Даниленко В.П. Курс лекций по общему языкознани..


В. П. Даниленко

ОБЩЕЕ ЯЗЫКОЗНАНИЕ.


Курс лекций
Рекомендовано Государственным Комитетом Российской Федерации по высшему образованию в качестве учебного пособия для студентов высших учебных заведений, обучающихся по направлениям «Языковедение (Лингвистика)» и «Филология»







ББК Ш1Я73
Д18


Представлено к изданию
Иркутским государственным лингвистическим университетом


Рецензенты:
Ковалева Л. М.,
д-р филол. наук, проф.;
Макарова Э. А.,
канд. филол. наук.



Даниленко В. П. Общее языкознание. Курс лекций. 2-е изд. Иркутск: Изд-во Иркутского государственного ун-та, 2003.240 с.
Курс лекций по общему языкознанию посвящен рассмотрению вопросов, связанных с тремя разделами языкознания – внешней лингвистикой, лингвистической гносеологией и внутренней лингвистикой. Во внешней лингвистике язык рассматривается в связи с четырьмя видами объектов – физическими, биологическими, психологическими и культурологическими. Во внутренней лингвистике, напротив, он рассматривается независимо от экстралингвистической действительности. Лингвистическая гносеология направлена на изучение вопросов, связанных с описанием общенаучных и собственно лингвистических подходов к исследованию языковых явлений.
Предлагаемое пособие предназначено для студентов филологических факультетов, изучающих курс общего языкознания, а также для всех тех, кто интересуется проблемами общей лингвистики.



46020000000 – 26 ББК Ш1Я73
М 179(03) – 03 Д18
ISBN 5–7430–0450–1 © Даниленко В.П., 2003.
ОГЛАВЛЕНИЕ
Предисловие 3
Научно-отраслевая структура внешней лингвистики 4
Философия языка. Экскурс в историю науки и ее дисциплинарная структура 7
Лингвосемиотика. Язык как особая система знаков 11
Лингвоэпистемология. Роль языка в познавательной деятельности человека 16
Лингвопраксеология. Сущность прагматической функции языка 21
Филогенетическая лингвистика. Культурологический подход к решению вопроса о происхождении языка 23
Онтогенетическая лингвистика. Периодизация речевой деятельности ребенка 26
Лингвофизика. Акустические характеристики речевых звуков 29
Биолингвистика. Строение и функционирование органов слуха и артикуляции. Асимметрия человеческого мозга 31
Психолингвистика. Периодизация речевой деятельности говорящего 34
Психолингвистика. Периодизация речевой деятельности слушающего 40
Лингвистическое религиеведение. Мифологические представления о происхождении языка. Магическая функция языка 42
Лингвистическое науковедение. Проблемы терминообразования
и виды терминологических словарей 45
Лингвистическое искусствоведение. Языковые принципы реалистов и модернистов. Лингвоэстетическая теория М.М.Бахтина 48
Лингвоэтика. Основные признаки языковой нормы 52
Типология литературных языков 57
Лингвистическая политология. Виды языковой политики 59
Лингвостилистика. Культурологический подход к решению проблемы языковых стилей 63
Сопоставительный анализ научного и художественного стилей языка 67
Лингвотехника. Типология технически опосредованной речи 70
Лингвокибернетика. Классификация лингвокибернетических машин 76
Лингвистическая гносеология. Общегносеологическая структура языкознания 80
Лингвистическая гносеология.Частногносеологическая структура языкознания 88
Языкознание в Античности. Зарождение семасиологического подхода к изучению языка 95
Языкознание в Античности. Зарождение ономасиологического подхода к изучению языка 100
Языкознание в Средние века. Грамматическая концепция Томаса Эрфуртского 105
Языкознание в эпоху Возрождения. Грамматическая теория Ю. Скалигера 110
Языкознание в XVII в. Грамматика Пор-Рояля 113
Языкознание в XVIII в. Грамматические концепции Ц. Дюмарсэ и Н. Бозэ 117
Истоки семасиологического направления в языкознании XIX в. (Ф. Бопп, Я. Гримм, Р. Раск, А. X. Востоков) 121
Лингвистическая концепция А. Шляйхера 126
Лингвистическая концепция Г. Пауля 129
Истоки ономасиологического направления в языкознании XVIIIXIX вв. (Э. де Кондильяк, Д. Хэррис, И. Аделунг) 133
Лингвистическая концепция В. Гумбольдта 138
Грамматическая теория К. Беккера 143
Грамматическая концепция А. А. Потебни 147
Истоки семасиологического направления в языкознании XX в.
(Ф. Ф. Фортунатов, И. А. Бодуэн де Куртенэ) 152
Лингвистическая концепция Ф. де Соссюра 157
Лингвистический структурализм в первой половине XX в.
(Л. Ельмслев, Н. С. Трубецкой, Л. Блумфильд) 161
Истоки ономасиологического направления в языкознании XX в. (Г. Шухардт, К. Фосслер) 166
Ономасиологическая грамматика Ф. Брюно 169
Грамматическая теория Л. Вайсгербера 174
Лингвистическая концепция Г. Гийома 178
Грамматическая теория Ш. Балли 181
Грамматическая система О. Есперсена 186
Грамматическая теория Л. В. Щербы 191
Грамматическая концепция В. Матезиуса 195
Дисциплинарная структура фонетики 200
Дисциплинарная структура грамматики 208
Лексикология. Структурно-ономасиологический аспект 212
Лексикология. Функционально-ономасиологический аспект 215
Морфология. Структурно-ономасиологический аспект 217
Морфология. Функционально-ономасиологический аспект 220
Синтаксис. Структурно-ономасиологический аспект 223
Синтаксис. Функционально-ономасиологический аспект 226
Лингвистика текста. Семасиологический и ономасиологический аспекты 229
Послесловие 235

ИЗБРАННЫЕ ГЛАВЫ

1. НАУЧНО-ОТРАСЛЕВАЯ СТРУКТУРА ВНЕШНЕЙ ЛИНГВИСТИКИ
Членение лингвистики на внутреннюю и внешнюю было осуществлено впервые крупнейшим швейцарским языковедом Фердинандом де Соссюром (1857 1913) в его знаменитом «Курсе общей лингвистики» (1916). Это членение предполагает различные точки зрения на изучение языковых явлений. Внутренняя лингвистика исследует язык как таковой. Она абстрагируется от неязыковых объектов. Внешняя лингвистика, напротив, изучает язык в одном ряду с теми или иными неязыковыми явлениями. В ее задачу входит исследование таких свойств языка, которые имеются и у других объектов.
Какова научно-отраслевая структура внешней лингвистики? Какие научные отрасли входят в состав внешнелингвистических дисциплин?
Внешняя лингвистика занимает промежуточное положение между лингвистикой как таковой и другими, нелингвистическими, науками. Свою отраслевую структуру она заимствует у нелингвистических наук. Возникает вопрос: что это за науки? Как их представить в системе?
Производить классификацию наук, очевидно, следует на объективной основе. В выявлении отраслевой структуры науки в целом мы должны следовать за структурой объективного мира. Из каких же компонентов состоит современный мир? Он включает четыре вида объектов – физических (мертвых), биологических (живых), психологических и культурологических. Иначе говоря, наш мир включает четыре компонента – мертвую природу, живую природу, психику и культуру. Каждый из этих компонентов изучается соответственной наукой. Мертвая природа изучается физикой, живая природа – биологией, психика – психологией и культура – культуроведением (или культурологией).
Последовательность, в которой мы назвали данные науки, не случайна. Именно в этой последовательности развивались, эволюционировали предметы их исследования. В самом деле, первичной по происхождению является мертвая, неорганическая, материя. Из ее недр вышла живая, органическая, материя. Благодаря биофизической эволюции в свою очередь возникла психика – способность к идеальному отражению материального мира. Особенно большого прогресса на пути развития этой способности достигли наши животные предки – человекообразные обезьяны. В своем психическом развитии они опередили всех остальных животных.
Благодаря чему произошел переход обезьян в людей? Благодаря тому, что мышление человекообразных обезьян достигло такой степени своего развития, что они сумели увидеть в мире то, что можно изменить, преобразовать, усовершенствовать, улучшить. С того момента, как только эта способность принесла первые плоды, началась история человечества. Уже самые первые продукты преобразующей деятельности наших предков (обработанные шкуры животных, использующиеся в качестве одежды, примитивные орудия труда и т. д.) были продуктами культуры.
Культуру составляет все то, что было создано человеком в результате его воздействия на природу и самого себя. Благодаря развитию культуры, люди становились и становятся людьми всё в большей и большей степени. Чем выше культурный уровень человека, тем дальше он оторвался от своего животного предка. Это относится к конкретному человеку, отдельному народу и, наконец, к человечеству в целом. Чтобы человечество становилось все более человечным, оно должно развивать свою культуру.
Из каких компонентов состоит культура? Прежде всего мы должны поделить ее на материальную и духовную. Разница между ними состоит в том, что первая создается для удовлетворения потребностей биологических, а другая – для удовлетворения потребностей духовных. Основными компонентами материальной культуры являются пища, одежда, жилище и техника. К основным компонентам духовной культуры в свою очередь относятся религия, наука, искусство, нравственность, политика и язык. Любой продукт культуры изучается в культуроведении, дисциплинарная структура которого зависит от того, какой именно компонент культуры изучает соответственная культурологическая наука. Так, религия изучается религиеведением, наука – науковедением, искусство – искусствоведением, нравственность – этикой, политика – политологией и язык – лингвистикой. В свою очередь продукты материальной культуры изучаются растениеводством, животноводством и т. д. Каково место философии в структуре науки? Специфика этой науки состоит в том, что она изучает общие (или наиболее общие) свойства любого – физического, биологического, психологического или культурологического – объекта. В соответствии с этим мы можем сказать, что философия возвышается над другими науками. Первоначальную модель современной науки мы можем представить следующим образом:
Философия

Физика
Биология
Психология
Культуроведение

В рамках культуроведения в свою очередь мы можем выделить, с одной стороны, религиеведение, искусствоведение, науковедение, этику, политологию и лингвистику, а с другой стороны, те науки, которые связаны с одеждой, пищей и другими продуктами материальной культуры (включая технические науки).
Опираясь на дисциплинарное строение науки в целом, мы сможем ответить на вопрос о том, какова научно-отраслевая структура внешней лингвистики. Последняя вытекает из связи языкознания с философией, физикой, биологией, психологией и другими нелингвистическими науками. Вот почему в состав основных внешнелингвистических дисциплин входит пять наук – философия языка (лингвофилософия), лингвофизика, биолингвистика, психолингвистика и лингвистическое культуроведение. Философия языка исследует язык в одном ряду со всеми видами объектов, тогда как лингвофизика изучает физические свойства языка, биолингвистика – биологические свойства языка, психолингвистика – психические свойства языка и лингвистическое культуроведение – культурологические свойства языка. В свою очередь в состав последней науки входят следующие дисциплины:
1. Лингвистическое религиеведение.
2. Лингвистическое науковедение.
3. Лингвистическое искусствоведение.
4. Лингвоэтика.
5. Лингвистическая политология.
6. Лингвостилистика.
7. Лингвотехника.
8. Лингвокибернетика.
Первая из перечисленных дисциплин изучает отношение религии к языку, вторая – отношение науки к языку, третья – отношение искусства к языку, четвертая – отношение нравственности к языку, пятая – отношение политики к языку, шестая – отношение к языку со стороны религии, науки, искусства и других продуктов культуры, седьмая – отношение техники к языку и восьмая – отношение кибернетики к языку.
2. ФИЛОСОФИЯ ЯЗЫКА. ЭКСКУРС В ИСТОРИЮ НАУКИ И ЕЕ ДИСЦИПЛИНАРНАЯ СТРУКТУРА
Философия языка зародилась еще в древности. В Античности особой популярностью пользовалась проблема происхождения языка. Более того, она занимала центральное положение среди других лингвофилософских вопросов вплоть до XIX в. Сравнительно недавно вышли две книги, в которых в увлекательной форме рассказывается об истории ее разработки. Это работы Донских О. А. Происхождение языка как философская проблема (Новосибирск, 1984) и Якушина Б. В. Гипотезы о происхождении языка (М., 1984).
Еще до Платона в Греции возник спор между «натуралистами» и «конвенционалистами». Сторонником первых был Гераклит, сторонником других – Демокрит. Гераклит и его последователи считали, что связь между именами и вещами является природной (натуральной), а Демокрит и его ученики – что эта связь имеет условный характер, что она является результатом соглашения (конвенции) между людьми.
Спор между «натуралистами» .и «конвенционалистами» выведен в диалоге Платона «Кратил». От имени самого Платона в его диалогах выступает Сократ. Он обычно играет роль арбитра, диалектика – человека, который обладает умением разрешать споры. В данном диалоге ведут спор Кратил и Гермоген. Первый – сторонник «натуралистов», а другой – сторонник «конвенционалистов». «У всякого сущего есть правильное имя, – утверждает Кратил, – врожденное от природы, и не то есть имя, чем некоторые люди, условившись так называть, называют, произнося при этом частицу своей речи, но некое правильное имя врождено и эллинам и варварам, одно и то же у всех...» (Фрейденберг О. М. Античные теории языка и стиля. – М.; Л., 1936. – С. 36). Гермоген не соглашается: «Не могу поверить, что правильность имени состоит в чем-либо ином, чем в договоре и соглашении. Ведь мне кажется, какое имя кто чему установит, таково и будет правильное имя; ведь никакое имя ничему не врождено от природы, но принадлежит вещи на основании закона и обычая тех, кто этот обычай установил и так называет» (там же). Какую позицию в этом споре занял Платон?
Устами Сократа Платон сначала говорит, что прав и Кратил, и Гермоген, однако затем он уличает их в односторонности и в конечном счете примыкает к «натуралистам». Да, считал Платон, в языке имеются как имена, созданные по природе, так и имена, созданные по соглашению. Следовательно, есть основания для утверждений Кратила и Гермогена. Но все дело состоит в том, как создавать новые слова. Их следует создавать, по мнению Платона, в соответствии с природой, сущностью обозначаемых вещей. Как же это делать? Это зависит от того, какое имя мы собираемся создавать – первичное (т. е. непроизводное в современной терминологии) или вторичное (т. е. производное). В первом случае задача автора нового слова состоит в том, чтобы отражать сущность обозначаемой вещи с помощью звуков, а во втором – с помощью значимых частей слова. Так, все круглое, мягкое, гладкое, скользящее и т. п. следует обозначать с помощью звука «л», а твердое, резкое, острое и т. п. – с помощью звука «р». Платон в своем «Кратиле» заложил основы теории звукового символизма. По этой теории выходит, что звуки, как и слова, обладают некоторым, хотя и недостаточно определенным, значением. Сторонники этой теории имеются и в современной науке (см.: Журавлев А. П. Звук и смысл. – М., 1981).
Философия языка в Средние века развивалась в рамках теологии. «Отцы церкви» Василий Кесарийский (IV в.), Григорий Нисский (IV в.), Аврелий Августин (IVV вв.), Иоанн Дамаскин (VIIVIII вв.), как показал Ю. М. Эдельштейн (см.: Проблемы языка в памятниках патристики // История лингвистических учений. Средневековая Европа / Под ред. А. В. Десницкой и С. Д. Кацнельсона. – М.; Л., 1985. – С. 157207), отнюдь не были религиозными фанатиками и мракобесами. Они были людьми творческими и сумели внести много нового в развитие философии языка. Они поставили, в частности, впервые вопросы о коммуникации у животных, о невербальном мышлении и внутренней речи у людей и т. д. Задолго до Ф. Энгельса Григорий Нисский рассматривал в качестве предпосылки возникновения языка развитие рук у человека. «...Содействие рук, – писал он, – помогает потребности слова, а если кто-то услугу рук назовет особенностью словесного существа – человека, если сочтет это главным в его телесной организации, тот нисколько не ошибется... Рука освободила рот для слова» (Там же, с. 189).
Множество теорий о происхождении языка возникло в Новое время. В XVIIXVIII вв. обосновывается звукоподражательная (Г. Лейбниц), междометная (Д. Локк), социального договора (Ж.-Ж. Руссо) и другие теории. Однако в данный период происходит явное расширение предметной области философии языка. В нее стали включать, в частности, вопросы, связанные с изучением коммуникативной и познавательной функций языка. Большинство ученых полагали, что основной функцией языка является функция общения. Считалось, что главное назначение языка – быть средством для передачи мыслей и чувств. Однако некоторые философы языка видели основное назначение языка в том, чтобы быть средством познания. Они выдвигали на первый план познавательную функцию языка. К таким ученым принадлежал Иоганн Аделунг. Язык, полагал он, – это средство, которое позволяет человеку делать более ясными те представления, которые поступают в его сознание. Без языковой формы они остаются в нем «темными». Он интерпретировал познавательную функцию как «проясняющую».
Крупнейшим философом языка XIX в. стал Вильгельм фон Гумбольдт. Как и И.Аделунг, он считал, что главное назначение языка – быть орудием познания. Он писал: «Человеку удается лучше и надежнее овладевать своими мыслями, облечь их в новые формы, сделать незаметными те оковы, которые налагает на быстроту и единство чистой мысли в своем движении вперед беспрестанно разделяющий и вновь объединяющий язык» (Гумбольдт В. Язык философия культуры. – М., 1985. – С. 376). Кроме того, язык влияет на познание, по мнению В. Гумбольдта, в связи с тем, что в нем заключена особая точка зрения на мир: та, которую занимал создавший этот язык народ. Люди вынуждены познавать мир сквозь призму своего родного языка, поскольку они вместе с усвоением этого языка не могут не принять особое мировоззрение, заключенное в данном языке. В. Гумбольдт учил видеть в языке не простую одежду готовых мыслей, а средство для образования самой мысли.
Выдвигая на первый план познавательную функцию языка, В. Гумбольдт не забывал и о других его функциях. Интерпретируя коммуникативную функцию языка, в частности, он отмечал, что полное взаимопонимание между людьми в процессе речевого общения невозможно, поскольку у говорящего и слушающего всегда имеются индивидуальные представления о мире. У великого немецкого ученого представлены также и соображения о третьей функции языка – прагматической. Эта функция состоит в том, что с помощью языка люди могут побуждать друг друга к действию. Вот как В. Гумбольдт писал об этом: «То, что язык делает необходимым в процессе образования мысли, беспрестанно повторяется во всей духовной жизни человека – общение посредством языка обеспечивает человеку уверенность в своих силах и побуждает к действию» (Гумбольдт В. Избранные труды по языкознанию.– М., 1984.– С. 77). Иначе говоря, коммуникация (слово) переходит в практику (дело), а коммуникативная функция – в прагматическую.
Прагматическая функция языка стала предметом специального рассмотрения в лингвофилософских работах XX в. Особенно много для ее изучения сделал Борис Малиновский. Он считал, что именно данная функция является главной у языка. Это особенно хорошо заметно, говорил он, на детском языке. Ребенок пользуется языком главным образом из прагматических соображений: он побуждает взрослых с помощью языка к тем или иным действиям, в которых нуждается. В XX в. выделяется в особую область знаний и онтогенетическая лингвистика. В результате этого философия языка приобрела в XX в. довольно разветвленную дисциплинарную структуру. В нее входят следующие дисциплины:
1. Лингвосемиотика.
2. Лингвоэпистемология.
3. Лингвопраксеология.
4. Филогенетическая лингвистика.
5. Онтогенетическая лингвистика.

Первая из указанных дисциплин философии языка изучает коммуникативную функцию языка, вторая – его познавательную (когнитивную) функцию, третья – прагматическую (практическую, праксеологическую), четвертая – происхождение языка у человечества, пятая – происхождение языка у отдельного человека (ребенка).


