке заканчивались, их участь постигала других ребят, тех, кто послабее будет. Эти слабые так же точно приходили на следующий день не в любимой футболке «Ария», например, а лысыми, в бомбере и берцах (2).Таким вот образом тусовки людей с разными интересами превращались в тусовки скинов.Меня бесила трусость прогибающихся под них, дурацкая «идеология» псевдонацей (3) и ненависть в отношении обрусевших иностранцев. Это была не ненависть к преступникам или нелегалам, а к нормальным людям, многие из которых живут здесь ещё со времен Советского Союза!Все мы гордились тем, что Психушку такая участь обходила стороной, и мы оставались теми, кем являлись, да, ещё и в количественном параметре увеличивались, ведь верные себе товарищи с других оскиненных тусовок приходили к нам! Но вот и очередь Психушки настала, хоть и поздно.С осени я не бывал там ни разу, всё свое свободное время отдавая Саше. Из-за него же я перестал одеваться как неформал. В один прекрасный момент я понял, что не хочу больше вешать на себя какие-либо ярлыки, пусть даже всего лишь ярлык почитателя любимой группы. Я сделал это не из страха быть отпизженным скинами, а потому что... я просто посчитал это правильным, истинным, можно сказать. Мне стало казаться ребячеством — носить на себе эти дешёвые атрибуты. Но это другая история.А той ночью, пока Толстый рассказывал о том, как мало-помалу разваливалась Психушка, я ловил заинтересованные Кристинины взгляды. Она смотрела то на меня, то на Сашу, сначала с любопытством, потом с удивлением, и даже с испугом.Я не реагировал.Когда я пошёл в ванную перед уходом от них, она поймала меня по пути и спросила в лоб:— Тель, это он, да?— Крися, кто «он»?— Тель, не отмазывайся, ты всё понял. Он, да?— Да, да. Он.— Ого! Ну, нифига себе, Тель! И такого ещё..! Ого! Ну, молодец, слушай! — Завидуешь? — смеясь.— Да, щас!Я смотрел в Крисины сияющие глаза и был уверен, что и мои сияли. Мы улыбались друг другу, почти что смеясь. Но услышав голос Толстого, Крисина улыбка сползла вниз.— Тель, только ни за что не говорите Лёше!— Почему?— Он ненавидит... таких. Ну, таких, как вы.— Ладно. Ясно.Разумеется, я и не собирался никому говорить, но от её совета меня затрясло. Я взбесился из-за «таких, как вы» — ох, и гадкая же получилась формулировка! Но Кристина была права, права во всём! Я почти физически ощутил, как Толстый окунает меня лицом в дерьмо. Эта фраза снова напомнила мне, что я недостойный, ненормальный, бракованный выродок. Бельмо на глазу природы — уродливое меньшинство, обречённое эволюцией на вымирание.Кристина, провожая, нас всё так же заинтересованно оглядывала обоих. Представляю, что крутилось у неё в голове! Как бы она ни была удручена отношениями с Лешей и всем, что с ними связанно, она оставалась прежней собой — сумасшедшей рыжей дикаркой. Я натянуто улыбнулся ей на прощание.Саша, конечно, заметил, что я расстроен. Уже возле своей квартиры он остановил меня, когда я дёргал дверную ручку, сердито заявляя, что скорее уже хочу попасть внутрь. Он понял, кем я был расстроен, и отругал меня. Заявил, что ему надоело, что я после разговоров с ней, постоянно «гружусь и расстраиваюсь». Сказал, что если это ещё раз повторится, то он запретит мне общаться с ней или поставит перед выбором — он или Крися. Сначала я ещё больше рассердился из-за того, что он лезет туда, куда не следует, да, ещё и грозится поставить мне такой ультиматум, но потом решил, что лучше заострить внимание не на эмоции, а на причине. Он заботится обо мне. Это безумно приятно.Я остался у него на ночь. Должен был спать на полу — его мама заботливо соорудила мне кровать на надувном матрасе, перед своим уходом. Мысленно поблагодарив её, я закрыл дверь на замок и забрался к Саше на диван. Лежа на боку, прижавшись животом к моей спине и обнимая, он расспрашивал мой затылок о разговоре с Крисей, но он уклонялся, и всей правды ему не выдал. Мы чуть было не разругались, но потом успокоились и целовались очень долго.Я уснул крепким сном, после того, как извинился перед ним так, как любил это делать. Я «унижался» моим любимым способом, покрываясь мурашками от лёгких царапаний по шее и лопаткам острыми ногтями его подрагивающих пальцев.
http://ficbook.net/readfic/1209898/3649587#part_content
____________________(1) Бомбер — лёгкая военная куртка. (2) Берцы — высокие армейские ботинки на шнуровке.(3) Псевдонаци — имеются в виду последователи национализма и нацизма (и других, «дружественных» этим идеологиям, -измов), которые вряд ли относились к этой идеологии всерьёз, а скорее брали от неё лишь некоторые атрибуты и придерживались лишь отдельных идей (как показал опыт, сугубо деструктивных).
Глава 29. Двое самых дорогих
Я родился в сентябре, а мой самый любимый месяц — май. Я люблю первое настоящее тепло, первые тёплые дожди и грозы, сирень и яблони, даже черёмуху, которая гадко воняет, но зато цветет красиво. Я не фанат цветов, но они создают то самое , замечательное настроение, предчувствие лета и каникул, почти так же, как навевает его запах свежих огурцов ранней весной.А май уже почти закончился, и вот-вот наступит июнь. Я уже отстрелялся, а у Саши началась сессия. Он очень хочет сдать её как прошлую — без четвёрок. Говорит, что если у него это получится, то может быть, в универе ему сделают какую-то поблажку на счёт практики — в этом семестре нужно было её проходить. Он очень старался, учил, учил и учил. Иногда я составлял ему компанию, садясь рядом, выглядывая из-за плеча и читая написанные ровным мелким почерком конспекты. Я старался не мешать ему, но иногда, когда мне становилось скучно, все же заставлял отвлекаться. Саша всё так же часто оставался со мной на ночь — дела с родителями у него лучше не стали. За всё это время, он ночевал дома всего на пару раз больше, чем у меня. Мои родители приезжали очень редко, потому что погода была отличная, и дороги были в порядке, так что возможность быть вместе почти неразлучно у нас имелась.Я часто звонил Кристине. С момента нашей последней встречи мы созванивались почти каждый день, но нормально поговорить по телефону, и уж тем более, встретиться, у нас не получалось — то она занята, то я. Я не обижался, ведь теперь я понимал её, она тоже не обижалась, тоже понимала. Но всё равно, иногда закрадывался дурацкий червячок полуобиды — «А ведь случись чего у тебя, она не прибежит на помощь, всё равно с ним останется». Не знаю, откуда у меня были такие мрачные мысли. Сегодня Саша сдавал первый экзамен, а это значило, что я останусь дома один. Я хотел, пользуясь случаем, встретиться с Крисей, и заранее вызванивал её. Почему-то в первую очередь, я позвонил Лёхе, но там мне не ответили, и только затем позвонил Крисе домой. Трубку взяли сразу, и это был не кто иной, как сама рыжая. Договорились о встрече. Вечером вернётся Саша и присоединится к нам. Надеюсь, что нам предстоит отмечать хорошую оценку, а не напиваться с горя. Шучу, конечно, никто с горя напиваться не станет, но злого Сашку лицезреть очень не хочется.— А почему ты не у Лёхи, Крись? — Кристина садилась на своё любимое место за моим кухонным столом.— Отгадай! Думаешь, я тебе что-то новое расскажу?— Поссорились?— Напились и чуть не расстались. Потом ушли, хлопнув дверью, снова к каким-то друзьям. Не хочу об этом, Тель. Про вас лучше расскажи. — У меня? То, как у меня дела с учёбой обстоят, ты и сама знаешь, вместе же учимся...— Говоря «вас», я не имела в виду, что обращаюсь к тебе по имени и отчеству, дорогой друг. Про вас, вас , расскажи! Мы же с тобой так ни о чём и не говорили с тех пор.— Ну, спрашивай чего ты хочешь узнать...— Хы-хыы, — рыжая состроила хитрющую мордочку.— ...Только сначала очень хорошо подумай над вопросом. очень !— Да, ладно тебе! Ничего такого я не думала даже!— Оно и видно!— Я тут в ванной у тебя две зубные щетки заметила... Он что, переехал к тебе?— Нет, но на ночь часто остаётся.— А родители его что говорят? Они знают?— В них и дело. Узнали, да. И у них сейчас отношения не очень. Только ты Сашу не спрашивай об этом, когда он вернётся, ладно?— Хорошо. А как они узнали, застукали что ли вас?— Нет, слава богу. Не знаю, что бы они с нами сделали, если бы застукали. Я тут вообще ни при чём, — разумеется, я не собирался рассказывать Кристине про Антона.— И давно знают?— Месяца полтора. Крись, давай не будем об этом, ладно? Не наше это дело. Хреново у него с ними. С мамой нормально, а вот с отцом совсем хуёво. — Ладно... Но ты не грузись, Тель! Смирятся когда-нибудь. Я же смирилась, — смеётся. Конечно, это она в шутку. — Сравни, Крись, две беды — твой друг гей или у тебя внуков может не быть. Это же совершенно другое дело!— А он только по мальчикам?— Би, то есть, с внуками я что-то погорячился, — не горячился, на самом деле, просто на себя эту ситуацию перенёс.— А не ревнуешь к девчонкам? И вообще, не боишься, что уведу? Помнишь, ты мне про глаза говорил, про фетишистов? У нас же с тобой глаза одинакового цвета!— Точно ведь! Как вернется, выгоню тебя нафиг отсюда! У тебя же глаза, а он — би!— Ладно, ладно. Закрою их, — снова захихикала, — Тель, ну, как это вообще? Каково это с парнем встречаться?— Ты-то не знаешь!— Ну, мы же постоянно ссоримся. Вы тоже, что ли?— Да, нет, вроде поводов не было пока для серьёзных ссор. — А ты ему в любви признавался?— Нет.— Любишь его?— Не знаю, Кристин. Не знаю, что к нему чувствую. Что-то есть, а что именно, не знаю, — я соврал. Я уже знал, что чувствую к нему, и прекрасно понял, что со мной произошло. Но я не буду рассказывать ей об этом.— А он тебе признавался?— Нет, — а вот это — чистая правда.— Фу, как скучно!— Да-да! Все скучно и сложно у нас: в любви не признаётся, цветов не дарит, поди пойми, нужен я ему вообще или нет.Крися злобно сощурила глаза, ткнула тонким пальчиком меня в живот и засмеялась.— Слушай, а это правда, что кто-то из пары геев, — она выделила это слово, — как бы... девочка?— Это что ещё за вопросы такие с подвохом?— Ну, правда, мне интересно. Это так?— Откуда мне знать, как у кого-то там. У нас такого нет.— А кто кого? Ну, в смысле... Он тебя или ты его?— Я не буду отвечать на такие вопросы!— Понятно, значит, он тебя, — и хихикает. Чёрт! Поймала!— С чего это ты взяла?— А ты бы тогда сразу ответил, что ты сверху. Естественно, я понимал её интерес, но она смотрела на меня как на диковинную зверушку. Это раздражало.— И как, больно?— А ты попробуй, блять! — я разозлился. Такие темы были меня по живому. Наверное, не было ни одного вопроса, который смог бы задеть меня так же сильно.— А мне не с кем. Мой благоверный свалил от меня!— А ты с кем-нибудь другим!Я отвернулся от неё. Несколько минут сердито пыхтел и сосредоточенно смотрел в чистое небо за окном.— Ой, да, ладно тебе, не сердись! Ну, чего ты такой мрачный сидишь? Это же я! Я никому и слова не скажу. И, вообще, даже если бы ты сказал, что ты сверху, я все равно не поверила бы.— Ну, супер! Так ещё лучше! Вот скажи мне, я что, на манерного пидора похож? — Да, не похож нисколько! Дело не в том, что ты типа баба, это он просто слишком мужик. Ты тоже мужик, только меньше мужик, чем он.— Нормальный он, не мужик совсем. В смысле, не мужлан или как сказать...— Да, поняла я. Я не в этом смысле. Видно по нему, что он не позволил бы. Не расстраивайся, всё с тобой в порядке. И, вообще, устраиваешь тут плач Ярославны, сами вон уже поженятся скоро, а он из-за постели страдает. Мне бы твои проблемы. Мною грязь вытирают!— Да, да! Конечно! Поженимся и за ручку ходить будем. Пока нас не забьют до смерти в какой-нибудь тёмной подворотне.— Да, не сочиняй! Не ходите и не надо... Тель, слушай... я вот всё равно не понимаю, в чём разница. В чём кайф, ведь и с девчонкой можно за ручку «не ходить».— В человеке разница, Крись, и в нем же кайф, — я тяжело вздохнул.— Перестань хмуриться, и не будь таким пессимистом. Я понимаю, что скрываться неприятно, но за вами же не следит никто. Дома вон вместе.— Да, я это так, не серьёзно. Нормально всё. Не так уж и страдаем от того, что «вне закона». Хотя, знаешь, иногда мне всё равно неприятно становится, ведь это несправедливо! Идешь по улице, видишь, какая-нибудь парочка сосется — оба полупьяные, скорее на животных, чем на людей похожи, и кто бы им что сказал! Это якобы нормально! Нет, сказать-то этим убогим могут, а вот НАМ за такое поведение..! Обидно. Мне же нельзя его просто за руку взять на улице, а так хочется иногда, но... ты знаешь, какие у нас люди тут живут.— Знаю, конечно. Слышала, что недавно какие-то гопники на мелких нефоров напали. Шокером их ударили, сережки повырывали из ушей. Это сейчас-то! Уже даже бабульки привыкли к неформалам, а тут вон... Девчонок каких-то избили недавно, тоже. Но они сами виноваты — в какой район сунулись, — она рассказала мне в мельчайших подробностях великое множество новостей и сплетен. Кристина и Лёша продолжали общаться с десятками людей с разных тусовок, и одними из первых узнавали о происшествиях в самых отдаленных концах города.За разговорами я не заметил, как подкрался вечер. Позвонил довольный Саша, торжественно объявил, что первая пятёрка получена, поинтересовался, что мы будем пить по такому случаю, а в скором времени уже здоровался с Кристиной.Когда Саша вошёл, Кристина заулыбалась так, что чеширский кот сдох бы от зависти, если бы это увидел! Я смущался, Саша удивлённо смотрел на меня, а Кристина переводила хитрющие глаза с меня на него, с него на меня. И всё это в полной тишине.Из оцепенения нас вырвал мяукнувший Кошка. Он очень любил Сашу, и как только тот возвращался домой, зверюга пулей летела его встречать. Иногда я даже думал о том, что кот любит его больше, чем меня.— Может, поужинаем? — почесав пушистую Фимину спину, предложил Саша.Пока за ужином Саша развлекал нас рассказом о том, как сдавал экзамен, я заметил за ним и Крисей одинаковую интересную привычку оттопыривать мизинец правой руки, орудуя вилкой. Прежде, я не обращал внимания на то, как кто-либо из них держит вилку, но сейчас, когда они оба, сидя рядом, идентичными движениями нанизывали овощи на неё, мне показалось это поразительно милым. Я подумал тогда, что, не смотря ни на что, я — самый счастливый человек на Земле. Это такое счастье — сидеть за одним столом с людьми, которых искренне любишь, слышать их голоса и смеяться с ними. Сегодня утром я рассказал Саше о том, что Кристина знает, что мы вместе. Он отреагировал совершенно спокойно, удивлён не был, не сердился, не стал и избегать встречи с ней вечером. Я знал, что ему сейчас неловко, да не только ему, и мне, и Кристине тоже, правда, ей это ещё и по приколу. Но мы стараемся привыкнуть к этому немного необычному положению дел, и я уверен, что привыкнем быстро и легко.В этот вечер как бы мы не старались, но не упомянуть Толстого было невозможно. Когда разговор зашёл о нём, Саша спросил Кристину хорошо ли у них дела. Получил не больше информации, чем я, и задал неожиданный вопрос: — Кристин, а Лёша хорошо себя ведёт по отношению к тебе? Не обижает?— Нет... С чего ты взял?— Да, просто так. Вдруг. Но если что, ты... помни, что Тель тебя в обиду не даст. Ну, и я тоже.Повисла немного напряжённая тишина. — Ой, да, не переживайте вы, я просто так это сказал. Всё нормально, — и перевел тему разговора, — кстати, Кристина, поедете на игрушку в июле?— Да, обязательно поедем. Вы с нами?— Стоп. Что будет, когда и как? — это вмешался я.— Мне Лёша недавно сказал, что в июле планируется игрушка. Но она будет как бы вольная, не строгая. Там не будут обыгрывать исторические события реконструкторы, и толкиенисты тоже не будут разыгрывать никаких сцен из книг...— Так, стоп. Я правильно понял, что реконструкторы — это чуваки, которые занимаются только историческими событиями, то есть, тем, что происходило в реальности, и кольчуги почти настоящие носят с мечами, а толкиенисты...— На то и толкиенисты, что по Толкиену играют, и в эльфов с хоббитами наряжаются, — вмешался Саша.— А у тебя, Саш, толкиенисты друзья? — У меня и те, и другие есть. Но, вообще-то, у меня их не так и много, так что...— Да, а в этот раз они просто так собираются поиграть, все кто захочет, поедут, — внесла лепту Крися.— Прикольно! Я бы съездил. Ты со мной, Саш?— Посмотрим.От этой темы мы плавно перешли к другой, а к теме Криси и Толстого так и не вернулись. Я ждал от Саши, что тот скажет хотя бы пару слов об их отношениях, но он не сделал этого. Не говорил о том, что Кристине стоило бы бросать Лёшу, о том, кто прав, а кто виноват в происходившем между ними. И единственный его вопрос о Леше показался мне тем более странным. Как какое-то предупреждение. Ночью я все же спросил его на счёт этого.Мы лежали на кровати в моей комнате, почти так же как и всегда, только в этот раз моя голова покоилась на его животе.Саша рассказал, что его мама как-то обмолвилась о том, что отец Толстого часто «был невменяемым» (Саша не понял, приступы ли это были или он всегда был не в себе). Почти с самого рождения Лёши он бил его мать. Обычно, всё это происходило на глазах ребенка, и Саша боялся, что раз Толстый вслед за отцом начинает постепенно спиваться, то может и эту низкую привычку у него перенять.— Я не верю, что он способен на это. Да, в любом случае, я не дам Кристину в обиду, пусть только попробует!— О, да! Представляю, что ты с ним сделаешь.— В смысле?— Я прекрасно помню его разноцветную морду на дне рождения!— Разве я сильно его ..?— Прилично так, да. Я удивился — Лешу как-то раз пытались местные гопники отпиздить, и ничего у них не вышло, а у тебя у одного получилось!— И ты, поэтому, тогда пришёл сюда, — я обвел взглядом комнату, — то есть, на балкон, чтобы увидеть того, кто так геройствовал?— В общем-то, да.— Ну, и как тебе он, то есть, я? — я сделал вид, что горд собой, но, конечно понимал — всё это было чистой случайностью. Толстый не ожидал удара в тот момент, а я и вовсе адекватен не был, как говорят, был в состоянии аффекта. Стечение обстоятельств и не более того, но Саше знать об этом было необязательно.Он улыбнулся. Протянул руку к моему лицу, аккуратно приподнял за подбородок. Большим пальцем почесал маленький прямоугольник коротких волос под моей нижней губой. Он появился у меня уже давно, ещё тогда, когда я болел весной, но только недавно стал выглядеть более или менее густым.— Дай сюда, — не меняя положения руки, медленно притянул меня к себе. Я понял, чего он хочет и поднялся к нему вверх. Поставив локоть на подушку, навис над ним, замер. Он притянул моё лицо к своему и поцеловал этот мой прямоугольник, предварительно проведя по нему языком.Тепло.Он отстранился, а я, не меняя положения, ждал.— Нужно что-то? — округлили глаза в притворном удивлении.— Да. Целуй теперь.— А ты не приказывай лучше, а попроси. — Да, щас!— Ну, тогда свободен.Получил от меня тычок под ребро, засмеялся, отомстил тем же. Минут через пять мы снова лежали так же — он на спине, я над ним, и снова жду. Просить не собирался. Стоять на локтях надоело.— Да, целуй уже!— Нет.«Повисел» над ним ещё. Мне почему-то вспомнилось Крисино заявление, что она его у меня уведёт. Это глупости конечно, но после его внезапной и, бесспорно, правильной заботы о ней, мне очень захотелось убедиться в том, что это просто шутка и мне не о чем беспокоиться. С ума схожу, похоже — всерьез начал ревновать! И к кому! Но ведь от одной только мысли, что могу потерять его, мне становится страшно до оцепенения. Я должен убедиться.— Всё же я думаю, что Кристине было бы лучше расстаться с ним. — Это не наше дело, Теля.— Наше! Она — мой друг! Я желаю ей счастья. А Толстый вообще не достоин её. Кристина красивая такая, что запросто найдет себе парня и получше, — я специально немного преувеличил.— Думаешь, прям красивая?— А что, нет?— Она симпатичная, но...— Не нравится тебе?— Ну, скажем так — не в моем вкусе, — фуф.— А какие в твоём вкусе? — он долго смотрел на меня и улыбался. Явно не собирался делиться со мной этой информацией. Снова провел пальцем по моим губам, и снова провёл ниже.— Бородатые.— Бородатые девушки?— Ха! Да! — прыснул.— Сложно тебе, наверное, с таким специфическим вкусом?!— И не говори!— Значит, я не в твоём вкусе?— Почему ты так решил?— Ну, я же не девушка...— У всех свои недостатки, — и поцеловал, — я прощаю тебе это.— Интересный у меня недостаток — пол. Бывает же. — Да, уж.— Саша, я тебя не просил, а ты меня поцеловал...— Вот блин! Заболтал, значит? Развёл!— Ага, — я довольно улыбался. — Хитрый. Спать?— Спать.
