Ницше Фридрих. Антихрист. Проклятие христианств..

Friedrich Nietzsche Der Antichrist Фридрих Ницше «Антихрист. Проклятие христианству» Поначалу «Антихрист» был задуман ка к первая книга «Переоценки всех ценностей» и писался почти параллельно с «Сумерками идолов» (предисловие к этим последним помечено датой завер шения новой рукописи – 30 сентября 1888 г ). Со временем план изменился, и уже 20 ноября Ницше сообщает Г. Брандесу о лежащей перед ним законченной «Переоценке всех ценностей». Аналогичн ое сообщение приведено в письме к П. Дёйссену от 26 ноября: «Моя Переоценка всех ценностей с основным заглавием „Антихрист“ готова». Первое издание «Антихриста» имело место в 1895 г. и содержало ряд неточностей и пропусков, которые впоследс твии частично восполнялись вплоть до окончательной аутентичной редакц ии Шлехты в 1956 г. Произведение публикуется по изданию: Фридрих Ницше, сочинения в 2-х томах, том 2, издательство «Мысль», Москва 1990. Перевод – В. А. Флёровой. П РЕДИСЛОВИЕ Эта книга принадлежит немногим. Може т быть, никто из этих немногих ещё и не существует. Ими могут быть те, кто по нимает моего Заратустру ; как мог бы я смешаться с теми, у кого лишь сегодня открываются уши? Только послезавтра принадлежит мне. Иные люди родятся posthum. Условия, при которых меня понимают и тогда уже понимают с необходимостью , – я знаю их слишком хорошо. Надо быть честным в интеллектуальных вещах до жестокости, чтобы только вынести мою серьёзность, мою страсть. Надо им еть привычку жить на горах – видеть под собою жалкую болтовню современн ой политики и национального эгоизма. Надо сделаться равнодушным, никогд а не спрашивать, приносит ли истина пользу или становится роком для личн ости... Пристрастие силы к вопросам, на которые сегодня ни у кого нет мужес тва; мужество к запретному, предназначение к лабиринту . Опыт из семи одиночеств . Новые уши для новой музыки. Новые г лаза для самого дальнего. Новая совесть для истин, которые оставались до сих пор немыми. И воля к экономии высокого стиля: сплачивать свою силу, сво ё вдохновение. Уважение к себе; любовь к себе; безусловная свобода относи тельно себя... Итак, только это – мои читатели, мои настоящие читатели, мои предопредел ённые читатели: что за дело до остального? Остальное – лишь человечеств о. Надо стать выше человечества силой, высотой души – презрением... Фридрих Ницше 1 Обратимся к себе. Мы гипербореи – мы достаточно хорошо знаем , как далеко в стороне мы живём от других. «Ни землёй, ни водой ты не найдёшь пути к гипербореям» вЂ“ так понимал нас ещё Пиндар . По ту сторону севера, льда, смерти – наша жизнь, наше счастье. Мы открыли счастье, мы знаем путь, мы нашли выход из целых тысячелетий лабир инта. Кто же нашёл его? – Неужели современный человек? – «Я не знаю, куда деваться; я всё, что не знает, куда деваться», – вздыхает современный чел овек . Этой современностью болели мы, мы болели ленивым миром , трусливым компромиссом, всей добродетельной нечистоплотностью совре менных Да и Нет. Эта терпимость, largeur сердца, которая всё «извиняет», потому что всё «пон имает», действует на нас, как сирокко. Лучше жить среди льдов, чем под тёпл ыми веяниями современных добродетелей. Мы были достаточно смелы, мы не щ адили ни себя, ни других, но мы долго не знали, куда нам направить нашу смелость. Мы были мрачны, нас называли фаталистам и. Нашим фатумом было: полнота, напряжение, нак опление сил. Мы жаждали молнии и дел, мы оставались вдали от счастья немощ ных, от «смирения». Грозовые тучи вокруг, мрак внутри нас: м ы не имели пути , формула нашего счастья: одно Да, одно Нет, одн а прямая линия, одна цель. 2 Что хорошо? – Всё, что повышает в чело веке чувство власти, волю к власти, самую власть. Что дурно? – Всё, что происходит из слабости. Что есть счастье? – Чувство растущей власти, чувство преодолеваемого противодействия. Не удовлетворённость, но стремление к власти , не мир вообще, но война, не добродетель, но полнота способностей (добродетель в стиле Рене ссанс, virtu , добродетель, свободная от моралина). Слабые и неудачники должны погибнуть: первое положение на шей любви к человеку. И им должно ещё помочь в этом. Что вредн ее всякого порока? – Деятельное сострадание ко всем неудачникам и слаб ым – христианство. 3 Моя проблема не в том, как завершает с обою человечество последовательный ряд сменяющихся существ (человек – это конец ), но какой тип человека следует взрастить , какой тип желателен , как более ценный, более достойный жизни, будущности . Этот более ценный тип уже существовал нередко, но лишь как счастливая сл учайность, как исключение, – и никогда как нечто преднаме ренное . Наоборот, – его боялись более всего; до сих пор он внушал почти ужас, и из страха перед ним желали, в зращивали и достигали человека противополо жного типа: типа домашнего животного, стадного животного, больного живот ного – христианина. 4 Человечество не представляет собою развития к лучшему, или к сильнейшему, или к в ысшему, как в это до сих пор верят. «Прогресс» есть лишь современная идея, иначе говоря, фальшивая идея. Теперешний европеец по своей ценности глуб око ниже европейца эпохи Возрождения, поступательное развитие решител ьно не представляет собою какой-либо необход имости повышения, усиления. Совсем в ином смысле, в единичных случаях на различных территориях земно го шара и среди различных культур, удаётся проявление того, что фактичес ки представляет собою высший тип , что по отно шению к целому человечеству представляет род сверхчеловека. Такие счас тливые случайности всегда бывали и всегда могут быть возможны. И при бла гоприятных обстоятельствах такими удачами могут быть целые поколения, племена, народы. 5 Не следует украшать и выряжать христ ианство: оно объявило смертельную войну этом у высшему типу человека, оно отреклось от все х основных инстинктов этого типа; из этих инстинктов оно выцедило поняти е зла, злого человека: сильный человек сделался негодным человеком, «отв ерженцем». Христианство взяло сторону всех слабых, униженных, неудачник ов, оно создало идеал из противоречия инстин ктов поддержания сильной жизни; оно внесло порчу в самый разум духовно-с ильных натур, так как оно научило их чувствовать высшие духовные ценност и как греховные, ведущие к заблуждению, как искушения . Вот пример, вызывающий глубочайшее сожаление: гибель Паскаля , который вери л в то, что причиной гибели его разума был первородный грех, между тем как ею было лишь христианство. 6 Мучительное, страшное зрелище предс тавилось мне: я отдёрнул завесу с испорченности человека. В моих устах это слово свободно по крайней мере от одного п одозрения: будто бы оно заключает в себе моральное обвинение. Слово это – я желал бы подчеркнуть это ещё раз – лишено морального смысла, и прито м в такой степени, что испорченность эта как раз ощущается мною сильнее в сего именно там, где до сих пор наиболее сознательно стремились к «добро детели», к «божественности». Я понимаю испорченность, как об этом можно у же догадаться, в смысле decadence : я утверждаю, что все ценности, к которым в настояще е время человечество стремится, как к наивысшим, – суть це нности decadence. Я называю животное – род, индивидуум – испорченным, когда оно теряет св ои инстинкты, когда оно выбирает, когда оно предпочитает то, что ему вредн о. История «высоких чувств», «идеалов человечеств໠– может быть, именн о мне нужно ею заняться – была бы почти только выяснением того, почему человек так испорчен. Сама жизнь ценится мною, к ак инстинкт роста, устойчивости, накопления сил, власти: где недостаёт во ли к власти , там упадок . Я утверждаю, что всем высшим ценностям челове чества недостаёт этой воли, что под самыми св ятыми именами господствуют ценности упадка, нигилистиче ские ценности. 7 Христианство называют религией сострадания . Сострадание противоположно тонич еским аффектам, повышающим энергию жизненного чувства; оно действует уг нетающим образом. Через сострадание теряется сила. Состраданием ещё уве личивается и усложняется убыль в силе, наносимая жизни страданием. Само страдание делается заразительным через сострадание ; при известных обстоятельствах путём сострадания достигается такая величина ущерба жизни и жизненной энерг ии, которая находится в нелепо преувеличенном отношении к величине прич ины ( – случай смерти Назореянина). Вот первая точка зрения, но есть ещё и б олее важная. Если измерять сострадание ценностью реакций, которые оно об ыкновенно вызывает, то опасность его для жизни ещё яснее. Сострадание во обще противоречит закону развития, который есть закон подбора. Оно подде рживает то, что должно погибнуть, оно встаёт на защиту в пользу обездолен ных и осуждённых жизнью; поддерживая в жизни неудачное всякого рода, оно делает саму жизнь мрачною и возбуждающею сомнение. Осмелились назвать с острадание добродетелью (в каждой благородной морали оно считается слабостью); пошли ещё дальше: сделали из него до бродетель по преимуществу, почву и источник всех добродетелей, конечно, лишь с точки зрения нигилистической философии, которая пишет на своём щи те отрицание жизни , – и это надо всегда имет ь в виду. Шопенгауэр был прав: сострадание отрицает жизнь, оно делает её более дост ойной отрицания , – сострадание есть практи ка нигилизма . Повторяю: этот угнетающий и заразительный инстин кт уничтожает те инстинкты, которые исходят из поддержания и повышения ц енности жизни: умножая бедствие и охраняя всё бедствующее, оно является главным орудием decadence – сострадание увлекает в ничто !.. Не говор ят «ничто»: говорят вместо этого «по ту сторону», или «Бог», или " истинная жизнь", или нирвана, спасение, блаженство... Эта невинная риторика из области религиозно-нравственной идиосинкразии ок азывается гораздо менее невинной , когда пой мёшь, какая тенденция облекается здесь в ман тию возвышенных слов, тенденция, враждебная жизни . Шопенгауэр был враждебен жизни – поэтому сострадание сделалось у него добродетелью... Аристотель, как изве стно, видел в сострадании болезненное и опасное состояние, при котором н едурно кое-когда прибегать к слабительному; он понимал трагедию – как с лабительное. Исходя из инстинкта жизни, можно бы было в самом деле поиска ть средство удалить хирургическим путём так ое болезненное и опасное скопление сострадания, какое представляет слу чай с Шопенгауэром (и, к сожалению, весь наш литературный и артистический decadence от Санкт-Петербурга до Парижа, от Толстого до Вагнера)... Нет ничего боле е нездорового среди нашей нездоровой современности, как христианское с острадание. Здесь быть врачом, здесь быть неумолимым, здесь де йствовать ножом, – это надлежит нам , это наш род любви к человеку, с которой живём мы – фил ософы, мы – гипербореи!.. 8 Необходимо сказать, ко го мы считаем своей противоположностью: теологов и всё, что от плоти и крови теологов, – всю нашу философию... Нужно вблизи увидеть ро ковое, больше того – нужно пережить его на себе, почти дойти до гибели, чт обы с ним уже не шутить более (свободомыслие наших господ естествоиспыта телей и физиологов в моих глазах есть шутка ; и м недостаёт страсти в этих вещах, они не страдают ими). Отрава идёт гораздо далее, чем думают: я нашел присущий теологам инстинкт высокомерия всюду, где теперь чувствуют себя «идеалистами», гд е, ссылаясь на высшее происхождение, мнят себя вправе относиться к дейст вительности как к чему-то чуждому и смотреть на неё свысока... Идеалист сов ершенно так, как и жрец, все великие понятия держит в руке (и не только в рук е!); он играет ими с благосклонным презрением к «разуму», «чувству», «чести », «благоденствию», «науке»; на всё это он смотрит сверху вн из , как на вредные и соблазнительные силы, над которыми пари т «дух» в самодовлеющей чистоте: как будто жизнь до сих пор не вредила себ е целомудрием, бедностью, одним словом, – святостью гораздо более, чем всякими ужасами и пороками... Чистый дух – есть чистая ложь... Пока жрец, этот отрицатель, клеветник, отравитель жизни по призванию , считается ещё человеком высшей породы, – нет ответа на вопрос: что есть истина? Раз сознательный защитник отрицания жизн и является заступником «истины», тем самым истина ставится вверх ногами ... 9 Этому инстинкту теолога объявляю я в ойну: всюду находил я следы его. У кого в жилах течёт кровь теолога, тот с са мого начала не может относиться ко всем вещам прямо и честно. Развивающи йся отсюда пафос называется вера , т. е. раз и на всегда закрывание глаз, чтобы не страдать от зрелища неисправимой лжи. И з этого оптического обмана создают себе мораль, добродетель, святость; ч истую совесть связывают с фальшивым взглядо м; освящая собственное мировоззрение терминами «Бог», «спасение», «вечн ость», не допускают, чтобы какая-нибудь иная о птика претендовала на ценность. Везде откапывал я инстинкт теолога: он е сть самая распространённая и самая подземная форма лжи, какая только существует на земле. Всё, что ощущает теолог к ак истинное, то должно быть ложным: в этом мы п очти имеем критерий истины. Его глубочайший инстинкт самосохранения за прещает, чтобы реальность в каком бы то ни было отношении пользовалась п очётом или хотя бы просто заявляла о себе. Поскольку простирается влияни е теологов, постольку извращается оценка , – необходимо подмениваются понятия «истинный» и «ложный»: что более всег о вредит жизни, то здесь называется «истинным»; что её возвышает, поднима ет, утверждает, оправдывает и доставляет ей торжество, то называется «ло жным». Если случается, что теологи, путём воздействия на «совесть» госуд арей ( или народов), протягивают руку к власти , то мы не сомневаемся, что собственно каждый раз тут происходит: воля к концу, нигилистическая воля волит власти... 10 Немцам сразу понятны мои слова, что к ровь теологов испортила философию. Протестантский пастор – дедушка не мецкой философии, сам протестантизм её peccatum originale . Вот определение протестантизма: односторонний па ралич христианства – и разума... Достаточно с казать слово «тюбингенская школа» , чтобы сделалось ясным, что немецкая философия в ос новании своём – коварная теология... Швабы – лучшие лжецы в Германии, – они лгут невинно... Откуда то ликование при поя влении Канта , которое охватило весь немецкий учёный мир, состоя щий на три четверти из сыновей пасторов и учителей? Откуда убеждение нем цев, ещё и до сих пор находящее свой отзвук, что с Кантом начался поворот к лучшему ? Инстинкт теолога в немецком учёном у гадал, что теперь снова сделалось – возможн ым... Открылась лазейка к старому идеалу; понятие " истинный мир", понятие о морали как сущности мира (два злостнейших заблуждения, какие только существуют!) – эти д ва понятия, благодаря хитроумному скептицизму, если не доказываются, то более не опровергаются ... Разум, право разума сюда не достигает... Из реальности сделали «видимость», из совершенно изолганного мира, мира сущего, сделали реальн ость... Успех Канта есть лишь успех теолога. Кант, подобно Лютеру , подобно Лейбницу , был лишним тормозом для недостаточно твёрдой на ногах немецкой честности... 11 Ещё одно слово против Канта как моралиста . Добродетель должна быть нашим изобретением, нашей глубоко личной защитой и потребностью: во всяком ином смысле она только опасность. Что не обусловливает нашу жизнь, то вредит ей: добродетель только из чувства уважения к понятию «добродете ль», как хотел этого Кант, вредна. «Добродетель», «долг», «добро само по се бе», доброе с характером безличности и всеобщности – всё это химеры, в ко торых выражается упадок, крайнее обессиление жизни, кёнигсбергский кит аизм. Самые глубокие законы сохранения и роста повелевают как раз обратн ое: чтобы каждый находил себе свою добродете ль, свой категорический императив. Народ идё т к гибели, если он смешивает свой долг с понят ием долга вообще. Ничто не разрушает так глубоко, так захватывающе, как вс який «безличный» долг, всякая жертва молоху абстракции. – Разве не чувс твуется категорический императив Канта, как опасный для ж изни !.. Только инстинкт теолога взял его под защиту! – Посту пок, к которому вынуждает инстинкт жизни, имеет в чувстве удовольствия, и м вызываемом, доказательство своей правильности , а тот нигилист с христиански-догматическими потрохами принимает у довольствие за возражение ... Что действует ра зрушительнее того, если заставить человека работать, думать, чувствоват ь без внутренней необходимости, без глубокого личного выбора, без удовольствия ? как автомат «долга»? Это как раз рецепт decadence, даже идиотизма... Кант сделался идиотом. – И это был современник Гёте ! Этот роковой п аук считался немецким философом! – Считает ся ещё и теперь!.. Я остерегаюсь высказать, что я думаю о немцах... Разве не ви дел Кант во французской революции перехода неорганической формы госуд арства в органическую ? Разве не задавался он вопросом, нет ли такого явления, которое совершенно не может быть объясн ено иначе как моральным настроением человечества, так чтобы им раз и нав сегда была доказана «тенденция человечеств а к добру»? Ответ Канта: «это революция». Ошибочный инстинкт в общем и в ча стности, противоприродное как инстинкт, неме цкая decadence как философия – вот что такое Кант! - 12 Если оставить в стороне пару скептик ов, представителей порядочности в истории философии, то остальное всё не удовлетворяет первым требованиям интеллектуальной честности. Все эти великие мечтатели и чудаки, вместе взятые, все они поступают, как бабёнки: «прекрасные чувства» принимают они за аргументы, «душевное воздыхание » за воздуходувку Божества, убеждение за критерий истины. В конце концов ещё Кант в «немецкой» невинности пытался п риобщить к науке эту форму коррупции, этот недостаток интеллектуальной совести, под видом понятия «практический разум»: он нарочно изобрёл разу м для того случая, когда о разуме не может быть и речи, когда именно мораль провозглашает своё возвышенное требование: «ты должен». Принимая во вни мание, что почти у всех народов философ есть только дальнейшее развитие жреческого типа, нечего удивляться его жульничеству пере д самим собой , этому наследию жреца. Если имеешь священные з адачи вроде исправления, спасения, искупления человечества, если носишь в груди божество, считаешь себя рупором потустороннего императива, то, о блечённый в такую миссию, ставишь себя уже вне всех чисто рациональных о ценок, – сам , освящённый подобной задачей, и зображаешь тип высшего порядка!.. Что за дело жрецу до науки ! Он стоит слишком высоко для этого! – И этот жрец до сих пор господствовал ! – Он определя л понятие «истинный» и «неистинный»!.. 