3. ЛИНГВОСЕМИОТИКА. ЯЗЫК КАК ОСОБАЯ СИСТЕМА ЗНАКОВ
На знаковую природу языка указывал еще А. Августин, однако современные представления о лингвосемиотике стали складываться в первую очередь под влиянием Ф. де Соссюра. Лингвосемиотика – наука о коммуникативной функции языка. Сущность этой функции состоит в том, что язык является средством передачи говорящим своих мыслей и чувств слушающему. Эта функция осуществляется благодаря знаковой природе языка.
Выявление знаковой природы языка становится возможным, когда язык начинает исследоваться в одном ряду с другими знаковыми системами – азбукой для глухонемых, системой дорожных знаков и т. п. Эти системы изучаются семиотикой – наукой о знаках. Лингвосемиотика занимает промежуточное положение между внутренней лингвистикой и семиотикой. Отсюда и ее двукоренное наименование. Родоначальником современной лингвосемиотики является Ф. де Соссюр.
Швейцарский ученый впервые научно обосновал необходимость изучения языка в ряду других знаковых систем. «Язык, – писал он, – есть знаковая система, выражающая понятия, а следовательно, его можно сравнить с письменностью, с азбукой для глухонемых, с символическими обрядами, с формами учтивости, с военными сигналами и т. д. и т. п. Он только наиважнейшая из этих систем» (Соссюр Ф. де. Труды по языкознанию. – М., 1977. – С. 54). И далее читаем: «Кто хочет обнаружить истинную природу языка, должен прежде всего обратить внимание на то, что в нем общего с иными системами того же порядка...»
Ф. де Соссюр считал знак двусторонней (билатеральной) сущностью, т. е. видел в нем не только материальную, но и идеальную сторону. Такая точка зрения разделяется многими и в наше время. Однако более верной, на мой взгляд, является точка зрения Чарлза Морриса, в соответствии с которой знак признается односторонней (монолатеральной) сущностью. В понятие «знак», по Ч. Моррису, входит только материальный носитель той или иной идеи. Обоснование правомерности данной точки зрения на природу знака проводилось у нас В. 3. Панфиловым в его книге «Гносеологические аспекты философских проблем языкознания» (М., 1982. – 2 гл.). Он показал, почему знак является монолатеральной сущностью. Дело в том, что одно из фундаментальных свойств знака (наряду с субститутивностью, т. е. со свойством замещать собою какой-то другой предмет) составляет его условность (произвольность). Она состоит в том, что признаки обозначаемой вещи не повторяются (или, во всяком случае, не должны повторяться по необходимости) в признаках самого знака. Этим объясняется то, что одни и те же предметы могут называться в разных языках по-разному.
Что же получится, если мы будем включать в знак как таковой и его значение? В этом случае мы должны приписать свойство условности и значению, а следовательно, считать, что оно не отражает объективной действительности, а является результатом субъективного произвола говорящих на данном языке (если мы будем иметь дело с языковыми знаками). Сторонники билатеральной теории знака должны прийти к уравниванию внешней и внутренней сторон знаковых единиц в отношении условности. В отношении к семантике это не представляется возможным, поскольку семантическая сторона любой знаковой единицы не может быть признана произвольной. Она отражает собою тот или иной фрагмент объективной действительности.
Настаивая на билатеральности знака, Ф. де Соссюр не мог не прийти к выводу о том, что лингвистика в целом должна занять положение одной из семиотических дисциплин. Он писал: «Лингвистика – только часть этой общей науки (науки о знаках – В.Д); законы, которые откроет семиология (т. е. семиотика – В. Д.), будут применены и к лингвистике, и последняя, таким образом, окажется отнесенной к вполне определенной области в совокупности явлений человеческой жизни» (Соссюр Ф. де. Труды по языкознанию.– М., 1977.– С.54). Мы не включаем, тем не менее, всю лингвистику в семиотику. В контакт с нею вступает только одна из внешнелингвистических дисциплин – лингвосемиотика.
Развитие лингвосемиотики в XX в. связано с деятельностью таких ученых, как Ч. Моррис, Ж. Пиаже, И Якобсон (см. сб. «Семиотика» / Под ред. Ю. С. Степанова.– М., 1983), а также с работами Э. Бенвениста, Ц. С. Степанова, Г. В. Колшанского, В. А. Звегинцева и др. Популярности лингвосемиотических проблем способствовал тот факт, что в 60–70-е гг. мы наблюдали расцвет семиотики. Характерен такой факт: в 1970 г. Ю. М. Лотман издал книгу «Структура художественного текста», в которой теория литературы освещается с семиотической точки зрения. Более того, Ю. М. Лотман разделял позицию Ч. Пирса, в соответствии с которой к знаку относят любой предмет, который информирует о другом. В этом случае весь мир превращается в глобальную знаковую систему, поскольку любой предмет связан с другими, а следовательно, информирует о них. Исходя из такого понимания знака, Ю. М. Лотман писал: «Мир, окружающий человека, говорит многими языками. Взаимодействие с внешней средой можно представить как получение и дешифровку определенной информации» (Лотман Ю. М. Структура художественного текста. – М, 1970. – С. 9). При таком подходе к пониманию знака игнорируется тот факт, что знак – это предмет, который специально создается для коммуникативных целей. А cоздается ли для этих целей, скажем, туча, которая может информировать о приближающемся дожде? Очевидно, нет. Стало быть, ее нельзя считать знаком. Кроме субститутивности и условности, знак обладает также и третьим фундаментальным свойством – коммуникативной направленностью.
Основная цель лингвосемиотики – выявление знаковой природы языка. Эта цель может быть достигнута, если языковая система сопоставляется с другими знаковыми системами. Такое сопоставление и позволяет охарактеризовать язык как особую систему знаков.
Выявление своеобразия языка в сравнении с другими знаковыми системами может производиться на разных уровнях – физическом, биологическом, психологическом и культурологическом. Рассмотрим каждый из них в отдельности.
Физический уровень. С точки зрения физических характеристик знака, а следовательно, и с точки зрения их восприятия органами чувств все системы подразделяются на четыре группы: осязательные, зрительные, слуховые и обонятельные. К последнему типу знаков относится запах этилмеркаптана, который используется в шахтах как знак опасности. К осязательной системе знаков относится азбука Луи Брайля для слепых. К обонятельным и осязательным системам знаков человеческий язык не имеет прямого отношения. Он входит в состав зрительных и слуховых знаков.
Зрительными знаками человек пользуется чрезвычайно активно. Этот тип знаков используют и животные. Приведу лишь некоторые примеры:
1. Ручная азбука у глухонемых. А – сжатая кисть руки, Б – разжатая и т. д.
2. Танцевальный язык пчел. Изучению этого языка профессор Мюнхенского университета Карл Фриш посвятил всю жизнь. Выяснилось, что в качестве знаков пчелы используют различные танцевальные фигуры: 10 восьмерок – до источника пищи 100 м, 7 восьмерок – 200 м, 2 восьмерки – 6 км.
3. Морская сигнализация с помощью флажков.
4. Дорожные знаки.
5. Кинесические (жестово-мимические) знаки. Наряду с интернациональными кинесическими знаками (например, улыбкой, рукопожатием и т. п.) существуют и национальные знаки этого типа. У французов – винтообразное движение руки у носа означает «нализался»; у арабов – вращательное движение указательного пальца у рта – «говори», сцепленные указательные пальцы – «давай дружить», движение руки вдоль тела сверху вниз: «говори медленнее» и т. д.
К зрительным знакам относится и человеческий язык в его письменной форме. Его своеобразие связано, во-первых, с особенностями конфигурации письменных знаков, а во-вторых, с тем, что для письма используются различные писчие (а в некоторых случаях и неписчие) материалы.
В своей устной форме человеческий язык относится к слуховым знаковым системам, однако речевые звуки довольно сильно отличаются oт других звуков, которые используются в качестве строительного материала для знаков. Сравните, например, человеческий язык, взятый в его вокально-слуховой форме, со «словами», которые используют обезьяны. На месте членораздельной человеческой речи мы обнаруживаем, скажем, такие знаки, которые используются гамадрилами: «о...о...у» – знак опасности, «мля-мля-мля» – знак расположения, «ак-ак-ак» – знак тревоги. Еще сильнее речевые звуки отличаются от таких слуховых систем, как азбука Морзе, музыкальные системы знаков и т. п.
Биологический уровень. Физиологические механизмы речевой деятельности у человека особые. Особенно явно это обнаруживается на отсутствии симметрии между левым и правым полушариями головного мозга. Замечено, что у правшей (у левшей – наоборот) левое полушарие специализировано как речевое (вербальное), а правое – как неречевое (невербальное). М. В. Иванов в книге «Чет и нечет» (М., 1979) пояснил разницу между полушариями таким образом: правое полушарие показывает немое кино, а левое его озвучивает. Асимметрия мозга отсутствует у животных. Она – анатомо-физиологический результат речевой эволюции человека.
Психологический уровень. Психические основы речевой деятельности человека, бесспорно, намного более сложны, чем аналогичные механизмы какой-либо другой знаковой деятельности у человека или животного. Объяснение простое: человеческий язык представляет собой образование намного более сложное, чем любая другая знаковая система. Если в языке выделяют систему иерархически организованных уровней различных единиц, то состав знаковых единиц, входящих в неязыковые системы знаков, является ограниченным. Возьмите, например, жестовые знаки. Мы можем здесь выделить, очевидно, только два уровня знаков – уровень жестовых «слов» и уровень жестовых «предложений». Так, у англичан имеется такой комплексный жест: указательные пальцы обеих рук касаются закрытых глаз, обе ладони закрывают уши, правая ладонь закрывает рот, что означает: жестикулирующий ничего не знает о чем-то, т. е. не видел, не слышал, ему нечего сказать. Каждое движение руки в описанном жестикулярном комплексе можно уподобить слову. В данном комплексе, таким образом, три «предложения». В человеческой речи, кроме уровней слов и предложений, выделяют также уровни звуков, морфов и другие уровни вплоть до текста.
Культурологический уровень. Своеобразие языковой системы знаков состоит в том, что она используется во всех сферах культуры, тогда как другие знаки имеют узкие, специальные сферы применения. Особая символика используется в математике, химии, религии и т. д. Универсальное применение языка свидетельствует о намного больших коммуникативных возможностях человеческого языка в сравнении с другими системами знаков. Можем ли мы с помощью, скажем, дорожных знаков написать роман «Война и мир»? Вопрос риторический. Вы можете сказать, что на азбуке Морзе его можно изложить. Это верно, но в действительности азбука Морзе используется в специальных условиях, как и любая другая неязыковая система знаков. Только язык не имеет ограничений в применении.
4. ЛИНГВОЭПИСТЕМОЛОГИЯ. РОЛЬ ЯЗЫКА В ПОЗНАВАТЕЛЬНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ЧЕЛОВЕКА
Предметом изучения в лингвоэпистемологии является познавательная функция языка. Она изучается с двух точек зрения – слушающего и говорящего. Используя другую терминологию, мы можем назвать первую точку зрения семасиологической, а вторую – ономасиологической. Мы можем говорить также о двух формах познавательной функции языка – семасиологической и ономасиологической.
В чем сущность семасиологической формы познавательной функции языка? Какова роль языка в познании с точки зрения получателя речи? Ответ на этот вопрос не вызывает особых затруднений. Каждый понимает, что мы познаем мир не только и даже не столько непосредственно, сколько с помощью языка. Иначе говоря, мы узнаем что-либо новое не только благодаря нашим собственным наблюдениям за окружающей действительностью и за нами самими, но также и благодаря тому, что другие, более информированные в тех или иных вопросах люди передают нам нечто новое об этой действительности и о нас самих.
Передача информации осуществляется не только с помощью языка. Она осуществляется с помощью живописи, музыки и других знаковых средств, однако язык является основным средством, с помощью которого одни люди передают познавательную информацию другим. На этом главным образом держится все образование – начиная со школы и кончая докторантурой. Учителя, как правило, старше своих учеников. А отсюда вытекает вывод: благодаря языку люди старших поколений передают свой опыт людям более молодых поколений. Язык можно рассматривать как связующее звено в истории человечества. Благодаря тому, что результаты познавательной деятельности могут закрепляться в письменной форме (т. е. в книгах, статьях и т. д.), люди могут приобретать знания не только в непосредственном общении, но также и через посредство письменной формы языка. В XX в. для передачи познавательной информации стали использовать разнообразные лингвотехнические средства – радио, телевидение и т. д. Однако и до сих пор письменно закрепленные знания используются в качестве основного источника познания (наряду, конечно, с устной, технически неопосредованной формой передачи знаний).
Независимо от того, о какой форме передачи знаний идет речь, в любом случае познавательный опыт одного поколения передается другому в первую очередь с помощью языка. В этом его непреходящая ценность. К. Д. Ушинский писал: «В сокровищницу родного языка складывает одно поколение за другим плоды глубоких сердечных движений, плоды исторических событий, верования, воззрения, следы прожитого горя и прожитой радости, – словом, весь след своей духовной жизни народ бережно сохраняет в народном слове. Язык есть самая живая, самая обильная и прочная связь, соединяющая отжившие, живущие и будущие поколения народа в одно великое, историческое живое целое» (Цит. по: Горский Д. П. Роль языка в познании // Мышление и язык / Под ред. Д. П. Горского. – М., 1957.С. 77).
Более трудным представляется вопрос о том, какова роль языка в познавательной деятельности говорящего. Познающий субъект может познавать мир в процессе наблюдений за внешним от него и внутренним миром. И в этом процессе язык в какой-то мере влияет на познавательную деятельность. Онома-сиологическая форма познавательной функции языка была поставлена в центр внимания в XX в. неогумбольдтианцами. Они разработали так называемую гипотезу лингвистической относительности. Остановимся на характеристике этой гипотезы и на ее критике. Тем самым мы ответим на вопрос о роли языка в познании с точки зрения говорящего.
Гипотезу лингвистической относительности обычно называют гипотезой СепираУорфа, имея в виду американских авторов этой гипотезы, однако ее разрабатывали и немецкие неогумбольдтианцы – Л. Вайсгербер, X. Хольц и др. Сущность этой гипотезы, пожалуй, лучше всего выразил Эдвард Сепир. Он писал: «Люди живут не только в объективном мире вещей и не только в мире общественной деятельности, как это обычно полагают, они в значительной мере находятся под влиянием того конкретного языка, который является средством общения для данного общества. Было бы ошибочным полагать, что мы можем полностью осознать действительность, не прибегая к помощи языка, или что язык является побочным средством разрешения некоторых частных проблем общения и мышления. На самом деле «реальный мир» в значительной степени строится на основе языковых норм данной группы... Мы видим, слышим и воспринимаем так или иначе те или иные явления главным образом благодаря тому, что языковые нормы нашего общества предлагают данную форму выражения. Язык служит руководством к восприятию социальной действительности. Мир, в котором живут общественные образования, говорящие на разных языках, представляет собою различные миры, а не один и тот же мир» (Цит. по: Панфилов В. 3. Гносеологические аспекты философских проблем языкознания. – М., 1982. – С. 21 – 22; Звегинцев В.А. Язык и лингвистическая теория. – М., 1973. – С. 200).
Развивая мысли своего учителя, Б. Уорф дал более категорическую формулировку сущности гипотезы, о которой идет речь: «Лингвистическая система каждого языка не просто передаточный инструмент для озвученных идей, но скорее сама творец идей, программа и руководство для интеллектуальной деятельности людей... Мы исследуем природу по тем направлениям, которые указываются нам нашим родным языком» (Цит. по: Звегинцев В. А. Очерки по общему языкознанию. – М., 1962. – С. 313). Короче говоря, сущность неогумбольдтианства состоит в интерпретации языка как окна в мир. Язык, с точки зрения неогумбольдтианцев, представляет собою промежуточное звено между человеком, его сознанием и окружающим миром. Каков язык – таково и в определенной мере сознание говорящего на этом языке народа. Истоки подобной интерпретации активного характера языка по отношению к познанию восходят к В. Гумбольдту.
В. Гумбольдт писал: «Человек окружает себя миром звуков, чтобы воспринять в себя и переработать мир вещей. Эти наши выражения никоим образом не выходят за пределы простой истины. Человек преимущественно – да даже и исключительно, – поскольку ощущение и действие у него зависят от его представлений, – живет с предметами так, как преподносит ему язык. Посредством того же самого акта, в силу которого он сплетает изнутри себя, он вплетает себя в него; и каждый язык описывает вокруг народа, которому он принадлежит, круг, откуда человеку дано выйти лишь постольку, поскольку он тут же вступает в круг другого языка. Освоение иностранного языка можно было бы уподобить завоеванию новой позиции в прежнем видении мира; до известной степени фактически так дело и обстоит, поскольку каждый язык содержит всю структуру понятий и весь способ представлений определенной части человечества» (Гумбольдт В. Избранные труды по языкознанию. – М., 1984. – С. 80).
Из этих рассуждений выдающегося философа языка его последователи сделали вывод о том, что степень взаимопонимания между людьми, говорящими на разных языках, зависит от степени структурно-семантической близости между этими языками. «Мы сталкиваемся, таким образом, – писал Б. Уорф, – с новым принципом относительности, который гласит, что сходные физические явления позволяют создать сходную картину вселенной только при сходстве или по крайней мере при соотносительности языковых систем» (Уорф Б. Отношение норм поведения и мышления к языку // Новое в лингвистике. Вып. 1. – М., 1960. – С. 168). Каким образом следует относиться к гипотезе Сепира – Уорфа? Двойственно. В ней есть рациональное зерно и есть издержки. В чем состоит ее рациональное зерно? В том, что она основывается на действительных структурно-семантических различиях между языками. Эти различия усваиваются носителями того или иного языка с детства и вместе с ними они в какой-то мере приобретают особую точку зрения на мир. Что это за структурно-семантические различия? Выделим здесь некоторые из них.
1. Пример Л. Вайсгербера. В средневерхненемецком языке, в отличие от современного немецкого, не было обозначения животного вообще, но были специальные слова для обозначения различных видов животных: Tier – бегающее, Vogel – летающее, Wurm – ползающее, Fisch – плавающее. «Это четко членящаяся картина, – писал Л. Вайсгербер, – но она совершенно не похожа ни на имеющиеся зоологические классификации, ни на ее состояние в современном немецком языке. Так же как в отношении современного немецкого языка, мы можем говорить о средневерхненемецком, что и в нем речь идет об особой языковой картине мира» (Цит. по: Звегинцев В. А. Язык и лингвистическая теория. – М., 1973. – С. 311). В современном немецком языке мы имеем дело с такой «картиной животного мира»: Tier – животное, Vogel – птица, Wurm – червь, Fisch – рыба.
2. Обозначение больших чисел в русском языке и, скажем, в немецком осуществляется в структурно-семантическом отношении по-разному. Например: в русском 1385 = 1000, 300, 80 и 5, а в немецком – dreizehnhundert-fьnf-und-achtzig = 13 сотен, 5 и 80.
3. На месте русского слова «сутки» в романских и германских языках лакуны.
4. Много отличий в сегментации цветового спектра. Так, если в русском языке синий и голубой цветка обозначаются двумя различными словами, то в английском и немецком они обозначаются одним словом (blue, blau). Во вьетнамском языке слово xanh указывает сразу на три цвета – зеленый, синий и голубой.
В языке австралийского племени аранта используется одно слово для обозначения синего, зеленого и желтого цветов.
5. В эскимосском языке отсутствует отдельное наименование для снега вообще, зато имеются специальные обозначения различных видов снега – падающего, талого, несомого ветром и др.
6. Во вьетнамском языке представлено 13 наименований для разных видов бамбука.
Что же следует из такого рода примеров? Структурно-семантическое своеобразие того или иного языка не может не оказывать влияния на познавательную деятельность его носителей. Это проявляется прежде всего в том, что сам язык требует от его носителей познавать те явления, для которых в данном языке имеются специальные наименования. Так, эскимосский язык понуждает познавать различные виды снега уже потому, что в этом языке имеются специальные обозначения для разных оттенков снега, его положения, состояния и т. д. То же самое относится к различным видам оленей у северных народов или к разным видам бамбука у вьетнамцев.
Эксперименты показывают, что влияние языка на познание выражается и в том, что членение окружающего мира у людей, говорящих на разных языках, в какой-то мере задается лексической структурой того или иного языка. Так, австралийцам из племени аранта на первых порах трудно отграничивать друг от друга синий, зеленый и желтый цвета потому, что в их языке нет отдельных слов, служащих для обозначения данных цветов. Это указывает на то, что в гипотезе СепираУорфа содержится рациональное зерно.
В гипотезе, о которой идет речь, вместе с тем представлена тенденция, связанная с преувеличением роли языка в познании. Ее авторы полагали, что люди вообще не способны преодолеть тиранию слов, что структурно-семантические отличия, имеющиеся между языками, создают препятствия, не позволяющие людям, которые говорят на разных языках, до конца понять друг друга. Тиранию языка, тем не менее, разноязычные люди могут преодолевать. Это возможно за счет непосредственных наблюдений за окружающим миром. Это дает возможность, в частности, людям невьетнамской национальности различать различные виды бамбука, а представителям племени аранта отграничивать синий, зеленый и желтый цвета. Еще Томас Гоббс (английский философ XVIII в.) писал: «Язык, что паутина: слабые умы цепляются за слова и запутываются в них, а более сильные легко сквозь них прорываются» (Гоббс Т. Избранные произведения. Т. 1. – М., 1964. С. 79).
5. ЛИНГВОПРАКСЕОЛОГИЯ. СУЩНОСТЬ ПРАГМАТИЧЕСКОЙ ФУНКЦИИ ЯЗЫКА
Лингвопраксеология изучает прагматическую (практическую, праксеологическую) функцию языка. Сущность этой функции состоит в том, что язык служит для человека не только средством общения и познания, но и средством практического воздействия на мир.
Изучение прагматической функции языка началось сравнительно недавно. В первой половине XX в. эта функция стала предметом пристального внимания Бориса Малиновского и Леонарда Блумфильда. В работе «Проблема значения в примитивных языках» (1923) Б. Малиновский стал рассматривать прагматическую функцию языка как основную в цивилизованном обществе и как исторически первичную в примитивных обществах. Отсюда делался вывод о том, что язык «должен рассматриваться скорее как способ действия, чем средство передачи мысли» (Цит. по: Langendoen D. Т. The London School of Linguistics: A. Study of the Linguistic Theories of B. Malinowsky and J. R. Firth. – Cambridge, Mass., 1968. – P. 23).
Л. Блумфильд, подобно Б. Малиновскому, видел основное назначение языка в том, чтобы служить средством для говорящего вызывать определенные действия по стороны слушающего. В этих действиях он и усматривал в конечном счете значение языковых единиц. Он писал: «...умирающий с голоду нищий у дверей говорит: «я голоден», и хозяйка дает ему поесть; этот пример, говорим мы, воплощает первичное или словарное значение языковой формы «я голоден» (Блумфильд Л. Язык. – М., 1968. – С. 145). Если подобный подход к объяснению назначения языка довести до логического предела, то мы должны будем считать, что язык возник потому, что с его помощью можно, не работая самому, заставлять людей делать что-либо для говорящего. Иными словами, вместо того, чтобы самому ловить рыбу, охотиться за животными и т. д., человек требовал, чтобы это делали за него другие. Для этого ему и понадобился язык.
Если Б. Малиновский и Л. Блумфильд преувеличивали значение прагматической функции языка, то Лео Вайсгербер более реалистично оценивал эту языковую функцию. Его заслуга состоит в том, что он стал рассматривать ее в контексте влияния языка на развитие культуры в целом. Так, он хорошо показал в своих работах, что стремление ученых к созданию искусственных, символических языков связано с тем, что обыденный язык в некоторых случаях препятствует адекватному описанию того или иного предмета исследования. С другой стороны, развитие научного (например, технического) словаря благотворно влияет на общий уровень образования в стране, а в конечном счете и на ее культурный прогресс (например, в области техники). Эти и им подобные наблюдения позволили Л. Вайсгерберу сделать вывод о том, что язык «занимает важное место в общей жизни, он является силой, которая воздействует на развитие различных областей культуры» (Weisgerber L. Die Stellung der Sprache im Aufbau der Gesamtkultur. Heidelberg, 1933. – S. 8).
Несмотря на исследования Б. Малиновского, Л. Блумфильда, Л. Вайсгербера и др., прагматическая функция языка до сих пор изучена недостаточно. Сущность этой функции, очевидно, состоит в переходе слова в дело. Этот переход, как известно, далеко не всегда осуществляется. В задачу лингвопраксеологии входит исследование условий, благодаря которым он все-таки происходит.