Глава 30. Как попросить прощения
Я сидел на своей кровати и мучил гитару. Нет, не пытался играть, просто перебирал струны, по привычке зажимая их на ладах. Я давно не играл, уже не помню, когда в последний раз брал её в руки. Подушечки пальцев левой руки сильно болели. Мне нравилось чувствовать эту боль, она приятна любому, кто когда-либо брался музицировать. — Ну, не обижайся, это же всего на месяц. К тому же, мне всё равно пришлось бы проходить эту дурацкую практику.— Да, но ты был бы здесь.— Ты хочешь, чтобы я отказался?— Я хочу, чтобы ты обсуждал подобные решения со мной!— Мы, что, шкаф покупаем, дорогая, чтобы я с тобой советовался?Но я услышал другое — его слова об Антоне: «У меня были другие планы на мою жизнь», и понял то, что не являюсь частью этой его собственной жизни. А ещё я услышал «Дорогая». Не знаю, что он на самом деле имел в виду, но...Я резко вскочил с кровати, он не ожидал. В одно мгновение, оказавшись рядом, с размаху врезал ему кулаком в лицо. Он не успел сделать и шага в сторону или увернуться. Целясь в челюсть, я промахнулся и попал по носу, оттуда сразу хлынула кровь.Я не пожалел. Я не побежал за ним в ванную, чтобы помочь, я даже слова не сказал. Стоял посреди комнаты, слушал шум льющейся воды из крана и редкий Сашин мат. Как я дошёл до этого? Не знаю. Буду жалеть об этом? Конечно, буду. Позже, а сейчас нет.«Дорогая»...Месяц назад я понял, что влип окончательно. Я понял страшное — я люблю его. Не влюблен, а люблю. Это та самая пугающая любовь, которую описывали в книгах, а я не верил авторам. Я думал, что Саша — моя первая любовь, и ошибся — он был моей первой Любовью. Понимание этого пришло ко мне внезапно. Мы гуляли по парку. Он рассказывал мне о своём детстве, о семье. Как будучи маленьким, бегал в пекарню за хлебом, и мама всегда заказывала ему два батона или буханки, даже если был нужен только один. Этот хлеб был всегда не тёплым, а горячим, потрясающе вкусно пах и заманчиво хрустел. Саша никогда не приносил домой хлеб в целости и сохранности — половина, а то и больше, батона уничтожалась им по пути. Особенно сильно сердился брат — ему было лень самому идти за хлебом, а корку тоже хотелось. Поэтому мама поручала купить всегда два экземпляра — один на уничтожение по дороге, и как оплату за услугу, а второй — «съесть нормально». Что значило это «нормально» Саша в детстве не понимал. Не понял и взрослым, аргументируя это тем, что если по дороге вкуснее, то разве не это ли и есть «нормально»? С этих его слов в моей голове моментально нарисовалась аналогия с нашими отношениями — мне «вкуснее» с ним, чем с кем бы то ни было, разве не это должно быть «нормой»?Он очень вдохновлённо рассказывал эту и другие истории, часто улыбался. Мы подошли к маленькому фонтану-водопаду, и блики от воды упали на наши лица. Я посмотрел на Сашу, увидел, как по его щеке гуляют белые полосы этих бликов, и подумал тогда, что они очень похожи на северное сияние. Мне захотелось поймать этот свет в руку. Очень захотелось прикоснуться и поймать. Но нельзя было касаться и ловить. Хоть он мой, но нельзя. Кто запретил это мне? Все запретили.Я отругал себя за лишнюю сентиментальность и перевёл взгляд на воду.Понимание того, что рядом со мной стоит не кто-либо, а мой Любимый, пришло вдруг. Я просто понял и всё. Испугался. Ведь это вовсе не безобидное чувство, оно не даст мне отвернуться от него, не позволит мне жить без него. Я ни за что на свете от него не откажусь и не отрекусь. Я повязан по рукам и ногам, я завишу от него. Это, действительно, страшно! Особенно если где-то рядом витает тень Антона — жертвы такого же чувства. Такого же, но извращённого, обращённого во зло по отношению к себе и тому, кого он любил. Он совершил ошибку, рассказав ему о своих чувствах, а расплачиваюсь я. Да, мне запрещено любить его, а из-за Антона, мне запрещено даже рассказать ему об этом.Прошло уже много времени с того момента, как о Саше узнала его семья. Его отец не разговаривал с ним, мама вела себя так, как будто ничего не случилось, а брату они вообще ничего не сказали. Я не появлялся у него дома всё это время, потому что мы решили не рисковать. Только один раз на девятое мая я был там, но его родителей тогда не было. Они не знали обо мне, не знали КТО я ему, но, мне кажется, подозревали. Ведь могли же они просто перевести взгляд со своих проблем на нас и увидеть то, что происходит между нами! Или хотя бы предположить, что недавно знакомые мальчики редко так тесно дружат.Да, могли бы, и именно поэтому я и не лез на рожон.Новость о специфических вкусах сына Сашина мама сама сообщила его отцу, а ей рассказали в милиции, но отец сначала не поверил, отрицал. По переписке, как уверял меня Саша, невозможно было этого не понять, и как-то раз Саша вернулся из универа в субботу, увидел компьютер включенным, а почту открытой. Отец больше не разговаривал с ним и делал вид, что Саши не существует. Он убедился в ненормальности сына, когда прочитал их переписку с Антоном. Это произошло в те одиннадцать дней моего одиночества, когда мы расставались, и я дико тосковал по нему. Тогда Саша не рассказал мне о том, что родители узнали, а я даже не собирался спрашивать, потому что это и так было очевидно. Он потратил много времени и нервов на то, чтобы сдвинуть с мёртвой точки отношения с отцом, но безуспешно. Месяц назад, он пришёл ко мне без приглашения и звонка поздно вечером, почти ночью. Выглядел странно спокойным, но при этом часто дышал, и у него дрожали руки. Стоя на пороге, без приветствия, он сказал: — Отец знает про меня. Он сказал, что было бы лучше, если бы я умер вместе с Антоном, — у него был ледяной взгляд, а голос, как и руки, дрожал.За весь тот вечер он не проронил больше ни слова, хотя я пытался заговорить с ним. Мне было страшно. Не меняя выражения лица, Саша несколько часов лежал, глядя сквозь меня куда-то в потолок, а я гладил его волосы и редко всхлипывал, плача, как ребенок, из-за страха за него. Я боялся представить, о чём он думал, и почему-то винил во всём себя. Я сильно устал за эту ночь, и к рассвету вымотался окончательно. Потерял надежду на то, что мой Саша заговорит, лёг с ним рядом на кровать, пристроил голову у него на плече и моментально уснул. Я даже не помню, что лепетал ему тогда.Наутро Саша удивился, увидев мои заплывшие глаза. — Я что, вчера тебя до слёз довёл? — погладил меня по щеке.— А ты не помнишь? — я перехватил его руку, поднес к губам, развернул ладонью вверх и поцеловал.— Неа, Малыш, не помню. Всё до сих пор расплывчато. Помню только — ты был рядом, и это всё, что мне было нужно. Простишь меня? Я простил. Я не мог не простить, ведь меня так нежно целовали и так ласково обнимали! Как я мог не простить?С этого дня он стал другим, совсем другим со мной. И я понял, что такое счастье. Меня распирала сумасшедшей силы нежность к нему, а он... Я не думал, что он способен быть настолько ласковым! Каждое прикосновение, тон его голоса, взгляд... Они были переполнены нежностью, предназначенной только мне. Мы гуляли. Мы слушали музыку, молча лёжа рядом. Я успел даже привыкнуть спать вместе, но в первое время, почему-то часто просыпался, думая, что мне это снится, а после, обнимал его и снова засыпал.Он называл меня Малышом, а я таял, и через месяц растаял окончательно. И в тот день, когда я, как Штирлиц, понял, что это — провал, Саша решил меня добить контрольным в голову.Почему-то именно тогда он спросил: — Теля, почему ты никогда не называешь меня ласковыми словами?— Ласковыми не называю? А это какими, например?— Например, я тебя называю Малыш...— А нужно? Ты хочешь, чтобы я тебя как-то так называл?— Ну, не знаю...Помолчали.— Саш, а ты никогда не думал, что это слово может быть для меня самым ласковым в мире?— Какое слово?— Саша.— Ну, ты романтик!— Я — мудак, а не романтик.— Самокритично!— В лучших традициях, блин.Прямо сейчас, пока рядом никого не было, я попытался сказать ему главное, но не смог произнести этих слов — они застряли в горле. Я не мог даже предположить тогда, что взрослым буду проверять свои чувства к людям именно таким образом — пытаясь сказать человеку, что люблю его. И только если ФИЗИЧЕСКИ не смогу произнести этих слов, буду верить, что чувства мне не кажутся. А если я смогу сказать это легко, значит, буду врать.Но Саше я не мог сказать этого ещё и потому, что Антон говорил. Я не знал, как Саша мог отреагировать на признание, после того, что сделал его Первый. Ведь он говорил ему эти слова, а потом натворил такое. Поэтому и молчал. Иногда это было трудно, иногда очень хотелось поделиться, и я старался показать свою любовь не словами, а действиями. И сегодня я «показал свою любовь» его разбитым носом!Жалко нос, он мне нравился — красивый. Было очень приятно целовать место на лице Любимого между его носом и щекой, а с этих пор, я думал, он наверняка запретит мне вообще касаться его.Но почему Саша назвал меня так? Почему так рассердился, ведь это ОН уезжает через две недели почти на месяц! Бросает меня так надолго одного! Как я буду тут без него? Ему-то будет, конечно же, легче, ведь Саша будет занят этой своей дурацкой практикой в главном вузе, да, ещё и в Москве. Ему будет чем занять себя, а я буду тосковать снова.Не знаю, как я смог поднять руку, но стало действительно легче. Я пошёл в ванную, откуда всё ещё слышался звук льющейся воды. Он умывался, нагнувшись над раковиной, перепачканной разбавленной водою кровью. Я встал позади. Смотрел на своё отражение в висевшем над раковиной зеркале, когда Саша опускал голову, а когда он приподнимался, я видел его сверкающий яростью, взгляд.«Он не простит мне этого, и я ему не прощу, но мы должны помириться, чтобы оставшееся время провести вместе».— Саша, помочь тебе?— Отвали.— Нам осталось мало, давай мириться. Он молчал. Плохо. Значит и, в самом деле, был сильно зол... «Да, что я несу? Я сам не то, чтобы разозлился, я бы озверел! Он сделал мне больно этой новостью, в груди до сих пор ноет, и поэтому я не могу понять его чувств сейчас».— Саша, ты можешь делать со мной что хочешь.Снова тишина в ответ. — Как хочешь, — я вышел.Я сидел за кухонным столом и курил, когда услышал, как мой Любимый протопал из ванной в комнату, а оттуда в прихожую. Ясно. Он уходил.Я знал, как сделать так, чтобы он простил. А он уже, наверное, привык к моим странностям, что же, я решил попробовать удивить ещё одной.Я затушил сигарету, встал из-за стола, пошёл к нему в прихожую. Он повернулся ко мне, я встал на колени, поднял голову вверх, и произнёс, глядя ему в глаза:— Саша, прости меня, — и расстегнул пуговицу на его джинсах.
* * *
NC к главе: http://ficbook.net/readfic/1209898/3743170#part_content
Как попросить прощения, если ты был крайне, беспредельно неправ? По сути, шанс у виновного только один, и если его не простят сразу, то будут постоянно возвращать в прошлое и тыкать носом в свой грех. Это значит, что нужно получить искреннее отпущение, и таким образом, чтобы всё забылось сразу и навсегда. Но как?Надо знать слабость обиженной стороны, а я знал Сашину слабость. Была в нашей сексуальной жизни одна особенность — Саше нравилось «играть» со мной не только членом, но и рукой, то есть, пальцами.Мой фетиш заключался в мании касаться его волос, а его — в фистинге.Ни разу до этих пор я не позволил ему целиком и полностью исполнить своё желание, но сегодня понял, что иначе мне не откупиться. Я был не против разнообразия. Я знал, каково это, будучи опьянённым диким выбросом гормонов, терять над собой контроль. Я знал, насколько безразличным становится то, что делаешь ты и что делают с тобой, когда разум заглушает похоть. Я был хитер, я был зол на него за то, что он не реализовал мою тривиальную потребность в минете, и жаждал удовлетворения этой потребности.Решив несложную задачу в четыре действия, я принял решение дать ему то, о чём он мечтал, но стеснялся попросить, и получить взамен две вещи: прощение и реализацию своего желания.«Пусть! Пусть сделает со мной одно это, и пусть сделает мне это другое!»Я принёс в жертву свои принцип и страх, и со стыдом признался себе в том, что получил от этого агрессивное наслаждение. Я заставил его, неадекватного, пожертвовать принципом своим для меня и ради меня. Я получил, что хотел, и он получил своё.Я пришёл в себя не сразу. Мне показалось, что прошёл целый день, прежде чем я начал понимать кто я и где. Я полулежал — полусидел на диване на белой простыни. Сердце билось, как бешеное, глаза отрешённо смотрели в пол, в голове не было ни одной мысли, а в душе ни одного чувства.Я понимал, что только что со мной сделали что-то нехорошее. Что-то неправильное со всех точек зрения, но я сам был согласен на это. И это было ещё более неправильным! Он надругался над моим телом, а я — над своей гордостью, нравственностью и честью, если они у меня вообще были.Саша встал с дивана, а я завернулся в эту простынь и лёг. Очень медленно возвращаясь в реальность, я вспомнил, что у нас произошла ссора. Я вспомнил, из-за чего она произошла, и почувствовал острую боль внутри, эпицентром которой была какая-то точка за легкими.Он уезжал. Бросал меня. Оставлял. Я вспомнил, что скоро его не будет рядом со мной.— Малыш, плохо?— Принеси одеяло.Меня начинало трясти. Сначала совсем чуть-чуть, но потом всё сильнее и сильнее. Вдруг я неожиданно резко замёрз.Саша вернулся с одеялом, накрыл меня им и лёг рядом, обняв. Мне показалось, что он очень горячий, и я крепко прижался к нему в надежде согреться. Он начал гладить меня по голове и заглянул в глаза, пытаясь увидеть в них какое-то подобие разума и осмысленности, но их там не было — я смотрел, но ничего не видел перед собой. И не думал. Ни о чём. Вообще. Чувствовал только. Было грустно. Стыдно. И до боли, одиноко, хоть он и был рядом.Мне стало тепло и мягко, продолжало трясти и начала болеть голова. Я не жаловался ему, вообще не подавал виду, что не очень хорошо чувствую себя. Я нуждался сейчас во внимании, но излишняя суета могла мне только навредить. Я лежал с закрытыми глазами, но не мог спать, а через полчаса я почувствовал, что у меня появляются силы.— Саш, мне всё ещё холодно.— Давай, я тебе чай сделаю, хочешь?— Хочу, — он попытался отстраниться, но я собрал все оставшиеся силы и не дал ему этого сделать.— Малыш, ты определись, чего хочешь, ладно?— Я знаю, чего хочу. Не уезжай!— Я не могу, Тель, ну, как ты не...— Ведь ты можешь ещё отказаться! Ты можешь никуда не уезжать!— Не могу я! Надо! Всё собрано, доку...— Ты можешь не приехать на вокзал и всё. Всё! Всё, что тебе нужно делать — это не делать. Это же так просто!— Я не понимаю тебя!— А я тебя! Почему так резко? Почему так вдруг?— Не вдруг. Тель, я уже давно подал документы, ещё до окончания сессии. Ответ пришёл только сейчас. Я не хотел тебе говорить раньше, потому что не знал, точно ли поеду. Мне могли бы и отказать, тогда незачем было рассказывать.— Две недели всего! Это так мало!— Но всего на месяц.Всего? Для него это «всего» месяц, а для меня — «целый». Зря он сказал это, потому что я начал медленно, но верно внутренне закипать. Наконец, почувствовал первую эмоцию за последнее время, и это была злоба. Я вспомнил всё, что он сказал мне сегодня. Я вспомнил все свои мысли на этот счёт и просто взорвался! Я оттолкнул его от себя с такой силой, что он чуть не грохнулся с дивана на пол. Он выскочил из-под одеяла, встал и с недоумением уставился на меня. А я, лежа, прожигал его глазами и готовился выплеснуть всю свою злость и обиду.— Да, подумаешь, всего-то месяц, мог бы и вообще не предупреждать! Незачем предупреждать, да?— Чт..?— Скажи мне, кто я для тебя? Я, как Антон, да?— В смысле?— В прямом! Я значу для тебя то же, что он? Я, как и он, для тебя никто, который лезет в твою жизнь и пытается манипулировать тобой, да?— Ты бредишь? Какой Антон? С чего ты вдруг сравниваешь себя с ним?— А что мне остается? Ты поступаешь со мной так же, как с ним! — Если ты не прекратишь немедленно, я уйду!— Так же, как от него уходил, да?— Блять, да ты что разницы не видишь? Я тебе всё, что мог про него рассказал, а щас ты мне заявляешь, что я веду себя с тобой так же! Ты охуел, да?— Разницы не вижу? Ты час назад меня «Дорогой» назвал! Я баба, да? Подстилка? Как один твой знакомый, парниша для секса, так?— Ты... Боже! Тельман, ты ебанулся? Ты чего несёшь? Я тебе дать что-то должен? Что? Что ещё ты от меня хочешь?— Ты много дал мне, я вижу! Снизошел до минета, наконец, и всё, думаешь этого достаточно?— Слушай, может, хватит уже плавать в своих комплексах, а? За «Дорогую» прости, я был неправ, я понимаю это. На самом деле я ничего плохого не имел, просто разозлился. Прости. Доволен?— Заебись извинился! Охуенная постановка вопроса! И это всё, что тебя смущает? Остальное в порядке? — я рывком попытался встать, но он помешал мне.— Не вставай, лежи. Тебе же плохо, ты белый весь! Ты... Да, лежи уже! Тельман! Хватит сопротивляться! Поспи, а как проснёшься, поговорим, ладно? — естественно, он поборол меня. Уложил на диван, подоткнул одеяло и сел рядом.Я отвернулся от него. Не знаю, что со мной происходило, но мне было очень плохо. Трясло, хотелось реветь, хотелось встать и разломать всё, что попадётся под руку. Я хотел его придушить, и мне были нужны его внимание и ласка. Я с трудом контролировал себя. А настолько неадекватное, агрессивное состояние как сейчас, казалось, было у меня впервые в жизни. Я лежал, закусив губу, старался глубоко и медленно дышать. Искренне пытался успокоиться, но моих нервов хватило на одну минуту, а потом снова срыв.— Саша, кто я тебе? Он?— Да, нет же!— А кто?— Тель, поспи, а?— Тогда почему ты поступаешь со мной так же, как с ним?! — я проорал это, снова подскочил, он снова попытался удержать меня.— Да, что с тобой такое? Я не поступаю с тобой так же! С чего ты взял это?— С чего я взял? А действительно, с чего? Подумаешь, не сказал, что подписал какую-то бумажку. Это же твоё личное дело — твоя учёба. Подумаешь, поедешь куда-то! Подумаешь, что переворачиваешь мою жизнь с ног на голову, и не считаешь нужным меня предупредить об этом!!! Мы с тобой почти что живем вместе! Я привык жить так! Я привык готовить есть и прибираться, да, я спать с тобой привык, в конце концов! Ты переворачиваешь всё! Заставляешь меня менять свои привычки и даже не предупреждаешь об этом! «Мы что, шкаф покупаем, дорогая, чтобы я с тобой советовался»? Действительно! Моя жизнь значит куда меньше, чем этот шкаф, который ты со мной, бесправной дыркой, готов обсуждать!— Успокойся!— Да, пошёл ты..!— Если не закроешь рот, я тебе врежу! — он с силой повалил меня на диванную подушку и прижал.А я не мог успокоиться. Никак не мог. Наверное, я представлял собой жалкое зрелище: волосы растрепаны, слиплись на лбу от пота, белый и дрожу, а ещё ору не своим голосом.— У тебя истерика.— Ненавижу тебя!!!— Успокойся!Я смотрел на него, часто дыша. Да, ненавидел его сейчас больше всех на свете. И себя ненавидел, только чуточку меньше.— Теля, знаешь что? — после минутной паузы.— Что?!— Я отвечу тебе, почему сразу не сказал. Только хочу, чтобы ты слушал меня, хорошо? Будешь слушать?— Говори.— Я специально ничего не говорил, потому что знаю, что ты был бы против моего отъезда. Знаю, что ты стал бы отговаривать меня, и я послушал бы тебя и отказался! Я знаю, что получилось бы именно так! Но я не могу отказаться, Теля. Не могу и точка. И значишь ты для меня много. Дело не в том, что я посчитал ненужным с тобой это обсудить. Наоборот, надо было бы, но я специально не стал этого делать. Прости меня за это, но не могу я иначе.— Зачем тебе ехать туда? Ну, зачем?— Из-за отца.— Причем он..?— А он снизошел до меня. Соизволил, сука, поговорить со мной. — И?— Хочешь знать, что он мне наговорил? Я для него не просто никто, я для него... Знаешь, он никогда не повышает голоса, он никогда не поднимает руку. Он говорит негромко и медленно, смакуя каждое своё ёбаное слово. И вот, он сел напротив меня и начал рассказывать мне то, что обо мне думает. Кто я и какой, как я мог появиться на свет вообще, чем я занимался с Антоном и какие у меня пристрастия, как Антону следовало бы меня... — вздохнул, — Кем считает меня и что думает по этому поводу, — Саша под стать отцу говорил медленно и тихо, сверля меня взглядом.Он продолжал держать мои запястья, но я не сопротивлялся. Я из-за всех сил старался успокоиться.— Саша, почему ты со мной до сих пор?— А с кем мне быть?— Мог бы все бросить и...— Что «и»? Они о тебе всё равно не знают, он спрашивал меня про тебя, я сказал, что ты просто друг. Я пытаюсь убедить его в том, что у меня был только Антон, и больше не будет никого и никогда. Мать тоже пытается объяснить ему, что это было ошибкой, что у меня девушки были. Но, видишь ли, раз у меня сейчас нет девушки, раз я её не предъявил ему, значит вру. Значит, нет и не было никогда. Это клиника, Тель. Я хочу от них подальше быть. Не от тебя, а от них. Можешь считать меня трусом, но я устал и хочу уже тупо убежать. И к тому же, мне больше негде эту гребаную практику проходить и некогда искать место, а к нему я ни за что не попрошусь. Хватит мне и без того унижений.— Почему ты мне не рассказывал?— Думаешь, мне приятно вспоминать его слова? Слёзы мамины, скандалы? Нет, Тель, это нихуя не приятно.— Если бы ты сразу сказал, я бы понял тебя.— Может быть... Слушай... Я не знаю, что ты там себе напридумывал, но очень тебя прошу...— Саш...— Не перебивай! Тель, давай договоримся, что ты не будешь сравнивать себя с кем бы то ни было, и тем более с Антоном, ладно? Давай, не будем вообще о нём вспоминать? Мне хватило уже.— Ты всё держишь в себе, и это плохо. Поэтому ты устал от всего, но если бы...— И знаешь, что? — он понял, к чему я клоню и перебил меня, — говоря о себе как о «какой-то там дырке», ты оскорбляешь в первую очередь меня.— Почему это?— Потому. А теперь спи.Больше я не вытянул из него ни единого слова по этому поводу. Он снова закутал меня в одеяло, поцеловал в лоб и ушёл на кухню. Запахло сигаретами, и я тоже хотел курить, но не мог заставить себя встать. Я лежал и ждал его, но так и не дождавшись, уснул.