13 Оценим в должной мере то, что мы сами , мы, свободные умы, уже есть «переоценка всех ценностей», воплощённый клич войны и победы над всеми старыми понятиями об «истинном» и «неистинном». Самое ценное в интеллектуальном отношении отыскивается позднее всего. Но самое ценно е – это методы . Все методы, все предпосылки нашей теперешне й научности, встречали глубочайшее презрение в течение тысячелетий; из-з а них иные исключались из общества «честных» людей, считались «врагами Б ога», презирающими истину, «одержимыми». Научные склонности человека де лали из него чандалу ... Ве сь пафос человечества – его понятие о том, что должно быть истиной, чем должно быть служе ние истине – всё было против нас: каждое «ты должен» было до сих пор напра влено против нас... Предметы наших занятий, сам ые занятия, весь род наш – тихий, осмотрительный, недоверчивый – всё каз алось совершенно недостойным и заслуживающим презрения. – В конце конц ов, с известной долей справедливости можно бы было спросить себя: не эстетический ли вкус удерживал человечество в с толь длительной слепоте? Оно требовало от истины живописн ого эффекта, оно требовало и от познающего, чтобы он сильно д ействовал на чувство. Наша скромность дольше всего претила его вкусу... О, как они это угадали, эти божьи индюки!.. 14 Нам пришлось переучиваться. Во всём м ы сделались скромнее. Мы более не выводим человека из «духа», из «божеств а», мы отодвинули его в ряды животных. Мы считаем его сильнейшим животным, потому что он хитрее всех, – следствием этого является его духовность. С другой стороны, мы устраняем от себя тщеславное чувство, которое и здесь могло бы проявиться: что человек есть великая скрытая цель развития живо тного мира. Он совсем не венец творения, каждое существо рядом с ним стоит на равной ступени совершенства... Утверждая это, мы утверждаем ещё больше е: человек, взятый относительно, есть самое неудачное животное, самое бол езненное, уклонившееся от своих инстинктов самым опасным для себя образ ом, – но, конечно, со всем этим и самое интереснейшее ! – Что касается животных, то с достойною уважения смелостью Дек арт впервые риск нул высказать мысль, что животное можно понимать как machina, – вся наша физио логия старается доказать это положение. Развивая логически эту мысль, мы не исключаем и человека, как это делал ещё Декарт: современные понятия о ч еловеке развиваются именно в механическом направлении. Прежде придава ли человеку качество высшего порядка – «свободную волю»; теперь мы отня ли у него даже волю в том смысле, – что под волей нельзя уже более подразу мевать силу. Старое слово «воля» служит только для того, чтобы обозначит ь некую результанту, некий род индивидуальной реакции, которая необходи мо следует за известным количеством частью противоречащих, частью согл асующихся раздражении: воля более не «действует», более не «двигает»... Пр ежде видели в сознании человека, в «духе», доказательство его высшего пр оисхождения, его божественности; ему советовали, если он хотел быть совершенным , втянуть, подобно черепахе, в себя св ои чувства, прекратить общение с земным, скинуть земную оболочку: тогда о т него должно было остаться главное – «чистый дух». На счёт этого мы тепе рь уже лучше соображаем: как раз именно сознание, «дух», мы считаем симпто мом относительного несовершенства организма, как бы попыткой, прощупыв анием, промахом, как бы усилием, при котором бесполезно тратится много не рвной силы; мы отрицаем, чтобы что-нибудь могло быть совершенным, раз оно д елается сознательно. «Чистый дух» есть чистая глупость: если мы сбросим со счёта нервную систему и чувства, «смертную оболочку», то мы обсчитаемся – вот и всё. 15 Ни мораль, ни религия не соприкасаютс я в христианстве ни с какой точкой действительности. Чисто воображаемые причины («Бог», «душа», "Я", «дух», «свободная во ля», – или даже «несвободная»); чисто воображаемые действ ия («грех», «искупление», «милость», «наказание», «прощение греха»). Общение с воображаемыми существами ( «Бог», «духи», «души»); воображаемая наука о природе (антропоцентрическая; полное отсутствие понятия о естественных причинах); воображаемая психология (явное не понимание самого себя, толкование приятных или неприятных всем общих чу вств – как, например, известных состояний nervus sympathicus – при помощи символичес кого языка религиозно-моральной идиосинкразии, – «раскаяние», «угрызе ние совести», «искушение дьявола», «близость Бога»); воображаемая телеология («Царство Божье», «Страшный суд», «вечна я жизнь»). – Этот мир чистых фикций сильно от личается не в свою пользу от мира грёз именно тем, что последний отражает действительность, тогда как пе рвый извращает её, обесценивает, отрицает. Только после тог о, как понятие «природа» было противопоставлено понятию «Бог», слово «пр иродный», «естественный» должно было сделаться синонимом «недостойный » – корень всего этого мира фикций лежит в ненависти к естественному (действительность!); этот мир есть выражение глуб окого отвращения к действительному... И этим всё объясняет ся . У кого единственно есть основание отречь ся от действительности, оклеветавши её? – У того, кто от неё страдает . Но ст радать от действительности – это значит самому быть неуд ачной действительностью... Перевес чувства неудовольствия над чувством удовольствия есть причина этой фиктивной морали и религии, а такой перевес даёт содержание формуле decadence... 16 К такому заключению вынуждает крити ка христианского понятия о Боге . – Народ, ко торый ещё верит в самого себя, имеет также и своего собственного Бога. В нё м он чтит условия, благодаря которым он поднялся, – свои добродетели. Его самоудовлетворённость, его чувство власти отражается для него в сущест ве, которое можно за это благодарить. Кто богат – хочет давать; гордый нар од нуждается в божестве, чтобы жертвовать ... Р елигия при таких предпосылках является выражением благодарности. Наро д, благодарный за своё существование, нуждается для выражения этой благо дарности в божестве. – Такое божество должно иметь силу приносить поль зу или вред, быть другом или врагом; ему удивляются как в добре, так и в зле. Противоестественная кастрация божества в бо жество только добра была бы здесь совсем нежелательна. В злом божестве т ак же нуждаются, как и в добром: ведь и собственное существование не есть л ишь дар снисходительности и дружеского расположения к человеку... Какой смысл в божестве, которое не знает ни гнева, ни мести, ни зависти, ни насмеш ки, ни хитрости, ни насилия? которому, быть может, никогда не были знакомы п риводящие в восхищение ardeurs победы и уничтожения? Такое божество было бы и непо нятно: к чему оно? – Конечно, если народ погибает, если он чувствует, что ок ончательно исчезает его вера в будущее, его надежда на свободу, если поко рность начинает входить в его сознание, как первая полезность, если добр одетели подчинения являются необходимыми условиями его поддержания, т о и его божество должно также измениться. Оно делается теперь пронырливым, боязливым, скромным, советует «душевный ми р», воздержание от ненависти, осторожность, «любовь к другу и врагу». Оно п остоянно морализирует, оно вползает в каждую частную добродетель, стано вится божеством для отдельного человека, становится частным лицом, косм ополитом... Некогда божество представляло собою народ, мощь народа, всё аг рессивное и жаждущее власти в душе народа – теперь оно только лишь благ ое божество... Поистине, для богов нет иной альтернативы: ил и они есть воля к власти, и тогда они бывают национальными бо жествами, – или же они есть бессилие к власти – и тогда они по необходимости делаются добрыми ... 17 Где понижается воля к власти в какой бы то ни было форме, там всякий раз происходит также и физиологический сп ад, decadence. Божество decadence, кастрированное в сильнейших своих мужских добродете лях и влечениях, делается теперь по необходимости Богом физиологически вырождающихся, Богом слабых. Сами себя они не называют слабыми, они назыв ают себя «добрыми»... Понятно без дальнейших намёков, в какие моменты исто рии впервые делается возможной дуалистическая фикция доброго и злого Б ога. Руководствуясь одним и тем же инстинктом, порабощённые низводят сво его Бога до «доброго в самом себе» и вместе с тем лишают Бога своих порабо тителей его добрых качеств; они мстят своим господам тем, что их Бога обращают в чёрта. – Добрый Бог , равно как и чёрт, – то и другое суть исчадия decadence. Как можно ещё в настоящее время так поддав аться простоте христианских теологов, чтобы вместе с ними декретироват ь, что дальнейшее развитие понятия о Боге от «Бога Израиля», от Бога народ а, к христианскому Богу, к вместилищу всякого добра, – что это был прогресс ? – Но сам Ренан делает это. Как будто Ренан имеет право на прос тоту! А между тем противоположное бросается в глаза. Если из понятия о бож естве удалены все предпосылки возрастающей жизни, всё сильное, смелое, повелевающее, гордое, если оно опускается шаг з а шагом до символа посоха для уставших, якоря спасения для всех утопающи х, если оно становится Богом бедных людей, Богом грешников, Богом больных par excellence и предикат «С паситель», «Избавитель» делается как бы божеским предикатом вообще, – то о чём говорит подобное превращение, подоб ная редукция божественного? – Конечно, «Цар ство Божье» тем самым увеличилось. Прежде Бог знал только свой народ, сво й «избранный» народ. Между тем он пошёл, как и народ его, на чужбину, начал с транствовать, и с тех пор он уже нигде не оставался в покое, пока наконец н е сделался всюду туземцем – великий космополит, – пока не перетянул он на свою сторону «великое число» и половину земли. Но Бог «великого числа », демократ между богами, несмотря на это, не сделался гордым богом язычни ков; он остался иудеем, он остался богом закоулка, богом всех тёмных углов и мест, всех нездоровых жилищ целого мира!.. Царство его мира всегда было ц арством преисподней, госпиталем, царством souterrain , царством гетто... И сам он, такой бледный, такой слабый, такой decadent... Даже самые бледные из бледных, господа метафизики, альб иносы понятия, стали над ним господами. Метафизики опутывали его своей п ряжей до тех пор, пока он сам, загипнотизированный их движениями, не сдела лся пауком, сам не сделался метафизикусом. Теперь он уже прял мир из самог о себя – sub specie Spinozae – теперь он сам преображался, всё утончаясь и бледнея; он стал «идеалом», стал «чис тым духом», стал «absolutum», стал «вещью в себе»... Падение божеств а : Бог стал «вещью в себе»... 18 Христианское понятие о божестве (Бог как Бог больных, Бог как паук, Бог как дух) – это понятие есть одно из самых извращённейших понятий о божестве, какие только существовали на земле; б ыть может, оно является даже измерителем той глубины, до которой может оп уститься тип божества в его нисходящем развитии. Бог, выродившийся в противоречие с жизнью , вместо того чтобы быть её просветлением и вечным её утверждением ! Бог, объявляющий войну жизни, природе, воле к жизни! Бог как формула всякой кле веты на «посюстороннее», для всякой лжи о «потустороннем»! Бог, обожеств ляющий «ничто», освящающий волю к «ничто»!.. 19 Сильные расы северной Европы не отто лкнули от себя христианского Бога, и это не делает чести их религиозной о дарённости, не говоря уже о вкусе. Они должны б ы справиться с таким болезненным и слабым выродком decadence. Но за то, что они не справились с ним, на них лежит проклятие: они впитали во все свои инстинкт ы болезненность, дряхлость, противоречие, они уже не созда ли с тех пор более никакого Бога! Почти два тысячелетия – и н и одного нового божества! Но всё ещё он и как бы по праву, как бы ultimatum и maximum богообразовательной силы , creator spiritus в человеке, – всё он, этот жалкий Бог христианского монотонотеизма! Этот гибрид упадк а, образовавшийся из нуля, понятия и противоречия, в котором получили сво ю санкцию все инстинкты decadence, вся трусливость и усталость души!.. 20 Осуждая христианство, я не хотел бы б ыть несправедливым по отношению к родственной религии, которая даже пре восходит христианство числом своих последователей: по отношению к буддизму . Обе принадлежат к нигилистическим религиям, как р елигии decadence, и обе удивительно непохожи одна на другую. Теперь их уже можно сравнивать , и за это критик христианства долж ен быть глубоко благодарен индийским учёным. Буддизм во сто раз реальнее христианства, – он представляет собою наследие объективной и холодной постановки проблем, он является после филос офского движения, продолжавшегося сотни лет; с понятием «Бог» уже было п окончено, когда он явился. Буддизм есть единственная истинно позитивистская религия, встречающаяся в истории; даже в своей теории познания (строгом феноменализме) он не говорит: "борьба про тив греха ", но, с полным признанием действител ьности, он говорит: "борьба против страдания ". Самообман моральных понятий он оставляет уже позади себя, – и в этом его глубокое отличие от христианства – он стоит, выражаясь моим языком, по ту сторону добра и зла. – Вот дв а физиологических факта, на которых он покоится и которые и меет в виду: первое – преувеличенная раздра жительность, выражающаяся в утончённой чувствительности к боли, второе – усиленная духовная жизнь, слишком долгое пребывание в области понятий и логических процедур, ведущее к тому, что и нстинкт личности, ко вреду для себя, уступает место «безличному» (оба сос тояния, по опыту известные, по крайней мере некоторым из моих читателей – «объективным» подобно мне самому). На основе этих физиологических усл овий возникло состояние депрессии , против н его-то и выступил со своей гигиеной Будда. Он предписывает жизнь на свеже м воздухе, в странствованиях; умеренность и выбор в пище, осторожность от носительно всех спиртных; предусмотрительность также по отношению ко в сем аффектам, вырабатывающим желчь, разгорячающим кровь, – никаких забот ни о себе, ни о других. Он требует представле ний успокаивающих или развеселяющих – он изобретает средства отучить себя от других. Он понимает доброту, доброжелательное настроение как тре бование здоровья. Молитва исключается, равно как и аскеза ; никакого категорического импе ратива, никакого принуждения вообще, даже вн утри монастырской общины (откуда всегда возможен выход). Всё это было бы с редствами к усилению преувеличенной раздражительности. Поэтому именно он не требует никакой борьбы с теми, кто иначе думает; его учение сильнее всего вооружается против чувства мести, от вращения, ressentiment ( – «не пут ём вражды кончается вражд໠– трогательный рефрен всего буддизма). И эт о с полным правом: именно эти аффекты были бы вполне нездор овы по отношению к главной, диететической , цели. Если он встречает духовное утомление, которое выража ется в слишком большой «объективности» (т. е. в ослаблении индивидуально го интереса, в потере «эгоизма»), он с ним борется тем, что придаёт даже и вп олне духовным интересам строго личный харак тер. В учении Будды эгоизм делается обязанностью. "Необходимо одно: как тебе освободиться от страданий", – это полож ение регулирует и ограничивает всю духовную диету (быть может, следует в спомнить того афинянина, который также объявлял войну чистой «научност и», а именно Сократа , под нявшего личный эгоизм в область моральных проблем). 21 Чрезвычайно мягкий климат, кротость и либеральность в нравах, отсутствие милитар изма – вот условия, предрасполагающие к буддизму; равно как и то, чтобы оч агом движения были высшие и даже учёные сословия. Ясность духа, спокойст вие, отсутствие желаний как высшая цель – вот чего хотят и чего достигают . Буддизм не есть религия, в которой лишь стре мятся к совершенству: совершенное здесь есть нормальный случай. В христианстве инстинкты подчинённых и угнетённых выступают на передн ий план: именно низшие сословия ищут в нём спасения. Казуистика греха, сам окритика, инквизиция совести практикуются здесь как занятие, как средст во против скуки; здесь постоянно (путём молитвы) поддерживается пыл по от ношению к могущественному существу, называемому «Бог»; высшее значится здесь как недостижимое, как дар, как «милость». В христианстве недостаёт также откровенности: тёмное место, закоулок – это в его духе. Тело здесь п резирается, гигиена отвергается как чувственность; церковь отвращаетс я даже от чистоплотности (первым мероприятием христиан после изгнания м авров было закрытие общественных бань, каковых только в Кордове насчиты валось до двухсот семидесяти). Христианство есть в известном смысле жест окость к себе и другим, ненависть к инакомыслящим, воля к преследованию. М рачные и волнующие представления здесь на переднем плане. Состояния, кот орых домогаются и отмечают высокими именами, – это эпилептоидные состо яния. Диета приспособлена к тому, чтобы покровительствовать болезненны м явлениям и крайне раздражать нервы. Христианство есть смертельная вра жда к господам земли, к «знатным», и вместе с тем скрытое, тайное соперниче ство с ними (им предоставляют «плоть», себе хотят только «душу»...). Христианство – это ненависть к уму , гордости, мужеству, свободе; это – libertinage ума; христианство есть ненависть к чувствам , к радостям чувств, к радости вообще... 22 Когда христианство покинуло свою пе рвоначальную почву, т. е. низшие сословия, подонки античного мира, когда оно вышло на поиски власти, очутилось среди ва рварских народов – с тех пор оно не могло уже более рассчитывать на утомлённых людей, но ему предстояло иметь дело с людьми внутренне-одичавшими и терзающими друг друга – людьми сильными, но неудачниками. Недовольство собою, страдание от самого себя не имеют з десь характера чрезмерной раздражительности и восприимчивости к боли, как у буддиста, а скорее наоборот, – чересчур сильное стремление к причи нению боли, к разрешению внутреннего напряжения путём враждебных посту пков и представлений. Христианству нужны были варварские понятия и оценки, чтобы господствовать над варварами: таков а жертва первенца, причащение в виде пития крови, презрение духа и культу ры, всевозможные – чувственные и сверхчувственные – пытки, помпезност ь культа. Буддизм – религия для поздних люде й, для добрых, нежных рас, достигших высшей степени духовности, которые сл ишком восприимчивы к боли (Европа далеко ещё не созрела для него); он есть возврат их к миру и весёлости, к диете духа, к известной закалке тела. Хрис тианство хочет приобрести господство над дикими зверями ; средством его для этого является – сделать их больными . Делать слабым – это христианский рецепт к приручению , к «цивилизации». Буддизм есть рел игия цивилизации, приведшей к усталости, близящейся к концу, христианств о ещё не застаёт такой цивилизации, – при благоприятных обстоятельства х оно само её устанавливает. 