Хорошо писал о прагматической функции языка Вадим Кожинов: «В нашем сознании прочно засело поверхностное и механистическое противостояние человеческого дела и слова. Дело, подразумевающее те или иные телесные мускульные усилия, связанные с более или менее значительной тратой энергии, реально, практически изменяет нечто в мире; слово же представляет собою, так сказать, лишь сотрясение воздуха (вспомните А. С. Пушкина: «Что слово? Звук пустой». – В. Д.), является только выражением мысли либо пожеланием и не принадлежит к сфере практической деятельности. При этом забывают, что, скажем, деятельность полководца, капитана корабля, инженера и представителей множества иных профессий может всецело заключаться в отдаче словесных указаний... Слово, речь – одна из полноправных форм человеческой деятельности... деятельности, которая реально изменяет мир... Любая речь направлена на изменение, преобразование мира: либо – если дело идет о речи, включенной в производственный процесс, – на изменение самого положения вещей, либо – если дело идет о политике, идеологии, науке, социальном быте и т. п. – на изменение отношений людей к вещам и друг к другу» (Кожинов В. В. Об изучении «художественной речи» // Контекст-1974/Под ред. Н. К. Гея. – М., 1975. – С. 258 – 260).
В качестве комментария к приведенным словам В. Кожинова следует сказать, что прагматическая функция языка очевидна у повелительных предложений. Они направлены на то, чтобы вызвать у слушающих те или иные действия, а следовательно, на изменение мира. Однако не только повелительные предложения обладают прагматической функцией. Дело в том, что наши действия обусловлены в значительной мере нашими знаниями, а знания приобретаются с помощью языка. Прагматическая функция языка тесно связана с его познавательной функцией. Сначала с помощью языка человек познает мир, а затем его преобразует. В этом и состоит переход слова в дело. Разумеется, этот переход опосредуется условиями, в которых живет человек. Они могут ему способствовать или, наоборот, препятствовать. Однако в любом случае мы можем усматривать в языке важнейшее средство не только познания и общения, но и изменения мира.
6. ФИЛОГЕНЕТИЧЕСКАЯ ЛИНГВИСТИКА. КУЛЬТУРОЛОГИЧЕСКИЙ ПОДХОД К РЕШЕНИЮ ВОПРОСА О ПРОИСХОЖДЕНИИ ЯЗЫКА
Филогенетическая лингвистика изучает проблемы, связанные с происхождением языка. С обзором гипотез о происхождении языка вы можете ознакомиться по книге В. И. Кодухова «Введение в языкознание» (М., 1979. – 3 гл.). Мы остановимся на культурологическом подходе к решению проблемы, о которой идет речь. В чем суть этого подхода? В том, что вопрос о происхождении языка решается в этом случае вместе с вопросом о происхождении культуры в целом.
Основанием для культурологического подхода к проблеме происхождения языка служит тот факт, что язык является важнейшим компонентом культуры и, вследствие этого, мы можем рассматривать его как один из факторов очеловечивания наших животных предков, а в дальнейшем и самого человека.
На какой основе возникла культура? На основе психической эволюции наших животных предков. На какой основе осуществлялась последняя? На основе биофизической эволюции человекообразных обезьян и их предков. А эта последняя базировалась на физической эволюции как таковой. В конечном счете мы имеем дело здесь с переходом физических явлений в биологические, с переходом биологических явлений в психические и с переходом психических явлений в культурологические (в том числе лингвистические). Вопрос о происхождении культуры – эволюционный вопрос. Кратко он может быть сформулирован как цепь эволюционных переходов:
Мертвая природа жизнь психика культура.
Мы обнаруживаем здесь три перехода. Рассмотрим каждый из них в отдельности.
1. Мертвая природа – жизнь. Согласно гипотезе А. И. Опарина, первичный океан представлял собою объединение неорганических (неуглеродных) и органических (углеродных) соединений. Неуглеродные вещества в нем преобладали. Вот почему первичный океан следует рассматривать в конечном счете как неорганический мир, в недрах которого зарождались элементы мира органического.
В результате дифференциации органических и неорганических соединений и дальнейшего развития первых возникли гигантские белковые молекулы, названные А. И. Опариным коацерватами. Их можно рассматривать как элементарные эмбрионы будущих живых существ. В коацерватах уже существовал обмен веществ. Он состоял в том, что одни вещества они в себя принимали, а другие – нет. Они относились к миру более активно, чем неорганические соединения. Дальнейшее развитие коацерватов привело к появлению первых живых организмов как таковых – на первых порах растительных, а в дальнейшем и животных.
2. Жизнь – психика. Когда у животных возникла психика? С того момента, когда у многоклеточных животных (медуз, актиний и т. п.) появляются нервные клетки. Их назначение состояло в том, чтобы отражать внешний и внутренний мир животного с целью биологического приспособления к нему. Многоклеточных животных следует рассматривать как ближайших предков тех живых организмов, которые стали обладать психикой. Однако у многоклеточных нервные волокна еще рассредоточены по всему телу. Психическая способность у животных стала возрастать в связи с объединением нервных клеток в так называемые ганглии.
Увеличение числа нервных клеток в специальных участках организма привело к созданию материальной основы психической деятельности у высших животных. Есть животные (слоны, киты и т. п.), мозг которых превышает по объему и весу мозг человека, однако интеллектуальные возможности таких животных не могут даже конкурировать с человеческими. Дело здесь не только в количестве, но и в качестве. Человеческий мозг обладает способностью приобретать огромный индивидуальный опыт – такой, который во много раз превышает опыт генетический, врожденный. У высших животных индивидуальный опыт тоже достаточно богат, однако у людей он несравненно богаче. Именно индивидуальный опыт позволил человекообразным обезьянам создать первые продукты культуры, а тем самым и осуществить скачок от животного к человеку. Человек – окультуренное животное.
3. Психика – культура. За счет чего индивидуальный опыт обезьяны стал иметь такой объем, что он превратил мозг обезьяны в мозг человека? Ф. Энгельс ответил на этот вопрос следующим образом: это произошло прежде всего благодаря созданию и усовершенствованию орудий труда. Последние в свою очередь позволяли создавать все более сложные продукты материальной культуры – жилища, одежду, пищу. Усложнение материальной культуры приводило ко все большему увеличению индивидуального опыта у первобытных людей. А это в свою очередь позволило в дальнейшем приступить к созданию духовной культуры – религии, науки, искусства, нравственности и политики. Первобытный человек благодаря этому становился все более цивилизованным. Какое же отношение к этим рассуждениям имеет вопрос о происхождении языка? Самое непосредственное, поскольку он является важнейшим компонентом человеческой культуры.
Зачаточный язык был представлен уже у наших животных предков. Как только психическое развитие человекообразных обезьян достигло такой степени, что они сумели творчески подойти к своему языковому эмбриону, они перестали быть животными. Они стали усовершенствовать свой язык и тем самым становились все более человечными. Подобным образом обстояло дело и с другими продуктами культуры – благодаря творческому, преобразующему отношению к миру наши предки превращали грубые камни в удобные орудия труда, естественные деревья в обработанный материал для искусственных жилищ и т. д.
Переход человекообразных обезьян к человеческим существам произошел благодаря тому, что наши предки, их мышление поднялось до творческого, усовершенствующего, улучшающего отношения к миру. Это отношение и является собственно человеческим: чем более активен человек как творец, тем более он человек. В той мере, в какой язык принадлежит к культуре, это имеет отношение и к языку: чем лучше и больше языков знает человек, тем дальше он ушел от животного.
Итак, культурологический подход к вопросу о происхождении языка предполагает рассмотрение языка в качестве одного из компонентов культуры. Как только наши предки сумели взглянуть на себя и окружающий мир творческими, преобразующими глазами, они перестали быть животными. Они стали творить культуру – в том числе и языковую, которая становилась тем выше, чем дальше человеческий язык отрывался от своего животного эмбриона.
7. ОНТОГЕНЕТИЧЕСКАЯ ЛИНГВИСТИКА. ПЕРИОДИЗАЦИЯ РЕЧЕВОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ РЕБЕНКА
Во второй половине XIX в. немецкие биологи Ф. Мюллер и Э. Геккель сформулировали следующий биогенетический закон: онтогенетическое (индивидуальное) развитие особи в какой-то мере повторяет ее филогенетическое (видовое) развитие.
Действительно, человеческий эмбрион повторяет в своем развитии три ступени эволюции – физическую (развитие зиготы – оплодотворенной клетки – от первого деления ее ядра до формирования физической организации зародыша), биологическую, связанную с развитием анатомо-физиологической природы эмбриона, и психическую, которая позволяет ему приобрести генетический (врожденный) опыт. Родившийся ребенок уже имеет такой опыт. Это позволяет ему, например, сосать материнскую грудь, хотя его никто этому не обучал. Но индивидуальный опыт ему еще предстоит приобрести. В него должна войти и языковая способность.
До недавнего времени считалось, что формирование языковой способности у ребенка осуществляется главным образом в процессе подражания языку взрослых. Активно-изобретательный, творческий момент в этом процессе при этом почти не учитывался. Новые исследования в онтогенетической лингвистике показывают, что ребенок овладевает языком не только благодаря способности к подражанию, но и благодаря тому, что он во многом самостоятельно воссоздает языковую систему. Я рекомендую вам по детской лингвистике прочитать книгу Е. И. Негневицкой и А. М. Шахнаровича «Язык и дети» (М., 1981). В ней хорошо показан творческий аспект детской речи (см. также: Шахнароним А. М. Национальное и универсальное в развитии речи ребенка // Национально-культурная специфика речевого поведения / Под ред. Леонтьева А. А., Сорокина Ю. А., Сорокина Е. Ф. – М., 1977)
Усвоение языка ребенком осуществляется в процессе двух стадий:
1) приблизительно от полугода до трех лет. Это стадии формироиания основных уровней языка;
2) приблизительно с трех лет до 67. Это стадия усовершенствования системно-структурных представлений о языке и их использование в речевой деятельности ребенка.
Первая из указанных стадий включает в себя три периода – звукоподражательный, редуцированный и гиперкорректный. Рассмотрим каждый из них в отдельности.
Период звукоподражательной речи. Этот период характеризуется преобладанием в речи ребенка звукоподражаний: ав-ав (собака), мму (корова), мяу (кошка), ко-ко (курица), у-у-у (поезд), кх-х (спать), ж-ж-ж (машина) и т. д. В данный период формируется три уровня языка – фонетический, словообразовательный и лексический, поскольку ребенок начинает приобретать артикуляционные навыки, создает новые для него слова посредством самостоятельного подражания звучащим предметам и использует их как лексические единицы. Этот период длится приблизительно до года.
Период редуцированной (сокращенной) речи продолжается примерно до полутора лет. Он характеризуется господством в речи ребенка неполных речевых образований: абоко (яблоко), сета (конфета), тияю (стираю), деги (деньги), сиситет (университет), мока (молоко) и т. п. В данный период детский язык приобретает большее сходство со взрослым языком, чем в первый период, поскольку ребенок воспроизводит в своей речи слова взрослых. Однако в силу неразвитости у него артикуляционного аппарата, он сокращает эти слова до детских аббревиатур. В этот период начинают формироваться представления о морфологическом уровне языка. Это проявляется в дифференциации таких, например, форм, как «сета» и «сету». Данный пример показывает, что ребенок в описываемый период осуществляет морфемный анализ и усваивает морфологические формы слова.
Период гиперкорректной (сверхкорректной) речи длится примерно до трех лет. Он характеризуется наличием в речи ребенка так называемых гиперкорректных (или сверхправильных) языковых форм. Так, английские дети вместо неправильных глаголов в это время употребляют правильные (вместо went «шел» – goed; вместо did «делал» – doed; вместо thought «думал» – thinked и т. п.). В русском языке можно услышать такие детские гиперкорректизмы, как «идил» (шел), «плохее» (хуже), «хорошее» (лучше) и т. п.
О чем говорит наличие гиперкорректизмов в речи ребенка? О его языковой активности, поскольку он творчески применяет языковые модели по отношению к конкретным речевым образованиям. О языковой изобретательности детей говорят многочисленные детские неологизмы. Приведу лишь некоторые примеры из книги К. Чуковского «От двух до пяти»: распакетить, задверить, вытонуть, кочегарка (жена кочегара), судак (подсудимый), мазелин (вазелин), больмашина (бормашина), улиционер (милиционер), дыравчик (буравчик), пескаватор (экскаватор), мокрес (компресс) и др.
В третий период детской речевой деятельности формируется синтаксический уровень языка. Дети в этот период все более свободно используют в речи различные синтаксические конструкции, которые нередко содержат забавные неологизмы. Вот некоторые примеры из упомянутой книги К. Чуковского:
1. – Вы и шишку польете?
Да.
Чтобы выросли шишенята?
2. Вся елка обсвечкана!
3. «Расширокайтесъ! Расширокайтесъ!» – кричала своим гостям четырехлетняя девочка, требуя, чтобы они расступились.
4. Я сижу и отмухиваюсь.
5. Наседка оцыплятиласъ.
6. Собака пасть разинула, а потом зазинула.
7. Погоди, я еще не отсониласъ.
8. На что это ты так углазиласъ?
9. Какой окошный дом!
10. Бабушка! Ты моя лучшая любовница!
11.«Мама, я такая распутница»! (И показала веревочку, которую ей удалось распутать).
Вторая стадия в овладении языковой способностью связана с формированием текстуального уровня языка. В этот период ребенок способен создавать несложные тексты, однако и в отношении к другим языковым уровням он проделывает огромную работу. Она направлена на все большую конкретизацию тех представлений о языковой системе, которые он приобрел, в первую стадию языкового онтогенеза.
В чем проявляется конкретизация языковой системы у ребенка? В ее наполнении новым словообразовательным и фразообразовательным материалом. Так, значительно расширяется лексический запас. Приблизительно к семи годам ребенок становится по существу взрослым в языковом отношении – в том смысле, что он к этому времени уже полностью овладевает языковой способностью. Что касается совершенствования этой способности, то оно осуществляется на протяжении всей жизни.
8. ЛИНГВОФИЗИКА. АКУСТИЧЕСКИЕ ХАРАКТЕРИСТИКИ РЕЧЕВЫХ ЗВУКОВ
Предметом лингвофизики является язык, рассматриваемый со стороны его физических (акустических) характеристик. Эти характеристики однотипны с теми, что имеются и у неречевых звуков. Вот почему звуки речи в лингвофизике исследуются на фоне других звуков. Звуки вообще изучаются акустикой – одним из разделов физики. Лингвофизика занимает смежное положение между этим разделом и лингвистикой. Ее можно также назвать лингвоакустикой, фонетической акустикой и т.д.
Исследование акустических свойств звуков стало первоначально осуществляться в фонетических лабораториях. В России такие лаборатории были впервые созданы при Казанском и Петроградском университетах на рубеже XIXXX вв. Результаты исследований, проведенных в этих лабораториях, представлены в книгах В. А. Богородицкого «Заметки по экспериментальной фонетике» (1 – 7 вып. – Казань; СПб., 1896 – 1907) и Л. В. Щербы «Русские гласные в качественном и количественном отношении» (1 изд. – 1912, переиздана в Ленинграде в 1983 г.). Позднее в области лингвофизики работали С. Н. Ржевкина, М. А. Сапожкова, Г. И. Цемель и др. Результаты современных лингвофизических исследований отражены в книгах Л. В. Бондарко «Звуковой строй современного русского языка» (М., 1977. – С. 1621) и Л. Р. Зиндера «Общая фонетика» (М., 1979. С. 97103).
Любой звук представляет собою результат колебательных движений определенного тела. Звуки речи образуются в результате тех движений, которые совершаются говорящим с помощью органов артикуляции. Акустические характеристики этих звуков зависят от четырех факторов – частоты колебательных движений, их амплитуды, продолжительности и спектра.
Частота колебаний зависит от скорости, с которою движется источник звука. Она измеряется в герцах. Когда говорят, что частота того или иного звука равна, например, 300 Гц, имеют в виду, что источник этого звука совершает 300 колебаний в секунду. Субъективное восприятие частоты колебаний связано с высотой звука: звуки с малой частотой воспринимаются как низкие, а звуки с большой частотой – как высокие.
От амплитуды (размаха) колебаний зависит интенсивность (сила) звука. Она воспринимается органами слуха как его громкость. Интенсивность звука измеряется в децибелах. За нулевой уровень при этом принимается звуковое давление в 20 паскалей. Паскалями измеряют давление воздуха, возникающее в процессе колебаний источника звука. При частоте звука в 1000 Гц нулевой уровень силы звука приблизительно соответствует порогу слышимости этого звука. Громкость звука, таким образом, зависит не только от его интенсивности, но и от соотношения интенсивности звука с его частотой.
Продолжительность звука зависит от времени его существования. Продолжительность звуков речи измеряется в тысячных долях секунды – миллисекундах (мс). Для распознания того или иного звука речи человеку требуется 3050 мс. Продолжительность звука в речи зависит от ее темпа. При среднем темпе речи звук «а» в слове «сад» длится приблизительно 250300 мс, а в слове «садовод» – лишь 5070 мс.
Голосовые связки человека подобны колеблющимся струнам. Амплитуда колебаний, совершаемых разными частями голосовых связок, не является одинаковой. Звук речи представляет собою результат целого ряда колебательных движений. Мы можем изобразить тот или иной звук в виде частотного спектра. Этот спектр у однотипных звуков, производимых разными людьми, своеобразен, что объясняется индивидуальной природой органов артикуляции у каждого человека. Он выступает тем самым в качестве объективной основы для индивидуальной окраски звучащей речи, производимой определенным говорящим. В субъективном восприятии он расценивается слушающим как тембр речи.
Сделаем вывод: к акустическим характеристикам звуков речи относятся их частота, амплитуда, продолжительность и спектр. Каждая из этих характеристик особым образом воспринимается слушающим. От частоты звука зависит его высота, от амплитуды – громкость, от продолжительности – длительность и от спектра – тембр.
9. БИОЛИНГВИСТИКА. СТРОЕНИЕ И ФУНКЦИОНИРОВАНИЕ ОРГАНОВ СЛУХА И АРТИКУЛЯЦИИ. АСИММЕТРИЯ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО МОЗГА
Биолингвистика исследует язык, обращая внимание на его биологические особенности. Эти особенности могут быть обнаружены только в связи с изучением органов человеческого тела, которые участвуют в речевой деятельности. Сами по себе эти органы изучаются в биологии. Биолингвистика находится на стыке между лингвистикой и биологией. В ее задачу входит изучение биологических механизмов речевой деятельности. Эти механизмы базируются в трех органах – органах слуха, органах артикуляции и коре головного мозга. Изучению строения и функционирования этих органов и посвящены соответствующие разделы биолингвистики: биолингвистика слуха, биолингвистика произношения и биолингвистика мозга.
Рассмотрение биологических основ речевой деятельности проводится, как правило, в особых разделах фонетики. Это связано с деятельностью таких ученых, как О. Есперсен, Д. Джоунс, В. А. Богородицкий, Л. В. Щерба и др. В учебниках по фонетике имеются разделы по биолингвистике у М. И. Матусевич (Современный русский язык. Фонетика. – М., 1976. – С. 16 – 27) и у Л. Р. Зиндера (Общая фонетика. – М.; 1979.С. 83110). Попытка построения биолингвистики как особой внешнелингвистической дисциплины была осуществлена Е. Леннебергом в книге Biological Foundation of Language (N. Y., 1967). См. также: Вартанян И. А. Звук – слух – мозг.Л., 1981.
Биолингвистика слуха. В человеческом ухе различают три основные части – наружное ухо, состоящее из ушной раковины и наружного слухового прохода; среднее ухо, в котором находятся молоточек, наковальня и стремя; внутреннее ухо, заполненное лимфатической жидкостью. Звуковые волны направляются от наружного уха к среднему через барабанную перепонку, которая защищает органы слуха от слишком громких звуков. В среднем ухе звуки передаются с помощью трех косточек, образно названных молоточком, наковальней и стременем. Из среднего уха звуковой сигнал поступает во внутреннее ухо, а затем – в слуховой центр головного мозга. В результате этого обеспечивается восприятие звуков.
Биолингвистика произношения. Органы артикуляции подразделяются на вспомогательные и основные. К первым из них относятся легкие, бронхи, трахея. Назначение этих органов – направлять в основные органы артикуляции воздушную струю, необходимую для образования звуков. К основным органам произношения относятся гортань, глотка, рот и нос.
Гортань состоит из хрящей и голосовых связок. Назначение хрящей, приводимых в движение особыми мускулами, состоит в том, чтобы натягивать или расслаблять голосовые связки, представляющие собою две эластичные мышцы. При произношении глухих согласных эти мышцы расслаблены, а при произношении гласных и звонких согласных они колеблются и тем самым становятся источником этих звуков.
Назначение глотки – направлять воздушную струю в ротовую или носовую полость. Последняя участвует в образовании носовых звуков. Когда нёбная занавеска приподнимается, воздушная струя направляется в рот. Основную звукообразующую функцию во рту выполняет язык. Многообразие звуков, создаваемых говорящим, во многом зависит от того, что язык может продвигаться как по вертикали, так и по горизонтали.
Биолингвистика мозга. Еще во второй половине XIX в. К. Вернике и П. Брока обнаружили слуховой и произносительный центры в левом полушарии головного моигн. К. Вернике и П. Брока в какой-то мере предвосхитили открытие, сделанное в 70-х годах нашего столетия, – открытие асимметрии мозга.
Было обнаружено, что у правшей (у левшей – наоборот) левое полушарие имеет речевую специализацию, а правое – наглядно-образную. У ученых, как правило, более развито левое полушарие, а у художников – правое. Известно, что у кинорежиссера Сергея Эйзенштейна правое полушарие было намного больше левого (см. об этом книгу В. В. Иванова «Чет и нечет». – М., 1979).
Если у человека нарушена деятельность правого полушария, он с трудом ориентируется в окружающей обстановке. Если же у него нарушена деятельность левого полушария, он страдает речевыми расстройствами (афазией). Афазия существует во множестве форм (они подробно описаны в книге А. Р. Лурия «Основные проблемы нейролингвистики» (М., 1975). Так, в этой книге описан больной, который мог схватывать значения отдельных слов, но путался в установлении значений различных синтаксических конструкций. «В ответ на просьбу сказать, что означает конструкция «брат отца» он беспомощно говорил: «Вот... брат... и отец... а вот как вместе?.. – не могу схватить...». Естественно, что различение обратимых конструкций «брат отца» и «отец брата» оставалось полностью недоступным больному, и в ответ на предложение сказать, чем они различаются, он повторял: «Отец брата... брат отца... и тут отец; и тут отец; и тут брат – и тут брат... не знаю, в чем разница» (Указ, соч. – С. 202).
Существуют речевые нарушения, проявляющиеся в неспособности оперировать лексемами. Вот как, например, афатики объясняют значения некоторых слов в этом случае: «Медуза – что-то родное, а что – я не знаю»; «Ледокол – это самолет нет бьет рыбу.»; «Бивень – не знаю... белый волк... медведь белый?..»; «Рассадник – это трава, наверное» (Указ. соч. – С. 195).
Крайняя форма афазии, связанная с нарушением синтагматического мышления, выливается в речь, где полностью отсутствует ее синтаксико-морфологическая организация. «Так, передавая историю своего ранения, такие больные могли говорить: «Вот... фронт... солдаты... поход... солдаты... стрелять... вот... голова... рана... и госпиталь... и вот...» (Указ. соч. – С. 78). Мы видим, что такие больные владеют только первичной формой фразообразовательной деятельности – отбором лексем, тогда как вторичная и третичная формы этой деятельности, которые связаны с морфологизацией лексем и установлением синтаксических связей между ними, оказываются им недоступными.
10. ПСИХОЛИНГВИСТИКА. ПЕРИОДИЗАЦИЯ РЕЧЕВОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ГОВОРЯЩЕГО
Предметом психолингвистики является язык, рассматриваемый со стороны его психических особенностей. Психолингвистика занимает междисциплинарное положение по отношению к психологии и лингвистике. Поскольку она занимается исследованием проблем, связанных с психическими аспектами речевой деятельности говорящего или слушающего, мы можем выделить в ней два раздела – психолингвистику говорящего и психолингвистику слушающего.
Истоки психолингвистики восходят в Европе к психологическому направлению в языкознании XIX в. Идейным вдохновителем этого направления стал выдающийся немецкий ученый Вильгельм фон Гумбольдт. Представители данного направления – Г. Штайнталь, М. Лацарус, А. А. Потебня и др. – исходили из положения В. Гумбольдта, ставшего широко известным, что язык является не продуктом деятельности, а самой деятельностью. «Психологисты» стали рассматривать язык в динамике, в действии, как речевую деятельность, стремясь к выявлению психических механизмов этой деятельности. Но шли они к этому различными путями. Мы можем выделить в рамках данного направления две ветви – народно-психологическую и индивидуально-психологическую. К первой из них относятся Гейман Штайнталь и Мориц Лацарус, главным представителем другой является Александр Афанасьевич Потебня.
Г. Штайнталь и М. Лацарус задумали создать новую науку, которую они назвали «психологией народов». Ее назначение они видели в исследовании психических особенностей того или иного народа. Вот как об этом писал М. Лацарус: «Психология народов должна быть обоснована как наука о народном духе, т. е. как учение об элементах и законах духовной жизни народа. Она должна психологически познать сущность народного духа и его деятельность. Она должна открыть законы, по которым протекает внутренняя духовная деятельность народа, проявляющаяся в жизни, искусстве, науке...» (Цит. по: Чикобава А. С. Проблема языка как предмета языкознания. – М., 1959. – С. 22). Словом, психология народов замышлялась ее основателями как наука о психическом своеобразии той или иной нации. А при чем же здесь язык?