Глава 31. Прощание славянки
«Я хочу высосать глаза из черепа той мрази, которая первой произнесла слово «справедливость»! Я хочу разорвать зубами её ещё живое тело на мелкие кусочки, разжевать их и выплюнуть!» — от злости я кусал себе губы.Ведь из-за этого человека, из-за этого слова мне было ещё хуже сейчас! Я чувствовал обиду на весь наш мир. Я был ничтожен и беспомощен!«Справедливость» — охуенное слово для манипуляции целыми стадами тупых человеческих особей. Отличное оправдание злу, которое было совершено в ответ на другое зло и крайне редко — ответ добром на добро. А ещё это слово чудесным образом выворачивает наизнанку душу того, кто ни в чем не повинен, но пострадал. Меня выворачивало. Мою душу!Если бы я не знал, что такое «справедливость», обида не мучила бы меня так сильно! Я не боролся бы с острым желанием ехать на кладбище в, хрен знает, какой город, только для того, чтобы плюнуть на могилу одного долбоеба!Почему человек, с которым я даже был не знаком, портил мою жизнь?! Чем я провинился перед ним? Почему за его ошибку расплачивался Я? Это справедливо?! Все происходящее — было плодом поступка Антона. Из-за него я был здесь, на перроне, глох от какофоничного, совершенно нелепого марша «Прощание славянки», вопившего из убогого вокзального динамика. С полной готовностью разрыдаться, смотрел на любимого человека издалека и даже не мог подойти к нему поближе! Я не мог обнять его, пожать ему руку, да просто постоять рядом, потому что какой-то долбоёб совершил неимоверно глупый роковой поступок, от которого не только пострадал сам, но и испортил отношения Саши и его отца, заставил его мать рыдать по сто раз на дню, а меня... а меня стать никем для них. Перестать существовать!Я, как никто, как незнакомый, стоял в отдалении от Саши и его родителей и просто смотрел на него, на прощание. Каково мне было тогда? Да, я сдохнуть был готов! «Молодец, Антон! Отличная месть всем нам за то, что твоя любовь не была взаимной! Из-за тебя мой Саша уезжает. Только из-за тебя! Слышишь, ублюдок, — мой Саша, мой! Стал он твоим после всего, что ты натворил? Стал? Нет! А ведь если бы не ты, никто ничего не знал бы, никто бы никуда не уезжал... Ох...».Пытаясь подавить свою ярость, вспоминал наш с Сашей последний разговор. Как бы он меня не успокаивал, какие бы разумные доводы не приводил, на душе все равно скребли кошки. И тогда скребли и сейчас тоже. Я не хотел его отпускать, потому что знал, что без него полезу на стену. Да, что там! Во время последнего разговора уже лез! Я не понимал, почему так остро реагирую... Вроде бы ничего плохого действительно не произошло, а может, произошло..?Монологи мыслей, озвученные чужим, будто не мне принадлежащим голосом. Сомнения, тоска и ярость — так я провожал его... Если бы он был один или если бы его провожала только мама, может, и можно было побыть рядом, но нет, — посмотреть на ненавидимого сына в окружении вокзальных бомжей, проводников, призывников, полупьяных пассажиров и кучи прочего народа, вызвался и его отец. Он стоял напротив него, и ни на секунду не отводя взгляда, сверлил им глаза своего сына и, как мне показалось, цинично ухмылялся. Очкастое чмо! Крыса конторная!Я чувствовал его ненависть. Я помнил, как он разговаривал с собственным сыном. Как злобно подъёбывал его, приказывал и оскорблял. Издевательски спокойный низкий голос его отца тогда залил желчью мои уши, и боль за Сашу царапнула солнечное сплетение. Это произошло на прошлой неделе. Я стал случайным свидетелем их телефонного разговора, который состоялся у меня дома на кухне, когда Саша решил, что я в комнате, и ничего не услышу (он всегда разговаривал с ним только в полном одиночестве). Он слушал его, редко угукая, рассеянно смотрел в окно и не заметил меня, застывшего в дверях. Я понимал, что мне стоило бы уйти, но не мог отказаться от соблазна и не дослушать до конца, раз уж часть разговора услышал невольно — его отца было очень хорошо слышно.Этот урод приказал Саше явиться домой не позже девяти вечера. Стоило только Сашке спросить «зачем так рано» и признаться, что он вообще-то не собирался сегодня ночевать дома, как отец начал поливать его дерьмом и проклинать самого себя! Он недоумевал, почему сын оказался таким «выродком» и, если бы знал, что так будет, заставил бы мать сделать аборт! Что во всём виноваты гены Сашиного двоюродного прадеда по маминой линии, «пидараса, который сгнил от сифилиса». Предположил, чем Саша занимается вне дома, уточнил, кто и как его трахает. И сказал, что если Саша занимался этим в их доме, то отец сожжёт все вещи, которых Саша только касался, и он будет спать в пустой комнате на полу! А если Саша ещё хоть раз ослушается его, отец «вышвырнет его из дома, и он будет спать на улице и жить на одну стипендию», а закончит тем, что будет «подрабатывать, отсасывая у гостей нашего города в привокзальном туалете. Но бояться нечего, ведь ему же должно это нравиться!»Сначала меня бросило в жар, потом пришла ярость. Потом странное оцепенение — я не мог пошевелиться из боязни того, что тут же взорвусь, выхвачу у Саши трубку, наговорю отцу гадостей и, Бог знает, что ещё сделаю.Рассудок как будто покинул меня, оставив своим заместителем клубок раскаленных нервов. Я испугался, что этот псих сделает с ним что-нибудь. Хотя он и не угрожал Саше, но как только мысль об этом появилась у меня в голове, сразу начали вырисовываться образы моей садистической, кровавой мести за него! У меня хватило ума и выдержки не выдать своё присутствие, иначе Саше было бы ещё хуже из-за банального стыда передо мной.Но зачем он слушал всё это? Почему не пропускал эти слова мимо ушей?! Ведь ему было больно — я знаю! Я видел, с какой силой он вцепился свободной рукой в подоконник — она стала белой от напряжения, а вторая рука с каждой репликой дрожала всё сильнее! Я смотрел на него в ужасе и не шевелился. Я не знал, что мне делать — обозначить своё присутствие, ведь больше всего на свете я хотел повлиять на ситуацию, или нет. Я просто смотрел и молчал. Больше я не слышал этого психопата, мне показалось, что я оглох. С трудом очнувшись от этого транса, тихонько прошмыгнул обратно в прихожую, а оттуда в комнату, и принялся делать вид, что очень увлеченно ищу что-то в ящике стола. Саша вернулся минут через двадцать. Абсолютно спокойный, почти как всегда, только чуть бледнее обычного.В восемь вечера он ушёл домой. А я не мог найти себе места, постоянно норовил схватить телефон и позвонить ему. Странный страх за его физическое здоровье не давал мне ни минуты усидеть на одном месте. В голове навязчиво крутилась нелогичная, странная, беспочвенная мысль: «А вдруг, отец отрежет ему волосы?». Я был неадекватен. Успокоился только тогда, когда Саша позвонил мне перед сном.Я не признался ему в том, что подслушал этот разговор, но страх за него преследовал меня повсюду. Пару дней назад я уличил момент и задал Саше терзающие меня вопросы. Он удивился моему интересу, но ответил.Подобные ссоры и грубость в их доме были редким явлением, и отец вёл себя таким образом всего пару раз, и то по телефону, а дома он банально игнорировал Сашу. На вопрос о драках и причинении Саше вреда, он рассмеялся — отец, конечно, бывает сукой, но молодого взрослого сына все же побаивается. Саша прав, зная, как выглядит его отец, ни у кого не должно было возникнуть ни единого сомнения в том, кто будет падать с одного удара. Но я ему не «кто-то», он слишком дорог мне, чтобы, подозревая появление опасности, думать головой.Признаюсь, я перепаниковал, заистерил, а может быть, просто с ума сошёл, и ведь действительно, что этот старик мог сделать ему? Голыми руками — ничего. Образ того пидараса, который по телефону поливал Сашу дерьмом, никак не вязался с образом стареющего дядечки, почти дедушки, в очках и очень интеллигентного вида. Да, обманчивой, в случае отца, уравновешенностью и умом Саша пошёл в него, но его «папочка» ростом был ниже Саши, более чем на голову, и очень щуплым. Всё это так, но кто его знает, этого психопата — он не опасен, только будучи безоружным.В тот вечер я подумал о том, что Саша может вообще назад не вернуться, а остаться там с братом. Спросил его об этом, а он, поцеловав меня в лоб, ответил, что я в своем репертуаре и снова несу чушь.Тогда же Саша пытался убедить меня и в том, что для его родителей я мог бы продолжать прикидываться просто его другом, но я сам решил, что это будет слишком рискованно. Мы сами виноваты — как только родители узнали о Саше, для них я мгновенно пропал из его жизни. Складывалось впечатление, что меня, как виновного в их бедах, спрятали подальше от разгневанных пострадавших и самосуда. Подозрительно слишком получалось — их сын оказался бисексуалом, а его внезапный лучший друг мгновенно пропал из жизни сына, но когда тот собрался уехать, друг как из под земли восстал и помчался на вокзал, чтобы помахать ему платочком. Я сказал Саше, что буду рядом, обязательно провожу, но не буду светиться перед ними. Да, я сам так решил. Я пошёл на это добровольно, чтобы ещё больше не навредить ему. Хватило и того зла, что принёс Антон в его семью. А я потерплю.Когда он в последний раз обнял плачущую мать, то повернулся ко мне лицом, заметил меня и улыбнулся. Да-да, именно мне! Потрясающей красоты глаза сверкнули так, что меня зашатало, и я едва устоял на в один миг ослабевших ногах. От очарования появившихся вместе с улыбкой двух ямочек на щеках по телу пробежала тёплая волна — от макушки до самых пяток, и сконцентрировалась в области ширинки...«Ну, зашибись! Только этого мне не хватало!» — пробормотал я себе под нос. Я удивился, что мой Саша смог узнать меня, ведь я стоял далеко от него, а он был без очков. Но я поверил своей догадке — такой улыбкой он мог улыбаться только мне. Стараясь запомнить этот прощальный жест, стараясь не закричать в голос, чтобы заглушить им этот уродливый марш, я смотрел вслед уходящему поезду и курил.Первая наша ссора стала точкой отсчёта — две последние недели... Нам дали всего две недели перед отъездом! Хорошо, что хотя бы они у нас были!Четырнадцать дней мнимого прежнего положения вещей... Но нет, мы оба почувствовали, что созданный нами мирок медленно таял, а отведённое нам время начало утекать сквозь пальцы. Мы всё больше молчали, говорить не хотелось, да, и незачем было. Что я мог сказать ему? Что люблю его? И что же, ведь ничего бы не изменилось. Даже если бы он каким-то чудом ответил мне взаимностью, это признание было бы жестокостью! Он стал бы немцем, в последний раз кормящим меня с руки досыта и швыряющим за невидимую толстую бетонную стену в голод и зиму, в пустой блокадный Ленинград нашего растаявшего мира.Вокруг нас постепенно формировалась густая, осязаемая Пустота. Когда она пыталась просочиться и между нами, я брал его руку, крепко сжимал его пальцы и заглядывал в глаза, пытаясь разыскать в них ответ на свой несформулированный вопрос и пытаясь найти в них утешение всем моим страхам. Он отвечал на мой щенячий, заискивающий взгляд своим твёрдым и уверенным и, конечно, улыбкой. Фальшивой. Но он хороший актер — я почти не замечал фальши, мне становилось спокойнее.Наши взгляды: вопрошающий щенячий и ответный твердый, хозяйский. Немой вопрос: «Ты насовсем бросаешь меня?», немой ответ: «Не бросаю. Я вернусь, не бойся». «Я — твой пёс, почеши меня за ухом на прощание, а я повиляю хвостом.Ты наденешь на меня ошейник и посадишь на цепь, сторожить твой пустой двор. Оставишь еду и воду памяти о твоём тепле, но они быстро кончатся. Скажешь, добрые соседи сжалятся надо мной, покормят своим вниманием, и мне станет легче — я быстрее переживу ещё один день. Без тебя. Да, добрая соседка Кристина обязательно кинет мне косточку, и, может быть, даже Эд нальёт воды.Я знаю, что тебе тоже будет грустно без меня, Хозяин, но ты не бойся, я буду ждать тебя и не стану грустить слишком много».Он оставался со мной на ночь только два раза, а все остальное время проводил дома. Будто приучал меня к своему отсутствию. Он забрал все мои диски с той музыкой, которую посчитал печальной, специально записал и подарил взамен несколько с пост-роком (1). Он забрал свои вещи — в доме стало очень пусто. Когда приезжала моя мама, мы прятали его личные и некоторые общие вещи. Это было временно, это был фарс, театральность ощущалась, и никому не было грустно. Как будто сами вещи знали, что скоро вернутся на свои места, и их отсутствие не оставляло ощущения «болезненной» пустоты. Но в этот раз всё было иначе.Я бродил по дому в одиночестве и тишине и рассматривал будто осиротевшую, никому не нужную мебель, очертания, следы предметов на пыльной тумбочке, на полке. «Здесь лежали стопкой твои тетрадки, по которым ты зубрил свой «Международный финансовый менеджмент», «Денежное обращение» и что-то ещё. А здесь стоял флакон туалетной воды, из-за волнующего запаха которой я кусал тебя за шею, а ты сердился, ворчал. Смешной.Скоро я сам покроюсь пылью без тебя, ведь некому будет её стряхнуть. Я сам такой же осиротевший и такой же ненужный, как все эти бессмысленные предметы. Никому, даже самому себе. В последний раз я касался тебя вчера. Вечером, почти ночью. Это же было и наше прощание. Мы молча стояли возле двери в прихожей, обнявшись. Я изо всех сил старался запомнить тебя как можно лучше — мне было нужно точно знать, КОГО вспоминать всё это время. Запомнил. Всё запомнил, хотя помнил и так! Но это было... как последняя трапеза перед казнью. Для меня. Тебе было легче. Ты улыбался, а я улыбку «натягивал». Странно то, что я ассоциирую твоё отсутствие только с голодом и жаждой».Вернувшись домой, я сидел в зале на кресле и отчаянно не знал, что мне делать дальше. Жить так, как в те жуткие одиннадцать дней нельзя — это не жизнь, а существование. Надо было придумать себе хоть какое-то занятие. Или компанию, ведь в компании грустилось веселее. Сегодня мне требовалось побыть одному, а завтра я позвоню Кристине или Эду или кому-нибудь ещё. Завтра мне позвонит Саша, я услышу его, и мне снова станет спокойнее. А сейчас...В наказание я оставил себя замерзать в этой оглушающей тишине. Пусть порвала бы мои барабанные перепонки, пусть больно, ведь я это заслужил.Я отпустил его.____________________(1) Пост-рок — жанр музыки, в основе которого лежит использование музыкальных инструментов рок-музыки, но мелодика отлична от «рОковой» и включает в себя множество элементов других, более легких для восприятия, жанров.