23 Буддизм, повторяю ещё раз, в сто раз хо лоднее, правдивее, объективнее. Он не нуждается в том, чтобы своему страда нию, своей болезненности придать вид приличия , толкуя его как грех, – он просто говорит то, что думает: «я страдаю». Для варвара, напротив, страдание само по себе есть нечто неприличное: он н уждается в известном истолковании, чтобы самому себе признаться, что он страдает (его инстинкт прежде всего указывает ему на то, чтобы отрицать с традание, скрывая его). Слово «дьявол» явилось здесь благодеянием: в нём и мели налицо могущественного и сильного врага: можно было не стыдиться ст радания от такого врага. Христианство имеет в основании несколько тонкостей, принадлежащих Вос току. Прежде всего оно знает, что само по себе безразлично, истинно ли то и ли другое, но в высшей степени важно, насколько верят, что оно истинно. Истина и вера , что известная вещь истинна, – это два мира совсем отдельных, почти противоположных интересов: к тому и другому ведут пути , в основе совершенно различные. Знать это – значит на Востоке быть почти мудрецом: так понимают это брамины, так пони мает Платон , так же каждый ученик эсотерической мудрости. Если, например, счастье заключается в том, чтобы верить в спасение от греха, то для эт ого нет необходимости в предположении, чтобы человек был грешен, но только, чтобы он чувствовал себя грешным. Но если вообще прежде всего необходима вера, то раз ум, познание, исследование необходимо дискредитировать: путь к истине де лается запрещённым путём. – Сильная надежда есть гораздо больший жизненный стимул , чем какое бы то ни было действительно наступив шее счастье. Страдающих можно поддержать надеждой, которая не может быть опровергнута действительностью, которая не устраняется осуществление м, – надеждой на потустороннее. (Именно благодаря этой способности подд ерживать несчастных надежда считалась у греков злом, изо всех зол единст венно коварным злом: она осталась в ларце зла .) – Чтобы была возможна любовь , Бог должен бы ть личностью; чтобы могли при этом заговорить самые низшие инстинкты, Бо г должен быть молод. Чтобы воспламенить женщин, надо было выдвинуть на пе редний план прекрасного святого, для мужчин – Марию. Всё это при предпол ожении, что христианство будет господствовать там, где по нятие культа уже определилось культом Афродиты или Адонис а . Требование целомудрия усиливает внутренний пыл религио зного инстинкта – оно делает культ горячее, мечтательнее, душевнее. – Л юбовь есть такое состояние, когда человек по большей части видит вещи не такими, каковы они есть. Здесь господствует сила иллюзии, одновременно преображающая и услаждающая. При любви можно перенести больше, можно вытерпеть всё. Необ ходимо изобрести религию, которая была бы преисполнена любви, с любовью можно перейти через самое плохое в жизни: его уже и вовсе не замечаешь. Вот что можно сказать о трёх христианских добродетелях: вере, надежде, любви; я называю их тремя христианскими хитростями. – Буддизм слишком зрел и к тому же слишком позитивистичен для того, чтобы прибегать к подобным хитр остям. 24 Я здесь только коснусь проблемы возникновения христианства. Перв ое положение к её решению гласит: христианство можно понять единственно в связи с той почвой, на которой оно выросло, – оно не есть дв ижение, враждебное иудейскому инстинкту, оно есть его последовательное развитие, силлогизм в его логической цепи, внушающей ужас. По формуле Иск упителя: «спасение идёт от иудеев» . – Второе положение гл асит: психологический тип Галилеянина ещё доступен распознаванию, но бы ть пригодным для того, для чего он употреблялся, т. е. быть типом Спасителя человечества, он мог лишь при полном своём в ырождении (которое одновременно есть искалчение и перегрузка чуждыми е му чертами). Евреи – это самый замечательный народ мировой истории, потому что они, п оставленные перед вопросом: быть или не быть, со внушающей ужас сознател ьностью предпочли быть какою бы то ни было це ною: и этою ценою было радикальное извращение всей природы, всякой естественности, всякой реальности, всего внутр еннего мира, равно как и внешнего. Они оградили себя от всех условий, в которых до сих пор народ мог и долж ен был жить, они создали из себя понятие противоположности естественным условиям, непоправимым образом обратили они по порядку религию, культ, мораль, историю, психологию в противоречие к естественным ценностям этих понятий . Подобное явление встречаем мы ещё раз (и в несравненно преувели ченных пропорциях, хотя это только копия): христианская церковь по сравн ению с «народом святых» не может претендовать на оригинальность. Евреи в месте с тем самый роковой народ всемирной ис тории: своими дальнейшими влияниями они настолько извратили человечес тво, что ещё теперь христианин может чувствовать себя анти-иудеем, не пон имая того, что он есть последний логический вывод иудаизм а . В «Генеалогии морали» я впервые представил психологическую противопол ожность понятий благородной морали и морали ressentiment, выводя последнюю из отрицания первой; но эта последняя и есть всецело иудейско-христианская мораль. Чтобы сказат ь Нет всему, что представляет на земле восходящее движение жизни, удачу, силу, красоту, самоутверждение, – инстинкт ressentiment, сделавшийся гением, должен был изобрести себе другой мир, с точки зрения которого это утверждение жизни являлось злом, недостойным само по себе. По психологи ческой проверке еврейский народ есть народ самой упорнейшей жизненной силы; поставленный в невозможные условия, он добровольно, из глубокого и мудрого самосохранения, берёт сторону всех инстинктов decadence – не потому, что они им владеют, но потому, что в них он угад ал ту силу, посредством которой он может отстоять себя про тив «мира». Евреи – это эквивалент всех decadents: они сумели изобразить их до иллюзии, с актёрским гением до non plus ultra , сумели поста вить себя во главе всех движений decadence (как христианство Павла ), чтобы из них создать нечто более с ильное, чем всякое иное движение, утверждающее жизнь. Для той человеческой породы, которая в иудействе и христианст ве домогается власти, т. е. для жреческой пород ы, – decadence есть только средство: эта порода людей имеет свой жизненный инте рес в том, чтобы сделать человечество больным , чтобы понятия «добрый» и «злой», «истинный» и «ложный» извратить в опасном для жизни смысле, являющемся клеветою на мир. 25 История Израиля неоценима, как типич ное изображение того процесса, посредством которого естественные ценн ости лишались всякой естественности : я отме чаю этот процесс пятью фактами. Первоначально, во времена Царей, и Израил ь стоял ко всем вещам в правильном , т. е. естест венном, отношении. Его Иегова был выражением сознания власти, радости, на дежды на себя: в нём ожидали победы и спасения, с ним доверяли природе, что она даёт то, в чём нуждается народ, и прежде всего дождь. Иегова – Бог Изра иля и, следовательно , Бог справедливости: так ова логика всякого народа, который обладает силою и с чистой совестью по льзуется ею. В празднествах выражаются обе эти стороны самоутверждения народа: он благодарен за великие судьбы, которые возвышают, он благодаре н за круговую смену времён года, за всю свою удачу в скотоводстве и землед елии. – Это положение долго оставалось идеалом уже и после того, как ему был положен печальный конец, анархией внутри, ассириянами извне. Но наро д выше всего ценил образ царя – хорошего солдата и вместе с тем строгого судью: так понимал это прежде всего Исайя – этот типичный пророк (т. е. критик и сатирик момен та). – Но надежда не осуществлялась. Старый Бог ничего более не мог из того, что мог он ранее. От него должны были бы от казаться. Что же случилось? Изменили понятие о нём, – это понятие лишили естественности ; этой ценой его удержали . – Иегова – Бог «сп раведливости» вЂ“ более не составляет единст ва с Израилем, он не служит выражением народного самосознания: он только условный Бог... Понятие о нём сделалось орудием в руках жрецов-агитаторов, которые теперь истолковывали всякое счастье как награду, всякое несчас тье – как наказание за непослушание против Бога, как «грех»: извращённа я манера мнимого «нравственного миропорядка», посредством которого ра з навсегда извращаются естественные понятия «причина» и «действие». Те перь, когда с наградой и наказанием изгнана была из мира естественная пр ичинность, явилась потребность в противоестественной причинности; отсюда следует вся дальнейшая противоестеств енность. Бог, который требует , – вместо Бога, который помогает, советует, который в основе является словом для всякого счастливого вдохновения мужества и самодоверия... Мораль не является уже более выражением условий, необходимых для ж изни и роста народа, его глубочайшего инстинкта жизни, но, сделавшись абс трактною, становится противоположностью жизни, – мораль как коренное и звращение фантазии, «дурной глаз» по отношению к миру. Что такое еврейская, что такое христ ианская мораль? Случай, лишённый своей невинности, несчастье, осквернённ ое понятием «греха», благосостояние как опасность, как «искушение», физи ологически плохое самочувствие, отравленное червем совести. 26 Понятие о Боге извращено; понятие о м орали извращено:но на этом не остановилось еврейское жречество. Можно бы ло обойтись и без всей истории Израиля: прочь её... Эти жрецы устроили чудо из искажения, документальным доказательств ом которого является перед нами добрая часть Библии: прошлое собственно го народа они перенесли в религию с полным на другательством над всяким преданием, над всякой исторической действит ельностью, иначе говоря, сделали из этого прошлого тупой механизм спасен ия, соединивши вину против Иеговы с наказанием, благочестие с наградой. Э тот позорнейший акт исторического извращения мы чувствовали бы горазд о болезненнее, если бы тысячелетнее церковное истолкование истории не притупило в нас требования к честности in historicis . А церкви втор или философы: ложь «нравственного миропоряд ка» проходит через всё развитие даже новейшей философии. Что означает «н равственный миропорядок»? То, что раз навсегда существует Божья воля на то, что человек может делать и чего не может, что ценность народа и отдельн ой личности измеряется тем, как много или мало он повинуется Божьей воле; что в судьбах народа и отдельной личности воля Божья оказывается господствующей , т. е. наказывающей и награждающей, с ообразно со степенью послушания. – Действительность вместо этой жалкой лжи гласит: тот человек – паразит, котор ый преуспевает на счёт всего здорового в жизни, т. е. жрец , злоупотребляет именем Бога: такое положение вещей, при кот ором жрец определяет ценности, он называет «Царством Божьим», средство, при помощи которого достигается или поддерживается такое состояние, он называет «волей Божьей»; с хладнокровным цинизмом мерит он народы, време на, отдельные личности меркою полезности или вреда для власти жрецов. В с амом деле: в руках еврейских жрецов великое в ремя истории Израиля сделалось временем упадка; изгнание, продолжитель ное несчастье, обратилось в вечное наказание за прошлые великие времена, за те времена, когда жрец ещё был ничем. Из сил ьных, весьма свободных , удачных образов исто рии Израиля они сделали, сообразуясь с потребностями, жалких проныр и ха нжей или «безбожников»; психологию всякого великого события они упрост или идиотской формулой "послушания или непос лушания Богу". Ещё шаг далее: «Божья воля» (т. е. условие для поддерживания в ласти жреца) должна быть известна , – для это й цели необходимо «откровение». По-немецки: является необходимость в вел икой литературной фальсификации – открывается «Священное Писание»; о но делается публичным со всей иерархической помпой, с покаянными днями, с воплями горести о «грехах». «Воля Божья» уже давно известна: вся беда в т ом, что чуждаются «Священного Писания»... Уже Моисей открыл «волю Божью»... Что же произошло? Раз нав сегда, со строгостью, с педантизмом, формулировал жрец, что хочет он иметь , «в чём Божья воля», вплоть до больших и малых податей, которые должны были платить ему (не были забыты и самые вкусные к уски мяса, так как жрец есть пожиратель бифштексов)... И с тех пор вся жизнь у страивается так, что нигде нельзя обойтись б ез жреца; во всех естественных событиях жизни – при рождении, браке, боле зни, смерти, не говоря о «жертве» (трапезе), – является священный паразит, чтобы лишить всё это естественности , «освят ить» их, выражаясь его языком... Ибо нужно же понять это; всякий естественн ый обычай, всякое естественное учреждение (государство, судоустройство, брак, попечение о бедных и больных), всякое требование, исходящее от инсти нкта жизни, – короче, все, что имеет свою цену в самом себе , через паразитизм жреца (или «нравственный миропорядок») в основе своей лишается ценности, становится противоценны м , и даже более того: в дополнение требуется санкция, – необ ходима сообщающая ценность сила, которая, от рицая природу, сама создаёт ценность ... Жрец о бесценивает природу, лишает её святости : это й ценой он существует вообще. – Неповиновение Богу, т. е. жрецу, «закону», п олучает теперь имя «греха»; средствами для «примирения с Богом», само со бой, являются такие средства, которые основательнее обеспечивают подчи нение жрецу: только жрец «спасает». В каждом жречески организованном общ естве психологически неизбежными делаются «грехи»: они факторы власти, жрец живёт грехами, он нуждается в том, чтобы « грешили»... Высшее положение: «Бог прощает тому, кто раскаивается»; по-неме цки; кто подчиняется жрецу . - 27 На такой-то ложной почве, где всё естественное, всякая естественная ценность, всяк ая реальность возбуждала против себя глубоч айшие инстинкты господствующего класса, выросло христиа нство , самая острая форма вражды к реальности, какая только до сих пор существовала. «Святой народ», удержавший для всего только жре ческие оценки, только жреческие слова, и с ужасающей последовательность ю заклеймивший всё, что на земле представляло ещё силу, словами «нечести вый», «мир», «грех», – этот народ выдвинул для своего инстинкта последню ю формулу, которая в своей логике доходила до самоотрицания: в лице христианства он отрицал последнюю форму реальнос ти – он отрицал «святой народ», «избранный народ», самое и удейскую реальность. Случай первого ранга: маленькое мятеж ное движение, окрещённое именем Иисуса из Назарета, ещё ра з представляет собою иудейский инстинкт, иначе говоря, жреч еский инстинкт, который не выносит уже более жреца как реальность, котор ый изобретает ещё более отвлечённую форму су ществования, ещё менее реальное представлен ие о мире, чем то, которое обусловливается учреждением церкви. Христианс тво отрицает церковь... Я не понимаю, против чего иного могло направляться восстание, зачинщиком которого, по справедливости или по недоразумению , считается Иисус, если это не было восстанием против еврейской ц еркви, принимая «церковь» в том смысле, какой даётся этому слову теперь. Э то было восстанием против «добрых и справедливых», против «святых Израи ля», против общественной иерархии, – не прот ив их испорченности, но против касты, привилегии, порядка, формулы, это был о неверие в «высших людей», это было отрицание всего, что было жрецом и теологом. Но иерархи я, которая всем этим хотя бы на одно мгновение подвергалась сомнению, был а той сваей, на которой ещё продолжал удерживаться посреди «воды» иудейс кий народ, с трудом достигнутая последняя во зможность уцелеть, residuum его обособленного политического существования: нападение на неё было напа дением на глубочайший инстинкт народа, на самую упорную народную волю к жизни, которая когда-либо существовала на земле. Этот святой анархист, вы звавший на противодействие господствующему порядку низший народ, наро д изгнанных и «грешников», чандалы внутри еврейства, речами, которые, есл и верить Евангелию, ещё и теперь могли бы довести до Сибири, – он был поли тическим преступником, поскольку таковой возможен в обществе, до абсурда неполитическом . Это привело его на крест: до казательством может служить надпись на кресте. Он умер за свою вину, – не т никакого основания утверждать, как бы часто это ни делали, что он умер за вину других. - 28 Совсем иной вопрос, сознавал ли он во обще этот антагонизм или лишь другие в нём его чувствовал и . Здесь я впервые касаюсь проблемы психолог ии Спасителя . – Я признаюсь, что мало книг читаю с такими за труднениями, как Евангелия. Эти затруднения не те, в разъяснении которых учёная любознательность немецкого духа праздновала свой самый незабве нный триумф. Далеко то время, когда и я, подобно всякому молодому учёному, с благоразумной медлительностью утончённого филолога смаковал произв едение несравненного Штрауса . Тогда мне было 20 лет: теперь я слишком серьёзен для э того. Какое мне дело до противоречий «предания»? Как можно вообще назват ь «преданием» легенду о святых? Истории святых – это самая двусмысленна я литература, какая вообще только существует: применять научные методы т ам, где отсутствуют какие-либо документы , пре дставляется мне с самого начала делом совершенно безнадёжным, учёным пр аздномыслием... 29 Что касается меня , то мне интересен психологический тип Спасителя. Он мог бы даже удержаться в Евангелиях, вопреки Евангелия м, как бы его ни калечили и какими бы чуждыми чертами его ни наделяли: так у держался тип Франциска Ассизского в легендах о нём, вопреки этим легенда м. Истина не в том, что он сделал, что сказал, как он собственно умер; но важен вопрос, можно ли представить его тип, даются ли «преданием» черты для его представления. Я знаю попытку вычитать из Евангелия даже историю «души»; это представляется мне доказательством психологическо го легкомыслия, достойного презрения. Господин Ренан, этот гаер in psychologicis, для объяснения типа Иисуса дал два самых неуместных понятия, какие только возможны: понятие гений и понятие герой (heros). Но что только можн о назвать неевангельским, так это именно понятие «герой». Как раз всё, про тивоположное борьбе, противоположное самочувствию борца, является зде сь как инстинкт: неспособность к противодействию делается здесь мораль ю («не противься злому» – глубочайшее слово Евангелия, его ключ в извест ном смысле); блаженство в мире, в кротости, в неспособности быть врагом. Что такое «благовестие»? – Найдена истинная ж изнь, вечная жизнь – она не только обещается, но она тут, она в вас : как жизнь в любви, в любви без уступки и исключени я, без дистанции. Каждый есть дитя Божье – Иисус ни на что не имеет притяз ания для себя одного, – как дитя Божье, каждый равен каждому... И из Иисуса делать героя ! – А что за недоразумение со сл овом «гений»! Всё наше понятие о «духе», целиком культурное понятие, – в том мире, в котором живёт Иисус, не имеет никакого смысла. Говоря со строго стью физиолога, здесь было бы уместно совершенно иное слово, слово «идио т». Мы знаем состояние болезненной раздражительности чув ства осязания , которое производит содрогание при всяком до трагивании, при всяком прикосновении твёрдого предмета. Представим под обный физиологический habitus в его последнем логическом выражении: как инстинкт ненависти против всякой реальности, как бегство в «непостижим ое», в «необъяснимое», как отвращение от всякой формулы, от всякого понят ия, связанного с временем и пространством, от всего, что твёрдо, что есть о бычаи, учреждения, церковь, как постоянное пребывание в мире, который не с оприкасается более ни с каким родом реальности, в мире лишь «внутреннем» , «истинном», «вечном». "Царство Божье внутри вас ". 