Праздник молодости Имшенецкая



Маргарита Имшеницкая.
ОТ АВТОРА
Моя книга может показаться сентиментально-наивной, не соответствующей требованию времени и теперешних настроений. Но она — не что иное, как некий сколок мирной жизни благоденствующей страны. Это жизнь одной из тысячи семей, тех давно ушедших «дворянских гнезд», в моей дорогой «Боярыне России», которой больше нет. Души людей искалечены. Они русские — и не русские. Для меня это новая заграница.
Рассеянная по свету русская миллионная эмиграция стареет, вымирает... А молодое поколение, воспитанное в Америке, Франции, Бельгии и по всем частям света разбросанное, по высшим ли соображениям их родителей (или кого?) г за весьма малым исключением, совсем не говорят по-русски и не знают своей Православной веры. Как родители, так и дети совершенно не интересуются ни прошлым, ни настоящим, ни будущим России.
Грустно, словно присутствуешь при погребении всего национального и наблюдаешь, как тяжелая дверь захлопывается за Святой Русью, отходящей в вечность.
А кто может сказать, какова будет новая эпоха, которая идет, наступает не только для России, но и для всего человечества? Кто? Кто знает?

Праздник молодости.
Посвящается моему другу Н. В. Похлебиной.
Прелюд №1,
навеянный музыкой Дворжака «Славянский танец», оп. 72.
Дверь захлопнулась.
Он ушёл навсегда.
Что-то до боли в сердце цепляется за удаляющиеся шаги по террасе. На каменной лестнице они замрут, — и еще минута — скрипнет садовая калитка — и это конец... последний аккорд...
Последняя нота — танца взаимоотношений.
Тоска, пустота — гулко болезненно отражает малейшее прикосновение прошлого.
И ещё «что-то», идущее рядом с этой тоской, — и это «что-то» удержало, не позволило крикнуть «вернись».
И теперь на закате, когда мой дорогой друг играет мне «Славянский танец» Дворжака — первые тридцать два и последние сорок тактов, то в моей седой голове слышатся звуки захлопнувшейся двери, удаляющиеся, до сих пор, знакомые шаги, скрип садовой калитки — последний аккорд развязки.
Но я уже не переживаю, а наблюдаю тот молодой плач сердца: навсегда утраченное, горькую обиду, горячность, гордость нашей молодости, но все же и сейчас я не скажу — «вернись».
Прелюд №2
на музыку Чайковского «Подснежник» Апрель, оп. 37.
Этот наивный юный прекрасный мотив весны властно срывает мой побуревший, выцветший занавес тяжко прожитой жизни, жизни, полной ошибок, падений и надрывов. И теперь, когда я слушаю тебя, «Подснежник», то всякий раз, колдовство ли звуков твоей мелодии, внушение или гипноз овладевает мной. Или, может быть... Может быть, в эти минуты душа Петра Ильича витает где-то около, бродит и уводит меня с собой туда, на Родину мою, со смолистым запахом родного северного леса, опьяняюще душистой липой в парке или пряными духами сиреневых аллей, со свежестью проснувшихся от зимней спячки полей, с березовой рощей, где слышны трели соловья. И еще, еще мне грезится моя весна девичьих лет, девичьих грез, там, на Родине моей... Мне чудится тот самый огромный зал с белыми колоннами, залитый тысячью огней, я вижу пылающие лица, блеск глаз, чары улыбок, слышу, как бьются эти юные сердца. Вальс уносит и меня в их толпу... Улавливаю шепот обожания, шепот полупризнания, и болыпая-болышая радость заливает, теснит меня, не помещается в груди.
Хотя музыка оборвалась, праздник молодости исчез, занавес скрыл волшебное видение, но осталась радость, именно та болыиая-болыиая радость, она живет, призывает, звучит, теснит, также не помещается в груди, как и тогда там, на Родине. Она, эта радость, жива, она со мной, она мне помогает жить, она мне скрашивает жизнь.
И сейчас я приветствую, люблю, верю и хочу найти, встретить в каждом человеке дарованное ему Господом творческое начало, уловить творческую жизнь его души и устремление к красоте во всем. Вот, что я чувствую, слушая тебя, «Подснежник», мастерски исполненным моим другом на рояле.
Моё пятиминутное знакомство
с Константином Сергеевичем Станиславским.
Люблю переулок Камергерский
Но народ там злой и дерзкий
Этот злой стишок, вернее, эпиграмма слетела с листа газеты из статьи критика, недовольного поведением Художественного театра, и гуляла по Москве. Художественный театр находился в Камергерском переулке.
В ту зиму, а это было года, так, за два до нашей «безкровной», я приехала в Москву к началу театрального сезона. Ставили премьеру Кнута Гамсуна «У жизни в лапах». Быть в Москве и не попасть в Художественный! Да еще на премьеру! Да еще с Качаловым и с Книппер, до чего горько, до чего обидно! Меня может понять только завзятый театрал. А огорчаться было от чего — мои самые близкие друзья, завсегдатаи Художественного театра, в ложе которых я всегда имела кресло, в тот раз задержались за границей. Конечно, билетов не было. Куда-куда, а в Художественный и у барышников уже было не купить ни за какую цену.