Глава 32. Крисина «косточка» и Эдова «вода»
День его отъезда тянулся невероятно медленно, а вечер ещё больше напоминал тягучую смолу. Время, оно такое — оно жёлтое и прозрачное, оно — мёд или смола, в зависимости от того, с кем ты его проводишь и как. Моё было смолой. Скучное, совсем не сладкое и без единой букашки внутри — посмотреть не на что. Кот спал на коленях, прятал нос под хвостом. Мило так. Мне было очень уютно с ним. Гром буйствовал на улице, тучи отдавали фиолетовым. Девять вечера, нужно было маме позвонить.Еще на вокзале мне в голову пришла мысль поехать к родителям, но Саша обещал позвонить назавтра, поэтому я остался. Решил, что всегда к родителям успею. Поговорил с мамой, как обычно, очень сосредоточенной и деловой. Она сообщила, что приедет в эти выходные и, наконец, купит мне компьютер! Эта новость меня встряхнула! Она вселяла не то чтобы радость, а нечто напоминающее счастье, ведь я так этого ждал! С моими родителями всегда так: обещали — будет, но минимум через полгода. Но ведь будет, и это главное.Странно было осознавать, что помимо моего мира есть и другой мир — внешний. Что там есть жизнь, она вокруг меня и не сосредоточена на мне, независима от меня. Там всегда что-то происходит и меняется. Время — смола, но оно течёт, идет прямо сейчас, а значит, когда-нибудь пройдёт совсем. Говорят, что время — материя, и она, как и любая другая, подвержена действию гравитации. Время вблизи объектов с высокой плотностью течет медленнее. В нашей галактике объект с самой большой плотностью — это Стрелец А, наша чёрная дыра. Когда Саша вернётся, я предложу ему стать космонавтами, сконструировать корабль и создать новый вид топлива, и тогда мы вдвоём рванем к Стрельцу. Там, возле его горизонта событий мы будем вместе очень долго, а на Земле нам, наверное, быть вместе не судьба. Он добро посмеется надо мной, а я возражу ему. Скажу, что это куда реальнее, чем то, что нас просто оставят в покое. Нам не дадут быть вместе столько, сколько мы захотим, но и Стрелец А опасен — он «размажет» нас, как «размазывал» целые планеты и звезды. Уничтожит, поглотит. И что тогда? Смерть? Смерть или одиночество, что он выберет? А я? Я не знаю, смотря, что такое смерть.Это философия, размышления, от которых толку мало. Вернее, толку от них нет, ведь мы так и останемся здесь. Мы никуда не полетим, а поглотить нас сможет только желтая смола земного времени. Одного на двоих — московского.Я здесь. Сейчас. В тюрьме своих мыслей и чувств, в рутине обстоятельств и клубах сигаретного дыма. С кошкой на коленях. В рваной футболке Cradle of Filth. А он сейчас где-то в России, в поезде, в моей жизни. Он физически далеко, а ментально совсем близко. Мы оба, вместе с Землей оборачиваем Солнце в мой семнадцатый, а его девятнадцатый раз. Кстати, совсем скоро и Крися завершит свой оборот.Мы будем отмечать день её рождения на игрушке. Да, Крися и Толстый своих планов относительно меня не поменяли. Значит, будет, чем себя развлечь хотя бы ненадолго. Стоило мне вспомнить о Крисе, как она позвонила мне, и я пригласил ее в гости. Мы традиционно решили нажраться, вернее, я решил, а Крися просто составила компанию. Я уж было подумал: «Каак напьюсь и буду жаловаться на жизнь. Меня, может быть, даже выслушают», но в последний момент передумал напиваться и, уж тем более, не жаловался. Просто на вопрос, почему я такой грустный, ответил честно, что из-за него, что Саша уехал-таки сегодня. — Прикольно! У меня сестра тоже уехала сегодня в Москву. — А она зачем? — На практику.— Тоже? А в каком она у тебя вузе?— Там же где и Саша. Ну, вот видишь, тем более хорошо! Она за ним там присмотрит.— Думаешь, они знакомы?— Не знаю, курсы у них разные. Наверное, нет. Я могу ей позвонить, спросить. Или нет! Пусть лучше сдаёт твоего Сашу! Как он там по тебе скучает: рыдает, пока никто не видит, отшивает всех словами: «Отвалите все нахер! У меня уже есть любовь всей моей жизни! И мне нужна только она. То есть он. То есть, она. Или он? Сам запутался!»Я посмеялся для приличия. Мне бы Крисин оптимизм. Конечно, в Сашиной верности я не сомневался. Но дело было в том, что на самом деле, он не сказал бы мне таких слов даже наедине. А жаль. Я знал, что очень дорог ему, и это было самым главным для меня, но уж очень хотелось услышать эти волшебные слова. И самому сказать хотелось. Почему-то это стало важным для меня. Раньше я считал это глупостью.Медленно, с усилием, я начал вырываться из своего оцепенения. Из кокона озлобленности на окружающих, отчужденности и замкнутости. Разорвал этот кокон тот, из-за кого я его сплёл — Саша. Как он меня называл как-то раз, «окуклившимся»? Да, я таким и был. Мы созвонились с ним на следующий день. Когда я услышал его, мне стало тепло, и я успокоился. Понял, наконец, что ничего плохого действительно не произошло. Что пройдет время, и он снова будет рядом, а пока я могу наслаждаться ненужной мне свободой от него и ненужным без него летом. Не знаю почему, но меня преследовало навязчивое ощущение, что я навсегда потерял его и больше не увижу и не услышу. Сам себе внушил эту глупую мысль, идиот.Мама приехала на выходных, и я огорошил ее заявлением: «В жопу комп, телефон купи мне лучше!» Мама очень не любит, когда я «выражаюсь», но в этот раз была настолько удивлена, что ни слова против «жопы» не сказала. Я трепал ей нервы с этим компьютером в течение полугода каждый день (даже по телефону), а вчера твердо решил, что писать ему смс-ки мне важнее, чем играть. И вот, с благородством рыцаря, я щелкнул невидимым забралом и позволил маме снова отложить на неопределенный срок покупку компьютера. Она облегченно выдохнула.Наверное, никогда в жизни я не был настолько благодарен самому себе! Покупка телефона и подключение пакета частично халявных смс-ок — было гениальной идеей! Я понял это быстро, когда в тот же вечер получил от него «Целую тебя. Сладких снов!» От этого «целую» мои щеки вспыхнули так, что жар от них прошелся по всему телу, пришлось даже умыться. Очень долго думал над ответом. Писать, что «тоже целую» не хотелось — ненавижу это «тоже», будто оно умаляет мое личное желание. Якобы, раз он первый написал, что целует, значит, целует с большим желанием, чем я, раз я написал вторым. Писать разные пошлости, я тоже не стал, из-за кое-какого воспоминания. Ответил: «Я почувствовал! И тебе сладких. Обнимаю крепко-крепко» и поставил смайлик.Я обожал свою Моторолу! Даже несмотря на то, что она воняла и хрустела. Жаль, что камеры в моем телефоне не было, но у Саши она была, а ММS-ки мой телефон принимал! У меня были Сашкины фотки. Мало, но были! Да, мы редко созванивались, но переписывались очень много. Нежностей в нашей переписке было всего ничего, и то только перед сном, но было более ценное — мы. Я чувствовал его присутствие в моей жизни. Он никуда не пропадал, он, не смотря на расстояние, был рядом!Кроме телефона, развлекали меня Эд и Кристина. С Эдом мы, в основном, гуляли, а к Кристине я чаще заходил в гости.У Эда давно никого не было, и знакомство с какой-нибудь девицей стало для него идеей фикс. Он таскал меня по разным паркам, площадям и улицам и постоянно к кому-нибудь клеился. Клеился. Эдгар. Сам! Время, как оказалось, шло не только для меня, но и для него — он стал гораздо смелее! Каждый раз, когда у Эда появлялась девушка, он непременно сообщал мне об этом. Особенно когда он влюблялся, он мог звонить мне и вещать о своей новой любви без остановки. Он мог без приглашения ворваться ко мне домой и начать вести себя как полный дебил (поэтому, когда у меня был Саша, я попросту не открывал Эду дверь, предпочитая выслушивать его на расстоянии — в телефонной трубке). Эд мог вести себя так только со мной, потому что знал меня с детства и ничуть не стеснялся, а с остальными своими друзьями он был предельно серьёзен. Насчет личной жизни он рассуждал так: если он сообщает мне о девушках, значит, и я должен был оповещать его тоже, и раз я этого не делаю, значит, у меня никого нет. А если у меня никого нет, нужно непременно завести знакомство, и, когда у меня появится девушка, я, наконец, буду счастлив. Ведь мне просто невозможно быть одному! Без девушек мне вообще никуда! Он был очень обаятельным и нравился девчонкам, и говорил, что со мной вместе проблем познакомиться с кем-нибудь точно не возникнет. Он был прав — отказов от девушек почти не было.Каждый вечер мы знакомились хотя бы с парочкой девиц. Вели себя как козлы, если честно — погуляли с одними, наобещали им черте чего, а по дороге домой знакомились с другими. И так по кругу, только уже с новыми. Но мне это нравилось — знакомиться. Это как спорт — и азарт есть и, порой, даже риск (получить по лицу от их парней, которых мы могли не заметить, а они были рядом). Единственное, что мне не нравилось — врать Эду, что мне интересны девушки. Обнимать (благо, что только на этом заканчивалось) их, а думать о парне. Пусть все это было несерьезно, в шутку, но немного напрягало.Как-то раз я написал Саше о том, что в данный момент обнимаюсь с девчонкой. Зачем? Сам не знаю. Получил в ответ: «Продолжишь в том же духе — голову откручу», обнимать её закончил, сиять всеми тридцатью двумя зубами начал.В очередной раз, отправившись с Эдом на «охоту», мы медленно брели в сторону набережной, и путь наш лежал вдоль каменного забора Психушки. Эдгару там нечего было делать, он ни с кем не был знаком, и вовнутрь мы не заходили, но возле ее стен повстречали Хому и Балу. Я сильно огорчился — они оба выглядели не лучшим образом. Мне показалось, что Хома, вслед за Балу, начала употреблять и причем немало! Она была какой-то осунувшейся и одновременно опухшей, а вела себя не вполне адекватно: говорила очень громко и сбивчиво, постоянно испепеляла взглядом Балу. В этот же день до кучи увидел ещё несколько своих бывших товарищей в бомберах... Стало ещё более грустно. В общем, решил больше не то чтобы не появляться на Психушке, даже близко к ней не проходить, уж очень удручали меня воспоминания о прошлом. То есть, не сами воспоминания, а их живые воплощения. Удивился Кристине, когда пару раз проведал Толстого. Он перестал напоминать прежнего себя. Жалкое подобие былого совершенства, его можно было хоть в смокинг одеть, но мутный взгляд испортил бы любые впечатления. Да, дело было не в одежде, а в выражении лица — Толстый будто отсутствовал, ничем не интересовался, только изредка надменно кривил губы. На Кристину почти не смотрел, да, и мной не особо интересовался. Но делать нечего, раз Кристина выбрала его, значит и мне нужно с этим смириться. Главное то, что наши отношения с ним нисколько не испортились и, когда в его глазах появлялся хоть какой-то интерес, он начинал вести себя так же, как и раньше. То, как он выглядит, целиком и полностью его забота, но мне было немного жаль, ведь раньше он немного, но нравился мне.Я рвал зубами свой кокон, играл в прятки с моим одиночеством и пока выигрывал. Занимался всякой ерундой днями и вечерами: встречался с теми, кого люблю, и с теми, о ком уже давно забыл. Набирал короткие тексты, думал о Нем каждую ночь, радовался цветным снам с его участием и, наконец, добрался до знаменательной даты.Того дня, когда собрал палатку, одежду и еду и поехал с Крисей вдвоем на автовокзал, чтобы сесть в автобус и попасть на полигон, где утром уже началась игрушка.* * *— Вот сука! — воскликнула Крися, и чуть было не швырнула телефон под ноги со злости, но я не позволил — перехватил занесенную руку.— Мы никуда не едем? А ничего, что мы уже приехали?— Да, ему насрать на меня!Мы стояли на широкой пыльной проселочной дороге, которая сворачивала в лес. Справа от нас серой змеей лежала трасса, по которой только что укатил за горизонт наш автобус. Вокруг не было ни одной живой души, только птицы и другие лесные обитатели. Кристина, в своей коричневой кофточке и рыжим хвостом, вполне могла сойти для них за свою. Например, за гигантскую, агрессивную, несчастную белку. — Крися, тише, ладно? Ты доорешься ведь, на твои вопли сбегутся волки и медведи, в крайнем случае, грибники и всыпят мне сочных пиздюлей, чтобы спасти несчастную тебя из моих грязных лап.— За что?— За то, что твой рыжий хвост до истерики довожу. Вдруг подумают, маньяк какой, зоофил. Им ведь не объяснишь, что я тут не причем, а на самом деле виноват какой-то мифический Алексей.— Не смешно.— А я и не смеюсь! Помолчали.— Крись, ты хочешь сказать, что мы в архи-жопе, да?Рыжая стояла с закрытыми глазами и делала медленные глубокие вдохи и выдохи. Губы её беззвучно шевелились — она считала от одного до десяти. — Все. Я спокойна. Как слон, блять! — и снова занесла руку.— Да, успокойся ты, женщина! Чем телефон-то виноват? Что Толстый сказал?— Он сказал, чтобы мы обратно не возвращались.— Вернешься, ага! Разве что пешком теперь! А дальше?— Эта сука говорит, там все есть, даже палатка. Типа идите на полигон, отдыхайте и все такое.— А сам-то он что?— Он сказал, что приедет днем, но знаешь, я ему нифига не верю. Он там бухает с кем-то.— Вот пидарас! — Тельман, я его убью! — опять яростно занесла руку.— Телефон-то за что?! Отдай!— Ох, ну, за что мне это?..И понеслась! Минут десять ныла, «что со мной не так, что у меня все не так». Она даже пыталась выпросить у меня сигарету — не дал. Хватит моей совести и «скурившегося» Саши.— Ладно, Крись. Он, конечно, тот ещё уебан, и по приезду, я обязательно ему об этом скажу, но мы-то что делать будем? Как искать их всех? Лес и поле вокруг, а я нифига не ориентируюсь во мхах, муравейниках и северных полярных звездах, а секстант дома забыл. Компас тоже, но у меня зажигалка есть и часы...— Предлагаешь кого-нибудь поджечь и посмотреть за сколько сгорит?— А вы - брутальны, миледи!— Я - брутальна, а Леша, Тельман, хуесос и..! Ой, ничего личного, ладно?— Ээ? А ну, вэлкам, ладно. Но ты, раз не умеешь, не матерись, хорошо?— Ладно. Я тут была на самом деле. Тогда, в мае, на игрушке, которую вы с Александром не соизволили посетить, а мы вас ждали, между прочим. Тогда-то все нормально было! Блять! То есть, блять! Блин! Уф... Спокойно! Десять, девять... Короче, пошли прямо, там должен быть сгоревший дом. Если найдем его, значит, идем правильно.— Ты меня пугаешь! А тут, часом, психушек с привидениями нет? Или свалок с маньяками? — Психушек нет. Свалка может быть и есть, а вот маньяков тут полно, я тебя уверяю.Под палящим солнцем, прячась, по возможности, в тени, мы добрели-таки до этого сгоревшего дома. Крися удовлетворенно хмыкнула, и мы побрели дальше. Километров шесть, не меньше, минуло, и мы увидели табличку, прибитую к дереву, которая указывала направление в леса и говорила нам о том, что «на игрища — туда».Кристина повела меня не полем, как предполагалось организаторами (или кто там эту табличку повесил), а в лес.— Нам сюда.— С какого это..?— Я знаю. Тут «Сорок капель» был в прошлый раз, мы у них бухали.— «Сорок капель»? — Отряд.— Да, «сорок капель» — всё объясняет. Так по-реконструкторски звучит! Как я сразу не догадался?— Язва.— А то! В честь чего назвали, пили, что ли много?— Да, нет, это исторически так сложилось.— А, то есть, традиционно ездили сюда, чтобы бухать?— Да, нет же! Не раздражай. Не знаю я откуда, но пили немного вроде...Крися углубилась в лес, я не отставал от неё. Она легко перепрыгнула встретившийся по пути мутный ручеек, а я чуть было не оставил сочно «чавкнувший» кроссовок в чёрной жиже на его бережке. С воплями и мольбами о помощи (надо же было как-то отвлечь Кристину от мрачных дум), выбрался из этого капкана, а затем мы обошли густые заросли папоротника, и рыжая оказалась права — через двести метров в просвете между деревьями, мы увидели людей.Странных, на взгляд цивилизованного человека: один сидел в какой-то цветной телогрейке и шлеме, который закрывал не всё лицо, и что-то ел из алюминиевой тарелки, второй в обычной одежде, копался в рюкзаке. Третий в такой же цветной фуфайке (правая половина груди желтая, левая — красная) возился у костра. В отряде не могло быть всего три человека, и, завернув за палатку, мы убедились в этом, увидев остальную его часть.Это были совершенно разные люди, разных возрастов, одетых и вполне стандартно, и в эти «фуфайки». Тех, кто был одет «по форме», объединяло только одно — красно-жёлтые цвета, в остальном, их доспехи разнились.Кристина встретила пару своих знакомых, поболтала с ними десять минут и спросила, где располагался наш отряд. Ей махнули рукой, мол, туда, и мы направились в то самое «туда».Когда мы вышли за пределы их лагеря, я спросил Кристину, что это за фуфайки такие.— По-моему, это называется гамбезон. Типа доспех, только наши носят такие же под кольчугами, а у этих это и есть доспех.Эта игрушка была не совсем традиционной, в том смысле, что здесь не разыгрывались конкретные исторические события, как это обычно бывает. В этот раз здесь собрались все возможные отряды и воевали друг с другом, не обращая внимания на такую мелочь, как история. Поэтому в том отряде, который мы только что покинули, были швейцарские воины, по большей части пехота, одетые в гамбезоны цветов своего отряда. Наш отряд — тевтонцы. Классические рыцари века тридцатого, в кольчугах и латах. Покинутые нами швейцарцы существовали в более поздних веках.В такую жаркую погоду было очень тяжело идти, тем более в неизвестном направлении, но я не один раз поблагодарил Кристину и Лешу за то, что они вытащили меня из города. Было страшно представить, какой ад был там, ведь жар от нагретых зданий и асфальта даже утром на автовокзале начинал превращать мои замурованные в старые удобные кроссовки ноги в жаркое. На небе что здесь, что в городе не было ни облачка, а солнце, видимо, решило выпарить всю воду из рек нашей немаленькой области. Но на краю полигона была тень от деревьев, влажный, непривычно тяжелый воздух и шелест листьев и травы. Пройдя пустое поле, пару раз углубившись в лес, чтобы уточнить у запрятанных там наших «врагов» направление к лагерю, мы, наконец, добрались до него.Увидев издали белый щит с чёрным крестом, я не мог поверить — сбылась моя давняя мечта, и я увижу своими глазами то, о чём раньше только слышал! Очень хотелось помахать мечом и пострелять из лука! Удивительно, как же на самом деле разнообразна жизнь! Чего только нет в ней, каких только событий и чувств.Кстати, о чувствах. Некто, кто в последнее время терзал меня в не вполне целомудренных снах, был в курсе того, что я здесь. Ещё он был очень рад, что я поехал, и даже настаивал на том, чтобы я прибыл сюда раньше и пробыл подольше. Конечно, он помнил, с каким рвением я упрашивал его на посещение прошлой игры, и поездка сюда была бы для меня праздником. Да, праздник в какой-то мере, и я был рад, но и только. Для счастья мне всё же не хватало Саши. Да, а ещё поесть и выспаться, встал же рано.— Ну, что скажешь?— А лошадей здесь нет?— Неа. Без лошадей неинтересно?— Я бы ещё турнир посмотрел, где рыцари на конях...— Посмотришь, разве что бугурт. — Это типа стенка на стенку?— Да.— Ну, что, тоже хорошо. Заходим?— Заходим!
Глава 33. Помогать. Защищать. Исцелять.