30 Инстинктивная ненависть против ре альности : это есть следствие крайней чувствительности к ст раданию и раздражению, избегающей вообще всякого «прикосновения», пото му что оно ощущается ею слишком глубоко. Инстинктивное отвращение от всякого нерасположения, от в сякой вражды, от всех границ и расстояний в чувстве : следств ие крайней чувствительности к страданию и раздражению, которая всякое п ротиводействие, всякую необходимость противодействия ощущает как невы носимое отвращение (т. е. как вр едное , как отрицаемое инстинкт ом самосохранения), блаженство же своё (удовольствие) видит в том, чтобы ни чему и никому не оказывать противодействия – ни злу, ни злому, – любовь, как единственная, как последняя возможность жизни... Это две физиологические реальности , на кото рых, из которых выросло учение спасения. Я называю их высшим развитием ге донизма, на вполне болезненной основе. Близкородственным ему, хотя с бол ьшим придатком греческой жизненности и нервной силы, является эпикуреи зм, языческое учение спасения. Эпикур – типичный decadent, впервые признанный таковым мною. – Боязнь боли, даже бесконечно малого в боли, не может иметь иного конца, как только в религии любви . 31 Я предвосхитил свой ответ на проблем у. Предпосылкой для него является то, что тип Спасителя мы получили тольк о в сильном искажении. Это искажение само по себе очень правдоподобно. Та кой тип по многим основаниям не мог остаться чистым, цельным, свободным о т примесей. На нём должна была оставить следы и среда, в которой вращался э тот чуждый образ, ещё более история, судьба пе рвой христианской общины: она обогатила этот тип такими чертами, которые делаются понятными только в целях борьбы или пропаганды. Тот странный и больной мир, в который вводят нас Евангелия, – мир как бы из одного русск ого романа, где сходятся отбросы общества, нервное страдание и «ребячест во» идиота, – этот мир должен был при всех обстоятельствах сделать тип б олее грубым : в особенности первые ученики, чт обы хоть что-нибудь понять, переводили это бытие, расплывающееся в симво лическом и непонятном, на язык собственной грубости, – для них тип сущес твовал только после того, как он отлился в бол ее знакомые формы... Пророк, Мессия, будущий судья, учитель морали, чудотво рец, Иоанн Креститель , – вот сколько было обстоятельств, чтобы извратить тип... Наконец, не будем ни зко оценивать proprium вся кого великого почитания, в особенности сектантского почитания: оно сгла живает оригинальные, часто мучительно-чуждые, черты и идиосинкразии в по читаемом существе – оно даже их не видит . Мож но было бы пожалеть, что вблизи этого интереснейшего из decadents не жил какой-ни будь Достоевский, т. е. кто-либо, кто сумел бы почувствовать захватывающее очарование подобного смешения возвышенного, больного и детского. Ещё од на точка зрения: тип мог бы , как тип decadence, фактиче ски совмещать в себе многое и противоречивое: такая возможность не исклю чается вполне. Однако всё говорит против этого именно: предание должно б ыло бы в этом случае быть вполне верным и объективным – а всё заставляет предполагать противоположное. Обнаруживается зияющее противоречие ме жду проповедником на горах, море и лугах, появление которою так же приятн о поражает, как появление Будды, хотя не на индийской почве, и тем фанатико м нападения, смертельным врагом теологов и жрецов, которого злость Ренан а прославила как «le grand maitre en ironie» . Я сам не сомневаюсь в том, что обильная мера желчи (и даже esprit ) перелилась в тип учителя из возбуждённого состояния христианской пропаганды: доста точно известна беззастенчивость всех сектантов, которые стряпают себе апологию из своего учителя. Когда первой общи не понадобился судящий, сварливый, гневающийся, злостный, хитрый теолог против теолога, она создала себе по своим потребностям своего «Бога»: бе з колебания она вложила в его уста те вполне не евангельские понятия, без которых она не могла обойтись, каковы: «будущее Пришествие», «Страшный с уд», всякий род ожидания и обещания. 32 Ещё раз говорю, что я против того, чтоб ы в тип Спасителя вносить фанатизм: слово imperieux , которое употребил Ренан, одно уничт ожает тип. «Благовестие» и есть именно благая весть о том, чт о уже не существует более противоречий; Царство Небесное принадлежит детям ; вера, которая здесь заявляет о себе, не п риобретается завоеванием; она тут, она означает возвращение к детству в области психического. Подобные случаи замедленной зрелости и недоразв итого организма, как следствия дегенерации, известны но крайней мере физ иологам. – Такая вера не гневается, не порицает, не обороняет себя: она не приносит «меч», она не предчувствует, насколько она может сделаться нача лом разъединяющим. Она не нуждается в доказательствах ни чудом, ни награ дой и обещанием, ни «даже писанием»: она сама всякое мгновение есть своё ч удо, своя награда, своё доказательство, своё «Царство Божье». Эта вера даж е не формулирует себя – она живёт, она отвращается от формул. Конечно, слу чайность среды, языка, образования определяет круг понятий: первое христ ианство владеет только иудейско-семитическ ими понятиями (сюда относится еда и питьё при причастьи, которыми так зло употребляет церковь, как всем еврейским). Но пусть остерегаются видеть з десь что-нибудь более чем язык знаков, семиотику, повод для притчи. Ни одно слово этого анти-реалиста не должно приниматься буквально, – вот предв арительное условие для того, чтобы он вообще мог говорить. Между индусам и он пользовался бы понятиями Санкхьи , среди китайцев – понятиями Лао-цзы , и при этом не чувствовал бы никакой ра зницы. – Можно было бы с некоторой терпимостью к выражению назвать Иису са «свободным духом» вЂ“ для него не существует ничего устойчивого: слово убивает ; всё, что устойчиво, то убивает . Понятие «жизни», опыт « жизни», какой ему единственно доступен, противится у него всякого рода с лову, формуле, закону, вере, догме. Он говорит только о самом внутреннем: «ж изнь», или «истина», или «свет» – это его слово для выражения самого внут реннего; всё остальное, вся реальность, вся природа, даже язык, имеет для н его только ценность знака, притчи. – Здесь нельзя ошибаться насчёт того, как велик соблазн, который лежит в христианском, точнее сказать, в церковном предрассудке: такой символист par excellence стоит вне всякой религии, всех понятий культа, всякой истории, естествознания, мирового опыта, познания, политики, психологии, вне всяких книг, вне искус ства, – его «знание» есть чистое безумие , не ведающее, что есть что-нибудь подобное. О культуре он не знает даже и понаслышке, ему нет нужды бороться против неё, он её не отрица ет... То же самое по отношению к государству , ко всему гражданскому порядку и обществу, к труду , к войне, – он никогда не имел основания отрицать «мир»; он никогда н е предчувствовал церковного понятия «мир»... Отрицание для него есть нечто совершенно невозможное. – Подобным же образом нет и диалектики, нет представления о том, что веру, «истину» можн о доказать доводами ( его доказательства – э то внутренний «свет», внутреннее чувство удовольствия и самоутвержден ия, только «доказательства от силы»). Такое учение также не может противоречить, оно не постигает, что существуют, что могут существовать другие учения, оно не умее т представить себе противоположное рассуждение... Где бы оно ни встретил ось с ним, оно будет печалиться с самым глубоким сочувствием о «слепоте» вЂ“ ибо оно само видит «свет» – но не сделает никакого возражения. 33 Во всей психологии «Евангелия» отсу тствует понятие вины и наказания; равно как и понятие награды. «Грех», всё , чем определяется расстояние между Богом и человеком, уничтожен, – это и есть «благовестие» . Блаженство не обещаетс я, оно не связывается с какими-нибудь условиями: оно есть ед инственная реальность; остальное – символ, чтобы говорить о нём... Следствие подобного состояния проецируетс я в новую практику , собственно в евангельску ю практику. Не «вера» отличает христианина. Христианин действует, он отл ичается иным образом действий. Ни словом, ни в сердце своём он не противодействует тому, кто обнаруживает зло по отноше нию к нему. Он не делает различия между чужим и своим, между иудеем и не иуд еем («ближний» в собственном смысле слова есть иудей, единоверец). Он ни на кого не гневается, никого не презирает. Он не появляется на суде и не позв оляет привлекать себя к суду («не клянись вовсе»). Он ни при каких обстояте льствах не разведётся с женой, даже в случае доказанной неверности её. – Всё в основе – один принцип, всё – следствие одного инстинкта. Жизнь Спасителя была не чем иным, как этой пра ктикой, не чем иным была также и его смерть. Он не нуждался более ни в каких формулах, ни в каком обряде для обхождения с Богом, ни даже в молитве. Он вс ецело отрешился от иудейского учения раскаяния и примирения; он знает, ч то это есть единственная жизненная практика , с которой можно себя чувствовать «божественным», «блаженным», «еванге лическим», во всякое время быть как «дитя Божье». Не «раскаяние», не «молитва о прощении» суть пути к Богу: одна евангельская практика ведёт к Богу, она и есть «Бог»! – То, с чем покончило Евангелие, это было иудейство в поняти ях «грех», «прощение греха», «вера», «спасение через веру», – всё иудейск ое учение церкви отрицалось «благовестием». Глубокий инстинкт, как должно жить , чтобы чув ствовать себя на «небесах», чтобы чувствовать себя «вечным», между тем к ак при всяком ином поведении совсем нельзя ч увствовать себя «на небесах», – это единственно и есть психологическая реальность «спасения». – Новое поведение, но не новая вера... 34 Если я что-нибудь понимаю в этом вели ком символисте, так это то, что только внутренние реальности он принимал как реальности, как «истины», – что остальн ое всё, естественное, временное, пространственное, историческое, он пони мал лишь как символ, лишь как повод для притчи. Понятие «Сын Человеческий » не есть конкретная личность, принадлежащая истории, что-нибудь единичн ое, единственное, но «вечная» действительность, психологический символ, освобождённый от понятия времени. То же самое, но в ещё более высоком смыс ле можно сказать и о Боге этого типичного сим волиста, о «Царстве Божьем», о «Царстве Небесном», о «Сыновности Бога». Ни чего нет более не христианского, как церковные грубые пон ятия о Боге как личности , о грядущем «Царстве Божьем», о потус тороннем «Царстве Небесном», о «Сыне Божьем», втором лице св. Троицы. Всё это выглядит – мне простят в ыражение – неким кулаком в глаз: о, в какой глаз! – евангельский: всемирно-исторический цинизм в поругании символа ... А между тем очевидно, как на ладони, что затрагивается символами «Отец» и «Сын», – допускаю, что не на каждой ладони: словом «Сын» выражается вступление в чувство общего просветления (блаже нство); словом «Отец» – само это чувство , чув ство вечности, чувство совершенства. – Мне стыдно вспомнить, что сделал а церковь из этого символизма: не поставила ли она на пороге христианско й «веры» историю Амфитриона ? И ещё сверх того догму о «непорочном зачатии»?.. Но этим она опорочила зачатие ... «Царство Небесное» есть состояние сердца, а не что-либо, что «выше земли» или приходит «после смерти». В Евангелии недостаёт вообще понятия естественной смерти: смерть не мост, не переход, е ё нет, ибо она принадлежит к совершенно иному, только кажущемуся, миру, име ющему лишь символическое значение. «Час смерти» не есть христианское понятие. «Час», время, физическая жизнь и её кр изисы совсем не существуют для учителя «благовестия»... «Царство Божье» не есть что-либо, что можно ожидать; оно не имеет «вчера» и не имеет «после завтра», оно не приходит через «тысячу лет» – это есть опыт сердца; оно по всюду, оно нигде... 35 Этот «благовестник» умер, как и жил, к ак и учил , – не для «спасения людей», но чтобы показать, как нужно жить. То, что оставил он в наследство человечеству, ест ь практика , его поведение перед судьями, прес ледователями, обвинителями и всякого рода клеветой и насмешкой – его по ведение на кресте . Он не сопротивляется, не за щищает своего права, он не делает ни шагу, чтобы отвратить от себя самую кр айнюю опасность, более того – он вызывает её ... И он молит, он страдает, он любит с теми, в тех, которые делают ему зло. В сло вах, обращённых к разбойнику на кресте, содер жится всё Евангелие. "Воистину это был Божий ч еловек, Сын Божий!" – сказал разбойник. "Раз ты чувствуешь это, – ответил С паситель, – значит, ты в Раю , значит, ты сын Бо жий". Не защищаться, не гневаться, не привлекать к ответственно сти... Но также не противиться злому, – любить его... 36 – Только мы, ставшие с вободными умы, имеем подготовку, чтобы понять то, чего не пон имали девятнадцать веков, – мы имеем правдивость, обратившуюся в инсти нкт и страсть и объявляющую войну «святой лжи» ещё более, чем всякой иной лжи... Люди были несказанно далеки от нашего нейтралитета, полного любви и предусмотрительности, от той дисциплины духа, при помощи которой единст венно стало возможным угадывание столь чуждых, столь тонких вещей: во вс е иные времена люди с бесстыдным эгоизмом желали только с воей выгоды; воздвигли церковь в противоположность Евангелию... Кто искал бы знамений того, что позади великой игры миров скрыт перст как ого-то насмешливого божества, тот нашёл бы не малое доказательство в том чудовищном вопросительном знаке , который зо вётся христианством. Что человечество преклоняется перед противополож ностью того, что было происхождением, смыслом, правом Евангелия, что оно в понятии «церковь» признало за святое как раз то, что «благовестник» чувствовал стоящим ниже себя, позади себя, – напрасно искать бол ьшего проявления всемирно-исторической иронии ... 37 – Наш век гордится своим историческ им чувством; как можно было поверить такой бессмыслице, что в начале хрис тианства стоит грубая басня о чудотворце и Спасителе , – и что всё духовное и символическое есть только позднейшее р азвитие? Наоборот: история христианства – и именно от смерти на кресте – есть история постепенно углубляющегося грубого непонимания первоначального символизма. С распространением х ристианства на более широкие и грубые массы, которым недоставало все бол ее и более источников христианства, – становилось всё необходимее дела ть христианство вульгарным, варварским , – о но поглотило в себя учения и обряды всех подземных культов imperium Romanum , все возможную бессмыслицу больного разума. Судьба христианства лежит в нео бходимости сделать самую веру такой же болезненной, низменной и вульгар ной, как были болезненны, низменны и вульгарны потребности, которые оно д олжно было удовлетворять. Больное варварство суммируется наконец в силу в виде церкви, этой формы, смертельно вра ждебной всякой правдивости, всякой высоте ду ши, всякой дисциплине духа, всякой свободно настроенной и благожелатель ной гуманности. – Христианские ценности – аристократические ценности. Только мы, ставшие свободными умы, снова восстановили эту вел ичайшую из противоположностей, какая только когда-либо существовала ме жду ценностями! – 38 – Здесь я не могу подавить вздоха. Бы вают дни, когда меня охватывает чувство чёрной, самой чёрной меланхолии, – это презрение к человеку . Чтобы не оставит ь никакого сомнения в том, что я презираю, кого я презираю, – это теперешнего человека, чел овека, которому я роковым образом являюсь современником. Теперешний чел овек – я задыхаюсь в его нечистом дыхании... По отношению к прошедшему я, к ак и все познающие, обладаю большой терпимостью, так сказать великодушным самопринуждением: с мрачной осмотрител ьностью прохожу я через мир, в течение целых тысячелетий представляющий собою сумасшедший дом, называется ли этот мир «христианством», «христиа нской верой» или «христианской церковью», – я остерегаюсь делать челов ечество ответственным за его душевные болезни. Но чувство моё возмущает ся, отвращается, как только я вступаю в новейшее время, в наше время. Наше в ремя есть время знания ... Что некогда было тол ько болезненным, теперь сделалось неприличным – неприлично теперь быт ь христианином. Вот тут-то и начинается моё отвращение. – Я осматриваюсь вокруг: не осталось более ни одного слова из т ого, что некогда называлось «истина», нам просто невмоготу уже одно толь ко выговаривание жрецом слова «истина». Даже при самом скромном притяза нии на честность, должно теперь признать, что теолог, жрец, папа, с каждым положением, которое он высказывает, не только заблуждается, но лжёт ; что он уже не волен лга ть по «невинности», по «незнанию». Жрец знает так же хорошо, как и всякий, ч то нет никакого «Бога», никакого «грешника», никакого «Спасителя», – чт о «свободная воля», «нравственный миропорядок» есть ложь : серьёзность, глубокое самопреодоление духа никому более н е позволяет не знать этого... Вс е понятия церкви опознаны за то, что они есть, т. е. за самую зло стную фабрикацию фальшивых монет, какая только возможна, с целью обесценить природу, естественные ценности; сам жре ц признан таковым, каков он есть, т. е. опаснейшим родом паразита, настоящи м ядовитым пауком жизни... Мы знаем, наша совесть знает теперь, какова вообще цена тех зло вещих изобретений жрецов и церкви, для чего служили эти изобретения, при помощи которых человечество достигло того состояния саморастления, вид которого внушает отвращение: понятия «по т у сторону», «Страшный суд», «бессмертие души», сама «душ໠– это орудия п ытки, это системы жестокостей, при помощи которых жрец сделался господин ом и остался таковым... Каждый это знает; и, несмотря на это, в сё остаётся по-старому . Куда девались остатки чувства прил ичия, уважения самих себя, когда даже наши государственные люди, в других отношениях очень беззастенчивые люди и фактически насквозь антихристи ане, ещё и теперь называют себя христианами и идут к причастию? Юный госуд арь во главе полков, являясь в своём великолепии выражением эгоизма и вы сокомерия своего народа, признаёт без всякого стыда себя христианином!.. Но тогда кого же отрицает христианство? что называет оно «миром»? Солдата, судью, патриот а, всё, что защищается, что держится за свою честь, что ищет своей выгоды, чт о имеет гордость ... Всякая практика каждого мо мента, всякий инстинкт, всякая оценка, переходящая в дело , – всё это теперь антихристианское: каким вы родком фальшивости должен быть современный человек, если о н, несмотря на это, не стыдится ещё называться христианином!.. 