«А все-таки я должна быть на премьере и буду!» Я поехала в театр. Касса, к моему удивлению, была открыта, над ней надпись: «Все билеты проданы».
Почему касса открыта? — спросила я.
Сейчас закрываю,— сердито буркнули из окошка.
Нет, почему она открыта? — продолжала я. Ответа не последовало.
— Значит, если бы я пришла на пять минут раньше, я бы имела билет? — продолжала я уже повышенным тоном.
А я Вам говорю, что ни на пять минут раньше, ни на час и ни на два билетов не было! — отчеканил злющий голос.
Ах так! Я все-таки буду!.. Без билета, зайцем!.. Со скандалом, но я буду, потому что я люблю переулок Камергерский!..
Не успела я кончить, как за моей спиной прозвучало:
Но народ там злой и дерзкий!
Передо мной стоял высокий господин с удивительно знакомым лицом. Мы молча друг друга рассматривали. От ссоры с кассиром у меня пылали щеки, а глаза метали молнии и, конечно, были злющими. От длительного безмолвного рассматривания друг друга я почувствовала себя неловко и сделала движение уйти.
Ради Бога, извините, как я понял, Вы хотите попасть сегодня на премьеру...
У Вас есть билет? — обрадовалась я.
Вместо ответа он спросил:
Вы не москвичка?
Я коротко объяснила, что живу на Урале и, приезжая в Москву, еще ни разу не пропустила спектаклей Художественного, которые являются для меня гордостью русской сцены, русской культуры, творческим богатством русской души и в этом роде.
— Это очень легко сделать, — сказал мой собеседник.
Подойдя к кассе, он попросил перо, вынул свою визитную карточку и написал следующее: «По предъявлению этой карточки, даже если все билеты проданы, прошу всегда оказывать внимание и находить место. К. Станиславский». Слово, «всегда» было подчеркнуто. Содержание и подпись меня ошеломили. Пока я читала, почерк был немного неразборчив, Станиславский исчез. Мне стало так весело, хотелось чуть ли не кувыркаться.
— Видали, — помахала я карточкой у носа злюки кассира.
Окно кассы с шумом захлопнулось.
Разбросала, рассыпала нас «безкровная» по всему свету, но яркие памятки прошлого ей не стереть, не вырубить.
Памятка.
Это было много лет тому назад, но по сей день оживает в моей душе памятка, завещанная мне нашей русской крестьянкой, добрейшей Маремьянушкой, о значении Великой Святой Заутрени в Пасхальную ночь.
Вот тебе памятка-икона, называется «Христос при дверях», — сказала Маремьянушка, благословляя меня ею.
Очень маленькая бумажная, олеографическая иконка в красках была очень хорошо художественно исполнена. Господь Иисус Христос изображен стоящим у входных дверей дома в одеянии священнослужителя, с посохом в левой руке, а правая покоится на ручке двери.
Запомни, — продолжала Маремьянушка, — каждый год в Святую Ночь Пасхальной Заутрени Господь Иисус Христос; Сын Божий, приходит на землю ко всем людям — и к добрым, и к злым, и к верующим, и к неверующим. Стоит и ждет у дверей сердца каждого человека, ожидая, что двери сердца приоткроются и примут Его, Путника Любви и Света. Он пребывает с нами сорок дней.
Таков был смысл слов Маремьянушки. Это произошло в Страстную Субботу, а вечером я была в Кремлевском Успенском Соборе у Заутрени Пасхальной. Для простого уха звон колоколов церковных всегда и везде одинаков, да просто ничего особенного, ну звон как звон. А для москвича... Как ударит в Пасхальную Ночь Заутреню величайший бас с колокольни Ивана Великого, по всей Москве слыхать, а к нему Замоскворечье сию минуту вплетется, а за ним соседи, и мигом, как по зажженной ниточке, по всей Москве обежит сорок сороков, и все в общий ликующий перезвон вступят. И уж тут распознаете и серебряный, переливчатый звон колокольчиков, и альтов, им подпевающих. И то ввысь взлетит, то вниз опустится перезвон Кремлевский, перезвон Московский в Пасхальную Ночь. Эх, да разве расскажешь... А ночь темная, а небо, небо, как ковер темносиний сплошь звездами переливается, искрится, а вся площадь перед собором и Ивановская площадь, что позади колокольни Ивана Великого, усыпана морем свечей. И тысячи, тысячи слились в мощный хор. «Христос Воскре- се!» И радость неизреченная, неземная посетила землю. Все-все христосовались со знакомыми и не знакомыми. Сама видела, как генерал христосовался с солдатом, а барин — с мужиком. Все-все были как одна душа. Картина была потрясающая. Думал ли кто- нибудь тогда, что эта Пасха для нас станет последней, последним торжеством православия на Руси.
* * *
Когда пришлось бежать, покинуть свою Родину немедленно, промедление грозило расстрелом, то несессер собирался наскоро, не помню как, но памятка, маленькая бумажная икона и по сей день со мной. И в эту Пасху Господь Иисус Христос с нами. Его правая рука на двери сердца каждого человека в течение сорока дней. Да откроем сердце наше Путнику Любви и Света, Господу Христу.

Приложенные файлы

  • docx 5893318
    Размер файла: 659 kB Загрузок: 9

Добавить комментарий