Территория лагеря была небольшой: узкая кромка леса и часть прилегающего к нему поля, а остальное пространство было огорожено толстой красной веревкой, натянутой между торчавшими из земли кольями. На дереве рядом с входом в лагерь, висел белый с чёрным крестом тевтонский щит, заявивший нам, что мы точно попали туда, куда хотели.Мне сразу стало ясно, где именно будут располагаться ворота нашей, пока импровизированной, крепости. Красная веревка опоясывала почти весь лагерь, а свободная от неё часть территории была довольно обширная, и именно здесь полагалось ставить ворота, которые позже должны были брать наши соперники и которые нам предполагалось защищать. Ну, как «нам» — им, мы с Крисей были здесь «духами», то есть наблюдателями, нам нельзя было воевать. Вернее, можно, но нечем, не в чем, да и не умели мы.А помогать в строительстве ворот, мне, в результате, пришлось сегодня же. А пока мне не успели сунуть в руки топор, мы с рыжей знакомились с нашим Магистром и другими «однополчанами» (незнакомых у меня было полно, а у Криси пока только трое). Мы гуляли по лагерю, болтали со всеми подряд, разглядывали прямоугольные, как вёдра, шлемы и, на первый взгляд, очень тяжелые мечи, разбирали и заносили в уже установленную для нас палатку вещи. Палатка была не просто установлена — кто-то добрый нам под неё даже еловых веток положил для тепла и мягкости. Жутко хотелось есть, но ни еды, ни нормального количества денег (от них, правда, мало толку в поле) не было. Из еды было только любимое Кристинино печенье, которое я уже на дух не переносил. Деньги я взял, но их было очень мало — Алексей не говорил, сколько требовалось брать с собой, поэтому я прихватил только мелочь. — Да, не нужно брать — он уже за все заплатил. Надо же! Хотя бы ЭТО он сделал!— Так, а хуйли он мне-то не сказал? Ладно, ты — девушка его, а я чего как нахлебник, — мне даже не по себе стало.— Чего ты орешь? В прошлый раз ты же заплатил, но не приехал. Хватит уже придумывать всякую ерунду без повода, Тель! Дурень ты!— Ой, точно ведь. Я как-то забыл, — ну ещё бы, тогда я забыл даже то, что я живой человек, и мне следовало бы кушать, спать, дышать, пить иногда. Вспомнил о Саше. Неужели всё, происходящее вокруг могло ему не нравиться? Это игры, разумеется, но разве это не интересно ему? Ходишь тут, среди рыцарей, будто сошедших с картины о ледовом побоище! Здорово же!Кстати о битвах, на нас должны были нападать уже завтра, поэтому люди бегали в панике — срочно строить ворота! Вот и меня припахали. Я был только рад этому. Рад отвлечься от мыслей о Саше, которому я не мог даже написать, потому что здесь телефон не ловил сеть. У тех, у кого был другой оператор, телефон худо-бедно ловил, но не у меня, увы. Прихватил топор и отправился рубить сваленные на месте будущих ворот деревья. Вернее, их сучья. На всю жизнь нарубился — руки не слушались уже! Есть захотелось ещё сильнее — во мне и так за сегодня побывал только один бутерброд и четыре Кристиных печеньки, а на свежем воздухе и с обилием физического труда есть хочется вдвойне, а голод не подбирается, а обрушивается. Вот я и был им раздавлен. Счастливая Кристина варила с девушками похлебку из тушёнки и какой-то крупы. Через час они позвали нас обедать по очереди — посуды на всех не хватало. «Хватит на всех только кружек», — гыкнув, заметил мой потный товарищ по топору.Пообедал. Жить снова захотелось, а за топор браться — нет. И не пришлось — в два часа дня должна была состояться первая битва. Тевтонцы, то есть, мы должны были брать крепость Иоаннитов (они же, госпитальеры или мальтийцы), типичных рыцарей, реконструирующих примерно тот же временной промежуток, что и мы. На время отложив свои молотки, гвозди и топоры, мы принялись, кто одевать доспехи, а кто — помогать одевать доспехи. Я помогал. Тогда я смог внимательно рассмотреть и потрогать всё, что мне было интересно из доспехов и оружия. Больше всего меня впечатлили кольчуги! Они были абсолютно настоящими — не придерёшься, а вес просто поражал! Короткая — чуть ниже пояса, весила килограммов десять, наверное, а вот длинная — по колено, все пятнадцать, а то и больше, ведь они могли быть и с рукавами разной длинны и без рукавов! Разумеется, «рыцарю» требовалась помощь для того, чтобы такую кольчугу надеть.Под кольчугу надевалась белая «фуфайка» — котта, а поверх кольчуги я помог надеть нагрудник, который крепился при помощи кожаных толстых шнурков. Больше ничего металлического предусмотрено не было, ведь на руках и ногах тевтоны тех времен не носили латы. В завершение, обмундированному полностью, широко расставившему ноги, рыцарю нужно было надеть главное — накидку, кажется, её называли «сюрко», плащ или мантию.Тевтонские гербовые накидки были традиционно белыми с чёрным крестом, этот же рисунок был на щитах. Щиты были деревянными, укрепленными изнутри узкими металлическими пластинами. Видел один очень длинный щит, и удивился — зачем такой большой, потом понял — это для боя на лошадях. На этой игре не было лошадей, поэтому щит просто валялся без дела. Потом придумают, куда его с пользой применить.Последнее — шлем. Прямоугольный, закрытый, с узкими горизонтальными прорезями для глаз, похож на обычное ... оцинкованное ... ведро.— Нет, это точно шлем, а не ведро! И не надо тут мне...— Крися, да ведро это!— Нет! Пойди вон к Зигфриду, скажи, что у него на голове ведро!Зигфрид — это наш Великий Магистр, предводитель.— Неет, спасибо! Но я все равно останусь при своем мнении, — делился я впечатлениями с Крисей по дороге к «крепости» Госпитальеров.— А оружие у них ненастоящее.— Да что ты говоришь? — зло прищурилась раздражённая Крися.— Ага. Мечи лёгкие — не больше килограмма, и тупые.— Оно и понятно, глупенький, они же убивать друг друга не собираются! — Да ладно тебе, не сердись! Я просто прикалываюсь. Я же понимаю, что не из стали они, а из дюраля. А это — сплав, который, по большей части, состоит из алюминия — мечу и не с чего быть тяжёлым. Вон, смотри, какой большой палаш(1), если бы он был настоящим, его бы и поднять было почти невозможно. И алюминиевым-то долго не помашешь, какая тут сталь... Кстати, а у тевтонцев разве были палаши?— Ой, да не знаю я, отстань! Достал уже, Тельман!— Ну, прости меня. Мне это непривычно всё и интересно. Кстати, когда Толстому будешь звонить?— Нкада, — буркнула сердитая рыжая в сторону.— Что? — Сейчас закончится бой, и позвоню. Я знаю, где тут сеть ловит, так что и ты своей Любови Великой сможешь написать.— Здорово! Только бой ещё даже не начался. И это... если мне придётся на дерево за сетью лезть, ты предупреди заранее, а то у меня кроссовки «скользкие».— Да не придётся никуда лезть. И вообще, вот терпи теперь всю игру. Хотел посмотреть? Ну, вот и смотри, и размышляй себе, сколько влезет о вёдрах, палашах и о чём хочешь.— Ты мне составишь компанию? Мне одному думать скучно.— Куда денусь? Повязку надень, а то ещё по голове получишь или сопрут тебя.Нам выдали длинные лоскуты белой ткани, которые мы должны были повязать на предплечье. Наличие такой повязки на руке говорило о том, что мы духи, что мы «в домике» и не играем. Если у тебя нет такой повязки, любой играющий мог бы наброситься, побороть и взять в плен или «убить». В любом месте, кроме лагеря, и в любое время. А потом затребовать за тебя какой-нибудь выкуп. — О, смотри! Вон, там — мертвятник! — Обнадёживающе звучит! А что это?— Ребят, которых в игре убивают, отправляют туда на некоторое время. Сколько точно, я не знаю — правила устанавливают Мастера. Надевают на тебя хайратник(2), и ты там сидишь столько, сколько скажут, выходить оттуда нельзя.— А если есть захочешь?— Накормят.— Пошли, умрём и будем жрать нахаляву?— Щщас! Там еду покупать надо.— Все не для людей!— А ты вообще дух, так что ты ничем не питаешься.— Нормально! Ворота я, значит, строю, а есть — хуй! Полезный я Каспер!— Тебе палатку «построили», ты за нее расплачиваешься.— Во дела! Крися, нам ещё веток еловых под неё подложили. Нас же тогда за это побреют! Я не хочу, мне дороги волосы! Очень!— Дурак!— Пусть так, но зато волосатый. Лысым дураком я быть не хочу! Ого! А это что?— Фиг знает, крепость... Но круто!Дорога к лагерю мальтийцев вела через огромное ровное поле, без единого деревца. Посреди этого поля стояла настоящая, в два этажа, деревянная крепость! Немало удивлённые этому чуду, мы остановились, чтобы рассмотреть её получше.Да, она была меньше размерами, чем реальные крепости, но выглядела просто поразительно! Она представляла собой не деревянный сруб, где дерево «лежит» горизонтально — здесь брёвна стояли вертикально. Она очень походила на частокол с воротами и плоской крышей. Бойниц не было, вокруг крепости был выкопан небольшой ров. По периметру рва, максимально близко к стенам, стояло пять-шесть палаток, был разведён костёр. Возле входа в крепость стоял немалочисленный отряд этого лагеря, и, судя по тому, сколько народу здесь было, все они не могли жить в этих шести палатках, а значит, жили и внутри крепости. Я поднял глаза вверх и увидел, что по её второму этажу ходили люди, то есть там был пол, ну, или, как минимум, площадка для лучников. Кстати о лучниках, вернее, стрелках.В нашем лагере лучников, можно сказать, и не было, зато у нас было много арбалетчиков. Арбалеты были тоже реальные — выглядели натурально и красиво, и были вполне себе рабочими. Я не упустил возможности пострелять и из лука, и из арбалета. Из лука я умею стрелять ещё с детства — Эд с братом научили, а вот арбалет — это нечто новое. Стрелять нужно не прямо в цель, а чуть выше неё, потому что арбалетный болт, как и стрела, меняют траекторию полета в процессе и опускаются вниз. Если дует ветер или стреляешь на большую дистанцию, нужно учитывать его, ветра, силу и направление, но я стрелял недалеко. Меня удивила отдача от выстрела. Понятно, что она будет, ведь даже от лука отдача есть, хоть и очень слабая, а здесь она была вполне ощутимой. Когда я стрелял в первый раз, установил арбалет неправильно, и после выстрела он съехал, и меня сильно долбануло в ключицу, даже побоялся вывиха. Но ничего. Никаких вывихов, и, вроде бы, синяков не осталось. Но было больно. Вспомнив инцидент, произошедший не более полутора часов назад, я рассеянно потер всё ещё немного ноющую правую ключицу, одёрнул Кристину, и мы поспешили вслед нашему войску. 
* * *
Мальтийский лагерь располагался на краю этого поля, и не более чем, через пять минут мы оказались на месте. Наши лагеря, а вернее, их укрепления, были очень похожи, за исключением того, что вражеский полностью располагался в лесу на пригорке. Защищали мальтийцев такие же ворота, как у нас, а вот частокола у них не было. Ворота окружали живые деревья, и частокол было негде ставить. У нас его пока тоже не было, но завтра он точно будет построен. Как сказал Зигфрид: «Спать не ляжем, пока не закончим ворота и не поставим хотя бы одну стену». Высоко на воротах был установлен щит мальтийцев — белый крест на красном фоне.Пока Зигфрид и магистр мальтийцев о чём-то беседовали, мы наблюдали, как на воротах появляются их арбалетчики. Их было немного — я насчитал восемь человек, а вот лучников, как и у нас, не было. «Подтягивались» и вставали рядом с арбалетчиками рыцари с мечами, одетые в похожие, красные с белым крестом мантии и котты. Наша армия тем временем запугивала врага выкрикивая девиз тевтонцев:— Helfen! Wehren! Heilen!(3) — прокричало на приличном немецком пять человек.— Хэльфен! Вэрен! Хайльен! — с явным русским акцентом, громогласно проорали остальные члены отряда и некоторые болельщики, в числе которых была Крися.В ответ нам неприятели закричали свой девиз на латыни. Я не смог разобрать ни слова, потому что звучали они не так громко, как тевтонцы. Мальтийцы кричали, находясь при этом в лесу, а деревья сильно поглощали звук. Наши же стояли на опушке, почти в поле, поэтому их было слышно очень хорошо. Тевтонцам в ответ что-то невнятное, но явно поддерживающее, прокричала жёлто-синяя армия, которая вышла на свою битву из деревянной крепости, той, которую мы недавно прошли.Это очень впечатляет и воодушевляет: ты стоишь посреди настоящих рыцарей, одетых в железо, весом килограммов по двадцать. Они орут глухими из-за шлемов, грубыми мужскими голосами, а вдобавок колотят по щитам своими топорами и мечами, подтверждая этим серьезность намерений. Шум стоит такой, что уши закладывает!Под этот грохот и крики Зигфрид, закончив беседовать с мальтийским магистром, вернулся к нашему «войску». Всех наблюдателей отвели подальше от игроков, а на свободную площадь между двумя армиями, вышли два Мастера.Крися прихватила с собой фотоаппарат, и пока Мастера рассказывали основные правила и «легенду» предстоящей битвы, мы бегали по всей доступной зрителям территории, чтобы найти удачный ракурс. Иногда даже перешагивали через границу мальтийского лагеря, конечно же, с разрешения его обитателей. Мастеров мы не слушали, а болтали о своём. Правила касались участников игрушки, нам, духам, незачем было забивать ими голову. Спросим у кого-нибудь, если что. Возле лагеря и внутри него было темно — лес довольно густой. Вокруг нас было много препятствий в виде деревьев, а ещё зрителей собралось немало — присутствовали люди и из других отрядов, поэтому нам пришлось потолкаться, прежде чем мы смогли разыскать удобное место. Но нашли-таки: слева от ворот вне лагеря. Встали. Ждём.Зигфрид и Валетт — так звали вражеского магистра, снова завели разговор с мастером, а затем снова разошлись каждый к своим воинам.Повисла тишина.Мастер объявил начало боя.Резко, как по команде, тевтонцы подняли щиты. Встали в фигуру, а мальтийские арбалетчики начали обстрел.Так как лучникам и арбалетчикам предполагалось стрелять в людей, но убивать и ранить никто никого не собирался, острые наконечники стрел и болтов были обмотаны (обмазаны?) какой-то непонятной поролоновой субстанцией. Хотя эти меры и не спасали от синяков и ушибов, но для укрытых доспехами, болты были вполне безопасны.Грохот от ударов о металл и дерево галопом носился по равнинам за спинами нашей армии, звучал пафосно и долго, вторя самому себе эхом. Все понимали, что болты у защитников скоро закончатся, и, когда мальтийцы убедились в том, что почти всухую расстреливают одни лишь белые щиты, прекратили обстрел. Белая армия издала воинственный рёв и тут же бросилась вперед на стены. «Красные» арбалетчики возобновили обстрел по открывшимся и разбежавшимся тевтонам, но те защищались щитами. Наши арбалетчики, стоя позади пехоты и прячась за большими деревянными, без отличительной символики, щитами-стенами, начали в ответ обстреливать, стоявших на стенах мальтийцев.Четверо тевтонцев несли к стене две лестницы. Они тут же были установлены нашими и тут же подверглись попыткам мальтийцев их сбросить. Одну из лестниц «красные» умудрились-таки отправить вниз на землю — она с диким грохотом свалилась на поднятые вверх белые щиты. А на второй лестнице разгоралась настоящая битва! Не на жизнь, а на смерть, ей Богу! Воины лупили друг друга, не жалея, не играючи, а со всей силой.Я думал, что битва будет фарсом, но это оказалось не так! Они не просто наотмашь рубили мечами и топорами, они выписывали ими какие-то фигуры, то есть, каждый удар действительно что-то значил!Вторая лестница была установлена вновь, и на неё тут же взобрались трое рыцарей. Возле стен прогуливались Мастера. Они следили за ходом битвы, за соблюдением правил игры и техники безопасности. Двое внизу у ворот, один на воротах. Кто-то из наших свалился с лестницы и упал плашмя на землю. К нему тут же побежал Мастер, прокричавший что-то в сторону. Остальные рыцари не останавливались — бой шёл полным ходом. — Медичка бежит, медичка! Сними ее! — рявкнул я Крисе, указывая пальцем на девушку в длинном коричневом платье, с каким-то чепчиком на голове и большой сумкой-чемоданчиком на ремне, перекинутым через плечо. На сумке был нарисован красный медицинский крест, — тут и медики есть? Почему я их не видел?— Конечно, есть! Они все в мертвятнике, поэтому и не видел.Пока медсестра (не знаю, как их в те времена называли) бежала к раненому, он уже поднялся и снял шлем. На его лице сияла улыбка, а в глазах играл дикий азарт. Крися взволнованно пискнула, узнав его. — Кто это? — а я его не узнал.— Серёжа.— Кто? — но Крися уже побежала к раненому, и на полпути остановилась. — Крись, ты чего?— Да нет, нет. Всё нормально.Раненый внимательно рассмотрел свой шлем и скривил губы. Со злостью бросил его на землю и раздосадовано плюнул. Поговорил о чём-то с Мастером и медичкой, та попыталась осмотреть его голову, но рыцарь не дал, сердито отведя её руку. Ни крови, ни синяков не было видно, и я заключил, что с ним всё было в порядке.Когда Мастер и медичка отвлеклись на другого валяющегося на земле, Серёжа, как по игре его зовут, я и не вспомнил, рванул обратно на лестницу, только уже без шлема.— Во дурааак!— Блин, ему же там... а хер с ним! Фоткай давай!— Ага, — Крися защёлкала фотоаппаратом.Разумеется, когда Мастера заметили рыцаря без шлема, то тут же отправили его к наблюдателям, пригрозив, что посадят в мертвятник или вообще играть запретят, если он «ещё раз сунется в бой». Он встал с нами рядом. Оказалось, что ему сильно погнули шлем и без выправки этой вмятины в нём невозможно было воевать.Так и простояли мы втроём почти до конца битвы. Наблюдали за тем, как обе лестницы скинули вниз ещё раз, но потом, установив их снова, уже большинство «белых» забралось на ворота. «Убитых» с нашей стороны было много, приблизительно, треть. Со стороны красных их было значительно меньше за счет того, что в открытый бой они не вступали, а только «тыкали» пиками захватчиков на лестницах.Тевтонские арбалетчики, истратив все свои болты, бросились в бой пехотой, и это открыло второе дыхание для всей нашей армии.Уставшие «белые» рыцари, с горем пополам отбивались от мальтийцев на стенах, закрываемые щитами тех, кто стоял ниже на лестнице. Все тевтоны почти полным составом поспрыгивали вниз, дав шанс испытать себя новой крови. А те, полные сил и азарта, ударили по мальтийцам с такой яростью, что они посдавали позиции и принялись отступать!Двое тевтонцев исчезли со стен, оказавшись внутри вражеского лагеря.Мы затаили дыхание. Сейчас исход битвы может быть решён. Если их не убьют, мы можем победить!Мы с Крисей рванули за деревья в сторону лагеря, оставив Серёгу на нашем прежнем месте. Мы взобрались на лесной пригорок, перелезли через импровизированную границу лагеря и встали в отдалении от ворот, но прямо напротив них.Зигфрид и второй тевтонец, стоя на вражеской земле внутри лагеря, яростно отбивались от троих мальтийцев, а остальные «красные» либо бились на стенах, либо стояли рядом, опустив мечи. Судя по поведению защитников, они уже смирились со своим проигрышем, хотя наша победа была не так и близка. Но мальтийцы устали, а тевтоны были полны сил и азарта.Количество красных котт и плащей на стене постепенно уменьшалось, белый цвет активно разбавлял красноту. За стену перебрались ещё двое тевтонцев. Они отвлекли пару рыцарей, что теснили Зигфрига, а ему на подстраховку встал второй его ратный товарищ, который только что расправился со своим соперником.Зигфрид быстро прошмыгнул за спиной товарища вправо...Треснул мальтийца, который попытался преградить ему путь, и открыл ворота изнутри...— Победа Тевтонского ордена!Ворота были распахнуты. Во вражеский лагерь забежали усталые, в грязно-белом, довольные парни.— Хэльфен! Вэрен! Хайльен! — теперь вместе со всеми орал и я.____________________(1) Палаш — колюще-рубящий меч с широким лезвием (сочетает в себе качества меча и сабли).(2) Хайратник — повязка на лоб.(3) Helfen. Wehren. Heilen. (рус. Помогать. Защищать. Исцелять.) — девиз Тевтонского ордена.