«Язык, – указывал М. Лацарус, – орган выявления духа, рычаг его развертывания... Если язык индивида является выражением и мерилом его индивидуального духа, то язык народа... является выражением и мерилом духа народа» (Там же, с. 23). Как видим, сам по себе язык основателей «психологии народов» не интересовал. Они рассматривали его лишь как материал, служащий для исследования психических особенностей целого народа. Однако, обратившись к изучению речевой деятельности, они, так сказать, застряли в ней. Тем самым они способствовали зарождению психолингвистики.
Особенно много для зарождения психолингвистики сделал А. А. Потебня. В книге «Мысль и язык» (1862) он не только затронул основные проблемы психолингвистики, но и сумел подойти ко многим из них с новых, оригинальных позиций. Отмечу здесь только две идеи А. А. Потебни. Они не утратили своего научного значения до сих пор.
1. Идея о существовании невербального (бессловесного, безъязыкового) мышления. А. А. Потебня так писал по этому поводу: «Не следует... забывать, что умение думать по-человечески, но без слов, дается только словом... Область языка далеко не совпадает с областью мысли. В средине человеческого развития мысль может быть связана со словом, но в начале – она, по-видимому, еще не доросла до него...» (Потебня А. А. Эстетика и поэтика. – М., 1976. – С. 68). В какой мере эта мысль актуальна? Все сходятся на том, что конкретно-образное мышление может осуществляться в невербальной форме, однако некоторые исследователи (например, В. 3. Панфилов) настаивают на том, что абстрактно-понятийное мышление невозможно без помощи внутренней речи. Очевидно, А. А. Потебня был прав, утверждая, что любой тип мышления может протекать и вне языка.
2. Идея об активном отношении языка к мышлению. «Я указываю начинающему говорить ребенку на круглый матовый колпак лампы и спрашиваю, – писал А. А. Потебня, – что это такое? Ребенок много раз видел эту вещь, но не обращал на нее внимания... На мой вопрос он отвечает: «Арбузик». Тут произошло познание посредством наименования» (Потебня А. А. Из записок по русской грамматике. Т. 1 – 2. – М., 1958. – С. 17). Иначе говоря, наименование вещи стимулирует ее познание, поскольку ее имя заставляет обращать внимание на некоторые существенные признаки данной вещи. Тем самым речевая деятельность способствует развитию мыслительной деятельности.
Книга А. А. Потебни, о которой идет речь, к сожалению, не получила достойного резонанса в науке, хотя в 20 – 30-х годах ее идеи развивал наш крупнейший психолог Л. С. Выготский (см. его книгу «Мышление и речь. – М., 1934).
Современные представления о психических механизмах речевой деятельности связаны у нас с работами А. Р. Лурия, А. А. Леонтьева, Ю. А. Сорокина, А. М. Шахнаровича, Е. Ф. Тарасова и др. Среди итоговых исследований по психолингвистике следует выделить сборник «Исследование речевого мышления в психолингвистике» (Под ред. Е. Ф. Тарасова. – М., 1985) и книгу Е. С. Кубряковой «Номинативный аспект речевой деятельности» (М., 1986).
Для популяризации зарубежной психолингвистики и развития отечественной много сделал А. А. Леонтьев: см. его книги «Психолингвистика» (М., 1967), «Язык, речь, речевая деятельность» (М., 1969). Достижения западноевропейской и американской психолингвистики подытожены в книге Д. Слобина и Д. Грин «Психолингвистика» (М., 1976) и в сборнике «Психолингвистика» (Под ред. А. М. Шахнаровича. – М., 1984).
Психолингвистика говорящего изучает психические аспекты речевой деятельности говорящего. Эта деятельность может быть подразделена на три периода – период невербального (безъязыкового) мышления, период внутренней речи и период внешней речи. Рассмотрим вкратце каждый из этих периодов в отдельности.
Период невербального мышления. Этот период заключается в первоначальном моделировании говорящим предмета речи, без помощи языка. О наличии этого периода в деятельности говорящего свидетельствовали такие разные люди, как А. Эйнштейн и Ф. М. Достоевский. Первый из них писал: «Слова языка, в той форме, в которой они пишутся или произносятся, не играют, как мне кажется, никакой роли в механизме моего мышления. Психические сущности, которые, по-видимому, служат элементами мысли, являются некими знаками или более или менее явными образами, которые могут «произвольно» воспроизводиться и комбинироваться... Упомянутые элементы существуют для меня в визуальной, а некоторые в двигательной форме. Конвенциональные слова или иные знаки тщательно подыскиваются уже на второй стадии, после того, как эта ассоциативная игра, о которой я говорил, приобретает достаточно устойчивый характер... На этой стадии, когда возникают слова, они, во всяком случае, у меня, возникают в звуковой форме, но это происходит, как я уже говорил, только на второй стадии» (Слобин Д., Грин Д. Психолингвистика. – М., 1976. – С. 172173).
Ф. М. Достоевский называл невербальный период художественного моделирования «делом поэта», а периоды вербального воссоздания художественной действительности – «делом художника». Он писал: «Чтобы написать роман, надо запастись прежде всего одним или несколькими сильными впечатлениями, пережитыми сердцем автора действительно. В этом дело поэта. Из этого впечатления развивается тема, план, стройное целое. Тут дело уже художника...» (Литературное наследство. Т. 83. Неизданный Достоевский. – М., 1971. – С. 64). Известно, что Ф. М. Достоевский начал писать роман «Преступление и наказание» в исповедальной форме, от лица главного героя, однако в дальнейшем он стал описывать то же содержание от третьего лица. Это свидетельствует о том, что в сознании художника первоначально представлена модель будущего произведения, которая еще не оформлена с помощью слов. Иначе говоря, эта модель существует первоначально в чисто мыслительной форме. Только в дальнейшем она приобрела речевую форму. «Итак, – писал в связи с этим Л. С. Выготский, – течение и движение мысли не совпадают прямо и непосредственно с развертыванием речи. Единицы мысли и единицы речи не совпадают. Один и другой процессы обнаруживают единство, но не тождество. Легче всего убедиться в этом в тех случаях, когда работа мысли оканчивается неудачно, когда оказывается, что мысль не пошла в слова, как говорил Достоевский, на деле мысль имеет особое строение и течение, переход от которой к строению и течению речи представляет большие трудности...» (Слобин Д., Грин Д. Указ. соч.– С. 171).
Период внутренней речи. Внутренняя речь – это речь для себя. Ее назначение состоит в первичном речевом оформлении мыслительной формы предмета речи. Благодаря внутренней речи этот предмет приобретает для говорящего более отчетливую форму, чем он имеет в первый период деятельности говорящего. Иначе говоря, благодаря внутренней речи контуры мыслительного представления о предмете речи становятся более определенными, более ясными, более рельефными. В этом состоит познавательный эффект внутренней речи.
Нельзя согласиться с немецким философом XIX в. Рудольфом Лотце, который писал: «Имя не дает ничего нового, никаких частностей предмета... нам только кажется, будто мы не вполне знаем известный предмет, свойства которого мы уже исследовали, если не знаем его имени» (Цит. по: Потебня А. А. Мысль и яаык. 2-е изд. – Харьков, 1892. – С. 124). Внутренняя речь, а затем и внешняя, способствует конкретизации первоначально абстрактного представления о предмете речи. Не случайно еще И. Аделунг (вторая половина XVIII в.) говорил о «проясняющей» роли языка по отношению к «темным представлениям». Развивая эту идею И. Аделунга, В. Гумбольдт писал: «Человеку удается лучше и надежнее овладевать своими мыслями, облечь их в новые формы, сделать незаметными те оковы, которые налагает на быстроту и единство чистой мысли в своем движении вперед беспрестанно разделяющий и вновь объединяющий язык» (Гумбольдт В. Избранные труды по языкознанию. – М., 1984. – С. 376). В этом состоит активная роль языка, взятого в его внутренне-речевой форме, по отношению к мышлению.
По своему виду внутренняя речь существенно отличается от внешней. Поскольку внутренняя речь не направлена на слушающего, она является неупорядоченной и сокращенной. В некоторых случаях, когда человек начинает размышлять вслух, он материализует внутреннюю речь, но от этого она не становится внешней речью как таковой. По своей природе она остается внутренней. Ее главное своеобразие – аббревиатурность.
Еще Л. С. Выготский пришел к выводу, что внутренняя речь состоит главным образом из сказуемых. А. Р. Лурия уточнил: «Тема сообщения... уже включена во внутреннюю речь и не нуждается в специальном обозначении. Остается лишь вторая семантическая функция внутренней речи – обозначение того, что именно следует сказать о данной теме, что нового следует прибавить, какое именно действие следует выполнить и т. п. Эта сторона речи фигурирует в лингвистике под термином «рема»...» (Лурия А. Р. Язык и сознание. – М., 1979. – С. 140). Иначе говоря, во внутренней речи главным образом фигурируют ремы, тогда как темы могут полностью отсутствовать. Более того, сокращению могут подвергаться (как бы проглатываться) и рематические элементы внутренней речи.
Период внешней речи. Внешняя речь обычно, следует за внутренней речью. Это не значит, что последняя переводится в первую за счет материализации и развертывания внутриречевых аббревиатур. На самом деле внешняя речь достаточно автономна от внутренней. В определенных случаях внешняя речь предварительно планируется, что выражается прежде всего в продумывании последовательности данной формы речи. Кроме того, внешней речи, как правило, предшествует активизация двух видов правил – общекоммуникативных и стилистических.
Общекоммуникативные правила распространяются на любые стилистические варианты текста, а стилистические, напротив, имеют отношение к определенным стилям языка. К числу важнейших общекоммуникативных правил относится осторожное отношение к своей речи. Это отношение нашло отражение во многих пословицах:
1. Молчание – золото. 2. Слово – не воробей, вылетит – не поймаешь. 3. Все беды от языка. 4. Будешь следить за языком, он охранит тебя, распустишь – предаст. 5. Лучше хорошо молчать, чем плохо говорить. И т. п.
На выбор стилистического варианта текста влияют три фактора:
а) сфера культуры, в рамках которой осуществляется общение (религиозная, научная, эстетическая, этическая, политическая и т. д.). С каждой из этих сфер связан соответственный стиль языка;
б) обстановка, в которой происходит общение (аудитория, улица, дом, природа и т. п.);
в) отношение говорящего к слушающему (его биофизическим, психическим и культурным особенностям).
В центре внимания говорящего в процессе построения внешней речи как таковой находится предложение. А. И. Смирницкий писал: «Подлинным актом речи является предложение или цепь предложений. Именно поэтому предложение выделяется в качестве единицы речи, и при этом в качестве основной единицы речи. Что касается словосочетаний, то они представляют собой единицы особого порядка – единицы в строении речи, известные куски речи, но не речь как таковую» (Смирницкий А. И. Синтаксис английского языка. – М., 1957. С. 50).
Процесс создания предложения (фразы) называется фразообразованием. Он включает в себя три основные фазы – лексическую, морфологическую, синтаксическую. Первая из них состоит в отборе лексем для создаваемого предложения, вторая – в переводе лексем в словоформы и. третья – в установлении порядка слов и актуального членения в данном предложении.
11. ПСИХОЛИНГВИСТИКА. ПЕРИОДИЗАЦИЯ РЕЧЕВОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ СЛУШАЮЩЕГО
Психолингвистика слушающего изучает психические аспекты речевого понимания. Оно состоит, во-первых, в восприятии тех речевых единиц, которые слушающий получает от говорящего, а во-вторых, в соотнесении этих единиц с теми или иными внеязыковыми объектами. Процесс речевого понимания осуществляется в два периода – предварительный и основной. Его результатом является модель того предмета речи, который сначала был представлен лишь в сознании говорящего, а благодаря общению стал достоянием и слушающего.
Предварительный период речевой деятельности слушающего. Назначение этого периода – подготовка к пониманию чужой речи. От степени этой подготовки в какой-то мере зависит и степень речевого понимания. В чем же состоит эта подготовка? В активизации правил, связанных с эффективным пониманием чужой речи. Эти правила делятся на два типа – общекоммуникативные и частнокоммуникативные. Последние связаны с определенными видами речевых ситуаций, а первые имеют отношение к любой коммуникативной ситуации. Среди общекоммуникативных правил одно из ведущих мест принадлежит принципу осторожного отношения к чужому слову. Этот принцип нашел отражение во многих пословицах.
1. Сто человек – сто мнений. 2. Нет дров, которые не дымят, нет людей, которые не ошибаются. 3. Самый хороший учитель не без ошибок. 4. Один любит редьку, а другой – дыни. 5. Лиса знает сто сказок и все про курицу. 6. Человек спрятан за его словами, хочешь узнать человека, вслушайся в его речь.
В последней из этих пословиц речь идет о том, что о человеке можно судить не по тому, что он говорит, а по тому, как он говорит. Известный актер Михаил Чехов так писал по этому поводу в книге «Путь актера»: «Я, например, вычитаю мыслительное содержание говорящего человека и слушаю не то, что он говорит, но исключительно, – как он говорит. Тут сразу выступает искренность и неискренность его речи. Больше того, становится ясным, для чего он говорит те или иные слова, какова цель его речи, истинная цель, которая зачастую не совпадает с содержанием высказываемых слов... Слово человека имеет смысл и звук. Слушайте смысл, и вы не узнаете человека. Слушайте звук, и вы узнаете человека» (Цит. по: Виноградов В. В. О теории художественной речи. – М., 1971. – С. 38).
Частнокоммуникативные правила для слушающего способствуют более глубокому пониманию чужой речи в конкретных речевых ситуациях. Они связаны, с одной стороны, с определенными сферами общения (религиозной, научной, эстетической, этической, политической и т. д.) и с теми или иными местами, где происходит общение (церковь, лаборатория, театр и т. д.), а с другой стороны, с различными характеристиками говорящего (его биофизическими, психическими и культурными особенностями). Отсюда, например, следует, что для более глубокого понимания произведений Ф. М. Достоевского необходимо знать стилистико-жанровое своеобразие того или иного его произведения, учитывать обстановку, в которой оно писалось, а также и читается, и особенности автора. Подобным образом обстоит дело с любым другим речевым произведением.
Основной период речевого понимания. Этот период состоит в понимании чужого текста как таковом. Важно отметить, что этот текст служит лишь в качестве отправной точки в процессе его понимания. Степень его понимания зависит, во-первых, от того, какой информацией о предмете речи слушающий уже обладает, а во-вторых, от его коммуникативной активности в акте речевосприятия. Иначе говоря, степень понимания чужой речи зависит от того, что получателю речи уже известно о предмете речи, а также от того, сумеет ли слушающий вступить во внутренний диалог с говорящим. «Понимание созревает лишь в ответе, – писал М. М. Бахтин. – Понимание и ответ диалектически слиты и взаимообусловливают друг друга, одно без другого невозможно. Активное понимание, таким образом, приобщает понимаемое кругозору понимающего, устанавливает ряд сложных взаимоотношений, созвучий и разнозвучий с понимаемым, обогащает его новыми моментами (Бахтин М. М. Вопросы литературы и эстетики. – М., 1975. – С. 95).
В связи с тем, что степень понимания чужой речи зависит от эрудиции и диалогической активности .слушающего, сам текст можно уподобить лишь верхней части айсберга, тогда как объем нижней части этого айсберга можно сравнить с той информацией, которую слушающий способен извлечь из этого текста. Чем больше он активен, тем значительнее нижняя часть айсберга, и наоборот.
12. ЛИНГВИСТИЧЕСКОЕ РЕЛИГИЕВЕДЕНИЕ. МИФОЛОГИЧЕСКИЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЯ О ПРОИСХОЖДЕНИИ ЯЗЫКА. МАГИЧЕСКАЯ ФУНКЦИЯ ЯЗЫКА
Лингвистическое религиеведение – первый раздел лингвистического культуроведения. Каждая из лингво-культурологических дисциплин находится на стыке между лингвистикой и культуроведением. Лингвистическое религиеведение, в частности, занимает промежуточное положение между языкознанием и религиеведением. Оно исследует проблемы, связанные с мифологическими представлениями о происхождении языка и его магической функции. Эти вопросы освещены в книге «История лингвистических учений. Древний мир (Под ред. А. В. Десницкой и С. Д. Кацнельсона. – Л., 1985.С. 910, 3840, 6869, 111112 и др.).
В большинстве религий Бог предстает как создатель, демиург сначала вещей, а затем – их словесных обозначений. Таким, в частности, был Бог Птах у древних египтян. Однако в Библии отражены иные представления о происхождении языка: древнееврейский Бог Яхве (Саваоф) сначала создавал слова, а затем – вещи, которые они обозначают (вспомните: «В начале было слово...»).
Бог Яхве создал только один язык, а как же объясняет Библия происхождение множества языков? Миф о вавилонском столпотворении повествует, что в древнем Вавилоне была предпринята однажды попытка построить башню, с которой можно было бы добраться до самого Бога. Разгневанный Бог смешал языки строителей этой башни. Тем самым он лишил их возможности понимать друг друга, а следовательно, и возможности продолжать строительство башни. С тех пор на Земле появилось множество языков.
Слабость мифологических объяснений языкового филогенеза состоит в том, что они исходят из чудотворных способностей Бога, однако и в мифах отражено сознание важнейшей роли языка в человеческой жизни. Об этом свидетельствует, в частности, миф о творении вавилонского столпа.
Прагматическая функция языка, рассматриваемая в отношении к божественным, сверхъестественным существам (демонам), выступает в религиозном сознании как магическая функция. В чистом виде эта функция представлена в заклинаниях. Благодаря им, человек, установивший контакт со сверхъестественными существами, может совершать чудеса – исцелять неизлечимых больных, воскрешать мертвых и т. д. Жрец (колдун, шаман и т. д.) преобразовывает мир без участия каких-либо материальных сил.
Магическая функция языка есть функция чудодейственная. Множество примеров ее использования приведено в книге Д. Фрэзера «Золотая ветвь» (М., 1980). Вот лишь один из них. У малайцев существует следующее колдовство: «Берутся обрезки ногтей, волосы, ресницы или слюна намеченной жертвы так, чтобы была представлена каждая часть тела. Затем из воска, добытого в заброшенных пчелиных сотах, изготовляется кукла. В течение семи ночей она медленно сжигается под лампой со словами:
О, я не воск, не воск растапливаю тут,
А сжигаю печень, сердце и селезенку такого-то.
После седьмого раза куклу окончательно растапливают, и жертва «умирает» (Указ. соч. – С. 23).
С магической точки зрения верующие воспринимают и молитвы. В какой-то мере молитва имеет действительный психологический эффект, поскольку она может настраивать верующего на терпение, на надежду, что его страдания не напрасны, что его враги будут наказаны и т. д. Чтобы это почувствовать, обратимся к такой, например, молитве: «Господи, услыши молитву мою, вонми молению моему во истине Твоей, услыши меня в правде Твоей и не входи в суд с рабом Твоим, ибо не оправдается пред Тобой никто из живущих. Ибо теснит враг душу мою, втоптал в землю жизнь мою, вверг меня во тьму, как умерших в давние дни... Избавь меня от врагов моих, Господи! к тебе прибегаю. Научи меня творить волю Твою, ибо Ты – Бог мой:..» (Новый мир. – 1988.№9. – С. 239). Молитва основана на вере, что Бог поможет человеку быть на высоте самых строгих нравственных требований.
Как в заклинаниях, так и в молитвах человек устанавливает коммуникативную связь со сверхъестественными существами. Эти существа и должны совершать действия, желательные для этого человека. Во всех религиях они делятся на добрых и злых. Общение с последними всегда вызывало страх в народе. Людей, которые решались на такое общение, часто казнили (вспомним в связи с этим повесть А. И. Куприна « Олеся» ).
К добрым божествам у славян относились Перун (Бог грома и молнии), Сварог (Бог солнца), Белее (Бог животноводства), Стрибог (Бог ветра), Мокошь (Богиня любви и рукоделия), а к злым – Леший (дух леса), Водяной (дух воды), русалки, вурдалаки и тому подобная нечисть. Откуда она бралась? Из мертвяков, т. е. из людей, умерших неестественной смертью. Один старик рассказывал: «Як вмре чоловик своею смертью, то иде або на небо, – в рай, або в пекло, до черта. А хто повысится, або втопится, той на небо нейде, а ходить соби по земли... Бо его Бог не клыче, то вин и ходить, поки не прыйде ему час...» (Зеленин Д. К. Очерки русской мифологии. – Пг., 1916. – С. 5).
Где живут мертвяки? Во всех нечистых местах – в болотах, в трущобах и т. д. Все они на службе у черта, а некоторые дослуживаются до леших, водяных и т. п. «чинов». Один Леший рассказывал: «Я такой же человек, как и все люди, но на мне креста нет, я проклят, меня мать прокляла» (Там же. – С. 7). На службе у чертей находятся и русалки. Вот как о них рассказывал одесский протоиерей Соколов: «Особы женского пола. Ходят голые. Тело белое, как снег. Лицо светлое, как восходящая луна... Девок и молодых женщин не любят, но мужчин с хохотом окружают, рвут одежды, пока совершенно не сделают голыми. Потом сзади хватают под мышки, щекотаньем приводят их в хохот и щекочут до тех пор, пока они не падают в обморок. Тогда, осыпая их поцелуями, берут на руки и невидимками приносят в дом и полагают на их постели, а женатого – к жене под бок» (Там же. – С. 116).
Общение с добрыми божествами, по религиозным представлениям, не признается предосудительным. Более того, оно поощряется. Каждый человек – в зависимости от конкретной ситуации – имеет полное право вступить в контакт с тем или иным Богом. У древних греков была довольно детализирована картина мира, отдельные фрагменты которой находились в ведении соответственных богов" – Зевса (грома и молнии), Гелиоса (солнца), Посейдона (моря), Гефеста (огня), Гермеса (торговли), Ареса (войны), Фемиды (правосудия), Немезиды (возмездия), Мойры (судьбы), Афродиты (любви и красоты) и др. В трудную минуту художники и ученые советовались с Аполлоном, а врачи – с Асклепием. Общение с ними помогало древним грекам осваивать и преобразовывать мир.
13. ЛИНГВИСТИЧЕСКОЕ НАУКОВЕДЕНИЕ. ПРОБЛЕМЫ ТЕРМИНООБРАЗОВАНИЯ И ВИДЫ ТЕРМИНОЛОГИЧЕСКИХ СЛОВАРЕЙ
Лингвистическое науковедение изучает вопросы, связанные с отношением науки к языку. Оно находится на стыке между лингвистикой и науковедением. Последняя из этих наук зародилась сравнительно недавно (см.: Кузнецова Н. И. Наука и ее история. – М., 1982; В поисках теории развития науки / Под ред. С. Р. Микулинского. – М., 1982).
Науковедение имеет своим предметом науку как таковую. В указанных книгах очерчен целый круг проблем, которыми оно занимается. Главная из них – источники развития науки. Крупнейшие представители науковедения делают попытки по-своему ответить на эту проблему. К ним относят К. Поппера, Т. Куна, П. Фейерабенда и др. Интересы науковедения пересекаются с лингвистикой, когда начинают рассматриваться вопросы, связанные с терминами. Наибольшую известность у нас в этой области получили работы Валерии Петровны Даниленко: см. ее книгу «Русская терминология» (М., 1977).
В. П. Даниленко определяет термин как «слово (или словосочетание) специальной сферы употребления, являющееся наименованием специального понятия и требующее дефиниции» (Указ. соч. – С. 15). Что касается слова «терминология», то его употребляют главным образом в двух смыслах: 1) под терминологией понимают совокупность, систему терминов и 2) науку о терминах. Остановимся теперь на двух группах вопросов – связанных с созданием новых терминов и имеющих отношение к классификации терминов, к построению терминосистем.
При создании новых терминов используются различные способы словообразования – как собственно словообразовательные (префиксация, суффиксация и т. п.), так и несобственно словообразовательные (лексический, морфологический и синтаксический). Активную роль в образовании новых терминов играют суффиксы «-тель» (ускоритель, рыхлитель, блокодержатель и т. п.), «-чик/щик» (тральщик, трубоукладчик, самоукладчик и др.). Среди префиксов в терминообразовании широко используются как исконные (предкамера, надсистема, противоток и т.п.), так и заимствованные (антиген, контррельс, ультрамикроскоп и др.). Довольно активно в терминообразовании пользуются префиксо-суффиксацией (антигриппин, антиокислитель, противозагрязнитель и т.п.) и словосложением (электромобиль, ракетодром, рентгенометр, кусторез, видефон и т.д.).
Лексический способ терминообразования состоит в употреблении тех или иных слов в переносном значении (башмак, собачка, ерш, червяк и т. п. термины, используемые в технике). Частое использование обычных слов в терминологическом значении способствует стиранию метафоричности или метонимийности подобных терминов. Так, мы по существу не осознаем этимологическое значение у терминов «звонкий», «глухой», «твердый» и «мягкий» в применении их к разным видам согласных звуков.
В каждой научной области используется своя система терминов. Описание терминосистем обычно производится в специальных алфавитных словарях. На русском языке имеются такие словари, как «Философский словарь» (под ред. М. М. Розенталя.– М., 1972), «Краткий психологический словарь» (под ред. А. В. Петровского и М. Г. Ярошевского. – М., 1985), «Карманный словарь атеиста» (под ред. М. П. Новикова. – М., 1973), «Словарь по этике» (под ред. И. С. Кона. – М., 1981), «Краткий словарь по социологии» (под ред. Д. М. Гвишиани, Н. И. Лапина.– М., 1988). Систематизация статей в подобных словарях проводится с позиций получателя речи, т. е. на семасиологической основе. Она может производиться и на ономасиологической основе, т.е. с позиций отправителя речи.