39 – Я возвращаюсь, я рассказываю истинную историю христианства. – Уже слово «хри стианство» есть недоразумение, – в сущности был только один христианин , и он умер на кресте . «Ев ангелие» умерло на кресте. То, что с этого мгно вения называется «Евангелием», было уже противоположностью его жизни: " дурная весть ", Dysangelium. До бессмыслицы лживо в «вере» видеть примету христианина, хотя бы то была вера в спасение через Христа; христианской может быть только христ ианская практика , т.е. такая жизнь, какою жил тот, кто умер на кресте... Ещё теперь возможна такая жизнь, для известных людей даже необходима: истинное, первоначальное христианство возможно во все времена. Не верить, но делать, а прежде всего многого не делать, иное бытие ... Состояния сознания, когда веришь или считае шь что-нибудь за истинное, – каждый психолог знает это, – такие состоян ия совершенно незначительны и пятистепенны по сравнению с ценностью ин стинктов: строго говоря, всё понятие духовной причинности ложно. Сводить христианское настроение лишь к признанию истины, к голому состоянию соз нания – значит отрицать христианство. На самом деле вовс е не было христиан. «Христианин», то, что в течение двух тысяч елетий называется христианином, есть психологическое самонедоразумен ие. Если смотреть прямее, то в нём господствовали, вопреки всякой вере, только инстинкты – и что за инстинкты ! – «Вера» была во все врем ена, как у Лютера, только мантией, предлогом, завесой, за которой инстинкты разыгрывали свою игру, – благоразумная слепота относительно господства известных инс тинктов. «Вер໠– я уже называл её собственно христианским благоразумием , – всегда говорили о «вере», действовали же по инстинкту ... В мире представлений христианина нет ничего, что хотя бы только касалос ь действительности: напротив, в корне христианства мы признали единстве нным деятельным элементом инстинктивную ненависть ко всякой действительности. Что из этого следует? То, что здесь in psychologicis заблуждение является радикальным, т. е. значимым по существу, т. е. сам ой субстанцией. Удалим одно понятие, постави м на место его одну-единственную реальность, и всё христианство низверга ется в ничто! – Если смотреть с высоты, то это самый странный из всех факт ов: эта религия, не только обусловленная заблуждениями, но и до гениально сти изобретательная во вредных, отравляющих жизнь и сердце заблуждения х, эта религия остаётся зрелищем для богов , дл я тех божеств, которые вместе с тем и философы и с которыми я, например, вст речался в знаменитых диалогах на Наксосе . В то мгновение, когда отступает от них отвращение (и от нас также !), они проникаются благодарностью за зрелище христианина: жалкая, маленьк ая звезда, называемая Землёй, быть может, только ради этого курьёзного случая заслуживает божественного взгляда, бож ественного участия... Не будем же низко ценить христианина; христианин, фа льшивый до невинности , высоко поднимается н ад обезьяной; по отношению к христианину знаменитая теория происхожден ия – только учтивость... 40 – Судьба Евангелия была решена смер тью, оно было распято на «кресте». Только смерть, эта неожиданная позорна я смерть, только крест, который вообще предназначался лишь для canaille , – только этот ужаснейший па радокс поставил учеников перед настоящей загадкой: «кто э то был? что это было?» Потрясённое и до глубины оскорблённое чувство, подозрение, что такая смерть может быть опроверж ением их дела, страшный вопросительный знак «почему именно так?» – такое состояние слишком понятно. Здесь всё должно было быть необходимо, всё должно было иметь смысл, разум, выс ший разум; любовь ученика не признаёт случайности. Теперь только разверз лась пропасть: " кто его убил? кт о был его естественным врагом?" – этот вопрос блеснул, как мо лния. Ответ: господствующее иудейство, его вы сшее сословие. С этого мгновенья почувствовали в себе возмущение против порядка, вслед за тем поняли и Иисуса, как возмущение против порядка . До сих пор в его об разе недоставало этой черты – воинственной , отрицающей словом и делом; даже более, в нём было обратное этому. Очевидн о, маленькая община именно не поняла главног о, символического в таком способе смерти, свободу, превосходство над всяким чувством ressentiment: признак того, как мало вооб ще они его понимали! Сам Иисус ничего не мог пожелать в своей смерти, как т олько открыто дать сильнейший опыт, доказательство своего учения. Но его ученики были далеки от того, чтобы простить эту смерть, – что было бы в высшей степени по- евангельски, – или отдать себя такой же смер ти с нежным и мягким спокойствием души... Всплыло наверх как раз в высшей с тепени неевангельское чувство, чувство мести . Сделалось невозможным, чтобы дело окончилось с этой смертью: явила сь нужда в «возмездии», в «суде» (и, однако, что может быть более неевангел ьским, чем «возмездие», «наказание», «суд»!). Ещё раз явилось на переднем п лане популярное ожидание Мессии; исторический момент был уловлен; «Царс тво Божье» наступит, чтобы судить его врагов... Но этим всё сделалось непон ятным: «Царство Божье» как заключительный акт, как обещание! Евангелие б ыло именно бытие, исполнение, действительность этого Царствия. Именно такая смерть была как раз «Царством Божьим». Теперь только включили в тип учителя всё през рение и горечь к фарисеям и теологам и этим сделали из него фарисея и теолога. С другой стороны, необузданное прослав ление этих совершенно выскочивших из колеи душ не выдерживало более тог о евангельского утверждения равенства всех как детей Божьих, которому у чил Иисус; местью их было неумеренно поднять Иисуса, отделить его от себя: совершенно так, как некогда иудеи из мести к своим врагам отделились от своего Бога и подняли его на высоту. Один Бог и один Сын Божий: об а порождения ressentiment... 41 – И вот теперь всплыла абсурдная пр облема: "как мог Бог допустить это!" На это повр еждённый разум маленькой общины дал такой же поистине ужасный по своей а бсурдности ответ: Бог отдал своего Сына для искупления грехов, как жертву . Так разом покончили с Евангелием! Очистительная жертва , и притом в самой отвратительной , в самой варварской форме, жертва невинным за грехи виновных! Какое страшное язычество! Иисус уничтожил даже самое пон ятие «вины», он совершенно отрицал пропасть между Богом и человеком, он жизнью своей представил это единство Бога и ч еловека как своё «благовестие»... А не как преимущество! – С этого времени шаг за шагом в т ип Спасителя внедряется учение о Суде и Втором Пришествии, учение о смер ти как жертвенной смерти, учение о Воскресении , с которым из Евангелия фокуснически изымается всё понятие «блажен ства», единственная его реальность, в пользу состояния по сле смерти!.. Павел со всей наглостью раввина, которая так ему присуща, дал этому пониманию, этому распутству мысли, такое логическое в ыражение: " если Христос не воскрес, то вера наш а тщетна" . – И разом из Евангелия вышло самое презренное из всех неисполнимых обещаний, – бесстыдное учение о личном бессмертии... Павел уч ил о нём даже как о награде !.. 42 Теперь уже видно, чему положила конец смерть на кресте: новому, самобытному стремлению к буддистскому спокойс твию, к действительному, а не только обещанно му счастью на земле . Ибо – как я уже указывал – основным различием между обеими религиями-decadence остаётся то, что буддиз м не обещает, но исполняет, христианство же обещает всё, но не исполняет ничего . – За «благой вестью» последовала по п ятам весть самая скверная : весть Павла. В Павл е воплотился тип, противоположный «благовестнику», гений в ненависти, в видениях ненависти, в неумолимой логике ненависти. Чего только не принёс этот dysangelist в жертву своей ненависти! Прежде вс его Спасителя: он распял его на своём кресте. Ж изнь, пример, учение, смерть, смысл и право всего Евангелия – ничего более не осталось, когда этот фальшивомонетчик путём ненависти постиг, в чём е динственно он нуждается. Не в реальности, не в исторической истине!.. И ещё раз жреческий инс тинкт иудея учинил то же великое преступление над историей, – он просто вычеркнул вчера, позавчера христианства, он изобрёл истор ию первого христианства . Даже более: он ещё раз извратил ист орию Израиля, чтобы представить её как предварительную историю для своего дела; все пророки говорили о его «Спасителе»... Церковь извратила позже даже истори ю человечества, обратив её в предысторию христианства... Тип Спасителя, уч ение, практика, смерть, смысл смерти, даже то, что было после смерти, – ничт о не осталось неприкосновенным, ничто не осталось даже напоминающим дей ствительность. Павел просто переложил центр тяжести всего того бытия за это бытие – в ложь о «воскресшем» Иисусе. В сущности, ему не нужна была жизнь Спасителя – ему нужна была смерть на кресте и кое-что ещ ё... Поистине, было бы явной niaiserie со стороны психолога доверять Павлу, родино й которого была столица стоического просвещения , когда он выдавал за доказатель ство посмертной жизни Спасителя галлюцинацию, или доверят ь хотя бы даже его рассказу, что он имел эту галлюцинацию: Павел хотел цели , следовательно , он хотел и средства... Во что не верил он сам, в то верили те идиоты, среди которых он сеял св оё учение. – Его потребностью б ыла власть ; при помощи Павла ещё раз жрец захо тел добиться власти, – ему нужны были только понятия, учения, символы, ко торыми тиранизируют массы, образуют стада. Что единственно заимствовал позже Магомет у христианства? Изобретение Павла, его средство к жреческой тирании, к образованию стада: веру в бессм ертие, т. е. учение о «Суде» ... 43 Когда жизненный центр тяжести перен осят из жизни в «потустороннее» вЂ“ в ничто , то тем самым вообще лишают жизнь центра тяжести. Великая ложь о личном бесс мертии разрушает всякий разум, всякую естественность в инстинктах; всё, что есть в инстинктах благодетельного, что способствует жизни, ручается за будущее, – возбуждает теперь недоверие. Жить так , чтобы не было более смысла жить, – это становится теперь «смыслом» жизни... К чем у дух общественности, к чему ещё благодарность за происхождение и предко в, к чему работать вместе, к чему доверять, к чему способствовать общему бл агу и иметь его в виду?.. Всё это «соблазны», всё это отклонения от «истинно го пути» вЂ“ " единое есть на потребу"... Чтобы каж дый, как «бессмертная душа», был равен каждому, чтобы в совокупности всег о живущего «спасение» каждой отдельной един ицы смело претендовать на вечность, чтобы маленькие святоши и на три чет верти чокнутые смели воображать, что ради них постоянно н арушаются законы природы, такое беззастенчивое возведени е всякого рода эгоизма в бесконечное, в бесстыдное , надо клеймить презрением в полной мере. И однако же, христианств о обязано своей победой именно этому жалкому тщеславию отдельной личности, – как ра з этим самым оно обратило к себе всех неудачников, настроенных враждебно к жизни, потерпевших крушение, все отребья и отбросы человечества. «Спас ение души» по-немецки: "мир вращается вокруг меня "... Яд учения " равные права для всех" христи анство посеяло самым основательным образом. Из самых тайных уголков дур ных инстинктов христианство создало смертельную вражду ко всякому чув ству благоговения и почтительного расстояния между человеком и челове ком, которое является предусловием для всяко го повышения и роста культуры, – из ressentiment масс оно выковало главное орудие против нас , прот ив всего благородного, радостного, великодушного на земле, против нашего счастья на земле... «Бессмертие», признаваемое за каждым Петром и Павлом, было до сего времени величайшим и злостнейшим посягательством на аристократию человечества... – И не будем низко ценить то роковое влияние, которое от христианст ва пробралось в политику! Никто теперь не имеет более мужества заявлять об особых правах, о правах господства, о чувстве почтения к себе, к другому , нет более пафоса дистанции ... Наша политика болеет этим недостатком мужества! – Аристок ратизм настроения ложью о равенстве душ погребён окончательно; и если ве ра в «право большинства» делает революции и будет их дела ть , то нельзя сомневаться в том, что это – христианство, христианские суждения ценности, которые каждая революция только переводит в кровь и преступление! Христианство есть во сстание всего по-земле-пресмыкающегося против того, что над ней возвышается : Евангелие «низших» уни жает ... 44 – Евангелия неоценимы, как свидетел ьства уже неудержимой коррупции внутри перв ых общин. То, что позже Павел с логическим цинизмом раввина довёл до конца , было лишь процессом распада, начавшегося со смертью Спасителя. – При чт ении этих Евангелий нужно быть как можно более осторожным: за каждым сло вом встречается затруднение. Я признаюсь, – и меня поддержат – что имен но этим они доставляют психологу первостепенное удовольствие, – как противоположность всякой наивной испорченн ости, как утончённость par excellence, – как виртуозность в психологической испор ченности. Евангелия ручаются сами за себя. Библия вообще стоит вне сравн ения. Чтобы не потеряться здесь совершенно, прежде всего нужно помнить, ч то ты среди евреев. Игра в «святое», достигшая здесь такой гениальности, к акой не достигала она нигде в другом месте – ни в книгах, ни среди людей, – жульничество в словах и жестах, как искусство , – это не есть случайность какой-нибудь единичной одарённости, как ой-нибудь исключительной натуры. Это принадлежность расы . В христианстве, как искусстве свято лгать, всё иудейство, вс я наистрожайшая многовековая иудейская выучка и техника доходят до кра йних пределов мастерства. Христианин, этот ultima ratio лжи, есть иудей во второй, даже т ретьей степени ... Основная воля, направляемая только на то, ч тобы обращаться с такими понятиями, символами, телодвижениями, которые д оказываются из практики жреца, инстинктивное уклонение от всякой другой практики, от перспектив всякого иного рода о ценок и полезностей – это не только традиция, это наследс твенность : лишь как наследственное действует оно, как прир ода. Все человечество, даже лучшие умы лучших времен (исключая одного, кот орый, может быть, единственный – не человек) позволяли себя обманывать. Е вангелие читали как книгу невинности ... ни мал ейшего указания на то, с каким мастерством ведётся здесь игра. – Конечно , если бы мы видели их, даже хотя бы мимоходом, в сех этих удивительных лицемеров и фокусников-святых, то с ними было бы по кончено – и именно потому, что я не читаю ни одного слова без того, чтобы н е видеть жестов, я и покончил с ними ... Я не выно шу по отношению к ним известного способа смотреть снизу вверх. – К счаст ью, книги для большинства есть только литература . Нельзя позволять вводить себя в заблуждение: «не судите!» – говоря т они, но сами посылают в ад всё, что стоит у них на пути. Препоручая суд Богу , они судят сами; прославляя Бога, они прославляют самих себя; требуя тех добродетелей, которые как раз им свойственн ы, – даже более, которые им необходимы, чтобы вообще не пойти ко дну, – он и придают себе величественный вид борьбы за добродетель, борьбы за госпо дство добродетели. "Мы живём, мы умираем, мы жертвуем собою за благо " («Истина», «Свет», «Царство Божье»); в действительн ости же они делают то, чего не могут не делать. Сидя в углу, ёжась, как крот, ж ивя в тени, как призрак, – они создают себе из этого обязан ность : по обязанности жизнь их является смирением, как смир ение она есть лишнее доказательство благочестия... Ах, этот смиренный, цел омудренный, мягкосердый род лжи! – «За нас должна свидетельствовать са ма добродетель»... Читайте Евангелия, как книги соблазна при посредстве морали : эти маленькие люди конфискуют мораль, – они знают, как нужно обращаться с моралью! Люди всего лучше водятся за нос моралью! – реальность заключается в то м, что здесь самое сознательное самомнение избранников разыгрывает скромность: себя, «общину», «добрых и справедли вых» раз навсегда поставили на одну сторону, на сторону «истины», а всё ос тальное, «мир», – на другую... Это был самый рок овой род мании величия, какой когда-либо до сих пор существовал на земле: м аленькие выродки святош и лжецов стали употреблять понятия «Бог», «исти на», «свет», «дух», «любовь», «мудрость», «жизнь» как синонимы самих себя, чтобы этим отграничить от себя «мир»; маленькие евреи в суперлативе, зре лые для любого сумасшедшего дома, перевернули все ценности сообразно самим себе , как будто «христианин» был смысло м, солью, мерой, а также последним судом всего остального... Вся дальнейшая судьба предопределилась тем, что в мире уже с уществовал родственный по расе вид мании величия, – иуде йский : коль скоро разверзлась пропасть между иудеем и иуде йским христианином, последнему не оставалось никакого иного выбора, как ту же процедуру самоподдержания, которую внушал иудейский инстинкт, обр атить против самих иудеев в то время, как иуде и обращали её до сих пор только против всего не иудейского. Христианин есть тот же еврей, только «бол ее свободного» исповедания. 