Глава 34. Мутант и четырёхлистник
— Ну что, Тель, идём звонить?— Погоди, им нужно помочь раздеться.— Тебе лишь бы мужиков поразде...— Чё?!— Не, не, пойдём. Да.— Крися, ты затрахала со своими подъёбками!— Ну, прости меня, но я никогда не перестану, — вредно хихикнула, а глаза честные-честные, добрые, открытые.— Я тебе отомщу!— Да сколько угодно! Пошли раздевать твоих мужиков!— Пошли.Как ни странно, наши воины уже успели проголодаться, и в лагере их ждал почти готовый ужин. Мы с Кристиной голодными не были, поэтому выполнив пару поручений типа «Подай, помоги, убери», всегда сдобренных «Пожалуйста», отправились на поиски потерянной сотовой сети.— Кристин, думаешь, он приедет? — спросил я ее по пути к месту икс.— Уверена, что нет, но надо убедиться.— Сильно расстроишься, если нет?— Отгадай!— Ну...— На самом деле, не расстроюсь даже, мне всё это надоело, Тель. И знаешь, я буду даже рада, если он не приедет.— У тебя есть планы на что-то?— Скорее на «кого-то».— О как!— А ты думал? Хватит мною пол вытирать!— И кто это?— Не скажу!— Почему? Говори!— Нет.— Говори!Мои попытки разболтать её не увенчались успехом, зато за ними мы скоротали путь. Шли долго, через какие-то поля и леса, и забрались очень далеко. Признаться честно, я был удивлён, что Крися запомнила такой дальний маршрут.Вокруг было тихо. Настолько тихо, что захотелось послушать эту тишину, ведь тишина — такая редкость! И мы молчали, и мы слушали её. Я брёл неизвестно куда, глубоко дышал и внимательно смотрел под ноги — разглядывал, как мои кроссовки продавливают отчего-то сырую чёрную землю, перемешанную с ярко зелёной травой. Воздух на полигоне и здесь был таким же влажным, как и эта земля.— Крися, долго осталось?— Мы уже близко, — Кристина достала из кармана телефон, — совсем чуть-чуть осталось, нетерпеливый ты мой. Давно не созванивались, да?— Нет, пару дней всего.— А моя сестра уже вернулась, кстати, и говорит, что практика уже кончилась. А Саша почему задерживается?— Он у брата остался ненадолго. Не сказал, когда вернётся. Хочу спросить как раз. — Ясно.Она ускорилась, а я отстал. Покорно следовал за ней, переведя взгляд на её маленькую изящную фигурку, на узкую спину и пушистый рыжий хвост, который забавно подрагивал в такт Крисиным шагам. Какая она смешная и милая!— Так. Где-то здесь была когда-то сеть, — Крися внимательно посмотрела в дисплей. Будто телефон, как компас должен был указать ей, где же эта сеть спряталась.— Мой молчит, — разочаровано сообщил я.— Мой тоже. Сеееть! Сеть! Где ты? Сеееть?!Крися подняла телефон над головой, помахала рукой.— Ты телефон используешь как наживку?— Ага.— Кого поймала? Карася? Осетра, может?— Неа, ни рыб нет, ни волн... Видимо, тут как со Снегурочкой надо — не только ловить, но и звать.Помахала ещё раз — без толку. Шагнула, помахала, шагнула... и подпрыгнув, рванула по полю бегом от меня.— Тель, всё из-за тебя! Ты не зовёшь её, вот она и не приходит! Давай со мной! Сеееть!— Да щас! Не буду я тут бегать, — крикнул ей, отдалившейся уже на приличное расстояние.Она вернулась ко мне запыхавшаяся.— Давай, Тель! — Крися схватила меня за рукав, потянула за собой и побежала в центр широченного поля, на которое мы пришли. Я поддался — выбора у меня не было.Она такая, да, немного сумасшедшая.Я это понял, когда мы ещё встречались. В один очень жаркий летний день мне «посчастливилось» попасть с ней вместе под сильный ливень. Дождь начался внезапно и все люди, находившиеся на улице, мгновенно позанимали места под крышами и козырьками подъездов. Зонтов у нас не было, свободных крыш или навесов не осталось, а тесниться с кем-нибудь под занятыми мы не хотели. Сначала мы, проклиная весь белый свет, мчались к ближайшему свободному укрытию, которое занималось какими-нибудь товарищами ещё до того, как мы успевали к нему приблизиться. Кристине быстро надоело моё ворчание, и вдруг она остановилась, согнулась пополам, засмеялась, и, цепко ухватив меня за руку, побежала в сторону дома, прыгая по лужам и истерично хохоча. Я пытался ее образумить, но она отвечала мне одним лишь «Да пофиг, всё равно сырые». Мы прибежали к нашей школе, возле которой почему-то не было ни души. Встать бы под школьную крышу, но нет — уже не хотелось. Уже действительно стало всё равно.Хотя тот вечер и закончился прекрасно для романтичной рыжей души — поцелуями и объятиями под дождём, но, вспомнив его сейчас, мне стало неприятно. Будто наши поцелуи с Кристиной были чем-то неправильным.И вот сейчас, спустя год, Кристина повторяла то же самоё, только без нежностей и с большей долей здорового идиотизма, чем романтики. Она пыталась так же расшевелить меня, а я и не сопротивлялся, потому что знал, это было бесполезно.— Да перестань стесняться, нас же никто не слышит. Даже эта дурацкая сеееть! Давай со мной, Тель! Сеееть!— Сеть, — в полголоса ответил ей.— Не так! Сеееть!— Чокнутая, отпустиии!Мы носились по полю, как сумасшедшие и орали всё, что только приходило в голову. «Сетью» дело только начиналось: Кристина сообщала небу, что очень не любит «толстых», что хотела бы, чтобы все «толстые» получили по заслугам за все те гадости, которые натворили, я же не желал никому зла, только просил небо, чтобы оно скорее вернуло мне Сашу обратно. Не вслух, мысленно просил, и это была последняя адекватная мысль на последующие полчаса. Бегая кругами и зигзагами, прыгая, спотыкаясь и держась за руки, мы, как дети, кричали в небо какие-то бессвязные слова и получали от этого глупое удовлетворение. На самом деле я так веселиться не умею, ибо чувствую себя ПОЛНЫМ дебилом, но тогда, несмотря ни на что, я был счастливым и свободным.Кристина смеялась, и я с ней. Кристина кричала, и я, она перепрыгивала рытвины и ямы, и я за ней. Телефоны мы всё ещё держали в руках, но они не были нам нужны.В такие моменты я всегда боялся, что она запнётся, упадёт и повредит себе что-нибудь, но обычно такого не происходило — она была поразительно ловкой. Но в этот раз мозжечок подвёл рыжую. Она споткнулась, с воплем раненого бегемота и с его же грациозностью, повалилась на землю. Я попытался её удержать, но на такой скорости это было попросту невозможным, к тому же она ухватила меня за руку ещё крепче, и вот я полетел за ней и свалился рядом, истерично хохоча. Перевернулся на спину, а рыжая вскочила на ноги, подпрыгнула и сразу же оказалась на мне — села верхом, прямо на бёдра...— Вот скажи мне, друг мой Хрюндель, неужели ты ну вот ничего не чувствуешь?— В данный момент я чувствую, что ты меня втопила в землю.— Да я не в том смысле. Ты не подумай ничего, ты мне просто друг, но всё же... Неужели сейчас с тобой ничего не происходит? Неужели даже сидя вот так, тебя вообще никак не возбуждают девушки?— Нет. — А если так, — и запрыгала на мне.— Крися, ты мне щас яйца отобьешь! — зашипел я. — Перестань! Не возбуждаешь никак, успокойся. Не по той я части. Я слукавил немного. Не могу сказать, что близость чужого, явно не противного мне тела, никак не отразилась на моем состоянии. Отразилась. Но... ну не то это. Это как порно посмотреть. Ясное дело, что возбудишься, но как-то искусственно, что ли...— Странный ты.— А что, надо?— Нет. Со мной не надо. Ты... Я просто не понимаю как это так и всё. Наоборот, очень здорово, что ты ничего ко мне не имеешь! Честно. К тому же, мне нравится другой.— Может, слезешь тогда? — я засмеялся, — а то, как бы... земля грязная, а я уже устал напрягать шею, — лежа, я немного приподнимал голову, чтобы не касаться затылком земли.— Сейчас. О, слушай, а если бы Саша вот так сел, ты тогда бы ТОГО, да? — Того, того. — Извращенец, — и опять хохочет.— А ты таким меня и любишь! — я тоже смеюсь.— О, Тель, смотри! Четырёхлистный клевер!Кристина встала, а я вздохнул с облегчением. Сделав пару шагов и вернувшись, она протянула сорванный цветок мне.— На! Я дарю его тебе.— А тебе разве удача не нужна?— Да я и без нее обойдусь. — Думаешь, мне она нужнее?— Нет, я просто хочу подарить его тебе. На!— Спасибо, — я взял листочек, — а что мне с ним делать?— Не знаю, съесть, наверное. Мы в детстве всегда так делали. Загадай что-нибудь и съешь.— Питаться подножным кормом? «Эволюционирую» до парнокопытного!— Не хочешь, как хочешь.— Хочу-хочу, не дуйся только. — Во! — Кристина уставилась в дисплей телефона, — Я же говорила, что надо позвать — мой поймал, наконец. — Да, прям магия какая-то. Мой тоже.Я набрал Сашин номер, и он сразу ответил. Сказал, что перезвонит через десять минут сам. Кристина разговаривала с Лешей и отошла от меня подальше, а я продолжал лежать на земле, уж очень не хотелось подниматься. Я и без того был уже весь в грязи, поэтому терять мне было нечего, и перевернулся на живот и начал разглядывать Кристинин подарок.Глядя на четырехлистный цветок, я думал о том, он — символ удачи для нас, на самом деле просто мутант. Этот цветок — урод среди своих, но мы, люди, воспринимаем его, как исключительно позитивный символ. А я такой же, как он — мутант.Клевер — всего лишь растение, он очень прост по сравнению со мной, но где-то в несложной генетической формуле этого цветка кто-то совершил ошибку, и он родился таким, четырёхлистным. И я так же. Я — человек. Анатомическая и физиологическая суть человека — это множество формул, а сам человек — это то, что кроется за знаком равенства в своём глобальном уравнении. Гены, гормоны, химия — всё это и многое другое сплетается в единое уравнение. Решая моё, кто-то тоже совершил ошибку, может быть, перепутал знак, константу, или переменную или внёс лишнее в него. Кто-то из моих предков мог совершить какой-нибудь проступок или поймать какой-нибудь вирус, обезобразив им МОЕ уравнение, и эта его (или их) ошибка могла аукнуться через множество поколений именно на мне. Я не думаю, что ошибки предков были каким-то эфемерными, нет, скорее нечто конкретное, ведь появляются же в роду гермафродиты из-за инцестов. Генная мутация — рождается гермафродит, и я в какой-то степени тоже гермафродит, только психологический, ведь имею женское и в себе — страсть и тягу к мужской силе. А может быть, и я родился с повреждением в мозге, гене или каком-нибудь гормоне, и реагирую на выделения мужских феромонов иначе, чем должен был. Любовь... Что это такое с точки зрения физиологии? Реакция на запахи, источаемые другим человеком, но не распознаваемые носом как запах, имеющий вкус? Всего лишь реакция? А потом ты насыщаешься этим запахом настолько, что он надоедает тебе и сам человек с ним вместе? Пелена падает с глаз, опьянение проходит, и ты видишь любимого таким, каким он на самом деле и является, а не таким, каким видел, находясь под воздействием гормонального наркотика. Просто пересыщаешься им? Больше не тянешься к нему. Нет больше ни мании, ни влечения? Прошла любовь...Наши чувства и эмоции — это реакция мозга на раздражители и результат всплесков наших гормонов. Наши гормоны могут выделяться не только от событий, но и от тех же запахов, ведь запах — тоже раздражитель.Я не реагирую на Кристину химически, потому что она не мой раздражитель, и гормоны не выделяются, реакции тела нет, но мозг заставляет меня любить ее иначе, хоть и с привычкой, но без влечения, без сексуального интереса. Ничего удивительного в такой любви нет, ведь я — человек, и мой мозг развит поразительно сильно, особенно, относительно других животных.Человек в принципе находится выше любого другого животного, хотя бы потому, что находится на вершине пищевой цепочки. Нет таких птиц и зверей, предназначением которых было бы питаться нами, а природа неглупа, и чтобы прореживать человеческие популяции, она дала нам что-то другое. Что?Мозг.Именно из-за этого органа, из-за мыслей и, следовательно, поступков возникают конфликты среди людей, и в конфликтах люди сами уничтожают себе подобных. Сами прореживают свою популяцию. Молодцы!Результат деятельности мозга — наши мысли и поступки, результат всплесков гормонов — наши чувства и эмоции. Может быть, тогда и души у нас нет, ведь есть он — слишком хорошо развитый орган? Человек — биомашина, это ясно давно, и ничего божественного в нем я не вижу. Всё, на чем держится культура и Человечность — это либо результат реакции организма, например, чувство, либо сказка, созданная с одной лишь целью — манипулировать себе подобными. Например, религия — классическое средство достижения целей сильных мира сего, один из способов держать нас в добровольном рабстве. Но, на самом деле, нет ничего этого, и не было: ни души, ни бога, ни ада или рая, любви, привязанности... Кто-то жадный до власти придумал их, чтобы потешить своё и людское самолюбие. Он хотел научиться манипулировать массами, и красивыми лживыми речами объяснил хоть и множественную, но банальную химическую реакцию. Он решил сыграть на человеческом тщеславии и сказал: «Не хотите быть животными? Я дам вам божественную искру и поселю её в вас, чтобы вы верили, что не звери, но вы должны принять мои догматы», и они приняли. И стали Человеками, подставляли щеки, терпели рабство и прощали несправедливость. Не только христианство грешит манипулированием, любая религия на нем построена. Однако, стоит признать, что без религии невозможно развитие цивилизации. Без религии цивилизации, как явления, нет. Многие принимают на веру даже науку. Нам жизненно необходимо просто верить, а во что — дело третье!А на самом же деле, в сухом остатке мы имеем каждый своё. Я, например, имею только этот насыщенный запах сырой земли, свежий запах травы и горький — цветов. Ветер есть. Небо голубое, не купол — обычное, плоское и большое. Голубая бесконечность. Солнце ещё есть. Голос Кристины — тоже есть. А остальное, да и всё это тоже — реакция или ложь.Правда только одна и она проста — это Я за знаком равенства. Восприятие мною моей жизни — это химическая реакция. Мои мысли — импульсы одного из органов. Вот он — весь я. Решив мою задачу, можно создать меня. Если интересно, то можно разложить меня обратно, разобрать до переменных моего уравнения и значений его аргументов, и, может быть, вывести мою формулу.
* * *
Завибрировал телефон.Ну, наконец-то я мог услышать голос, по которому так сильно скучал! Этот звонок длился минут десять. Любимый голос согревал меня своим теплом не так и долго, потому что его владелец просил рассказывать очень подробно о том, чем занимаюсь я. Он спрашивал, а я рассказывал многое, о важных и совершенно неважных, ничего незначащих вещах. Смысл был не самым главный здесь, главнее было просто слышать друг друга. Правда, здесь я оказался в меньшинстве. Он задавал наводящие вопросы, просил: «Расскажи ещё что-нибудь», попросил даже рассказать ему сказку, если новости закончились и смеялся. Сам говорил очень мало. Странный он у меня. Молчун.— Саш, ты вообще слушаешь меня?— Конечно! — чувствую, что улыбается. — Расскажи лучше ты. Я ничего не знаю о том, что ты там делаешь. — Ничего интересного, Малыш. Просто... я хочу ещё немного послушать твой голос.— Скучаешь?— Да... Очень хочу оказаться рядом, — как же тепло и спокойно стало от этих слов! И других, редких, тихих, скупых на эмоции, но значащих так много для нас обоих. «Сколько же ещё дней я не увижу тебя?» — Саша, когда ты вернёшься?— Не знаю пока, Малыш, но как только станет известно, сразу скажу тебе. Расскажи, как твой кот поживает.— Кот?! Саш, ты думаешь, Я не хочу послушать тебя? — Ну, дай мне ещё немного побыть эгоистом.— А то тебе мало?!— Конечно, мало!Я выпытывал у него причину того, почему он не знает, когда вернётся, ведь всё зависит от него. Он отвечал, но, если честно, я так её и не понял. Думаю, что адекватной причины не было, вернее, может она и была, но он не хотел раскрывать ее. Я бы обиделся или начал переживать, но так не хотелось тратить время на какие-то разборки. Когда он вернётся, узнаю. Я всё узнаю.Время — прозрачный мёд, утекло слишком быстро, и после нажатия кнопки «Отбой» снова загустело и стало смолой. Когда Саша рядом, его будто не существует, а когда он уходит — начинается время. Так происходит каждый раз, и это неизбежно.От сладкой печали по ушедшим тёплым минутам, меня отвлёк Крисин голос.Она кричала на Толстого. Странно, но ее лицо не выражало той злобы, что слышалась в голосе. Оно выражало только усталость, но не было в нем эмоций, нет.— Да пошёл ты на хер, Толстый! — и абсолютно спокойно нажала кнопку отбоя. Толстый? Нахер?— Крися, ты в порядке? — В полном. Он не приедет. Ну и супер! У меня есть уже кое-какие планы на вечер, — и улыбается, — и долго ты тут ещё будешь валяться? Пошли, давай, пьянствовать будем. Кстати, ты же ещё должен помочь с воротами!— Я устал, помоги встать, — я протянул руку, и рыжая помогла мне подняться.По дороге обратно Кристина спрашивала меня о Саше. Я рассказал, что мало послушал его сегодня, но многое сказал. Я признался, что сильно скучаю по нему, хотя это и так было ясно. Мне нужно было выговориться, и я говорил банальное, но очень личное, то, что стеснялся сообщать ей раньше. Например, о том, что хочу зарыться носом в его волосы, что очень люблю целоваться с ним, что мне нравится его некоторая грубость и наглость, и без него я чувствую себя странно ненужным даже самому себе, пустым.Когда Кристина спросила меня о его группе, я поразился тому, как мало она знает о нас и нашей жизни, ведь ещё весной Сашина группа временно распалась, потому что Макса забрали в армию. Я не поверил в то, что я не рассказывал ей этого?Я жаловался на то, что из моего дома Сашиной волей исчез весь дум. Что я слушаю сплошную романтическую «ерунду», которую он дал мне, и хоть она красива, но по жёсткой музыке скучаю до одури. Но я слушаюсь его, не покупаю и не беру музыку у кого-то другого — он попросил не слушать, и я не слушаю.Поразительно то, насколько хорошо он знает меня! Когда он отдавал мне музыку, сказал, чтобы я обратил внимание на одну группу, в особенности на первые два трека с единственного их альбома. Эта группа называется «God Is an Astronaut». Настойчиво впихивая диск в мою руку, он произнёс: «Если ты так заморочен на космосе, тебе точно понравится! Даже несмотря на то, что первое время будет непривычно», странно, но я сам не обращал внимания на эту свою увлечённость, а он обратил. Саша был прав, я заслушивался этой лёгкой, романтичной музыкой. И да, первый трек был моим любимым, да и второй тоже!Наверное, я никогда не слышал настолько вдохновляющей музыки! Её оценила даже моя мама и, разумеется, Кристина, поклонница романтичной инструментальной готики.Когда я рассказывал Крисе об этом, почему-то, мне было грустно, но настроение с каждым словом улучшалось. Разумеется, рыжая, поняв, что мне стало легче, вставляла куда попало свои дурацкие шуточки про мою ориентацию, подкалывала меня по этому поводу. Сначала я злился, а потом мне самому стало смешно.Так Кристина поспособствовала тому, что на уже подходах к лагерю мы медленно плелись, согнувшись пополам от хохота.