Специальные ономасиологические (идеографические) словари до сих пор не получили распространения. Однако общеязыковые идеографические словари во многих странах уже имеются. Лексический состав языка в таких словарях систематизируется в соответствии с определенной «картиной мира». С «картинами мира», лежащими в основе идеографических словарей X. Касареса, М. Молинера, Ф. Дорнзайфа, Р.Халлига и В.Вартбурга, вы можете познакомиться по книгам В. В. Морковкина «Идеографические словари» (М., 1970) и Ю. Н. Караулова «Общая и русская идеография» (М., 1976). На мой взгляд, самой удачной является «картина мира», из которой исходил в своем идеографическом словаре немецкого языка Франц Дорнзайф (1-е изд. – 1934 г.). Вот основные рубрики этой «картины»:
1. Неорганический мир. Вещества.
2. Растительный и животный мир. Человек как физическая сущность.
3. Пространство. Положение в пространстве. Форма.
4. Величина. Масса. Число. Степень.
5. Существование. Отношение. Причинность.
6. Время.
7. Свет. Цвет. Звук. Температура. Вес. Состояние. Обоняние. Вкус.
8. Движение.
9. Желания и поступки.
10. Ощущения.
11. Чувства. Аффекты. Черты характера.
12. Мышление.
13. Знаки. Сообщение. Язык.
14. Письменность. Знание (наука).
15. Искусство и общественные отношения.
16. Инструменты. Техника.
17. Хозяйство.
18. Право. Этика.
19. Религия. Сверхъестественное.
В основе данной картины мира лежит эволюция неорганической материи в органическую, на базе которой развивалась психика, позволившая человечеству создать культуру. Правда, Ф. Дорнзайф вклинил внутрь своей идеографической схемы философскую лексику (3–6). Логичнее ее поставить на первое место. Исходя из последовательного применения эволюционного принципа к систематизации терминов, мы можем представить картину мира следующим образом:
1. Универсальное (время, пространство, часть, целое, общее, индивидуальное и т.д.).
2. Физическая природа (земля, горы, реки и т. д.).
3. Жизнь (растения, животные и люди как биологические объекты).
4. Психика.
5. Культура (религия, наука, искусство, нравственность, политика, язык, пища, одежда, жилище, техника).
Термины, отражающие указанные группы явлений, составляют глобальную терминосистему, в состав которой входят частные терминосистемы. Значение идеографического словаря терминов невозможно переоценить. Дело в том, что такой словарь – самый экономный способ представления энциклопедического мировоззрения.
14. ЛИНГВИСТИЧЕСКОЕ ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ. ЯЗЫКОВЫЕ ПРИНЦИПЫ РЕАЛИСТОВ И МОДЕРНИСТОВ. ЛИНГВОЭСТЕТИЧЕСКАЯ ТЕОРИЯ М. М. БАХТИНА
Лингвистическое искусствоведение изучает вопросы, связанные с отношением искусства к языку. Оно занимает смежное положение между лингвистикой и искусствоведением в целом, но в особенности одним из его разделов – литературоведением.
Междисциплинарное положение лингвистического искусствоведения мешало формированию этого раздела внешней лингвистики в относительно самостоятельную науку. Его проблемы решались в рамках поэтики, стилистики и других филологических дисциплин. Неопределенность дисциплинарного статуса лингвистического искусствоведения приводит к затруднениям, связанным с осмыслением его задач. Попытку выделить лингвистическое искусствоведение в особую науку предпринимал в свое время В. В. Виноградов. Однако и у него (см. его книгу «О языке художественной литературы». – М., 1959) предмет этой науки не выведен с достаточной отчетливостью.
Наибольших успехов в области лингвистического искусствоведения достиг М. М. Бахтин (см. его книги: Проблемы поэтики Достоевского. – М., 1979; Вопросы литературы и эстетики. – М., 1975; Эстетика словесного творчества. – М., 1979). Опираясь на эти работы, мы можем сформулировать назначение лингвистического искусствоведения следующим образом – оно состоит в исследовании проблем, связанных с отношением к языку художественной литературы как со стороны отдельных писателей, так и со стороны различных литературных направлений (классицизма, романтизма, символизма и т. д.). В качестве материала в лингвистическом искусствоведении выступают в первую очередь художественные произведения как таковые и лишь во вторую очередь – суждения их авторов о языке художественных произведений. Эти суждения имеют лишь косвенное отношение к лингвистическому искусствоведению, поскольку его основная цель – выявление языковых принципов, из которых исходил тот или иной автор при написании своего произведения. Эти принципы в конечном счете объединяют художников слова в те или иные направления. Остановимся здесь лишь на сопоставлении лингвоэстетических взглядов реалистов и модернистов. Основное различие между реалистами и модернистами состоит в том, что первые исходят из приоритета содержания художественного произведения над его формой (языком), тогда как другие отдают предпочтение форме художественного произведения перед его содержанием. Так, великий реалист Лев Толстой, по свидетельству В. Ф. Лазурского, даже у А. А. Фета усматривал издержки формализма. Прочитав вслух стихотворение:
Говорили в древнем Риме.
Что в горах, в пещере темной.
Богонравная Сивилла.
Вечно юная, живет,
Что ей все открыли боги,
Что в груди чужой сокрыто,
Что таит небесный свод.
Только избранным доступно
Хоть не самую богиню,
А священное жилище
Чародейки созерцать...
В ясном зеркале ты можешь,
Взор в глаза свои вперяя.
Ту богиню увидать.
Неподвижна и безмолвна,
Для тебя единой зрима
На пороге черной двери, –
На нее тогда смотри!
Но, когда заслышишь песню,
Вдохновенную тобою, –
Эту дверь мне отопри!
Лев Николаевич спросил: «Ну, что это? Не понимаю, почему черная дверь, а не пунцовая? А ну, кто поймет, тому двугривенный дам» (Л. Н. Толстой в воспоминаниях современников. – М., 1960. Т. 2. – С. 5).
Л. Толстой был готов отказать стихотворной речи в праве на существование. «Стихов не понимаю и не люблю, – говорил он; это ребусы, к которым нужно давать разъяснения» (Там же). Подобное отношение к поэзии писатель связывал с ее формальными ограничениями, которые мешают передавать то или иное содержание. Л. Толстой так говорил об «Анчаре» А. С. Пушкина: «По этому прекрасному стихотворению видно, как поэты связаны рифмой. Слово «лыки» понадобилось для рифмы к «владыки», а какие лыки могут быть в пустыне?..» (Там же).
Модернистов не пугает бессодержательность художественного произведения. В идеале они стремятся к абсолютизации художественного слова как такового. Так, футуристы А. Крученых и В. Хлебников писали в 1913 г.: «До нас речетворцы слишком много разбирались в человеческой душе... Нет! Пусть же лучше поживут словом как таковым, а не собой» (Цит. по: Виноградов В. В. О языке художественной литературы. – М., 1959. – С. 116).
По части создания формалистических шедевров А. Крученых, очевидно, превзошел всех своих собратьев-модернистов. Реализуя свои лингвоэстетические взгляды, он создал стихотворение «Глухонемой»:
Муломнг
улва
Глумов кул
Амул ягул валгу
За-ла-е
У гул волгала гыр
Марча.
Более содержателен Игорь Северянин. Он был мастером словосложения. Вот только некоторые примеры созданных им сложных слов: женоклуб, грезофарс, электроробот, луносон, горлоспазмы, бронзольвы, сребротоны, белороза, бичелучье, цветоплеть, ветропросвист.
В основе лингвоэстетической теории М. М. Бахтина лежит учение о двух принципах – монологизме (монофонизме) и диалогизме (полифонизме) художественного слова. Художник, который отдает предпочтение первому из этих принципов, видит в слове одностороннюю сущность, а именно – лишь средство выразить ту или иную мысль или то или иное чувство. Он не учитывает диалогического компонента художественного слова, т. е. не предполагает в нем ответ слушающего. Монологизм в конечном счете игнорирует «равноправность сознаний в отношении к истине» (Бахтин М. М. Эстетика словесного творчества. – М., 1979.– С. 309).
Монологическое слово односторонне. Особенность художественного произведения, в котором на ведущее положение выдвигается монологический (или монофонический) принцип, состоит в том, что голос автора в нем в конечном счете заглушает голоса его героев, поскольку автор в этом случае возвышается над своими героями как в интеллектуальном, так и в нравственном отношении. Он знает больше своих героев и лучше их. «Монологизм, – пишет М. М. Бахтин, – в пределе отрицает наличие вне себя другого равноправного и ответно-равноправного сознания, другого равноправного «я» (ты). При монологическом подходе (в предельном или чистом виде) другой всецело остается только объектом сознания, а не другим сознанием. От него не ждут такого ответа, который мог бы все изменить в мире моего сознания. Монолог завершен и глух к чужому ответу, не ждет его и не признает за ним решающей силы. Монолог обходится без другого и потому в какой-то мере овеществляет всю действительность (т. е. относится и к человеку как к неодушевленной вещи.– В. Д.). Монолог претендует быть последним словом» (Там же. – С. 318).
Монологический тип отношения к художественному слову преобладал в истории литературы. Более того, этот тип занимает господствующее положение в мировой литературе до сих пор, хотя еще у Ф. М. Достоевского был реализован диалогический (полифонический) принцип отношения к языку. Он видел в художественном слове двустороннюю сущность, т. е. усматривал в нем средство, с помощью которого говорящий не только что-либо выражает, но и предполагает в нем возможный ответ слушающего. Подобным образом художник-полифонист относится и к своему слову в произведении, за которым стоит его собственная точка зрения. Она выступает в полифоническом произведении как одна из точек зрения, равноправная с точками зрения, его героев. М. М. Бахтин писал: «В его (Ф. М. Достоевского. – В. Д.) произведениях появляется герой, голос которого построен так, как строится голос самого автора в романе обычного типа. Слово героя о себе самом и о мире так же полновесно, как обычное авторское слово; оно не подчинено объектному образу героя как одна из его характеристик, но и не служит рупором авторского голоса. Ему принадлежит исключительная самостоятельность; в структуре произведения, оно звучит как бы рядом с авторским словом и особым образом сочетается с ним и с полноценными же голосами других героев» (Бахтин М. М. Проблемы поэтики Достоевского. М., 1979). Автор полифонического произведения относится к своим героям как к равным. Не возвышается над ними ни в интеллектуальном, ни в нравственном отношении. Он признает самоценность любой точки зрения на мир. Вот почему М. М. Бахтин считал Ф. М. Достоевского «бескорыстным художником, который ничего не берет от мира». И далее: «Такого последовательного антигедонизма нигде больше не найти» (Бахтин М. М. Эстетика словесного творчества. – М., 1979. – С. 311).
15. ЛИНГВОЭТИКА. ОСНОВНЫЕ ПРИЗНАКИ ЯЗЫКОВОЙ НОРМЫ
Лингвоэтика (культура речи) изучает проблемы, связанные с отношением этики к языку. Этика – наука о правильном, нормативном, нравственном отношении человека к действительности. Эта наука имеет очень долгую историю своего развития (см.: Гусейнов А. А., Иррлиц Г. Краткая история этики. – М., 1987).
В зависимости от того, по отношению к какому, виду объектов рассматривают правильное обращение, различают разные этические дисциплины. Одним из разделов этики является экология. Она связана с изучением правильного обращения с природой. Лингвоэтика – наука о правильном обращении с языком. В понятие правильности вообще входит целый комплекс норм, с помощью которых человек должен регулировать свои отношения с миром. При этом под нормой понимают такой способ обращения с тем или иным предметом, который приносит наибольший общественный эффект. Скажем, правильным, нормативным является такое обращение рабочего со станком, которое позволяет ему изготовлять максимальное количество деталей.
Важнейшее значение в жизни общества имеет внутренняя этика, занимающаяся вопросами нравственного отношения человека к человеку. Доброта, любовь здесь есть главная норма. Она составляет основу общественной нравственности. Вот почему я считаю лучшим учением о нравственности учение Л. Н. Толстого, которое главным образом изложено в дневниках великого писателя и нравственного учителя. В основе его этики – категория доброго, любовного отношения человека к человеку. «Смешно писать такую всем известную истину в конце жизни, писал Л. Н. Толстой в дневнике 1907 г., – а истина эта для меня, как я ее теперь понимаю, скорее, чувствую, представляется совершенно новой. Истина эта в том, что надо всех любить и всю жизнь строить так, чтобы можно было всех любить» (Толстой Л. Н. Собрание сочинений в 20 томах. Т. 20. – М., 1965. – С. 261).
Какова дисциплинарная структура лингвистической этики? Мы можем представить ее следующим образом:
ЛИНГВОЭТИКА
ЭТИКА УСТНОЙ РЕЧИ ЭТИКА ПИСЬМЕННОЙ РЕЧИ
ЭТИКЕТ ЭТИКЕТ ГОВОРЯЩЕГО ПИШУЩЕГО
ЭТИКЕТ ЭТИКЕТ СЛУШАЮЩЕГО ЧИТАЮЩЕГО
Каждый из указанных разделов лингвоэтики изучает соответственные речевые нормы – для говорящего, для слушающего, для пишущего и для читающего. К какого рода правилам относятся орфографические и пунктуационные правила? К правилам для пишущего. Следовательно, они входят в этикет пишущего. А к какому разделу лингвоэтики относятся правила, связанные с логичностью, точностью, выразительностью речи? К этике устной речи. И т. д.
Лингвоэтика (или нормативная лингвистика) очень долго не отграничивалась от внутренней лингвистики. Вплоть до XVIIIXIX вв. грамматика определялась как искусство правильно пользоваться языком. В XIXXX вв. – прежде всего под влиянием сравнительно-исторического языкознания – произошло отграничение нормативной лингвистики от описательной (внутренней). Следует, однако, отметить, что некоторые разделы лингвоэтики развивались более или менее самостоятельно с древних времен. Это относится к этикету говорящего (риторике) и этикету пишущего (орфографии и пунктуации).
Если культура письменной речи постоянно преподавалась в школе, то культура устной речи стала возрождаться лишь в последнее время. На филологических факультетах в 80-х годах текущего столетия начали читать в обязательном порядке культуру устной речи. В связи с этим появились учебники Б. Н. Головина и Л. Н. Скворцова «Основы культуры речи» (М., 1980) и «Теоретические основы культуры речи» (М., 1980).
В центре внимания лингвоэтики находятся те или иные языковые нормы, т. е. такие варианты языковых форм, которые признаются правильными для данного языка, взятого в определенный период его существования. Какие свойства языковой нормы считаются важными для нее? Устойчивость (традиционность), вариативность и изменчивость. Рассмотрим их в отдельности.
Устойчивость языковой нормы состоит в регулярной воспроизводимости того или иного варианта, который признается в языке в определенный период времени за правильный (нормативный, образцовый). На положение такого варианта обычно выдвигается такая языковая форма, которая употребляется большинством говорящих на данном языке. Можно предположить в связи с этим, что в скором времени будет кодифицирована акцентологическая форма «звонит» (с ударением на первом слоге), поскольку в таком виде эту форму произносят в настоящее время очень многие. Очевидно, этому способствует ассоциация с существительным «звон».
Лингвисты, занимающиеся узакониванием тех или иных норм языка, не могут не считаться со степенью распространенности кодифицируемых языковых форм. В противном случае их нормативным установлениям никто не будет следовать. Они могут поставить себя в положение императора Павла I, который высочайше повелел стражу называть караулом, отряд – деташементом, исполнение – экзекуциею, объявление – публикацией, а действие – акциею.
Ориентация языковедов, устанавливающих языковые нормы, на устойчивость тех или иных языковых вариантов не означает, что все носители языка в культурно-речевом плане абсолютно равны. Люди, обладающие низкой речевой культурой, конечно, могут создавать образцы ненормативной, а не литературной речи. Может ли претендовать, например, на положение образцовой речь абитуриентов в таких отрывках из их сочинений?
1. «Бюрократизм – это такое явление у людей, потому что эти люди заменяют свое дело словами».
2. «Маяковский не мечтал о галифе, он мечтал о Родине. Поэтому в стихотворении «О дряни» он создал портрет Маркса и канарейки».
3. «А если человек будет одинок, то какая от него польза обществу? Что будет от него потом, когда он подрастет, выучится и станет инженером? Задача коллектива состоит в том, чтобы уберечь людей от такого одиночества. На различных предприятиях и учреждениях есть и развивается самодеятельность. Нужно создавать большую сеть кружков, спортивных комплексов, нужно понимать человека и помочь ему в трудную минуту».
Понятно, что кодификаторы языковых норм ориентируются в своей деятельности на речь лингвистически образованных людей и прежде всего – на речь выдающихся художников слова. «Карамзин сам был грамматика, – писал в связи с этим В. Г. Белинский. – Пушкин тоже стоит любой из ваших грамматик» (Цит. по: Скворцов Л. Н. Теоретические основы культуры речи. – М., 1980. – С. 4). На месте Карамзина и Пушкина могут стоять и другие выдающиеся писатели. Например, И. А. Бунин. Сам собою напрашивается на литературно-языковой образец, например, такой отрывок из его «Позднего часа»:
«А потом ты проводила меня до калитки, и я сказал: «Если есть будущая жизнь и мы встретимся в ней, я встану там на колени и поцелую твои ноги за все, что ты дала мне на земле».
Вариативность языковой нормы состоит в неединственности того или иного варианта, с помощью которого выражается определенное содержание. Нормативно-языковая вариативность существует на всех уровнях языка. Приведу некоторые примеры:
– фонетическая (снег – [с']нег; до[жд']и – до[ж']и; твОрог – творОг);
– словообразовательная (львовцы – львовяне – львовчане; полтавцы – полтавчане);
– лексическая (кино – кинематограф; лингвистика – языкознание);
– морфологическая (тракторы – трактора; в отпуске – в отпуску);
– синтаксическая (замечания по адресу – замечания в адрес; ехать поездом – ехать в/на поезде).
Нормативно-языковую вариативность не следует смешивать с аномально-языковой вариативностью, при которой один из вариантов не признается нормативным. В такую вариативность в русском языке вступают различные акцентологические варианты слов «договор», «квартал», «обеспечение», «цыган» и т. п.
Наличие в языке нормативной вариативности позволяет ему со временем менять свои нормы. Изменчивость языковой нормы состоит в том, что в определенный период времени некоторые нелитературные языковые варианты могут становиться литературными и наоборот. Изменчивости языковых норм способствуют два закона, действующие в языке, – закон экономии и закон аналогии.
Закон экономии языковых средств состоит в стремлении говорящих сокращать речевую избыточность. Зачем иметь несколько языковых вариантов для выражения одного и того же содержания? В начале XX в. в русском языке существовала литературно-языковая вариативность между словами «самолет» и «аэроплан». В результате действия закона экономии победил первый вариант. О мощности данного закона свидетельствуют наблюдения американского лингвиста Д. Ципфа. По его подсчетам, современный английский сохранил 50 % односложных слов из древнеанглийского языка, 20 % – двусложных, 3 % – трехсложных и лишь 1 % – четырехсложных. Эти цифры с яркой убедительностью показывают, что говорящие стремятся сохранять в языке в первую очередь более экономные языковые средства.
Изменение языковых норм происходит также и в результате действия закона языковой аналогии. Он состоит в том, что нелитературные языковые варианты могут переходить в литературные и наоборот по аналогии. Поясню это на следующем примере. В академическом словаре 1847 г. слова «аккомпанировать, блокировать, буксировать, копировать, рецензировать, форсировать» и т. п. приведены с ударением на последнем слоге (на -Ать). Ударение «-Ировать» расценивалось, в отличие от современного русского языка, как ненормативное. Данные глаголы приобрели современное литературное звучание по аналогии с другими глаголами, которые имели литературное ударение на «-Ировать» (абстрагировать, автоматизировать, администрировать, агитировать, аргументировать и т. п.).
Закон экономии языковых средств и закон языковой аналогии могут вступать в союз друг с другом. Известно, например, что в праславянском языке действовал закон открытого слога. Благодаря действию этого закона слова в праславянском стали короче за счет утраты согласных на конце слогов. Можно предположить, что открытие слогов в праславянском было вызвано, с одной стороны, стремлением говорящих к экономии языковых средств, а с другой, это происходило по аналогии с другими открытыми слогами в этом языке.
16. ТИПОЛОГИЯ ЛИТЕРАТУРНЫХ ЯЗЫКОВ
Литературный язык – та часть национального языка, которая представляет собою результат культурно-речевой обработки национального языка в целом. Существуют разные типы литературных языков. Прежде всего они подразделяются на родные и чужие, которые в свою очередь делятся на живые и мертвые. Покажем это на такой схеме:
ЛИТЕРАТУРНЫЕ ЯЗЫКИ
РОДНЫЕ ЧУЖИЕ
ЖИВЫЕ МЕРТВЫЕ ЖИВЫЕ МЕРТВЫЕ
Рассмотрим каждый из этих типов литературных языков в отдельности.
1. Живые и родные. Данный тип литературного языка возникает в результате культурно-речевой обработки живых и родных национальных языков. В качестве образца при этом может выступать либо устный язык, либо письменный.
Создание литературного языка, ориентированного на устную речь, может производиться либо на базе диалекта, либо на основе смеси диалектов (койне). Примером литературного языка первой разновидности является эрзянский (один из мордовских) литературный язык. По инициативе Д. В. Бубриха он был создан на базе диалекта села Козловки. Примеров литературного языка, создававшегося на базе койне, значительно больше. Это и восточно-славянский литературный язык (который создавался на базе киевского койне), это и древнерусский литературный язык (который создавался на основе московского койне), это и японский литературный язык (который создавался на базе койне города Эдо) и т.д.
Литературных языков, ориентированных на письменную форму национального языка, еще больше, чем предшествующих. Сюда относятся современные языки Западной Европы – французский, немецкий и др. Сюда же можно отнести и современный русский литературный язык.
2. Мертвые и родные. К данному типу литературного языка относятся те языки, литературная обработка которых осуществлялась на базе родного, но, к периоду их создания, мертвого языка. Приведу некоторые примеры таких литературных языков:
– вэньян в Китае, который был литературным языком до недавнего времени, хотя живым этот язык был в VIII–XII вв.;
– санскрит в Индии, который считается одним из литературных языков и в настоящее время. Он был живым еще в I тысячелетии до н. э.;
– бунго в Японии. Был живым в XIII–XIV вв. В качестве литературного языка использовался в недавнем прошлом;
– грабар в Армении. Был литературным языком вплоть до XIX в., хотя живым он был в древности;
– иврит в Израиле. Это возрождаемый древнееврейский язык – язык Библии.
3. Живые и чужие. Сюда относятся те литературные языки, которые могут рассматриваться как наследие колониального прошлого в странах Африки и Азии. В качестве литературного языка в Уганде, Кении, Танзании, Индии до сих пор используется английский, а в Заире, Камеруне и Мали – французский.
4. Мертвые и чужие. К этому, последнему, типу литературного языка относятся те литературные языки, которые были для данного народа в данный период времени и чужими, и мертвыми. Яркий пример этого типа литературного языка – латынь в западноевропейских странах в Средние века. Национальные языки в этих странах стали приобретать статус литературных лишь в эпоху Возрождения. Так, латынь была отменена Франциском I в 1539 г. В качестве литературного языка у южных и восточных славян в Средние века использовался старославянский язык, который был для них также мертвым и чужим. Правда, сами славяне, по мнению Б. А. Успенского, не воспринимали его как неродной язык.
17. ЛИНГВИСТИЧЕСКАЯ ПОЛИТОЛОГИЯ. виды языковой политики
Лингвистическая политология исследует вопросы, связанные с отношением политики к языку. Она находится на стыке науки о языке и науки о политике.
Что такое политика? Ее можно определить как деятельность, которая направлена на защиту интересов тех или иных социальных групп, классов. Этой деятельностью занимаются в первую очередь политические партии и органы власти. Науку о политике у нас сравнительно недавно стали называть политологией. Она относится к числу древнейших, однако и до сих пор ее, как правило, рассматривают как одну из философских дисциплин. Очевидно, ее следует расценивать как относительно самостоятельную культурологическую дисциплину: политика – важнейший компонент культуры. Языковая политика – часть политики в целом.
Языковую политику обычно рассматривают в рамках так называемой социолингвистики (см.: Белл Р. Социолингвистика. – М., 1980; Швейцер А. Д., Никольский Л. Б. Введение в социолингвистику. – М., 1978). Однако предметная область социолингвистики чрезвычайно неопределенна. В нее включают не только лингвистическую политологию, но также лингвостилистику, лингвотехнику, диалектологию и т. п. (см.: Дешериев Ю. Д. Социальная лингвистика. – М., 1977, где в состав социолингвистики включены такие дисциплины, как проспективная социолингвистика, планирование языкового развития, ретроспективная социолингвистика, прикладная социолингвистика, интерлингвистика и др.). Обычно утверждается, что предмет социолингвистики – отношение «язык – общество», но что такое общество? Это слишком широкое понятие. В него входят различные социумы, занимающиеся созданием материальных и духовных культурных ценностей. Если под социолингвистикой в таком случае понимать науку об отношении общества к языку, то эта наука сольется с лингвистической культурологией.
Нельзя расширять предметную область лингвокультурологии (социолингвистики) за счет сужения аналогичной области внутренней лингвистики. Так, не следует, на мой взгляд, относить ко внешнелингвистическим дисциплинам диалектологию. Это внутрилингвистическая наука, поскольку диалекты входят в национальный язык, а предмет внутренней лингвистики не может быть ограничен только литературным языком.
Каковы виды языковой политики? Мы можем указать на них с помощью такой таблицы:
ЯЗЫКОВАЯ ПОЛИТИКА
ВНЕШНЯЯ ВНУТРЕННЯЯ
ПУРИСТИ- ЧЕСКАЯ
АНТИПУРИС- ТИЧЕСКАЯ
АНТАГОНИС- ТИЧЕСКАЯ
НЕАНТАГОНИС- ТИЧЕСКАЯ