45 – Я дам несколько примеров того, что засело в голову этих маленьких людей, что вложили они в уст а своему учителю: это настоящее признание «прекрасных душ» . - «И если кто не примет вас и не будет слушать вас, то, выходя оттуда, отрясит е прах от ног ваших, во свидетельство на них. Истинно говорю вам: отраднее будет Содому и Гоморре в день суда, нежели тому городу» (Марк 6, 11). – Как это по-евангельски !.. «А кто соблазнит одного из малых сих, верующих в Меня, тому лучше было бы, е сли бы повесили ему жерновный камень на шею и бросили его в море» (Марк 9, 42). – Как это по-евангельски !.. «И если глаз твой соблазняет тебя, вырви его: лучше тебе с одним глазом вой ти в Царствие Божие, нежели с двумя глазами быть ввержену в геенну огненн ую, где червь их не умирает и огонь не угасает» (Марк 9, 47) . – Не глаз только здесь подразумевается... «И сказал им: истинно говорю вам: есть некоторые из стоящих здесь, которые не вкусят смерти, как уже увидят Царствие Божие, пришедшее в силе» (Марк 9, 1). – Хорошо солгал , лев . "Кто хочет идти за Мною, отвергнись себя, и возьми крест свой, и следуй за Мн ою. Ибо ..." ( Примечание психолога. Христианская мораль опровергается этим «ибо»: опровергат ь её «основы» – это по-христиански) (Марк 8, 34). - "Не судите, да не судимы будете. Какою мерою мерите, такою и в ам будут мерить" (Матф. 7, 1). – Какое понятие о справедливости, о «праведном судии!..» "Ибо, если вы будете любить любящих вас, какая вам награда ? Не то же ли делают и мытари? И если вы приветствуете только б ратьев ваших, что особенного делаете ? Не так ж е ли поступают и мытари?" (Матф. 5, 46). – Принцип «христианской любви»: она хоч ет быть в конце концов хорошо оплаченной... «А если не будете прощать людям согрешений их, то и Отец ваш не простит вам согрешений ваших» (Матф. 6, 15). – Очень компрометирует вышеназванного «Отц а»... «Ищите же прежде Царства Божия и правды Его, и это всё приложится вам» (Мат ф. 6, 33). – Всё это: т. е. пища, одежда, все насущные потребности жизни. Заблуждение , скромно выражаясь... Незадолго перед этим Бог является портным, по крайней мере в известных случаях... "Возрадуйтесь в тот день и возвеселитесь, ибо велика вам награда на небесах. Так поступали с пророками отцы их" (Лука 6, 23). – Бесстыдное отродье! Они сравнивают себя у же с пророками!.. "Разве не знаете, что вы храм Божий, и Дух Божий живёт в вас? Если кто разорит храм Божий, того покарает Бог , ибо храм Божий свят; а этот храм – вы " (Павел 1 к Коринф. 3, 16). – Дл я подобного нет достаточной меры презрения... "Разве не знаете, что святые будут судить мир? Если же вами будет судим мир, то неужели вы недостойны судить маловажные дела?" (Павел 1 к Коринф. 6, 2) . К сожалению, не только речь сумасшедшего... Этот ужасный лже ц продолжает: "разве не знаете, что мы будем судить ангелов, не тем ли более дела житейские!.." "Не обратил ли Бог мудрость мира сего в безумие? Ибо когда мир своею мудрос тью не познал Бога в премудрости Божией, то благоугодно было Богу юродст вом проповеди спасти верующих... не много из вас мудрых по плоти, не много с ильных, не много благородных. Но Бог избрал немудрое мира , чтобы посрамить мудрых, и немощное мира избрал Бог, чтобы по срамить сильное; и незнатное мира и уничиженное и ничего не значащее изб рал Бог, чтобы упразднить значащее, – для того, чтобы никакая плоть не хв алилась перед Богом" (Павел I к Коринф. 1, 20 и далее). – Чтобы пон ять это место – перворазрядное свидетельство для психоло гии всякой морали чандалы, нужно прочесть первое рассмотрение моей «Ген еалогии морали»: там впервые выведена на свет противоположность аристократической морали и морали чандалы, родивш ейся из ressentiment и бессильной мести. Павел был величайшим из всех апостолов ме сти... 46 – Что из этого следуе т? То, что хорошо делают, если надевают перчатки при чтении Но вого Завета. Близость такой массы нечистоплотности почти вынуждает к эт ому. Мы так же мало желали бы общения с «первыми христианами», как и с поль скими евреями, – не потому, чтобы мы имели что-нибудь против них: те и друг ие нехорошо пахнут. – Напрасно высматривал я в Новом Завете хотя бы одну симпатичную черту: там нет ничего, что можно бы было назвать свободным, до брым, откровенным, честным. Человечность не сделала здесь ещё и своего пе рвого шага, – недостает инстинктов чистоплотности ... В Новом Завете только дурные инстин кты, и даже нет мужества к этим дурным инстинктам. Сплошная трусость, спло шное закрывание глаз и самообман. Всякая книга кажется чистоплотной, есл и её читать вслед за Новым Заветом; так, например, непосредственно после П авла я читал с восхищением того прелестного, задорного насмешника Петро ния , о котором мож но было бы сказать то же, что Доменико Боккачио написал герцогу Парма о Че заре Борджа : «e tutto festo» – бес смертно здоровый, бессмертно весёлый и удачливый... Эти маленькие ханжи п росчитываются как раз в главном. Они нападают, но всё то, на что они напада ют, тем самым получает отличие . На кого напада ет «первый христианин», тот не бывает этим замаран... Напротив: есть некото рая честь иметь против себя «первых христиан». Читая Новый Завет, отдаёш ь предпочтение всему, что он третирует, не говоря уже о «мудрости мира сег о», которую дерзкий враль напрасно пытается посрамить «юродливой пропо ведью»... Даже фарисеи и книжники выигрывают от таких противников: должно же быть в них что-нибудь ценное, если их так неприлично ненавидят. Лицемер ие, вот упрёк, который смели бросить «первые х ристиане»! Достаточно того, что это были привилегированны е , – ненависть чандалы не нуждается в других основаниях. «П ервый христианин» вЂ“ я боюсь, что и «последний», которого, м ожет быть, я ещё переживу , – по самым низменным инстинктам есть бунтовщик против всего привилегированного, – он живёт, он борется всегда за «равные права» ... Если приглядеться , то он не имеет иного выбора. Если хотят быть в собственном лице «избранни ками Бога», или «храмом Божьим», или «судьёю ангелов», то всякий другой принцип выбора, например принцип правдивости, у ма, мужественности и гордости, красоты и свободы сердца, попросту «мира», – есть уже зло само по себе ... Мораль: каждое сл ово в устах «первого христианина» есть ложь, каждый поступок, совершаемы й им, есть инстинктивная ложь, – все его ценности, все его цели вредны, но кого он ненавидит, что он ненавидит, то имеет ценность ... Христиа нин, христианский священник в особенности, есть критерий ценностей ... Нужно ли говорить ещё, что во всём Новом Завете в стречается только единственная фигура, дост ойная уважения? Пилат, римский правитель. Он не может принудить себя к том у, чтобы принять всерьёз спор иудеев. Одним ев реем больше или меньше – что за важность?.. Благородная насмешка римляни на, перед которым происходит бесстыдное злоупотребление словом «истин а», обогатила Новый Завет новым выражением, которое имеет цену , которое само по себе есть его критика, его отрицание : «что есть истина!..» 47 – Не то отличает нас от других, что мы не находим Бога ни в истории, ни в природе, ни за природой, но то, что мы почитаемое за Бога чувствуем не как «божественн ое», но как жалкое, абсурдное, вредное – не как заблуждение только, но как преступление перед жизнью ... Мы отрицаем Бога как Бога... Если бы нам доказали этого Бога хри стиан, мы ещё менее сумели бы поверить в него. – По формуле: deus, qualem Paulus creavit, dei negatio . Религия, кото рая, подобно христианству, не соприкасается с действительностью ни в одн ом пункте, которая падает тотчас, стоит только действительности предъяв ить свои права хоть в одном пункте, – по справедливости должна быть смер тельно враждебна «мудрости мира», другими словами, науке , – для неё будут хороши все средства, которыми можно отрави ть, оклеветать, обесславить дисциплину духа, ясность и строгость в вопросах совести, духовное благородство и свободу . «Вера», как императив, есть veto против науки, in praxi ложь во что бы то ни стало... Па вел понял , что ложь, что «вера» была необходим а; церковь позже поняла Павла. – Тот «Бог», которого изобрёл Павел, Бог, ко торый позорит «мудрость мира» (т. е. собственно двух великих врагов всяко го суеверия, филологию и медицину), – это поистине только смелое решение самого Павла назвать «Богом» свою собстве нную волю, thora, – это сугубо иудейское. Павел хочет позорить «мудрость мира»; его враги – это хорошие филологи и врачи александрийской выучки, – им объявляет он войну. Действительно, филолог и врач не может не быть в то же время и антихристианином . Филолог смотрит п озади «священных книг», врач позади физиологической негодности типичного христианина. Врач говорит: « неизлечимый», филолог: «шарлатан»... 48 – Поняли ли собственно знаменитую и сторию, которая помещена в начале Библии, – историю об адском страхе Бог а перед наукой ?.. Её не поняли. Эта жреческая кн ига par excellence начинается, как и следовало ожидать, великим внутренним затрудн ением жреца: он имеет только од ну великую опасность, следовательно , Бог имеет только одну великую опасн ость. - Ветхий Бог, «дух» всецело, настоящий верховный жрец, истинное совершенст во, прогуливается в своём саду: беда только, что он скучает. Против скуки д аже и боги борются тщетно. Что же он делает? Он изобретает человека: челове к занимателен... Но что это? и человек также скучает. Безгранично милосерди е Божье к тому единственному бедствию, от которого не свободен ни один ра й: Бог тотчас же создал ещё и других животных. Первый промах Бога: человек не нашёл животных занимательными, – он воз господствовал над ними, он не пожелал быть «животным». – Вследствие это го Бог создал женщину. И действительно, со скукой было покончено, – но с д ругим ещё нет! Женщина была вторым промахом Б ога. – «Женщина по своему существу змея, Heva», – это знает всякий жрец; «от женщины происходит в мире всякое несчастье», – это также знает всякий ж рец. " Следовательно , от неё идёт и наука"... Толь ко через женщину человек научился вкушать от древа познания. – Что же сл училось? Ветхого Бога охватил адский страх. Сам человек сделался величайшим промахом Бога, он создал в нём себе сопе рника: наука делает равным Богу, – приходит к онец жрецам и богам, когда человек начинает познавать науку! – Мораль : наука есть нечто запрещённое само по себе, она о дна запрещена. Наука – это первый грех, зерно всех грехов, первородный грех. Только это одно и есть мора ль. – "Ты не должен познавать"; ос тальное всё вытекает из этого. – Адский страх не препятствует Богу быть благоразумным. Как защищаться от науки? – эт о сделалось надолго его главной проблемой. Ответ: прочь человека из рая! С частье, праздность наводит на мысли – все мысли суть скверные мысли... Чел овек не должен думать. – И «жрец в себе» изоб ретает нужду, смерть, беременность с её опасностью для жизни, всякого род а бедствия, старость, тяготу жизни, а прежде всего болезнь – все верные ср едства в борьбе с наукой! Нужда не позволяет ч еловеку думать... И всё-таки! ужасно! Дело познания воздвигается, возвышаяс ь до небес, затемняя богов, – что делать? – Ветхий Бог изобретает войну , он разъединяет народы, он делает так, что люди взаимно истребляют друг друга (– жрецам всегда была необходима война...). Война наряду с другим – великая помеха науке! – Невероятно! Познание, эмансипация от жреца даже возрастает, несмот ря на войну. – И вот последнее решение приходит ветхому Богу: "человек по знал науку, – ничто не помогает, нужно его утопить !"... 49 – Я понят. Начало Библии содержит всю психологию жреца. – Жрец знает только одну великую опасность – науку: здоровое пон ятие о причине и действии. Но наука в целом преуспевает только при счастл ивых обстоятельствах: нужно иметь избыток вр емени и духа, чтобы «познавать»... Следовательно , нужно человека сделать несчастным: это всегда было логикой жреца. – Можно уже угадать, что, сообразно этой логике, теперь явилось на свет: «грех» ... Понятие о вине и наказании, весь «нрав ственный миропорядок» изобретён против нау ки, против освобождения человека от жреца... Че ловек не должен смотреть вне себя, он должен с мотреть внутрь себя: он не должен смотреть на вещи умно и предусмотрительно, как изучающий; он вообще не должен смотреть: он должен страдать ... И он должен так страдать, чтобы ему всегда был необходим жрец. – Про чь, врачи! Нужен Спаситель . – Чтобы разрушит ь в человеке чувство причинности , изобретаю тся понятия о вине и наказании, включая учение о «милости», об «искуплени и», о «прощении» (насквозь лживые понятия без всякой психологической реальности): всё это покушение на понятия причин ы и действия! – И покушение не при помощи кул ака или ножа или откровенности в любви и ненависти! Но из самых трусливых, самых хитрых, самых низменных инстинктов! Покушение жреца ! Покушение паразита ! Вампиризм бледных подземных кровопийц!.. Если естественные следствия перестают бы ть естественными, но мыслятся как обусловленные призрачными понятиями суеверия («Бог», «дух», «душа»), как «моральные» следствия, как награда, на казание, намёк, средство воспитания, – этим уничтожаются необходимые у словия познания – над человечеством совершается велича йшее преступление . – Грех – это форма саморастления чело века par excellence, – как уже было сказано, изобретён для того, чтобы сделать невоз можной пауку, культуру, всякое возвышение и облагорожение человека; жрец господствует , благодаря изобретению греха. 50 – Я не обойду здесь молчанием психо логию «веры», «верующих», именно для пользы самих «верующих». Если тепер ь ещё нет недостатка в таких, которые не знают, насколько не прилично быть «верующим», или ч то это служит признаком decadence, искалеченной воли к жизни, то завтра они уже б удут знать это. Мой голос достигает и тугих на ухо. – Кажется, если только я не ослышался, у христиан существует критерий истины, который называетс я «доказательство от силы». "Вера делает блаженным: следов ательно , она истинна". – Можно бы было возразить, что блажен ство здесь не доказывается, а только обещается ; блаженство обусловливается «верой»; должен сделаться блаженным, потому что вери шь... Но чем доказывается, что действительно наступает то, что жрец обещает верующему как «потустороннее», недоступное для всякого контроля? – Та ким образом, мнимое «доказательство от силы» в основе есть опять-таки то лько вера в то, что явится действие, обещанное верой. По формуле: "я верю, что вера делает блаженным, – следовательно , она истинна". – Но мы подошли к концу. Это «следовательно» было бы absurdum, как крит ерий истины. – Однако если мы предположим, с некоторой снисходительнос тью, что доставление блаженства доказывается верой ( не только как желаемое, не только к ак нечто обещаемое подозрительными устами жреца), – то всё же было ли бла женство – выражаясь технически, удовольствие – когда-нибудь доказательством истины? Так мало, что оно почти даёт доказательство противоположного; во всяком случае, если чувство удовол ьствия вмешивается в обсуждение вопроса «что есть истина?», то возникает огромное подозрение относительно истины. «Удовольствие» как доказате льство есть только доказательство «удовольствия» – не более. Откуда им еем мы право утверждать, что именно истинные суждения доставляют более удовольствия, чем ложные, и что, в силу предуст ановленной гармонии, они необходимо влекут за собой приятные чувства? – Опыт всех строгих и глубоких умов учит нас обратному . Каждый шаг в сторону истины надо было отвоёвывать, нужно бы ло за него пожертвовать всем, чем питается наше сердце, наша любовь, наше д оверие к жизни. Для этого нужно величие души. Служение истине есть самое с уровое служение. – Что значит быть честным в духовных вещах? Быть строгим к своему сердцу, презирать «прекрасные чувс тва», из всякого Да и Нет делать вопросы совести!.. Вера делает блаженным: следовательно , она лжёт!.. 51 Что вера при известных обстоятельст вах делает блаженным, что блаженство из навязчивой идеи ещё не делает истинной идеи, что вера не двигает горами, но с корее нагромождает горы, где их совсем нет, – это в достаточной мере можно выяснить, пройдясь по сумасш едшему дому . Конечно, не жрецу, и бо жрец из инстинкта отрицает, что болезнь есть болезнь, что сумасшедший дом есть сумасшедший дом. Христианство нуждается в болезни почти в такой же мере, как Греция нуждалась в избытке зд оровья: делать больным – это собственно зад няя мысль всей той системы, которую церковь предлагает в видах спасения. И не является ли сама церковь – в последнем идеале католическим сумасше дшим домом? – И сама земля вообще не сумасшедший ли дом? – Религиозный ч еловек, каким его хочет церковь, – есть типич ный decadent; время, когда религиозный кризис господствует над народом, всегда отмечается нервными эпидемиями; «внутренний мир» религиозного человек а так похож на внутренний мир перевозбуждённых и истощённых, что их можн о смешать друг с другом. «Высшие состояния», которые христианство навяза ло человечеству как ценность всех ценностей, – это эпилептоидные формы . Церковь причисляла к лику святых только сумасшедших или великих обманщиков in majorem dei honorem ... Я позволил себе однажды охарактеризовать весь хр истианский training раскаяния и спасения (который теперь лучше всего можно изу чить в Англии), как методически воспитываемую folie circulaire , само собой разумеется, на почве к тому уже под готовленной, т. е. глубоко болезненной. Не всякий может сделаться христиа нином: в христианство не «обращаются», – для этого должно сделаться бол ьным... Мы, другие, имеющие мужество к здоровью и также к презрению, как можем м ы не презирать религию, которая учила пренебрегать телом! к оторая не хочет освободиться от предрассудка о душе! которая из недостат очного питания делает «заслугу»! которая борется со здоровым, как с враг ом, дьяволом, искушением! которая убедила себя, что можно влачить «соверш енную душу» в теле, подобном трупу, и при этом имела надобность создать се бе новое понятие о «совершенстве», нечто бледное, болезненное, идиотски- мечтательное, так называемую святость; святость – просто ряд симптомов обедневшего, энервирующего, неисцелимого испорченного тела!.. Христианс кое движение, как европейское движение, с самого начала есть общее движе ние всего негодного и вырождающегося, которое с христианством хочет при обрести власть. Христианское движение не выр ажает упадка расы, но оно есть агрегат, образовавшийся из тяготеющих дру г к другу форм decadence. Не развращённость древност и, благородной древности, сделала возможным христианство, как это думают. Учёный идиотизм, который и теперь ещё утвер ждает нечто подобное, заслуживает самого резкого опровержения. В то врем я, как христианизировались во всей империи больные, испорченные слои чан далы, существовал как раз противоположный ти п, благородство в самом его красивом и зрелом образе. Но численность полу чила господство; демократизм христианских инстинктов по бедил ... Христианство не было национальным, не обусловливал ось расой. Оно обращалось ко всем обездоленным жизнью, оно имело своих со юзников повсюду. Христианство, опираясь на rancune больных, обратило инстинкт против здоровых, против здоровья. Всё удачливое, гордое, смелое, красота прежде всего, бол езненно поражает его слух и зрение. Ещё раз вспоминаю я неоценимые слова Павла: "Бог избрал немощное мира, немудрое мира, незнатное м ира, уничиженное мира": это была та формула, in hoc signo которой победил decadence. – Бог на кресте – неуж ели ещё до сих пор не понята ужасная подоплёка этого символа? Всё, что стра дает, что на кресте, – божественно ... Мы все на кресте, следовательно, мы божественны... Мы одни божественны... Христианств о было победой, более благородное погибло в н ём, до сих пор христианство было величайшим несчастьем человечества... 