Глава 35. Трофейный рыцарь
Всегда обожал запах дерева! Он напоминал мне о детстве, и, почувствовав его, я становился ветрено счастливым, как в то время. Только где же его услышать городскому жителю?Мне повезло — сегодня я наслаждался его концентратом еще час или полтора, до тех пор, пока мы не получили отмашки от Магистра заканчивать работы над воротами.Пока я помогал отстраиваться, благо уже не топором, а на этот раз молотком, не меньше половины нашего отряда участвовало в ещё одном разгроме. Тевтоны объединились с другим лагерем и помогали им в наступлении, а в благодарность за помощь, этот отряд должен был встать вместе с нами на защиту нашей крепости завтра. Когда воины вернулись с битвы, я орудовал лопатой — выкапывал ямы для будущего частокола, ворота уже были полностью отстроены. Вздохнул с облегчением, услышав одобрительное: «Выглядит крепко. Если проверяли, и ворота выдержали, то можно заканчивать». Проверяли. Конечно же, проверяли.Криси нигде не было видно, и я, переодевшись в чистое и тёплое (близился вечер), направился к главному костру.Сели ужинать. Наконец-то можно было расслабиться! Мне-то можно расслабляться как угодно, а вот своим бойцам Зигфрид приказал не напиваться, иначе на завтрашний бой их не пустит. И правильно, он же отвечал за их разбитые похмельные головы. Кто-то принес гитару, и уже под темнеющим небом, начал петь разные, в основном не знакомые мне, песни, кроме «Стерха», которой я активно подпевал. Позже к нам подсела внезапно появившаяся из неоткуда, взволнованная Крися. На расспросы, касаемо её состояния, ничего вразумительного ответить мне не смогла, и обиженно буркнув: «Не доверяешь мне! Ну и ладно», я позволил ей перевести тему. Она поболтала со мной недолго и снова куда-то слиняла, а я остался сидеть там же возле костра. Парни завели разговор о том, что кому-то из нашего отряда надо бы посвататься к невесте из другого, чтобы создать с ними союз — через два дня планировалось взятие той самой, неприступной деревянной крепости, а нам одним её точно никак было не захватить. Жениха в отряде нашли быстро. Удивительное дело, наверное, невеста была очень красивой, ибо вызвались сразу несколько добровольцев. Странно это, ведь, насколько известно мне, тевтонцы — монахи и дают обет безбрачия, но может быть, это не касается рыцарей или наоборот, только их и касается. И да, деление на простых солдат и рыцарей в отряде присутствовало — не одними рыцарями был полон Орден.В общем, «жениха» нашли, а пока рыцарский состав одевался подобающе случаю, мы с простыми воинами чокались стаканами, произносили странные старомодные речи и слушали играющих на гитаре. Вскоре вернулась в одиночестве порядком выпившая Кристина, а вслед за ней у костра появились «свежесобранные» рыцари во главе с Зигфридом, и мы двинулись в другой лагерь. Было уже очень темно, и, честно говоря, не будь сопровождающих, я не нашёл бы дороги обратно. Идти было недолго, но из-за пресловутой темноты, мы медленно плелись, бряцая мечами, ведь любой приличный рыцарь даже спал с мечом, меч — его гордость, символ не только личный, но и родовой. А там, в отряде, я слушал, как Зигфрид сватал жениха. Мы ржали как кони. Все — и народ из другого отряда, и мы были уже порядком пьяны, поэтому слушать трезвого и очень серьезного Зигфрида нам было тупо смешно. Сосватал. Я не понял, но вроде бы, нам было дано добро. О дате свадьбы, они решили договориться завтра утром. Вернувшись обратно, я снова потерял Кристину. Снова посидел у костра с остальными, снова поржал. Послушал рассказы о втором нашествии и об итогах первого, о планах на завтра и послезавтра, а также мысли и идеи по поводу защиты нашей крепости, планах и тактики противника — на нас должны били нападать после обеда красно-желтые швейцарцы из встретившегося нам с Крисей по дороге сюда лагеря.Так как сегодняшний день выдался очень насыщенным, все сильно устали и рано разбрелись по палаткам. Я остался в одиночестве и тишине и ненадолго задержался здесь, согревая руки теплом догорающего костра. Приятно побыть одному в месте, переполненном покоем, воздухом, запахом костра и еловых веток.Я любил природу. И люблю её за тишину, за тёмное звёздное небо, за треск падающих в лесу сучьев, за щебет ночных птиц, за сверчков, за влажность, но главное — за покой. Всё, что есть здесь не встретить в городе, даже в огромных неухоженных парках. Иногда мне становится жаль, что человечество вытесняет природу своими домами, заводами, дорогами и площадями, несмотря на то, что я сам всё это очень люблю. Да-да, даже заводы — есть в них своя индустриально-апокалиптическая прелесть. Есть, но искусственная и безмолвная, а у природы существует даже собственная музыка. И музыка эта в тишине.«Что такое звук? Это просто вибрация. Гуляет звуковая волна, отражается и преломляется в ушной раковине и вибрирует в барабанной перепонке. Но разве звук — это только то, что мы слышим? Планета движется, Земля вибрирует, и всё на ней вибрирует, даже горы, но их вибрация настолько слаба, что наши уши неспособны её услышать. Но это не значит, что её нет вообще!Я чувствую музыку природы, не слышу ушами, но ощущаю чем-то другим. Нутром каким-нибудь. В природе есть и своя поэзия, но всё это можно услышать или почувствовать, только находясь в полной тишине и одиночестве, как я сейчас. Можно наслаждаться ими — музыкой и поэзией, просто существуя здесь, и эмоций, которые я получу не будут слабее тех, которые мог бы получить при просмотре какого-нибудь фильма, например».Кстати о музыке... Когда я жаловался Кристине на то, что мне ничего слушать, то вспомнил, что раньше хоть у меня и была вся моя музыка, я её не слушал. У меня была тогда и есть сейчас вся моя литература, но она тоже до некоторых пор была не нужна мне. И музыка и книги становятся нужными мне только сейчас. Только тогда, когда Саши нет рядом со мной. Он вытеснил на второй план всё то, чем я раньше жил и то, чем дышал. Его голос лучше любого, даже самого гениального произведения или инструмента и, когда он звучит, все другие гармоничные звуки уходят далеко на фон и перестают быть важными, теряют значение. А литература? Своя история была мне гораздо интереснее историй других людей, описанных в книгах. Было приятнее проживать, приятнее прочитывать собственную историю и наслаждаться музыкой голоса любимого человека — я понял это давно. Уже тогда, когда Саша разрушил все мои заслоны, когда моя личная Бастилия была захвачена им, но только сейчас я прочувствовал это полностью.Костер почти погас, и его тепла становилось очень мало, я поёжился. Пора было отправляться спать, но, прежде чем свернуть в сторону палатки, я забрёл в лес (было у меня там кое-какое дело), а возвращаясь, я застал интересную картину.Было темно, и я видел только силуэты: парень стоял, опираясь спиной о дерево, а напротив него расположилась на коленях девушка. А может и не девушка, не уверен — я видел только длинный светлый хвост, подрагивающий в такт поступательным движениям головы, точнее, губ его владелицы.Длинный светлый хвост...Я постарался как можно более незаметно для них выбраться из леса, и на цыпочках «прошуршал» к лагерю. Это было непросто — сучья под ногами трещали, пришлось «шуршать» тихо и широко, и ещё, как назло, джинсы в одно мгновение показались мне тесными. Пошагаешь тут вволю...Длинный светлый хвост... Шелковый... Тёплые руки, не то, что мои — вечные ледышки.Как хорошо, что Кристины нет, я мог бы сейчас напомнить себе кое-что приятное. Воспроизвести, воссоздать в воображении ту картинку и те ощущения, что дарил мне хозяин самого любимого на свете длинного светлого, шелкового хвоста, когда он, его хозяин, стоял в такой же позе и делал то же самое, что и эта девушка в лесу.Я закрыл палатку на молнию изнутри.
Пройдёмте => http://ficbook.net/readfic/1209898/3947609#part_content
* * *
Я сильно устал за вчерашний день, и поэтому, как только смог позволить себе блаженно выдохнуть, немного поворочался и уснул. Я не читал перед сном, как обычно это делаю, и музыку не слушал, да и думал недолго. Когда я залез в палатку, она была пустой и, когда я закончил «вспоминать» кое-кого, «наполненнее» она не стала. Честно сказать, поначалу спать мне не хотелось, и с одной стороны я расстроился, что не смогу перед сном поездить по ушам своей истеричной Белке, а с другой порадовался — места больше, пусть расталкивает меня как хочет, когда вернётся.Утро встретило меня сыростью и дробью дождя. Он негромко колотил по палатке, отскакивая от неё и тут же растворяясь в воздухе. На улице было серо и мерзко. Меня никто не будил, я проснулся сам. Чуть приподнявшись, почувствовал шевеление под боком — Крися. Явилась-таки ночью.— Крися, вставай, мы всё проспим.— Отстань. — Крися, подъём, — я полез за телефоном в карман, чтобы посмотреть время.Вытащил его и замер на месте — два новых сообщения! Сети нет, а сообщения есть. Оба от Саши: «Спокойной ночи» в 23:40 и в 21:22 «Малыш, я уезжаю в четверг, утром в пятницу буду с тобой». Меня будто молнией шарахнуло! В ушах зашумело, застыл с приоткрытым ртом. В грудной клетке, как бомба, взорвалась сумасшедшая радость и ударной волной добланула по рёбрам. Задохнувшись, я продолжал смотреть невидящими глазами на буквы, а когда смог дышать, засмеялся в голос. — Тель, потише, я... — Кристина! Вставай! Саша, он... Он через два дня приедет! Крися! — я бросился обнимать её, — я так рад, так рад! Крииська! Два дня всего! Сашка..! — Дай поспать! — Нет, смотри, то есть, читай! — я сунул телефон ей под нос. — «Малыш»? Тель, слушай, я хочу спать, понимаешь? — Я отрицательно помотал головой, — Оставь меня в покое! Я очень рада, что твой Карлсон, как и обещал, возвращается, но я хочу спать! Тоже мне, Малыш нашёлся. Лосяра такой, а этот ему: «Малыыыш»...— Малыш, да! Он самый! Ух, одиннадцать часов уже, на нас скоро нападут! Вставай. Ну, вставай! — трясу за плечо, — а ты вчера во сколько вернулась? Что делала?— Не вчера, а сегодня... Потом расскажу... Я сплю. Всё! Я поборолся с ней ещё несколько минут, а когда она начала орать, выбрался из палатки, продолжая лучезарно улыбаться. Да, погода была мерзкой, но сейчас мне казалось, что сам дождь своим шумом показывал, как радуется тому, что скоро ко мне вернется мой Любимый. Я пытался подавить смех, а дождь, не скрываясь, смеялся вместо меня. Я накинул капюшон тёплой длинной куртки и осмотрелся вокруг. В лагере была суета: от нас к себе отправлялась делегация эльфов: три парня в серых плащах и две девушки — одна в синем, другая в зеленом, длинных платьях.— Эльфы? — спросил я рыжего парня, которому помогал рубить ветки вчера.Я сел рядом с ним на сухое, только что освободившееся место на бревне, которое расположили поблизости к костру. — Ага. С луками придут сегодня.— Почему не разбудили меня, я бы помог с частоколом? — я смотрел вслед уходящим эльфам, которые только что скрылись за воротами. С ворот мой взгляд переместился на стоящий по периметру лагеря ровным рядом, недавно выстроенный частокол. Он не закрывал только поле — там все так же была протянута веревка.— Не нужно было, мы справились очень быстро. Больше ничего не будем делать — мастера разрешили. Я сжимал телефон в руке, спрятанной в кармане. Эта хрустящая пластмасска почти физически согревала меня так сильно, как не согрел бы даже огонь костра, сунь я туда руку. Я ликовал: «Он возвращается! Наконец-то, он будет рядом!» Да, смс помогали мне переживать его отсутствие; редкие звонки, согревали теплом его голоса; пара его фотографий заставляла меня улыбаться, как бы мне не было плохо, но я нуждался в его присутствии рядом с собой. Мне было необходимо прикоснуться к нему, хотя бы к руке, а не к губам. Пусть даже не целовать его, а хотя бы одним пальцем, в течение всего одной минуты почувствовать тепло его кожи. Нужно видеть его настоящего, а не мозаику из плоских цветных пикселей на дисплее. Я уверял, что хотел только этого, но знал, что лукавлю. Знал, что такой малости мне будет недостаточно, и при его появлении в радиусе видимости, я тут же примусь требовать от него большее и брать это «большее». Моё «большее» мне отдадут бесплатно, а если откажутся дарить, то я возьму его силой!Час до обеда прошёл для меня как в тумане. Ничего не видел и не понимал, и ничего меня не волновало, только эта новость. Как хорошо, что я не прочитал его сообщения вчера, иначе не смог бы уснуть. Наверное, они пришли тогда, когда мы ходили «свататься» в другой лагерь, и по дороге мой телефон поймал сеть. Вчера я утомился и разнежился так, что уснул, поленившись раздеться, прямо на спальнике, и даже не подумал проверить телефон. Да я и не стал бы проверять — сети же нет, а я это вбил себе в голову. Но какой приятный сюрприз с утра! Вот это я понимаю — «утро доброе»!«Это лучше, чем кофе в постель», — прошептал я себе под нос, хотя не мог судить о том, что лучше, ибо никогда кофе в постель не получал. Как хочется ему ответить, но без Криси я заблужусь, а она все ещё спала, идти к тому лагерю желания совсем нет, да и дорогу я помню плохо. Предполагаемый виновник Крисиного сегодняшнего недосыпа, Сережа, а я был уверен, что именно он развлекал её сегодня ночью, уже пытался разбудить рыжую, но я не позволил. Интересно, было ли между ними серьезное или нет? И если было, неужели Кристина изменила Толстому? Хотя, я бы на её месте изменил. Нет, Серега был не в моем вкусе — у него была короткая стрижка, но вот фигура что надо! Мы с ним почти одного роста, а вчера, когда он переодевался после боя, я на несколько секунд завис, разглядывая возбуждающий рельеф мышц на его голом торсе. Он как античная скульптура, сильный, жилистый, идеальный. Давид Микеланджело... Ох и повезло же Кристине, если то, что я предполагаю — правда!Нет-нет, я не смог бы изменить Саше, даже если бы у парня с такой потрясающей фигурой были длинные волосы, но на месте Кристины, я бы даже не думал, кого выбрать. Да, Саша, как впрочем, и я, тоже не дрищ, но чтобы у него появилась ТАКАЯ фигура, нужно было много и усиленно работать. Но нужна ли она ему, такая явная мужественность? Нет, он и без того красив для меня.Время обеда близилось, и есть хотелось уже просто нестерпимо! Делать было нечего, и я, взглянув на скучающего Сережу, попросил его научить меня управляться с мечом. Стоило мне только заметить, что реконструкторы не просто рубят мечами, как получится, а машут ими «высокохудожественно», как я мысленно это окрестил, у меня сразу возникло острое желание научиться выполнять мечом такие же пируэты. К тому же со стороны это сложным не казалось.Не казалось. Да, сложным не было, и вроде меч весил всего килограмм...— Так ты вспарываешь живот, — Сережа описал мечом неполный круг в воздухе, затем опустил меч вниз, и резко поднял вверх по прямой. У него получилось нечто вроде плавной, округлой буквы «У», которую он перечеркнул. Я повторил за ним, чуть было, не задев остриём его руку. С одной стороны, хорошо, что не поранил, ведь ему еще воевать, а с другой, меня всегда возбуждал вид крови на светлой коже. Вот такой я кровожадный!Кровь на светлой коже... Чей ровный разбитый нос я вспомнил? Чье более бледное лицо, чьи более тонкие черты? Саша красивее Сережи, но и в несовершенствах есть что-то особенно завораживающее. Тот же контраст светлой кожи и чёрных волосы, разве не красиво? Обычно черноволосые бывают смуглыми, но не в случае Крисиного нового, я надеюсь, избранника.Он показал мне стойку, пируэт, и несколько приёмов, а я, как мог, повторял за ним. Через несколько минут я был уже весь мокрый от пота, и большими глотками пил воду. Раскрасневшийся не меньше моего, Сережа улыбался, стоя напротив, сверкал зелёными глазами.— Серёг, это ведь ты у меня Кристину украл вчера?— Кстати да, ты не против? Кристина сказала, что ты её друг...— Да, так и есть. Всё в порядке.— Наверное, это не моё дело, но... Она говорила, что вы встречались?— Да, но это было уже очень давно.— Точно всё нормально?— Конечно! Я встреча... У меня есть любимая девушка, так что... Просто она не интересуется реконструкцией. — Нужно сразу пресечь все возможные вопросы и запретить Кристине вообще что-либо рассказывать обо мне. Ну, или легенду придумать, на крайний случай.— Кстати, у Кристины сегодня день рождения, ты в курсе?— Эээ... нет... Чё делать?— Я думаю, она простит тебе, что ты без подарка. — О, а вот и солнце встало! — Серега бодро отсалютовал мечом Кристине, которая вышла из палатки, недовольно щурясь, все ещё сонная и растрёпанная.— Солнце? Да уж скорее, блин подгорелый, оладушка сморщенная, — буркнул я себе под нос, и меня никто не услышал, — вовремя ты, как раз под обед, — сказал громче.После обеда все принялись готовиться к игре. Зигфрид увёл всех рыцарей, Серегу в том числе, на полянку возле своей палатки для повторного обсуждения тактики боя и защиты. А я под сей шумок уволок Кристину в палатку.— Так, оладушка моя, во-первых, с днём рождения...— Оладушка? Я что, жирная?— Э...т...ка... Чего? Это тут причём?— А с чего ты меня жирной оладьей называешь?— Какой жирной? Ты — спичка! Какая жирная, ты о чём вообще?— А как же...— Так. Хватит! Стоп. Я ничего такого не имел в виду. И если хочешь знать, ты не жирная, ты даже не тощая, ты дистрофичка, довольна? — А почему оладушка?— Да забей! Я тебя с днём рождения тут поздравляю, а ты мне про выпечку!— Так сам же начал... — Кристина! Внимание сюда! В глаза смотри мне! — я прикоснулся к её подбородку, заставил повернуться в мою сторону и сунул в руки шуршащий свёрток, — вот мой подарок тебе!— Господи, это ЧТО? — рыжая развернула блестящую бумагу, в которую был завернут мой подарок, и вытащила его на свет божий.— Ты обозналась, а это — моя жилетка. Я в ней в детстве ходил. Видишь, какая тут красивая синенькая вышивка — слоник. Я её очень любил, а теперь дарю тебе! — Ты сдурел?! Нахера она мне?— Почему это сдурел? Крися, будь современна! Эта вещь выполняет некоторые мои функции, и при этом она ещё и мобильна! Теперь ты можешь рыдать в неё когда угодно и где угодно! И в качестве бонуса, я разрешаю тебе вытирать ею сопли! — Блять, ну ты вообще! — Крися засмеялась, обняла меня и поцеловала в щёку, — ну у тебя и фантазия. Спасибо! — Не матерись, оладушка.— Да почему оладушка-то?— Ну... потому что... душка, например.— Какая еще душ..?— А во вторыыых, — протянул я, решив брать Крисю за рога, пока тёпленькая, — что вы вчера делали? Что между вами было? — Ну... да ничего не было. Просто разговаривали...— Если я не ошибаюсь, ты вернулась бухая в дрова! И сейчас пытаешься вешать мне на уши лапшу, что вы... вдвоём... ночью... бухие в сраку... ни-че-го не делали? — Да, вот прикинь, не все такие извращенцы, как ты!— Я не верю! То есть, вообще ничего? Даже за ручку не держались?— Держались... ну, он ещё обнял меня вообще-то...— Ох, как смело! А чего же он тогда утром, краснея, интересовался моим мнением на счёт того, что ворует тебя у меня? — Правда? Спрашивал твоё мнение?— Да, спрашивал. Мне врать пришлось, что я не ревную, потому что у меня девушка есть. Кстати да, запомни, у меня есть девушка, которая не интересуется ролевыми играми. Хм... двусмысленно звучит... уточни, что ЭТИМИ ролевыми играми. — Тельман, фу! Ну, ты такой противный! Почему у тебя всё про секс? — Про секс, говоришь, у меня? Я про RPG!— Тьфу! Вот из-за тебя я сама испорченная стала, стыдись! — Не буду стыдиться, я тебе не старший брат, чтобы уму-разуму учить! От темы не уходи! Так значит кроме обнимашек, разговоров и держания за ручки под луной ничего не было?— Не было!— А ты точно хорошо помнишь? Может, по кустам пошуршали, нет? — Тельман!!! Я никогда не изменю Лёше! И что, ты подумал, что я шлюха или... да как... я... Ты знаешь, кто?— Не думал я! Ну, ну и кто я? — Ты... пе... пе... гей... — Это ты меня так оскорбить решила, да? Я знаю, оладушка, что я пегей, это как бы, не новость... — Ничего, я ещё придумаю что-нибудь очень обидное, педик!— Пф... Ну ладно, извини, я не думал, что обижу тебя. Правда, не хотел! Жилеточку слезами горючими изволите окропить-с, по сему поводу? — между прочим, на «педика» я обиделся.— Говнюк!— Ух ты! Прям под дых! Кошмар! Какая боль!Возле палатки послышалось шевеление, а через несколько секунд между её полами показалась Серёгина голова.— Тельман, не поможешь одеться? — Конечно!Ага, кажется, я понял... Неспроста он попросил о помощи именно меня, я уверен в этом. Мне кажется, что Серёга хочет заслужить моё расположение или познакомиться со мной поближе. Я понимаю его недоумение по поводу нашей дружбы с Кристиной, ведь многим покажется странным само утверждение, что дружба бывшего парня с его бывшей девушкой теоретически возможна, не говоря уже о практике этой дружбы. И тем более такая дружба, как у нас, ведь общаемся мы с ней ближе, чем даже лучшие друзья! Да, и не каждая девушка позволит так прикалываться над ней, как делаю это я, и к тому же, искренне не будет обижаться, а это намекает на то, что между этими «бывшими» есть что-то ещё. У нас это «что-то» было. Это — я. Моя особенность, но никому другому кроме нас двоих знать это не следует.Я снова помогал одевать доспехи, но присутствовал здесь только наполовину. Кристина отвлекла меня, но стоило мне обратить внимание на собственные мысли и чувства, как тело моё хоть и осталось здесь, а вот они, мысли, отправились куда-то далеко, к Нему. Я отвечал односложно, смеялся только для вида, почти не понимая, смысла слов, что мне говорили, и томный голосом мурлыкал про себя: «Через два дня. Сегодня вторник, сегодня я буду здесь, а завтра утром мы поедем домой, и день пройдёт быстро. Только один день я буду как на иголках и, скорее всего, буду плохо спать ночью. Но это не важно! Важно то, что утром, пусть даже после бессонной ночи, он будет со мной!»— Кристина, мне надо позвонить. Куда идти расскажи ещё раз.— А бой что?— Похуй.— Ты же так хотел...— Куда идти напомни, пожалуйста, — раздражённо шепчу.Она отговорила меня. И правильно. Когда приедет, наговоримся, а я обязательно отвечу на его сообщение, но чуть позже. Я не расспрашивал больше Кристину о Сереге, она скрывает что-то, и если сама решила пока не говорить мне ничего, значит так будет лучше всем.Мы молча стояли и смотрели, как в наш лагерь «подтянулись» эльфы с луками; как они и арбалетчики занимали позиции на воротах; как собиралась пехота, и тоже вставала по местам под выкрики Зигфрида. Я был бы спокоен, если бы не «накатившие» с самого пробуждения, чувства нетерпения, жажды и нужды в Саше. Может быть, меня интересовало бы то, как наши отбивались от противников, может быть, я радовался бы тому, что мы победили, и ворота, из-за которых мои руки продолжали болеть, всё так же стояли себе, толком не покосившись, но... Так ли все это было важно? Важны ли какие-то игры, когда ты знаешь, что тот, по кому ты так бешено скучаешь, кого мысленно умоляешь хотя бы присниться, совсем скоро, через считанные часы будет стоять напротив и плавить тебя взглядом? Мне кажется, что я уже чувствую его присутствие рядом. Хотя, ничего удивительного в этом нет, ведь он же со мной всегда, он во мне, в моих венах или как там я говорил?