52 Христианство стоит в противоречии т акже со всякой духовной удачливостью, оно ну ждается только в больном разуме, как христианском разуме, оно берёт стор ону всякого идиотизма, оно изрекает проклятие против «духа», против superbia здорового ду ха. Так как болезнь относится к сущности христианства, то и типически хри стианское состояние, «вера», – должно быть т акже формой болезни, все прямые честные, научные пути к познанию должны быть также отвергаемы церковью как пути запрещённые . Сомнение есть уже грех... Соверше нное отсутствие психологической чистоплотности, обнаруживающееся во в згляде священника, есть проявление decadence. Можно наблюдать на истерических женщинах и рахитичных детях, сколь закономерным выражением decadence является инстинктивная лживость, удовольствие лгать, чтобы лгать, неспособность к прямым взглядам и поступкам. «Верой» называется нежелан ие знать истину. Ханжа, священник обоих полов, фальшив, потом у что он болен: его инстинкт требует того, чтоб ы истина нигде и ни в чем не предъявляла своих прав. "Что делает больным, ес ть благо , что исходит из полноты, из избытка, и з власти, то зло" – так чувствует верующий. Непроизвольнос ть во лжи – по этому признаку я у гадываю каждого теолога по призванию – Другой признак теолога – это ег о неспособность к филологии . Под филологией здесь нужно подразумевать искусство хорошо читать, конечно, в очень широ ком смысле слова, искусство вычитывать факты, не искажая их толкованиями, не теряя осторо жности, терпения, тонкости в стремлении к пониманию. Филология как Ephexis в толковании: идет ли дело о книгах, о газетных новостях, о судьбах и состо янии погоды, – не говоря о «спасении души»... Теолог, все равно в Берлине ил и Риме, толкует ли он «Писание» или переживание, как, например, победу отеч ественного войска в высшем освещении псалмов Давида, всегда настолько смел , что филолог при этом готов лезть па стен у. Да и что ему делать, когда ханжи и иные коровы из Швабии свою жалкую серу ю жизнь, свое затхлое существование с помощью «перста Божия» обращают в «чудо милости», «промысел», «спасение»! Самая скромная доза ума, чтобы не сказать приличия , должна была бы привести эт их толкователей к тому, чтобы они убедились, сколько вполне ребяческого и недостойного в подобном злоупотреблении божественным перстом. Со сто ль же малой дозой истинного благочестия мы должны бы были признать вполн е абсурдным такого Бога, который лечит нас от насморка или подает нам кар ету в тот момент, когда разражается сильный дождь, и, если бы он даже сущес твовал, его следовало бы упразднить . Бог как слуга, как почтальон, как календарь, – в сущ ности, это только слово для обозначения всякого рода глупейших случайно стей. «Божественное Провидение», в которое теперь еще верит приблизител ьно каждый третий человек в «образованной» Германии, было бы таким возра жением против Бога, сильнее которого нельзя и придумать. И во всяком случ ае оно есть возражение против немцев!.. 53 – Что мученичество может служить до казательством истины чего-либо, – в этом так мало правды, что я готов отр ицать, чтобы мученик вообще имел какое-нибудь отношение к истине. Уже в то не, которым мученик навязывает миру то, что считает он истинным, выражает ся такая низкая степень интеллектуальной честности, такая тупость в вопросе об истине, что он никогда не нуждаетс я в опровержении. Истина не есть что-нибудь такое, что мог бы иметь один, а н е иметь другой: так могли думать об истине только мужики или апостолы из м ужиков вроде Лютера. Можно быть уверенным, что сообразно со степенью сов естливости в вопросах духа всё более увеличивается скром ность , осторожность относительно этих вещей. Знать немногое, а всё остальное осторожно отстранять д ля того, чтобы познавать дальше... «Истина», как это слово понимает каждый пророк, каждый сектант, каждый свободный дух, каждый социалист, каждый це рковник, – есть совершенное доказательство того, что здесь нет ещё и нач ала той дисциплины духа и самопреодоления, которое необходимо для отыск ания какой-нибудь маленькой, совсем крошечной ещё истины. Смерти мученик ов, мимоходом говоря, были большим несчастьем в истории: они соблазняли ... Умозаключение всех идиотов, включая сюда женщин и простонародье, таково, что то дело, за которое кто-нибудь идёт на смерть (или даже которое порождает эпидемию стремления к смерти, как это было с первым христианством), имеет за себя что-нибудь, – такое умозаключ ение было огромным тормозом исследованию, духу исследования и осмотрит ельности. Мученики вредили истине. Даже и в на стоящее время достаточно только жестокости в преследовании, чтобы созд ать почтенное имя самому никчемному сектант ству. – Как? разве изменяется вещь в своей ценности только от того, что за неё кто-нибудь кладёт свою жизнь? – Заблуждение, сделавшееся почтенным, есть заблуждение, обладающее лишним очарованием соблазна, – не думаете ли вы, господа теологи, что мы дадим вам повод сделаться мучениками из-за вашей лжи? – Опровергают вещь, откладывая её почтительно в долгий ящик; т ак же опровергают и теологов. Всемирио-исторической глупостью всех прес ледователей и было именно то, что они придавали делу своих противников в ид почтенности, одаряя её блеском мученичества... До сих пор женщина стоит на коленях перед заблуждением, потому что ей сказали, что кто-то за него ум ер на кресте. Разве же крест аргумент? Но относ ительно всего этого только один сказал то слово, в котором нуждались в пр одолжение тысячелетий, – Заратустра . Знаками крови писали они на пути, по которому они шли, и их безумие учило, ч то кровью свидетельствуется истина. Но кровь – самый худший свидетель истины; кровь отравляет самое чистое учение до степени безумия и ненависти сердец. А если кто и идёт на огонь из-за своего учения – что же это доказывает! Пои стине, совсем другое дело, когда из собственного горения исходит собстве нное учение (II, 350) [II 66]. 54 Пусть не заблуждаются: великие умы – скептики. Заратустра – скептик. Крепость, свобода , вытекающие из духовной силы и её избытка, доказыв аются скептицизмом. Люди убеждения совсем не входят в рассм отрение всего основного в ценностях и отсутствии таковых. Убеждение – э то тюрьма. При нём не видишь достаточно далеко вокруг, не видишь под собой: а между тем, чтобы осмелиться говорить о ценн остях и неценностях, нужно оставить под собо й, за собой пятьсот убеждений... Дух, который хо чет великого, который хочет также иметь и средства для этого великого, по необходимости будет скептик. Свобода от всякого рода убеждений – это си ла, это способность смотреть свободно... Велик ая страсть, основание и сила бытия духа ещё яснее, ещё деспотичнее, чем сам дух, пользуется всецело его интеллектом: она заставляет его поступать, н е сомневаясь; она даёт ему мужество даже к недозволенным средствам; она разрешает ему при известных обстоятельствах и убеждения. Убеждение как средство : многого можно достигнуть только при посредстве убеждения. Великая страсть може т пользоваться убеждениями, может их использовать, но она не подчиняется им – она считает себя суверенной. – Наоборот: потребность в вере, в како м-нибудь безусловном Да или Нет, в карлейлизме , если позволительно так выразиться, – есть по требность слабости . Человек веры, «верующий » всякого рода, – по необходимости человек зависимый, – такой, который не может полагать себя как цель и вообще пола гать цели, опираясь на себя. «Верующий» принадлежит не себ е , он может быть только средством, он должен быть использован , он нуждается в ком-нибудь, кто бы его испол ьзовал. Его инстинкт чтит выше всего мораль самоотвержения; всё склоняет его к ней: его благоразумие, его опыт, его тщеславие. Всякого рода вера ест ь сама выражение самоотвержения, самоотчуждения... Пусть взвесят, как нео бходимо большинству что-нибудь регулирующее, что связывало бы их и укреп ляло внешним образом, как принуждение, как рабство в высшем значении этого слова, – единственное и последнее услов ие, при котором преуспевает слабовольный человек, особенно женщина, – т огда поймут, что такое убеждение, «вера». Человек убеждения имеет в этом у беждении свою опору. Не видеть многого, ни в чё м не быть непосредственным, быть насквозь пропитанным духом партии, имет ь строгую и неуклонную оптику относительно всех ценностей – всё это обу словливает вообще существование такого рода людей. Но тем самым этот род становится антагонистом правдивости, – ис тины... Верующий не волен относиться по совести к вопросу об «истинном» и « неистинном»; сделайся он честным в этом пунк те, это тотчас повело бы его к гибели. Патологическая обусловленность ег о оптики из убеждённого человека делает фанатика – Савонаролу, Лютера, Руссо, Робеспьера, Сен-Симона , – тип, противоположный сильному, ставшему свободным духу. Но величавая поза этих больных умов, этих умственных эпилептиков, действует н а массу, – фанатики живописны; человечество предпочитает смотреть на ж есты, чем слушать доводы ... 55 – Ещё один шаг в психологию убежден ия, «веры». Давно уже меня интересовал вопрос, не являются ли убеждения бо лее опасными врагами истины, чем ложь. («Человеческое слишком человеческ ое» афоризмы 54 и 483.) На этот раз я ставлю решающий вопрос: существует ли вооб ще противоположение между ложью и убеждением? – Весь мир верит в это; но чему только не верит весь мир! – Всякое убеждение имеет свою историю, сво и предварительные формы, свои попытки и заблуждения: оно с тановится убеждением после того, как долгое время не было им и ещё более долгое время ед ва им было. Как? неужели и под этими эмбриональными формами у беждения не могла скрываться ложь? – Иногда необходима только перемена личностей: в сыне делается убеждением то, что в отце было ещё ложью. – Лож ью я называю: не желать видеть того, что видят, не желать видеть так , как видят, – неважно, пр и свидетелях или без свидетелей ложь имеет место. Самый обыкновенный род лжи тот, когда обманывают самих себя: обман других есть относительно уже исключительный случай. – В настоящее время это нежелани е видеть то, что видят, и нежелание видеть так, как видят, есть почти первое условие для всех партийных в ка ком бы то ни было смысле: человек партии по необходимости лжец. Немецкая и сториография, например, убеждена, что Рим был деспотизмом, что германцы п ринесли в мир дух свободы: какое различие между этим убеждением и ложью? С ледует ли удивляться тому, что инстинктивно все партии, равно как и немец кие историки, изрекают великие слова морали, что мораль чуть ли не потому ещё продолжает существовать , что всякого ро да человек партии нуждается в ней ежеминутно? – "Это наше убеждение: мы исповедуем его перед всем миром, мы живём и уми раем за него – почтение перед всем, что имеет убеждение". – Нечто подобн ое слышал я даже из уст антисемитов. Напротив, господа! Антисемит совсем н е будет оттого приличнее, что он лжёт по принципу. Священники, которые в та ких вещах тоньше и очень хорошо понимают возражение, лежащее в понятии у беждения, т. е. обоснованной, ввиду известных ц елей, лжи, позаимствовали от евреев благоразумие, подставивши сюда понят ие «Бог», «воля Божья», «откровение Божье». Кант со своим категорическим императивом был на том же пути: в этом пункте его разум сделался практическим . – Есть вопросы, в которых человеку не предоставлено решение отосительно истинност и их или неистинности: все высшие вопросы, все высшие проблемы ценностей находятся по ту сторону человеческого разума... Коснуться границ разума – вот это прежде всего и есть философия... Для чего дал Бог человеку откровение? Разве Бог сделал что-нибудь лишнее? Чел овек не может знать сам собою, что есть добро и что зло, поэтому научил его Бог своей воле... Мораль: священник не лжёт, – в тех вещах, о которых говорят священники, нет вопросов об «истинном и ложном», эти вещи совсем не позволяют лгать. Ибо, чтобы лгать, нужно быть в состоянии решать , что здесь истинно. Но этого как раз человек н е может ; священник здесь только рупор Бога. Та кой жреческий силлогизм не является только еврейским или христианским: право на ложь и на благоразумие «откровения» принадлежит жрецу в его типе, будь то жрецы decadence или жрецы язычества. (Язычн ики – это все те из относящихся к жизни положительно, для которых Бог слу жит выражением великого Да по отношению ко всем вещам.) – «Закон», «воля Б ожья», «священная книга», «боговдохновение» вЂ“ всё это только слова для обозначения условий, при которых жрец идёт к власти, которыми он поддерживает свою власть – эти понятия лежат в основании всех жреческих организаций, всех жрече ских и жреческо-философских проявлений господства. «Святая ложь» обща К онфуцию, книге законов Ману, Магомету, христианской церкви; в ней нет недо статка и у Платона . «Ис тина здесь» – эти слова, где бы они ни слышались, означают: жрец лжёт . 56 – В конце концов, мы подходим к тому, с какою целью лгут. Что христианству недоста ёт «святых» целей, это моё возражение против его средств. У него только дурные цели: отравл ение, оклеветание, отрицание жизни, презрение тела, уничижение и саморас тление человека через понятие греха, – следовательно , также дурны и его средства. – Совершенно с противоположны м чувством я читаю книгу законов Ману , произв едение, несравненное в духовном отношении; даже назвать его на одном дыхании с Библией было бы грехом против духа . И понятно, почему: оно имеет за собой, "в" себе де йствительную философию, а не только зловонный иудаин с его раввинизмом и суевериями, наоборот, оно кое-что даёт даже самому избалованному психол огу. Нельзя забывать главного – основного о тличия этой книги от всякого рода Библии: знатные сословия, философы и воины при её помощи держат в руках массы: повсюд у благородные ценности, чувство совершенства, утверждение жизни, торжес твующее чувство благосостояния по отношению к себе и к жизни, солнечный свет разлит на всей книге. – Все вещи, на кот орые христианство испускает свою бездонную пошлость, как, например, зача тие, женщина, брак, здесь трактуются серьёзно, с почтением, любовью и довер ием. Как можно давать в руки детей или женщин книгу, которая содержит таки е гнусные слова: "во избежание блуда каждый имей свою жену, и каждая имей с воего мужа... лучше вступить в брак, нежели разжигаться? " И можно ли быть христианином, коль скоро понятием об immaculata conceptio самое происхождение человека охристианивае тся, т. е. загрязняется?.. Я не знаю ни одной книги, где о женщине сказано бы бы ло так много нежных и благожелательных вещей, как в книге законов Ману; эт и старые седобородые святые обладают таким искусством вежливости по от ношению к женщинам, как, может быть, никто другой. «Уста женщины, – говори тся в одном месте, – грудь девушки, молитва ребёнка, дым жертвы всегда чи сты». В другом месте: «нет ничего более чистого, чем свет солнца, тень коро вы, воздух, вода, огонь и дыхание девушки». Далее следует, быть может, свята я ложь: «все отверстия тела выше пупка – чисты, все ниже лежащие – нечист ы; только у девушки всё тело чисто». 57 Если цель христианств а сопоставить с целью законов Ману, если наилучшим образом осветить эту величайшую противоположность целей, то нече стивость христианских средств можно поймать in fragranti . Критик христианства не может избе жать того, чтобы не выставить христианства заслуживающим презрения . Книга законов, вроде законов Ману, имеет такое же происхождение, как и всякая хорошая книга законов: она резюмирует опыт, б лагоразумие и экспериментальную мораль столетий, она подводит черту, но не творит ничего. Предпосылкой к кодификации такого рода является то, чт о средства создать авторитет истине , медлен но и дорогой ценой завоеванной, совершенно отличны от тех средств, котор ыми она доказывается. Книга законов никогда не говорит о пользе, об основ аниях, о казуистике в предварительной истории закона: именно благодаря э тому она лишилась бы того императивного тона, того «ты должен», которое я вляется необходимым условием для повиновения. В этом-то и заключается пр облема. – В определённый момент развития народа его глубокий, всеохват ывающий опыт, – сообразно с которым он должен, т. е., собственно говоря, может жить, – является законченным. Его цель сводится к тому, чтобы собрать возможно полную и богатую жатву с времён э ксперимента и отрицательного опыта. Следова тельно, прежде всего теперь нужно остерегаться дальнейшего эксперимен тирования, дальнейшей эволюции ценностей, уходящего в бесконечность ис следования, выбора, критики ценностей. Всему этому противопоставляется двойная стена: во-первых, откровение , т. е. утве рждение, что разум тех законов не человеческ ого происхождения, что он не есть результат м едленного изыскания, сопровождаемого ошибками, но, как имеющий божестве нное происхождение, он был только сообщён уже в совершенном виде, без ист ории, как дар, как чудо... Во-вторых, традиция , т. е . утверждение, что закон уже с древнейших времен существовал, что сомнева ться в этом было бы нечестиво и преступно по отношению к предкам. Авторит ет закона покоится на тезисах: Бог это дал , пр едки это пережили . Высший разум подобного пр оцесса заключается в намерении оттеснить шаг за шагом сознание от жизни , признаваемой за правильную (т. е. доказанную огромным и тонко просеянным опытом), чтобы достигнуть таким образом полн ого автоматизма инстинкта, – это предпосылки ко всякого рода мастерств у, ко всякого рода совершенству в искусстве жизни. Составить книгу закон ов по образцу Ману – значит признать за народом мастера, признать, что он может претендовать на обладание высшим искусством жизни. Для этого она должна быть создана бессознательно : в этом це ль всякой священной лжи. – Порядок каст , выс ший господствующий закон, есть только санкция естественн ого порядка , естественная законность первого ранга, над ко торой не имеет силы никакой произвол, никакая «современная идея». В кажд ом здоровом обществе выступают, обусловливая друг друга, три физиологич ески разнопритягательных типа, из которых каждый имеет свою собственну ю гигиену, свою собственную область труда, особый род чувства совершенст ва и мастерства. Природа, а не Ману отделяет од них – по преимуществу сильных духом, других – по преимуществу сильных мускулами и темпераментом и третьих, не выдающихся ни тем, ни другим – по средственных: последние, как большинство, первые, как элита. Высшая каста – я называю её кастой немногих – имеет, буду чи совершенной, также и преимущества немногих: это значит – быть земным и представителями счастья, красоты, доброты. Только наиболее одарённые д уховно люди имеют разрешение на красоту, на прекрасное; только у них добр ота не есть слабость. Pulchrum est paucorum hominum: доброе есть преимущество. Ничто так не возб раняется им, как дурные манеры, или пессимистический взгляд, глаз, которы й всё видит в дурном свете , или даже негодован ие на общую картину мира. Негодование – это преимущество чандалы; также и пессимизм. «Мир совершенен» вЂ“ так говорит инстинкт духовно одарённых, инстинкт, утверждающий жизнь: "несовершенст во, всё, что стоит ниже нас, дистанция, пафос ди станции, сама чандала, – всё принадлежит к этому совершенству". Духовно о дарённые, как самые сильные , находят своё сча стье там, где другие нашли бы свою погибель, – в лабиринте, в жестокости к себе и другим, в исканиях; их удовольствие – это самопринуждение; аскети зм делается у них природой, потребностью, инстинктом. Трудную задачу счи тают они привилегией; играть тяжестями, которые могут раздавить других, – это их отдых ... Познание для них форма подви жничества. – Такой род людей более всех достоин почтения – это не исклю чает того, что они самые весёлые, радушные люди. Они господствуют не потом у, что хотят, но потому, что они существуют ; им н е предоставлена свобода быть вторыми. – Вторые – это стражи права, опекуны порядка и безопасности, это благородные воины, это прежде всего король , как высшая фо рмула воина, судьи и хранителя закона. Вторые – это исполнители сильных духом, их ближайшая среда, то, что берёт на себя всё грубое в господстве) их свита, их правая рука, их лучшие ученики. – В о всём, повторяю, нет ничего произвольного, ничего «деланного»; всё, что нe так , то сделано, – природа там опозорена... По рядок каст, иерархия , только и формулирует вы сший закон самой жизни; разделение трёх типов необходимо для поддержани я общества, для того, чтобы сделать возможными высшие и наивысшие типы, – неравенство прав есть только условие к тому, чтобы вообще существовали права. – Право есть привилегия. Преимущество каждого в особенностях его бытия. Не будем низко оценивать преимущества посредственных . Жизнь, по мере возвышения , всегда становится суровее, – увеличивае тся холод, увеличивается ответственность. Высокая культура – это пирам ида: она может стоять только на широком основании, она имеет, как предпосы лку, прежде всего сильную и здоровую посредственность. Ремесло, торговля , земледелие, наука , большая часть искусств, о дним словом, всё, что содержится в понятии специальной деятельности, согласуется только с посредственным – в возмож ностях и желаниях; подобному нет места среди исключений, относящийся сюд а инстинкт одинаково противоречил бы как аристократизму, так и анархизм у. Чтобы иметь общественную полезность, быть колесом, функцией, для этого должно быть естественное призвание: не общес тво, а род счастья , к которому способно только большинство, делает из них интеллигентные машины. Для посредственносте й быть посредственностью есть счастье; мастерство в одном, специальност ь – это естественный инстинкт. Было бы совершенно недостойно более глуб окого духа в посредственности самой по себе видеть нечто отрицательное. Она есть первая необходимость для того, чтоб ы существовали исключения: ею обусловливается высокая культура. Если ис ключительный человек относится к посредственным бережнее, чем к себе и с ебе подобным, то это для него не вежливость лишь, но просто его обязанность ... Кого более всего я ненавижу между тепере шней сволочью? Сволочь социалистическую, апостолов чандалы, которые хор онят инстинкт, удовольствие, чувство удовлетворённости рабочего с его м алым бытием, – которые делают его завистливым, учат его мести... Нет неспр аведливости в неравных правах, несправедливость в притязании на «равные» права... Что дурно ? Но я уже сказал это: всё, что происходит из слабости, из зависти, из мести . – Анархист и христианин одного происхождения. 58 Конечно, есть различие, с какою целью лгут: для того ли, чтобы поддерживать или чтобы разрушать . Сравним христианина и анархиста : их цель, их инстинкт ведёт только к разру шению. Доказательство этого положения можно вычитать из истории: она пре дставляет его с ужасающей ясностью. Мы только что познакомились с религи озным законодательством, целью которого было «увековечить» великую ор ганизацию общества – высшее условие для того, чтобы преу спевала жизнь; христианство нашло свою миссию в том, чтобы п оложить конец такой организации, потому что в ней преуспе вает жизнь . С давно прошедших времён эксперимента и неувер енности разум должен был отложить там свои плоды для дальнейшего пользо вания, и собранная жатва была так обильна, так совершенна, как только возм ожно: здесь, наоборот, жатва была отравлена за ночь... То, что составляло aere perennius – imperium Romanum, самая грандиозная форма организаци и при труднейших условиях, такая форма, какая до сих пор могла быть только достигнута, в сравнении с которой всё прошедшее и последующее есть тольк о кустарничество, тупость, дилетантизм, – из всего этого те святые анарх исты сделали себе «благочестие» с целью разрушить «мир», т. е. imperium Romanum, так, чтобы не осталось камня на камне, пока германцы и прочий сброд не сделались над ним господами... Христианин и анархист: оба decadents, оба не способны действовать иначе, как только разлагая, отравляя, угн етая, высасывая кровь , оба – инстинкт смертельной ненависти против всего, что возвышает ся, что велико, что имеет прочность, что обещает жизни будущность... Христи анство было вампиром imperii Romani; за ночь погубило оно огромное дело римлян – пр иготовить почву для великой культуры, требующей времени . – Неужели всё ещё этого не понимают? Известная нам imperium Romanum, с к оторой мы лучше всего знакомимся из истории римских провинций, это замеч ательнейшее художественное произведение великого стиля, было лишь нач алом, его строение было рассчитано на тысяче летия, – никогда до сих пор не только не строили так, но даже не мечтали о т ом, чтобы строить настолько sub specie aeterni! – Эта организация была достаточно кре пка, чтобы выдержать скверных императоров: случайность личностей не дол жна иметь значения в подобных вещах – первый принцип всякой великой архитектуры. Но она не могла устоять прочив с амого разрушительного вида разложения – пр отив христианина ... Этот потайной червь, котор ый во мраке, тумане и двусмысленности вкрался в каждую отдельную личност ь и из каждого высосал серьёзное отношение к истине, вообще инстинкт к реальности ; эта трусливая, феминистская и слащавая банда, шаг за шагом отчуждая «души» о т грандиозного строительства, отчуждала те высокоценные, те мужественн о-благородные натуры, которые чувствовали дело Рима как своё собственно е дело, свою собственную нешуточность, свою собственную гордость. Проныр ство лицемеров, скрытные сборища, такие мрачные понятия, как ад, как жертв а невинного, как unio mystica в питии крови, и прежде всего медленно раздуваемый ог онь мести, мести чандалы, – вот что стало гос подствовать над Римом, тот род религии, которому уже Эпикур объявил войн у в его зародышевой форме. Читайте Лукреция , чтобы поyять, с чем боро лся Эпикур, не с язычеством, но с «христианств ом», я хочу сказать, с порчей душ через понятия вины, наказания и бессмерти я. – Он боролся с подземными культами, со все м скрытым христианством, – отрицать бессмертие было тогда уже истинным освобождением . – И Эпикур победил, всякий д остойный уважения дух в римском государстве был эпикурейцем: но вот явился Павел ... Павел, сделавшийся плотью и гение м гнева чандалы против Рима, против «мира», жид, вечный жид par excellence... Он угадал, что при помощи маленького сектантского хри стианского движения можно зажечь «мировой пожар» в стороне от иудейств а, что при помощи символа «Бог на кресте» можно суммировать в одну чудови щную власть всё, лежащее внизу, всё втайне мятежное, всё наследие анархич еской пропаганды в империи. «Спасение приходит от иудеев» . – Христианство, как формула, чтобы пр евзойти всякого рода подземные культы, например Осириса, Великой Матери , Митры , и чтобы суммировать их, – в этой догадке и заключается гений Павла. В этом отношении инстинкт его был так верен, что он, беспощадн о насилуя истину, вкладывал в уста «Спасителю» своего изобретения те пре дставления религий чандалы, при помощи которых затемнялось сознание; он делал из него нечто такое, что было понятно и ж рецу Митры... И вот перед нами момент в Дамаске : он понял, что ему необходима вера в бессмертие, чтобы обесценить «мир», что понятие «ад» даёт господство над Римом, что «потустороннее» умерщвляет жиз нь ... Нигилист и христианин (Nihilist und Christ) – это рифмуется, и не тольк о рифмуется... 59 Вся работа античного мира напрасна : у меня нет слов чтобы выразить чудовищность этою. – И принимая в соображение, что эта работа была только предварител ьной работой, что гранитом его самосознания был заложен лишь фундамент к работе тысячелетий, – весь смысл античного мира напрасен!.. К чему греки? к чему римляне? – Там были уже все предпосылк и к научной культуре, все научные методы , было твёрдо поставлено великое несравненное искусство хорошо читать, – эта предпосылка к традиции культуры, к единству науки; естествознание в сою зе с математикой и механикой было на наилучшем пути, – пон имание фактов , последнее и самое ценное из всех пониманий, и мело свои школы, имело уже столетия традиций! Понятно ли это? Всё существенное было найдено, чтобы можно было присту пить к работе: методы, повторяю десять раз, это и есть самое существенное, а вместе с тем и самое трудное, то, чему упорне е всего противятся привычки и леность. Все дурные христианские инстинкт ы сидят ещё в нас, и нужно было огромное самопринуждение, чтобы завоевать свободный взгляд на реальность, осмотрительность в действии, терпение и серьёзность в самомалейшем, всю честность по знания, – и всё это уже было там! было уже более чем два тысячелетия перед этим! Прибавьте сюда ещё тонкий такт и вкус! Не как дрессировка мозга! Не как «немецкое» обр азование с вульгарными манерами! Но как тело, как жесты, как инстинкт, – о дним словом, как реальность! Всё напрасно! За о дну лишь ночь стало это только воспоминанием! – Греки! римляне! Благород ство инстинкта, вкус, методическое исследование, гений организации и упр авления, вера, воля к будущему людей, великое у тверждение всех вещей, воплотившихся в imperium Romanum, и очевидных для всех чувств, великий стиль, сделавшийся не только искусством, но реальностью, истиной , жизнью ... – И всё это завалено не через какую- нибудь внезапную катастрофу! Не растоптано германцами или иными увальн ями! Но осквернено хитрыми, тайными, невидимыми малокровными вампирами! Не побеждено – только высосано!.. Скрытая мстительность, маленькая зави сть стали господами ! Разом поднялось наверх всё жалкое, страдающее само по себе, охвачен ное дурными чувствами, весь душевный мир гетто !.. Нужно только почитать какого-нибудь христианского агитатора, нап ример св. Августина , что бы понять, чтобы почувствовать обонянием , ка кие нечистоплотные существа выступили тогда наверх. Совершенно обману лись бы, если бы предположили недостаток ума у вождей христианского движ ения: о, они умны, умны до святости, эти господа отцы церкви! Им недостаёт со всем иного. Природа ими пренебрегла, – она забыла уделить им скромное пр иданое честных, приличных, чистоплотных инст инктов... Между нами будь сказано, это не мужчины... Если ислам презирает хри стианство, то он тысячу раз прав: предпосылка ислама – мужчины... 60 Христианство погубило жатву античн ой культуры, позднее оно погубило жатву культуры ислама . Чудный мавританский культурный мир Испании , в сущности более нам родственный, более говорящий нашим чувствам и вкусу, чем Рим и Греция, был растоптан (– я не говорю, какими ногами). Почему? потому что он обязан своим происхождением благородным м ужественным инстинктам, потому что он утверждал жизнь также и в её редки х мавританских утончённостях... Крестоносцы позже уничтожали то, перед ч ем им приличнее было бы лежать во прахе, – культуру, сравнительно с котор ой даже наш девятнадцатый век является очень бедным, очень «запоздавшим ». – Конечно, они хотели добычи: Восток был богат... Однако смущаться нечег о. Крестовые походы были только пиратством высшего порядка, не более тог о! Немецкое дворянство, в основе своей – дворянство викингов, было, таким образом, в своей стихии: церковь знала слишком хорошо, как ей быть с немецким дворянством... Немецкое дворянство – в сегдашние «швейцарцы» церкви , всегда на службе у всех дурных инстинктов церкви, н о на хорошем жалованье ... Как раз церковь, с пом ощью немецких мечей, немецкой крови и мужества, вела смертельную войну с о всем благородным на земле! В этом пункте сколько наболевших вопросов! Н емецкого дворянства почти нет в истории высш ей культуры, и можно догадаться почему:христианство, алкоголь – два великих средства разложения... Не может быть выбо ра между исламом и христианством, так же как между арабом и иудеем. Решени е дано, и никто не волен выбирать. Или мы чандала или не чандала... «Война с Римом на ножах! Мир, дружба с исламом»: так чувст вовал, так поступал тот великий свободный ду х, гений среди немецких императоров, Фридрих Второй . Как? неужели, чтобы прилично чувствовать, немцу нужно быть гением, свободным духом? Я не п онимаю, как немец мог когда-нибудь чувствовать по-христиа нски ... 61 Здесь необходимо коснуться воспоми наний, ещё в сто раз более мучительных для немцев. Немцы лишили Европу пос ледней великой культурной жатвы, которую могла собрать Европа, – культ уры Ренессанса . Понимают ли наконец, хотят ли понять, что так ое был Ренессанс? Переоценка христианских ценностей , попытка доставить победу противоположным ценностям, благородным ценностям, п ри помощи всех средств, инстинктов, всего гения... До сих пор была только эта великая война, до сих пор не было постанов ки вопросов более решительной, чем постановка Ренессанса, – мой вопрос есть его вопрос: никогда напа дение не было проведено более основательно, прямо, более ст рого по всему фронту и в центре! Напасть в самом решающем месте, в самом гн езде христианства, здесь возвести на трон благородные ценности, я хочу сказать, возвести их в инстинкты и глубокие потребности и желания там восседающих... Я вижу перед собой возможность совершенно неземного очарования и прелести к расок: мне кажется, что она сверкает всем трепетом утончённой красоты, чт о в ней искусство действует так божественно, так чертовски божественно, что напрасно мы искали бы в течение тысячелетий второй такой возможност и; я вижу зрелище, столь полное смысла и вместе с тем удивительно парадокс альное, что все божества Олимпа имели бы в нём повод к бессмертному смеху, – Чезаре Борджа папа ... Понимают ли меня?.. Это была бы победа, которой в настоящий момент до биваюсь только я один: тем самым христианство было уничто жено ! – Но что случилось? Немецкий монах Лютер пришёл в Рим. Этот монах, со всеми мстительными инстинктами неудавшегося священника, возмутился в Риме против Ренессанса... Вместо того, чтобы с глубокой благодарностью понять то чудовищное, что произошл о, – победу над христианством в его гнезде , о н лишь питал этим зрелищем свою ненависть. Религиозный человек думает то лько о себе. – Лютер видел порчу папства, в то время как налицо было противоположное: уже не старая порча, не peccatum originale, не хр истианство восседало на папском престоле! Но жизнь! Но триумф жизни! Но ве ликое Да всем высоким, прекрасным, дерзновенным видам!.. И Лютер снова восстановил церковь : он напал на неё... Ренессанс – явление без смысла, вечное напрасно . – Ах, эти немцы, чего они уже нам стоили! Напрасно – это всегда было делом немцев. – Реформация, Лейбниц, Кант и так называе мая немецкая философия, войны за «свободу», империя – всякий раз обраща ется в тщету то, что уже было, чего нельзя уже вернуть назад ... Сознаюсь, что это мои враги, эти немцы: я презираю в них всякого рода нечистоплотность понятия и оценки, трусость перед каждым честным Да и Нет. Почти за тысячу лет они все сбили и перепутали, к чему только касались своими па льцами, они имеют на своей совести все половинчатости – три восьминых! – которыми больна Европа, они имеют также на совести самый нечистоплотн ый род христианства, какой только есть, самый неисцелимый, самый неопров ержимый – протестантизм... Если не справятся окончательно с христианств ом, то немцы будут в этом виноваты... 62 – Этим я заканчиваю и высказываю мо й приговор. Я осуждаю христианство, я выдвига ю против христианской церкви страшнейшие из всех обвинений, какие тольк о когда-нибудь бывали в устах обвинителя. По-моему, это есть высшее из всех мыслимых извращений, оно имело волю к последнему извращению, какое толь ко было возможно. Христианская церковь ничего не оставила не тронутым в своей порче, она обесценила всякую ценность, из всякой истины она сделал а ложь, из всего честного – душевную низость. Осмеливаются ещё мне говор ить о её «гуманитарных» благословениях! Удалить какое-нибудь бедствие – это шло глубоко вразрез с её пользой: она жи ла бедствиями, она создавала бедствия, чтобы себя увековечить... Червь греха, например, таки м бедствием впервые церковь обогатила человечество! – «Равенство душ п еред Богом», эта фальшь, этот предлог для rancunes вс ех низменно настроенных, это взрывчатое вещество мысли, которое сделало сь наконец революцией, современной идеей и принципом упадка всего общес твенного порядка, – таков христианский дин амит... «Гуманитарные» благословения христианства! Выдрессировать из humanitas само противо речие, искусство самоосквернения, волю ко лжи во что бы то ни стало, отвращ ение, презрение ко всем хорошим и честным инстинктам! Вот что такое, по-мое му, благословения христианства! – Паразитизм, как единст венная практика церкви, высасывающая всю кровь, всю любовь, всю надежду на жизнь своим идеалом бледной немочи и «святости»; потустор оннее как воля к отрицанию всякой реальности; крест как знак принадлежно сти к самому подземному заговору, какие когда-либо бывали, – заговору пр отив здоровья, красоты, удачливости, смелости, духа, против душевной доброты, против самой жизни ... Это вечное обвинение против христианства я хочу написать на всех стенах , где только они есть, – у меня есть буквы, чтобы и слепых сделать зрячими... Я называю христианство единым великим прокл ятием, единой великой внутренней порчей, единым великим инстинктом мести, для которого ни какое средство не будет достаточно ядовито, коварно, низко, достаточно мало , – я называю его единым бессмертным, позорным пятном человечества... И вот считают время с того dies nefastus , когда начался этот рок, с первого дня христианства! – Почему лучше не с последнего? – Не с сегодняшнего? – Переоценка всех ценностей!

Приложенные файлы

  • rtf 2185139
    Размер файла: 668 kB Загрузок: 0

Добавить комментарий