Глава 36. Дом на фундаменте безысходности
«Уже собираю вещи. Как ты?» — такую смс я получил от Саши, когда мой телефон «присослался» к стабильной городской сети. Наконец, не нужно будет далеко ходить и с волнением смотреть, как на дисплее проявляется название сотового оператора и заветные палочки-антенны. Шагая по знакомой улице в сторону Крисиного дома, я думал о том, что как бы я не любил природу и чистый воздух, но только в городе я чувствую себя полностью в своей тарелке. Я должен был помочь Кристине и донести её рюкзак до дома, и только после этого собирался пойти домой. Крися договорилась провести этот вечер вдвоём с Толстым, и я эгоистично дулся на неё. Конечно, я понимал, что ей хотелось провести время с любимым, и я бы хотел того же, но МОЁ время, кажется, вовсе остановилось после того, как я узнал о скором возвращении Саши. Планета, на которой я живу, замедлила своё вращение, и каждая минута тянулась теперь невыносимо медленно.Рыжая сказала, что «позвонит как-нибудь», я отдал ей тяжёлый рюкзак и отправился домой. Дома меня ждал оставшийся в одиночестве на всё это время, изголодавшийся кот, который скорее облаял, чем обмявкал меня. Приятно, что хотя бы такой товарищ у меня есть. Я сообщил кошке, что скоро его любимый Саша приедет, на что кот отреагировал... никак. Да, такой он. Но как увидит его, точно свалится пузом кверху и распластается морской звездой — лапы в стороны. Да и я с ним вместе, наверное.Удовлетворил кошачьи потребности, разобрал вещи, покидал половину в стирку и только собрался пообедать, как раздался телефонный звонок.Кристина, злая как голодный Кошка, потребовала, чтобы я пригласил её в гости, иначе какому-нибудь первому попавшемуся под горячую руку несчастному очень не повезёт. Выбора она мне не оставила, тем более, если уже и шантаж пошёл в ход. Но на самом деле, я и не был против компании, даже наоборот, и пригласил.Я знал, что она явится только с одной целью — изнасиловать мои уши, поэтому, чтобы хоть как-то задобрить её, включил Сашкин диск с группой, на которую основательно подсел сам и подсадил рыжую, «God Is an Astronaut». В отличие от остального пост-рока, подаренного Сашей, пожалуй, только эта группа выделялась живым драйвом.Под песню «The End of the Beginning», кстати, мою любимую, раздался яростный Крисин вопль:— Эта сука опять меня «прокатил»! — В шмышле? — вареник, который я жевал, был очень горячим.— В прямом!— На шпине?— Тельман! — М?— И этот издевается! Знаешь, что я поняла? Я никому на хуй не нужна! — она резко вскочила и выбежала в прихожую.— Да вщё, всё. Извини. Что случилось? Расскажи подробнее. Я схватил её за руку и потянул обратно на кухню. Крися надула щеки, для вида посопротивлялась, но пошла со мной.— Мы договорились, что сегодня я приду к нему, а он будет дома. И что ты думаешь? Трубку не берет! Ладно, перезвонила на мобильный. Взял. Пьяный в дрова, как ты говоришь! Он меня даже не узнал, а я вообще-то со своего сотового звонила! Он у него определился! — Нормально!— Так вот, сначала он не понял, кто я и начал извиняться, что у него очень много дел, «и, поэтому мы не виделись, а сегодня ещё приедет Кристина! И теперь мы точно нескоро сможем встретиться! Поэтому, приходи сюда сейчас!» — Охуеть! Кристина, он что, умудрился изменить тебе?— Да не знаю я-а! — Крися заплакала. — Крися, ты не плачь только... не стоит он твоих слёз, ты же знаешь это! Ну, Крись... Слушай, он когда узнал тебя, что сделал? Или не узнал?— Узнал... Сказал, что я не так его поняла, что он очень занят и позже мне всё объяснит и... бросил трубку!— Да ну, бред какой-то! — Я потрепал рыжую за плечо. — Женщина, а ну прекратила реветь, где твои яйца, а? Где?! Бросай его! — Легко сказать тебе, а я...— Крися, Серёжа ведь лучше, а ты действительно нравишься ему, и это точно!— Да знаю я... — и всё равно продолжает плакать.— Крись, что я могу сделать? Криись... — я гладил её по плечу, и никак не мог поверить в то, что Толстый изменил ей. Не мог и всё тут.— Я, кажется, знаю, где он. Он у Балу скорее всего. Пойдём к нему?— С чего ты взяла?— Потому что его телефон домашний, в смысле, аппарат звенит так, как у нас раньше звенел. Ну, звук сам. Такой же у Балу есть, я помню.— Да ты прям Шерлок! Думаешь, у него одного телефон «как-то так» звонит?— Не знаю, Тель, пошли!— Крися, это плохая идея! Давай, ты лучше позвонишь Балу? — Нет, он соврёт мне! А если мы придём, то они нас точно пустят. Тель, ну пожалуйста! Пожалуйста!Эта идея была на самом деле дурацкой, но я видел, что Крисе нужно было куда-то пойти и чем-то заняться. Она уговаривала меня, а я пытался подавить гордость, потому что это мероприятие казалось мне очень унизительным. Конечно, я сдался, но только при условии, что Кристина прекратит плакать. Она согласилась, но успокоиться не могла ещё полчаса.В итоге, прихватив зонт и накинув лёгкую ветровку, я закрыл дверь подъезда и побежал за Кристиной. Она вылетела из дома пулей и, когда я догнал её, лишь после долгих уговоров, объятий и кучи ласковых слов, перестала вести себя как истеричка.Стоя уж возле подъезда Балу, я думал, что очень не хочу подниматься к нему. Я не хотел видеть всех их! Ни Балу, ни Толстого, и очень боялся увидеть Хому! Я прекрасно помнил, как она с каждой встречей становилась всё более худой и бледной, я видел невооружённым взглядом, как тает её красота, как появляются ранние морщины и редеют волосы. Это ужасно! И всё почему? Потому что она одержима этим ничтожеством Балу! Всё из-за её любви, если это чувство можно так назвать.Кристина позвонила в звонок, но за дверью было тихо, и нам никто не отвечал. Я был очень рад этому! Знал, что Крисе будет тяжело, но думал, что буду рядом, а потом, когда приедет Саша... А что тогда? В том и дело, что не знал. — Крися, пойдём домой. Если бы там был кто-то, мы бы услышали.— Ладно, пойдём отсюда, — она и без меня это поняла, — только, сначала пойдём на Психушку, ладно?— Блин, я не хочу, Кристин.— Ну, пожалуйста! — И принялась меня уговаривать. Как я ненавижу свою мягкость — через полчаса мы стояли под старыми деревьями Психушки. Кристина беседовала с парой парней, с которыми я не был знаком до этого момента. Мне показалось знаком свыше то, что один из них сидел на моём любимом месте, а я и не был против этого.Чему противиться — тому, что пришла моя смена? Мне больше не было здесь места, и я давно это понял. И вот, чужой, инородный я слушал их разговор вполуха и разглядывая своё отражение в луже. Я перестал быть похожим на того парня, что сидел здесь когда-то в футболке «Cradle of Filth» и рвал пальцем свои и без того уже рваные джинсы, и эти двое Крисиных собеседников были больше похожи на меня пятнадцатилетнего, чем сам я, сегодняшний. Я улыбнулся, вспомнив этот эпизод с джинсами. Будто приступ ностальгии, если бы не одно «но» — моё отчаянное нежелание возвращаться в то время.Они закончили. Кристина с ещё большим рвением, чем до этого, потащила меня домой к какому-то её приятелю. Я не был знаком с этим парнем, по крайней мере по имени и описанию, я не вспомнил его. Он жил далеко отсюда, так что нам пришлось проехаться на общественном транспорте. В троллейбусе и по пути от остановки до дома этого парня Кристина сосредоточенно думала о чём-то и молчала. Все мои попытки разговорить её, чтобы хоть как-то снять нависшее напряжение, не увенчались успехом.О чём думал я? Я думал о том, что в скором времени мне придётся её успокаивать. Я не мог даже представить, что ждёт их с Толстым, но знал точно, что этот разговор закончится истерикой для неё. Я чувствовал себя, да и на самом деле был, здесь лишним, и это сильно нервировало, но я не мог оставить её одну.Мы без труда нашли нужный дом — обшарпанное трёхэтажное кирпичное строение. Удивительно, что такие дома вообще остались в нашем городе, а тем более в центре! Кодовый замок на двери подъезда был сломан, а наличие множества нетрезвых лиц, ютящихся в одной маленькой квартирке, выдало себя шумом и запахом дешёвого портвейна аж на первом этаже этого грязного подъезда!Да, мы точно пришли по адресу.Как предсказывала Кристина, нас пропустили в квартиру, даже не поинтересовавшись, кто мы такие.Уже в прихожей, она молча сняла свои босоножки и целенаправленно двинулась в одну из комнат, бросив мне в след: «Не вмешивайся». Я остался ждать её посреди прихожей, и даже обувь не снял, да и противно было бы в одних носках ходить в этом гадюшнике. Я был шокирован поведением Криси — она никогда в жизни не была настолько серьёзна.Из комнаты, куда только что вошла Кристина, «выплыла» в обнимку пьяная парочка. Она профланировала мимо меня, и вышла в подъезд, едва не врезавшись, как будто я не человек, а предмет мебели и, если что, меня можно толкнуть или ударить, и ничего им за это не будет.Рассердило.От намерения дать в табло бухому уебану, обнимающему свою тёлку, меня отвлёк шум в ванной. Я попытался открыть дверь — не вышло. Видимо, тот звук был не чем иным, как щелчком задвижки на двери, только что закрытой изнутри ванной. Смутило то, что этот звук напоминал то ли скрип, то ли скрежет, но никак не «тактичный» щелчок.Странно, но не только физически осязаемые миазмы витали здесь — мне и морально становилось плохо! Весь этот дом будто пропитался царившим здесь хаосом, мерзкой вонью дешёвого алкоголя, какой-то душевной болью и безысходностью. Если бы всё это могло иметь материальную форму, он был бы построен из кирпичей этих ощущений, а фундаментом была бы она — безысходность. Не знаю, почему мне показалось именно так, но ею и ещё смертью здесь просто воняло! Наверное потому, что завсегдатаи этого места собственноручно убивали сами себя и своих ближних, с наслаждением отравляя свой организм и уничтожая мозг.Я морщился от отвращения и ругал себя, на чём свет стоит.Официально, мне пока даже семнадцати не было, и среди этих людей я был самым мелким, но за свою короткую жизнь сам чего только не пил! Дешёвым портвейном, говорю, воняет? А ничего, что я сам культовый «Три топора» вовсю бухал когда-то? Да что там портвейн — я пил и настойку боярышника, и медицинский спирт, и самогон, хрен знает из чего сваренный, в деревне... Я ещё совсем недавно, даже года не прошло, как такой же квартирник устраивал у себя дома! Вот я лицемер! Но почему же сейчас всё это стало мне таким противным? Мимо снова проплыло несколько тел, кто-то из них даже попытался что-то спросить у меня, но видя мой яростный взгляд, передумал. Я отправился в кухню. Переступил её порог, и мне в лицо ударил густой и резкий запах сигаретного дыма. Вся квартира была пропитана им, но на кухне он был более сконцентрирован и бил по глазам и носу. Когда глаза привыкли к густой пелене дыма, и их перестало жечь, я смог разглядеть сидевших там людей. Отчасти знакомое лицо сипло крикнуло мне:— О, Тиль, здарова! — и попыталось встать.— Здравствуй, Балу. Как ты? — Нормально! Чё не заходишь к нам? — Да как-то времени нет. А где Хома, как она? — А хуй её знает. Ходит где-то. А чё тебе от неё надо? — Да, ничего. Просто не видел давно, как и тебя, в общем-то. Для приличия поспрашивал его о делах и новостях, хотя и не был уверен в том, что вообще имело смысл соблюдать какие-то приличия. Я не хотел ни видеть, ни слышать его. Я зашёл сюда просто так — воды попить, как бы банально это не прозвучало, ведь ванная была закрыта, но быстро передумал открывать кран. Боже мой, а ведь ЭТО было одним из возможных вариантов развития моего будущего! Мне противно пить воду из под крана в этом доме, мне противно смотреть вокруг, а ведь я мог бы быть таким же! Мог бы, если бы был чуточку слабее. Если бы доверял этим своим мнимым друзьям. Кто-то похлопал меня по плечу сзади.— Крися! Уходим?— Подожди пока. Балу, пойдём, поговорим! Балу..!Кристина выглядела подозрительно спокойно, и только яркий румянец на её щеках выдавал скрываемые эмоции. Она протиснулась между людьми, бесцеремонно растолкав их, встала напротив Балу и начала тихо о чем-то говорить с ним. Как я понял, она обвиняла его в том, что именно он оказал такое отвратительное влияние на Толстого, именно он его «споил», и из-за него Толстый «сошёл с правильного пути», а ещё она просила его поговорить с Толстым о чём-то.— Балу, где Хома? — Прозвучал голос Нади из-за моей спины.— Да не ебу я, где эта... шляется! Мне похуй, пусть хоть...Неприятно было слушать такие слова от парня в адрес его же девушки. Мат и проклятия, — неужели она это заслужила?— Кристина, я жду тебя возле двери!Она не услышала меня. Ну и пусть, я больше не мог находиться здесь! Я должен был выйти, должен был скорее уйти отсюда. Я не хотел знать ничего больше об этих людях и находиться среди них. Я решил подождать Крисю в прихожей и, разумеется, никуда не собирался без неё уходить.Вышел. Сел на тумбочку, скинув с неё ключи, старую газету, зимнюю шапку и варежки. Разглядывал написанные на обоях телефонные номера и имена их абонентов, смотрел на зелёную краску, покрывающую обшарпанную дверь туалета. Ни о чём не думал. Ни о чём.— Там есть кто-то? — спросил товарищ, которого я видел на Психушке. Это был Кирилл, который часто развлекал нас игрой на гитаре. С ним всё было по-прежнему, а сегодня он был просто пьян. Он не узнал меня, ведь в прихожей было темно, и это даже хорошо — я не был готов вести беседы ни с кем. — Видишь же что закрыто. — Да? Ладно, — и ушёл.Я сгущал краски. Конечно же, не все скатились вниз, не все были такими как Балу. И на самом деле он — редкое исключение, но всё равно. Всё равно смотреть на них было страшно. Я не видел никого из них почти полгода и на самом деле, они-то мало изменились за это время, это уже я смотрел на них другими глазами. Я просто отвык вот и всё.За дверью ванной я услышал всхлип, затем ещё один, более громкий. Тот, кто закрылся там, заплакал.— Эй, открой! Что у тебя случилось?— Отвали! — голос мне показался знакомым.— Хома, это ты?— Отвали! Я умереть хочу! — Хома, это... Тиль, открой!— Отвалии... — Тель?Увидев меня, колотящего в дверь кулаком и самозабвенно выкрикивающего: «Открой, блять!», Кристина озадаченно нахмурилась. Она хотела сказать мне что-то, судя по выражению лица, важное, но эти слова так и остались невысказанными.— Что случилось? Кто там?— Хома. Закрылась, сидит там весь вечер, похоже. Говорит, что хочет умереть...— Хома, дура, открывай! — присоединилась она.После нескольких минут, в течение которых мы так и не дождались внятного ответа, Кристина скомандовала: «Выламывай!»Мне было искренне жаль эту и без того хлипкую, грязную лачугу, которую кто-то, видимо, по ошибке, считал жильём, но нужно было предпринять хотя бы какие-то действия. Выломать эту крашеную зелёной краской, старую дверь проблем не составило — только плечом подсадить. Когда дверь, жалобно скрипнув, повисла на одном лишь хлипком замке, я отодвинул её в сторону, и нашим глазам предстала жалкая картина. Во многих домах и «помоложе» этого, ванная и туалет были смежными. И эта ванная не была исключением, а её возраст бросался в глаза. Она была огромной по размеру, обклеенной грязновато-жёлтого цвета мелкой плиткой, с серыми тонкими трубами батарей, которые были завешены давно высохшим бельём. Пробежавшись по стенам, взгляд упал на засорившийся туалетной бумагой, с ржавыми потёками, унитаз, заметил тенёта в углах и кучу пустых пачек от «Примы». Я переступил порог, и мои кроссовки хлюпнули в луже пива, разлитого на пол, выложенный такой же плиткой, что была на стенах, только не жёлтого, а коричневого цвета. Резкий запах сырости и дешёвого табака ударил в нос. В центре комнаты прямо на полу сидела Хома. Всхлипывала и размазывала по красному, опухшему лицу беспрестанно льющиеся слёзы...Что мне убогость и покалеченность этой квартиры и этой комнаты при виде разбитой Хомы? Она была ещё более худой, чем я помнил её, жалостливо маленькой и растрёпанной, шмыгала носом и выла сиплым низким голосом что-то бессвязное.— Ты что, из-за этого козла Балу? Хома, ты дура? — рыжая скрестила руки на груд