Внешняя языковая политика связана с взаимоотношениями между различными государствами. Она существует в двух крайних формах – пуристической и антипуристической. Пуристы резко возражают против заимствований из других языков, а их противники, напротив, считают, что от заимствований любой язык всегда выигрывает, поскольку становится богаче. Пуристы, как правило, исходят из патриотических соображений, а антипуристы – из космополитических. В определенные периоды своего исторического развития борьба между пуристами и их противниками принимает очень острые формы. Таким был период начала XIX в. в России.
Пуристическую языковую политику в это время направлял Александр Семенович Шишков (1754 – 1841). Он ориентировал развитие русского языка в сторону его исконных истоков, которые он видел в старославянском языке (см. его «Рассуждение о старом и новом слоге российского языка», 1803). Исходя из данной установки, он перевел на русский язык «Слово о полку Игореве» (1805).
В полемику с шишковцами вступили карамзинисты. Последние опирались на антипуристические установки Николая Михайловича Карамзина (1766 – 1826), сказавшиеся в его повестях и в «Письмах русского путешественника». Сам Н. М. Карамзин внял критике шишковцев и при переиздании «Писем» в начале XIX в. отказался от многих заимствований, заменив их исконно русскими словами. Очевидна крайность позиций как пуристов, так и антипуристов. Истина находится посередине между ними.
Внутренняя языковая политика проводится в пределах одного и того же государства. Она может осуществляться в двух крайних формах: антагонистической и неантагонистической. Первая из них характеризуется выдвижением на положение государственного языка, угодного господствующему меньшинству, а другая, напротив, проводит языковую политику в интересах общественного большинства. Рассмотрим каждую из этих форм внутренней языковой политики на конкретных примерах.
Антагонистическую языковую политику проводили англичане в колониальной Индии. Еще в начале XVIII в. английские миссионеры христианства открыли ряд школ для индийцев, где обучение велось на английском языке. Это позволило британцам в дальнейшем распространять свой язык среди коренного населения Индии с помощью самого этого населения. Английский постепенно становился языком привилегированных индийцев. Как только распространенность английского стала более или менее достаточной, англичане объявили свой язык государственным языком Индии. Это случилось в 1835 г.
Приблизительно 100 лет понадобилось англичанам для огосударствления своего языка в Ост-Индской компании (колониальное название Индии). Каким же было отношение колониальных властей к языкам коренного населения этой страны?» Если английский в колониальной Индии, – пишет П. А. Баранников, – выступал прежде всего как язык правителей страны, если ему была открыта зеленая улица для заполнения все новых сфер общения подчиненного общества, то положение языков подчиненных народов было отнюдь не столь благоприятным. Они находились на положении пасынков, которым не дозволено проникать в ряд ответственных областей, они были лишены государственной поддержки более того, представители колониальных властей по существу проводили политику языковой дискриминации...» (Баранников П. А. Проблемы хинди как национального языка. – Л., 1972. – С. 140).
В 1947 г. Индия стала независимой. Английский язык, тем не менее, и до сих пор является одним из государственных языков в этой стране, хотя он – язык бывших поработителей. Самым серьезным конкурентом английского языка в современной Индии является хинди. Однако английский до сих пор имеет превосходство над хинди. В чем тут дело? К государственному языку предъявляют прежде всего два требования – во-первых, он должен иметь количественное превосходство над другими языками, а во-вторых, он должен и в качественном отношении превосходить другие, т. е. иметь богатую научную терминологию, художественную литературу и т. д. Именно по второму критерию хинди уступает английскому, хотя в количественном отношении первый и превосходит последний.
Примером неантагонистической формы внутренней языковой политики может служить политика, которую проводили в СССР в 20-е и 30-е годы. Несмотря на некоторые издержки, эта политика в целом была гуманной. В самом деле, русский язык стал в СССР языком межнационального общения не потому, что на этот счет было принято соответственное правительственное постановление (его не было). Он стал им потому, что на нем говорило большинство населения нашей страны. Кроме того, это язык высокой культуры. По отношению же к другим языкам проводилась политика «языкового строительства», под которым понималось создание графики для бесписьменных народов и усовершенствование имеющегося письма.
После 1917 г. в нашей стране, по данным М. И. Исаева (см. его книгу «О языках народов СССР. – М., 1978), письменность имели только 20 языков из 130. При этом 16 народов из названных 20 (узбеки, татары, казахи, азербайджанцы, таджики и др.) пользовались арабской графикой, которая проигрывает перед латиницей и кириллицей прежде всего обилием диакритических знаков. Эти 16 народов сначала перешли на латиницу, а затем на кириллицу. Замена первой на последнюю была связана с тем, что кириллица была ближе к русской азбуке, которую изучали в школе. Для народов, которые не имели своей письменности совсем, были созданы новые алфавиты. Со временем некоторые малочисленные народы утратили свою письменность (алеуты, ительмены, орочи, саамы, удэгейцы и др.). Их письменным языком стал русский.
На рубеже 80-х и 90-х годов мы наблюдали обострение проблем, связанных с языковой политикой в некоторых республиках – Литве, Эстонии, Молдавии и др. Это было с беспокойством воспринято и за пределами данных республик. Дело в том, что судьба некоторых национальных языков в СССР оказалась под угрозой их вытеснения русским. Вот почему многие республики поставили вопрос о принятии их национальных языков в качестве государственных. В Эстонии, Молдавии и других республиках были приняты соответственные законы. Это вызвало протест со стороны русскоязычного населения. В Молдавии дело дошло до забастовок. Очевидно, наиболее оптимальной является концепция двух государственных языков в нерусскоязычных территориальных образованиях – коренного и русского.
КУЛЬТУРОЛОГИЧЕСКИЙ ПОДХОД К РЕШЕНИЮ ПРОБЛЕМЫ ЯЗЫКОВЫХ СТИЛЕЙ
Лингвостилистика – наука о языковых стилях. Она занимает особое положение среди лингвокультурологических дисциплин. Это связано с тем, что изучение языковых стилей производится в контакте с религиеведением, искусствоведением, науковедением, этикой, политологией и другими культурологическими науками, поскольку любой языковой стиль принадлежит той или иной сфере культуры. В задачу лингвостилистики входит изучение стилистических особенностей религиозного, научного, художественного и т. п. общения.
Изучением стилистических особенностей языка занимались еще в Античности (Цицерон, Квинтилиан и др.). Античные истоки имеет и ломоносовская теория трех «штилей». В относительно самостоятельную науку лингвостилистика выделилась в начале XX в. Ведущую роль в этом сыграли работы К. Фосслера, Ш. Балли, Я. Мукаржовского и др.
Становление русской лингвостилистики связывают в первую очередь с работами В. В. Виноградова (см.: Стилистика. Теория поэтической речи. Поэтика. – М., 1963). Вот как определял В. В. Виноградов предметную область стилистики: «Стилистика общенародного национального языка охватывает все стороны языка (лексику, грамматику, фонетику), но рассматривает языковые явления не как внутренне связанные элементы целостной языковой структуры, но лишь с точки зрения функциональной дифференциации, соотношения и взаимодействия соотносительных синонимических средств выражения однородного значения, а также с точки зрения их связи с отдельными нормами речевого общения» (Цит. по: Кожина М. Н. Стилистика русского языка. – М., 1977. – С. 13).
В виноградовском определении предмета стилистики особого внимания заслуживает мысль о том, что стилистические особенности выявляются при описании средств выражения однородного содержания. Речь, очевидно, идет о том, что одно и то же содержание может выражаться в разных сферах общения (религиозной, научной, художественной и т. д.) с помощью различных стилистических средств. Такой подход к лингвостилистике можно определить как ономасиологический (от содержания к языку) и сравнительный. Современные представления о лингвостилистике отражены в работах М.Н.Кожиной, О.А.Крыловой, А.Н.Василье- вой и др. В центре внимания лингвостилистики находится проблема классификации языковых стилей и их описания.
М.Н.Кожина выделяет научный, официально-деловой, публицистический, художественный и разговорно-бытовой стили языка. У О.А.Крыловой же выделено только четыре языковых стиля – научный, официальный, газетно-публицистический и разговорно-обиходный. Другие исследователи дают свой перечень языковых стилей, который в чем-то совпадает с другими, а чем-то он них отличается. Так, М.М.Михайлов выделяет следующие стили языка – разговорный, художественный, научный, публицистический, официально-деловой, парадно-риторический и судебный, В.П.Мурат – разговорно-литературный,поэтический, газетно-политический, официально-деловой, научный, профессионально-технический и просторечно-фамильярный. Что можно сказать по этому поводу?
Во-первых, со времен В.В.Виноградова лингвостилистика сделала прогресс. В.В.Виноградов еще не исходил в своих работах из какого-то четкого списка языковых стилей. При анализе пушкинского «Медного всадника», в частности, он говорил о таких стилях, как «высокий славяно-русский эпический стиль», стиль, содержащий «скромную обиходно-бытовую образную направленность», стиль «непринужденно-разговорного слегка иронического сказа», стиль авторского повествования с атмосферой литературных ассоциаций, иронический стиль автора по отношению к социальному генезису героя и др. Состав стилей при этом не определялся строго и не выделялся на единой классификационной основе. В настоящее время говорят об определенном, ограниченном числе языковых стилей. В этом состоит заслуга послевиноградовской стилистики. Кроме того, по поводу тех классификаций, которые были приведены выше, следует отметить, что все они стихийно основаны на культурологической точке зрения, однако проводят ее не до конца последовательно. В чем суть культурологического подхода к классификации языковых стилей? Суть культурологической точки зрения на проблему языковых стилей состоит в том, что в этом случае классифицируют языковые стили вслед за выделением основных компонентов культуры. Правомерность такого подхода естественна – в каждой сфере культуры используется свой языковый стиль.
Мы можем подразделить все стили языка прежде всего на две группы – материально-культурные и духовно-культурные. Первая из этих групп по существу не изучается, хотя в 30-е годы у нас предпринимались попытки их исследования (см.: Иванов А., Якубинский Л. Очерки по языку. – М., 1932. – С. 85 123, где речь идет о «языке крестьянства» и «языке пролетариата»; Жирмунский В. Национальный язык и социальные диалекты.Л., 1936). В этой группе мы могли бы выделить, по крайней мере, стиль работников сельского хозяйства и стиль работников городской промышленности.
Классификацию духовно-культурных стилей языка можно изобразить таким образом:

ДУХОВНО-КУЛЬТУРНЫЕ СТИЛИ ЯЗЫКА
РЕЛИГИОЗНЫЙ НАУЧНЫЙ ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ
ЭТИЧЕСКИЙ ПОЛИТИЧЕСКИЙ
Каждый из этих стилей базируется на соответственной сфере культуры – религии, науке, искусстве слова, нравственности и политике. В связи с тем, что в рамках каждой сферы культуры имеется внутренняя дифференциация, мы можем выделять те или иные подстили, или разновидности определенного стиля языка. Так, в рамках политического стиля можно выделить такие подстили, как официально-деловой, публицистический и судебный, а в рамках художественного стиля – поэтический, прозаический и драматический подстили. Кроме того, в пределах отдельных стилей могут выделяться их книжные и разговорные варианты. Так, в аудиториях лекторы пользуются разговорным вариантом научного стиля языка, а в книгах, статьях и т. д. – его книжным вариантом.
В рамках лингвостилистики могут быть выделены следующие дисциплины:

ЛИНГВОСТИЛИСТИКА
СПЕЦИАЛЬНАЯ СРАВНИТЕЛЬНАЯ
СИНХРОНИЧЕСКАЯ СРАВНИТЕЛЬНО- ИСТОРИЧЕСКАЯ
ДИАХРОНИЧЕСКАЯ СРАВНИТЕЛЬНО- ТИПОЛОГИЧЕСКАЯ
Синхроническая лингвостилистика исследует тот или иной стиль языка, взятый в определенный период времени. Диахроническая лингвостилистика изучает отдельный стиль языка в его истории. Сравнительно-историческая лингвостилистика занимается реконструкцией стилистико-жанровой структуры языка того или иного периода его развития. Наконец, сравнительно-типологическая лингвостилистика производит сравнение языковых стилей друг с другом, как они существуют в определенный период времени.
В настоящее время изучены главным образом в синхроническом плане научный, художественный и политический стили языка. Рассмотрим два первых в сопоставительном аспекте.
19. СОПОСТАВИТЕЛЬНЫЙ АНАЛИЗ НАУЧНОГО И ХУДОЖЕСТВЕННОГО СТИЛЕЙ ЯЗЫКА
Любой языковый стиль может исследоваться на всех уровнях языка – начиная со звукового и кончая текстуальным. На всех уровнях языковые стили могут и сравниваться. Мы попытаемся это показать на примере сравнения научного стиля языка с художественным на двух языковых уровнях – текстуальном и лексическом.
Текстуальный уровень. Научный и художественный тексты противостоят друг другу прежде всего по степени субъективности. В научном тексте она меньше, а в художественном – больше. «Конечно, – пишет А. Н. Васильева, – в действительности субъект (т. е. автор научного текста.В. Д.) обычно не может абстрагироваться от всех несущественных в плане научной коммуникации черт своей личности, но принцип такого устранения является нормой (научного. – В. Д.) стиля» (Васильева А. Н. Курс лекций по стилистике русского языка. – М., 1976. – С. 22). В отличие от ученого писатель, напротив, «во всяком художественном оформлении», по словам Н. Гартмана, «изображает прежде всего самого себя» (Цит. по: Соколов А. Н. Теория стиля. – М., 1968. – С. 149).
«Образ автора» В. В. Виноградов считал главным признаком стиля художественной речи. В подтверждение этому он приводил следующие слова Л. Н. Толстого: «Люди, мало чуткие к искусству, думают часто, что художественное произведение составляет одно целое, потому что в нем действуют одни и те же лица, потому что все построено на одной завязке или описывается жизнь одного человека. Это несправедливо. Это только так кажется поверхностному наблюдателю: цемент, который связывает всякое художественное произведение в одно целое и оттого производит иллюзию отражения жизни, есть не единство лиц и положений, а единство самобытного нравственного отношения автора к предмету... Что бы ни изображал художник: святых, разбойников, царей, лакеев, – мы ищем и видим только душу самого художника» (Цит. по: Виноградов В. В. О теории художественной речи. – М., 1971. – С. 181).
Степень присутствия автора и в художественном тексте может быть неодинаковой, хотя в любом случае художественный текст субъективнее научного. Это связано с тем, что художник воссоздает в своих произведениях не реальную, а художественную действительность. Художник, тем не менее, может создавать иллюзию своего полного отсутствия в своем произведении, иллюзию абсолютной объективности, беспристрастности по отношению к изображаемому. К написанию совершенно «объективного» романа стремился Н. Г. Чернышевский, замышляя роман «Перл создания». Он хотел (цитирую самого Н. Г. Чернышевского) «написать роман чисто объективный, в котором не было бы никакого следа не только моих личных отношений, даже никакого следа моих личных симпатий. В русской литературе нет ни одного такого романа. «Онегин», «Герой нашего времени» – вещи прямо субъективные; в «Мертвых душах» нет личного портрета автора или портретов его знакомых, но также внесены личные симпатия автора, в них-то и сила впечатления, производимая этим романом. Мои действующие лица очень различны по выражению... Думайте о каждом лице, как хотите: каждое говорит за себя: «на вашей стороне полное право», – судите об этих сталкивающихся притязаниях. Я не сужу. Эти лица хвалят друг друга, порицают друг друга, – мне нет дела до этого» (Цит. по: Виноградов В. В. Язык художественной литературы. – М., 1958. – С. 142). Н. Г. Чернышевский не реализовал свой замысел, однако подобный тип романа сумел создать Ф. М. Достоевский. Он создал полифонический (диалогический) тип романа. В отличие от монофонического (монологического) романа данный тип романа позволяет свести до минимума степень авторского присутствия в художественном тексте.
Лексический уровень. Первое: научное слово абстрактнее художественного. Это связано с тем, что наука главным образом типизирует за счет абстракций от индивидуальных признаков исследуемых объектов, тогда как художник типизирует помощью указания на индивидуальные особенности изображаемых явлений. Так, в биологии речь идет не о конкретных растениях или животных, а об их видах. А в художественных произведениях изображаются конкретные герои, конкретные обстоятельства. Только некоторым людям выпадает честь стать предметом научного исследования не только со стороны их видовых особенностей, но и со стороны их индивидуальных черт (сюда относятся различные исторические личности). Второе: в научном тексте реже, чем в художественном, используются слова в переносном значении. Иначе говоря, метафор и метонимий в художественных произведениях употребляется намного больше, чем в научных исследованиях. Для подтверждения этого приведу лишь один отрывок из стихотворения А. С. Пушкина, в котором нет ни одной строчки без метафоры:
И забываю мир – и в сладкой тишине
Я сладко усыплен моим воображеньем,
И пробуждается поэзия во мне:
Душа стесняется лирическим волненьем,
Трепещет и звучит, и ищет, как во сне,
Излиться наконец свободным проявленьем –
И тут ко мне идет незримый рой гостей,
Знакомцы давние, плоды мечты моей.
А если взять наудалую отрывок из научного текста и проверить, много ли там метафор? «Центральной категорией стилевой индивидуализации художественного текста является «образ автора» – центр художественного произведения, выражающий отношение автора к событиям, составляющим содержание текста, к идейному содержанию текста и проявляющийся в композиционном строении произведения, выборе языковых средств в соответствии с эстетическими канонами художественного текста» (Ю. В. Рождественский). Много ли здесь метафор? Вопрос риторический. Никакого сравнения с художественной речью в этом отношении быть не может. Более того, в художественных текстах мы часто встречаемся с индивидуально-авторскими, окказиональными, метафорами, тогда как в научных исследованиях они употребляются крайне редко. В научных метафорах связь с прямым значением обычно полностью утрачивается, в результате чего слова с переносным значением становятся деэтимологизированными. Так, мы уже не осознаем переносность таких лингвистических терминов, как «глухой звук», «мягкий знак», или таких биологических терминов, как «хрусталик глаза», «стенки сосудов» и т. п.
Третье: отличие художественного стиля языка от научного состоит также и в том, что в этих стилях представлены разные виды специальной лексики. В художественной речи используются поэтизмы, а в научной – термины. Разумеется, в определенных случаях и писатели вводят в свои произведения те или иные термины, однако это делается не с научными, а с художественными намерениями. Можно сказать, что термины под пером писателя или поэта охудожествляются, т. е. начинают выполнять не научные, художественные задачи. Мы имеем дело здесь со стилистической транспозицией – когда стилистические средства одного рода используются в функции другого. Так, в «Спутниках» В. Пановой использовано 50 медицинских терминов (ампутация, наркоз, процедура и т. п.). Их цель – воссоздать соответственную атмосферу в данном произведении, но не более того.
Поэтические слова могут иногда употребляться в научных текстах, однако в них они явно утрачивают свою художественную прелесть. Так, если поэтизмы «перси» и «ланиты» перенести в учебник старославянского языка, то они обесцветятся как поэтические слова, зато в контексте художественного произведения их поэтичность не вызывает сомнений. Возьмите, например, пушкинское: «...и перси, полные томленья», «Дианы грудь, ланиты Флоры прелестны, милые друзья, но ножка милой Терпсихоры прелестней чем-то для меня».
20. ЛИНГВОТЕХНИКА. ТИПОЛОГИЯ ТЕХНИЧЕСКИ ОПОСРЕДОВАННОЙ РЕЧИ
Лингвотехника изучает вопросы, связанные с отношением техники к языку. Дело в том, что в достаточно большом числе случаев речевое общение опосредуется теми или иными техническими средствами. В качестве таких средств могут использоваться ручки и авторучки, телефоны и магнитофоны, проигрыватели и телевизоры.
В задачу лингвотехники входит систематизация и описание различных вариантов языка, связанных с использованием тех или иных технических средств. Эти варианты могут быть названы техническими. Совокупность же этих вариантов составляет техническую структуру языка.
Как единая наука лингвотехника в настоящее время лишь формируется. Первая попытка системного изложения лингвотехники предпринята Ю.В.Рождественским в книге «Введение в общую филологию» (М., 1979). Что же касается изучения отдельных технических вариантов языка, то такое изучение велось многими исследователями. Так, изучению письменной речи посвящены книги С.А.Рейсера «Палеография и текстология Нового времени» (М., 1970) и И.Фридриха «История письма» (М., 1979). Еще раньше вышла книга В.А.Истрина «Развитие письма» (М., 1961). История книжной письменности описана в работе И.Е.Баренбаума «История книги» (М., 1984). В сборнике статей московских авторов «Предмет семиотики» (под ред. М.В.Алексеева. - М., 1975) вы можете найти описание различных вариантов устной технически опосредованной речи.
Техническая структура современных языков может быть представлена следующим образом:

ТЕХНИЧЕСКАЯ СТРУКТУРА ЯЗЫКА

УСТНАЯ ТЕХНИЧЕСКИ ОПОСРЕДОВАННАЯ СЛОВЕСНОСТЬ
ТЕЛЕФОН- РАДИО- ГРАММО- МАГНИТО- КИНО- ТЕЛЕ-
НАЯ РЕЧЬ ФОННАЯ ФОННАЯ РЕЧЬ РЕЧЬ
ПИСЬМЕННАЯ СЛОВЕСНОСТЬ
РУКОПИСНАЯ ПЕЧАТНАЯ
ЭПИГРАФИЧЕСКАЯ НУМИЗМАТИЧЕСКАЯ
ПАЛЕОГРАФИЧЕСКАЯ СФРАГИСТИЧЕСКАЯ
ТЕЛЕГРАФИЧЕСКАЯ
ТИПОГРАФИЧЕСКАЯ
МАШИНОПИСНАЯ
КОМПЬЮТЕРНАЯ
Техническая речь существует в устной и письменной формах. В устную технически опосредованную словесность входят прежде всего четыре разновидности – телефонная, радиотрансляционная, граммофонная и магнитофонная. Сюда же примыкает кино- и телеречь, однако данные виды речи имеют отношение и к письменной речи, поскольку в кино и на телевидении используется также и письмо.
Письменная словесность подразделяется на рукописную и печатную. Каждая из них состоит из нескольких разновидностей. Рукописная словесность подразделяется на эпиграфическую и палеографическую. Разница между ними состоит в том, что первая осуществляется на неписчих материалах, а другая – на писчих. В печатную речь входит шесть видов технической словесности – нумизматическая (на монетах), сфрагистическая (на печатях), типографическая, телеграфическая, машинописная и компьютерная. С каждым из указанных видов технической речи связан соответственный раздел лингвотехники.
По новейшим научным данным эпиграфическая словесность появилась у древних шумеров еще в IV III тысячелетиях до н. э. Шумеры создали клинописное письмо. Несколько позднее в древнем Египте было создано иероглифическое письмо. Самым древним памятником египетской эпиграфики является Па-лермский камень. На нем описаны события I половины III тысячелетия до н. э. «Плита была с обеих сторон разграфлена как бухгалтерская ведомость. Прежде всего обе стороны плиты были разделены на несколько продольных полос – ярусов, или рядов, между которыми были оставлены равные промежутки (так сказать, «междурядья»). Каждый ряд был разделен вертикальными линиями на прямоугольники, в которые записывались данные» (Хрестоматия по истории древнего Востока. – М., 1963. – С. 15). Текст данного памятника приведен в упомянутой хрестоматии на стр. 1624. Вот фрагмент из этого текста (расшифровка древнеегипетской иероглифики была осуществлена еще в 1822 г. французским ученым Ф. Шампильоном):
В царствование царя Снефру: «(Рождение) двух детей царя. Постройка из дерева меру (сорт хвойного растения.В. Д.) – судна «Слава Обеих Земель» в 100 локтей и 60 царских ладей о 16 (веслах?)...
Приведение 7 000 пленных, 200 000 (голов) крупного и мелкого скота» (Там же. – С. 19).
Египетская эпиграфика осуществлялась не только на камнях, но также и на стенах храмов, гробниц и т. п. неписчих материалах. В качестве такого материала у древних китайцев использовались панцири черепах и кости животных. Эпиграфические надписи широко используются и сейчас. «Сфера современной эпиграфики, – пишет Ю. В. Рождественский, – чрезвычайно многообразна, – это таблицы с указанием остановок транспорта, надписи, регулирующие движение транспорта и пешеходов, вывески с названием учреждений, предприятий, магазинов и т. д. В домах практически все предметы быта помечены теми или иными товарными знаками, содержащими надписи; вся производственная и бытовая техника несет на себе надписи и схемы, содержащие описания конструкций и правил пользования этой техникой» (Рождественский Ю. В. Введение в общую филологию. – М., 1979.– С. 52).
Палеографическая словесность осуществляется на материалах, которые специально создаются для письма и с помощью тех или иных орудий ручного письма. В качестве писчих материалов использовались грифельные доски, восковые таблицы, береста, папирус, пергамент и т. д. Бумага была изобретена китайцами во II в. В качестве орудий письма использовались церы, металлические писалы, тростниковые калямы, птичьи перья, ручки и т. д. Благодаря палеографической письменности до нашего времени дошли бесценные памятники древней литературы.
Главными очагами рукописной литературы стали страны Востока (Иран, Индия, Китай) и Средиземноморья (Греция, Рим и т. д.). Древнейшим памятником религиозной письменности Ирана является «Авеста». Она была записана Зороастром (Заратустрой) в VI в. до н. э. «Авеста» – основа зороастризма (авестизма, маздаизма, огнепоклонства). В этой религии четко проводится граница между добром и злом. Верховным Богом добра является АхураМазда (Ормузд), а Богом зла – Ангра-Майнью (Ариман). Все доброе в мире связывалось с Ормуздом, а злое – с Ариманом. Так, покойники считались порождением зла, поэтому их не хоронили, а бросали на съедение животным.
Древнейшим памятником рукописной литературы Индии являются «Веды». Это основа индуизма, который был оформлен письменно к VI в. до н. э. Он включает индуистскую мифологию («Ригведу» и «Самоведу») и индуистскую обрядологию («Яджурведу» и «Атхарваведу»). «Веды» служили источником для зарождения древнеиндийской научной и художественной литературы. Одной из философских школ в Индии была Йога, создателем которой считается Гаутама (Будда). Его личность в дальнейшем обожествили. Его учение, вместе с тем, представляет собою главным образом глубокую этическую теорию. Об этой теории можно судить по «Дхаммападе» – одной из частей буддийского канона – «Трипитаки» (Трех корзин). Вот некоторые высказывания Будды из «Дхаммапады»:
1. «Старо это присловье, о Атула, и в ходу оно не только в наше время: они порицают сидящего спокойно, они порицают многоречивого, и того, кто говорит в меру, порицают они».
2. «Если странствующий не встретит подобного себе или лучшего, пусть укрепится он в одиночестве: с глупцами не бывает дружбы».
3. «И не было, и не будет, и теперь нет человека, который достоин только порицаний или только похвалы».
4. «Сдержанность зрения – хороша. Сдержанность слуха – хороша. Сдержанность обоняния – хороша. Сдержанность языка – хороша. Сдержанность тела – хороша. Сдержанность мысли – хороша. Сдержанность во всем хороша».
5. «Я называю брахманом того, кто среди взволнованных остается невзволнованным, среди подымающих палку – спокойным, среди привязанных к миру – свободным от привязанностей».
6. «Но трудно жить тому, кто скромен, кто всегда ищет чистое, кто беспристрастен, хладнокровен, прозорлив, чья жизнь чиста».
Древнюю китайскую рукописную литературу принято делить на доконфуцианскую («И-цзин» – Книга перемен, «Ши-цзин» – Книга песен и др.) и конфуцианскую, основу которой составляют высказывания Конфуция («Учитесь так, будто вы боитесь потерять знания». «Не делай людям того, чего не желаешь себе». «Я часто целые дни не ем и целые ночи не сплю, – все думаю. Но от этого нет пользы. Лучше учиться». «Осторожный человек редко ошибается»).
Широкой известностью пользуется древнегреческая рукописная художественная и философская литература. Среди философских школ древней Греции выделяют ионийцев (Фалеса, Анаксимандра, Анаксимена, Гераклита), пифагорейцев (Пифагора, Алкмеона, Филолая), элейцев (Парменида, Зенона, Эмпедокла, Анаксагора), софистов (Протагора, Левкиппа, Демокрита), Платона, Аристотеля и стоиков (Клеанфа, Хрисиппа).
К древнейшим техническим вариантам языка относятся надписи на монетах, изучаемые нумизматикой, и надписи на печатях, изучаемые сфрагистикой. Последние используются с целью подтверждения подлинности того или иного документа, а первые указывают на меру стоимости, дату и место изготовления той или иной монеты. Среди оставшихся разновидностей печатной речи центральное положение занимает типографическая словесность, поскольку от нее производны телеграфическая и машинописная речь. Если с созданием эпиграфической и палеографической словесности связана первая лингвотехническая революция, то с развитием типографической словесности – вторая лингвотехническая революция. Последняя произошла благодаря изобретению печатного станка. Это случилось в VIIVIII вв. Печатный станок позволил тиражировать один и тот же текст в большом числе экземпляров. Типографическая словесность в дальнейшем стала развиваться в двух формах – литературной и журналистской. Разница между ними состоит в степени оперативности – журналистика призвана реагировать на злобу дня.
В связи с развитием различных форм письменной речи появились особые институты письменной речи – почта, канцелярия и библиотека. Назначение этих институтов – передача, получение и хранение письменных текстов.
Третью революцию в техническом оснащении речевого общения следует связывать с изобретением тех технических средств, которые опосредуют устную речь. Сюда относятся те виды технической речи, которые существуют благодаря изобретению телефона, радио, проигрывателя, магнитофона, киноустановки, телевизора. Первенцем лингвотехники является телефон. Он был изобретен в США Грэамом Беллом в 1876 г. Через 12-метровый проводник он сообщил своему помощнику в соседнюю комнату: «Идите сюда, мистер Уотсон, вы мне нужны». Эта обычная фраза получила известность. Телевидение – последыш лингвотехнической революции в области устной речи. Достоинство телевидения перед другими лингвотехническими средствами состоит в том, что по телевизору могут передаваться на огромные расстояния и звуковые, и визуальные сообщения. Лингвотехническая революция продолжается. Так, в Японии открыто производство видеотелефонов.
Благодаря созданию широкой сети лингвотехнических средств в современном обществе, как ни странно, возникла проблема информационной перенасыщенности. К сожалению, средства массовой информации далеко не всегда обладают действительно ценной информацией, хотя в разные периоды в жизни общества это и бывает по-разному. Академик Н. И. Конрад писал: «Вы знаете, что уже не раз на различных международных форумах говорили об опасности, таящейся в современной системе массовых коммуникаций – системе, образуемой радио, телевидением, кинопередачами, массовой газетной и журнальной печатью... Все мы в той или иной степени охвачены этими коммуникациями, находимся в их власти. Например, меня может совсем не интересовать, как некая звезда фигурного катания метет своей взбитой шевелюрой лед на катке в Любляне или в Вене, но я все-таки смотрю: действует гипноз телевизора. И что удивительней всего – я даже начинаю привыкать к этому гипнозу» (Цит. по: Предмет семиотики / Под ред. М. В. Алексеева. – М., 1975. – С. 21).
21. ЛИНГВОКИБЕРНЕТИКА. КЛАССИФИКАЦИЯ ЛИНГВОКИБЕРНЕТИЧЕСКИХ МАШИН
Лингвокибернетика – наука, исследующая вопросы, связанные с отношением кибернетики к языку. Она занимает смежное положение между лингвистикой и кибернетикой. Возникновение последней связывают с появлением книги американского математика Норберта Винера «Кибернетика, или Управление и связь в животном и машине» (1948). Довольно быстро кибернетика завоевала себе прочное место в ряду других наук. Ее можно сравнить, как ни странно, с растениеводством и животноводством. В самом деле, эти науки связаны с выведением новых сортов растений и новых пород животных. Кибернетика же связана с созданием компьютеров, которые в конечном счете предсталяют собою технические аналоги человека.
Между растениеводством и животноводством, с одной стороны, и кибернетикой, с другой, имеется существенная разница. Она состоит в том, что кибернетика «выводит» искусственных людей (роботов) на материале физической материи, тогда как новые растения и животные выводятся на основе скрещивания живых растений и животных. Между прочим, в прошлом существовала «наука», которая стремилась выводить новые породы людей (!) на естественной основе. Ее назвали евгеникой. Кибернетика – физическая евгеника, т. е. наука о создании искусственных людей на физической основе.
Создание искусственного человека предполагает моделирование искусственного интеллекта. Как только это было осознано, появилась потребность в соединении кибернетики с лингвистикой, поскольку искусственный интеллект представляет собою кибернетическую модель человеческого мышления, а оно осуществляется с помощью языка. Соединение усилий лингвистов и кибернетиков произошло приблизительно к концу 50-х годов. С этого момента перед лингвокибернетикой стоят две основные задачи: 1) создание программно-поисковых языков; 2) инженерное воплощение этих языков в принадлежность компьютера.
В качестве основы для создания первых программно-поисковых языков в начале 60-х годов пытались использовать генеративную (порождающую) грамматику американского языковеда Н. Хомского. Эта грамматика была сориентирована не столько на деятельность человека, сколько на операции машины. Иначе говоря, в ее основе лежало уподобление говорящего компьютеру. Вот как любил выражаться автор этой грамматики: «Предположим, мы имеем машину, способную принимать одно из конечного числа различных внутренних состояний, и пусть эта машина при переходе из одного состояния в другое вырабатывает определенный.символ (скажем, английское слово)... Всякий язык, который может быть порожден такого рода машиной, мы назовем языком с конечным числом состояний; самое машину мы можем назвать грамматикой с конечным числом состояний» (Новое в лингвистике. – Вып. 2. – М., 1962. – С. 422423).
Под влиянием генеративной грамматики А. В. Гладкий и И. А. Мельчук написали свою книгу «Элементы математической лингвистики» (М., 1967). В этой книге делалась попытка приспособить грамматику Н. Хомского к кибернетическим целям. Но эта попытка не имела успеха – генеративная грамматика оказалась не по плечу первым компьютерам. Инженерное воплощение в 60-х годах нашли более элементарные программно-поисковые языки«Пусто-непусто», «Кристалл», «Бит» и т. п.
Первые практические успехи лингвокибернетики позволили создать кафедры прикладной и математической лингвистики при некоторых университетах (у нас – при Московском и Ленинградском). Появились работы по математической лингвистике. Наибольшую известность приобрела книга Р. Г. Пиотровского, К. Б. Бектаева, А. А. Пиотровского «Математическая лингвистика». В ней предпринята попытка математического описания языка. Свойства языка описываются в математических терминах. Но математическая терминология была выработана главным образом на материале изучения физических объектов. Вот почему язык – как объект культурологический – в целом не поддается математической интерпретации. В, настоящее время математические методы используются в языкознании в ограниченной мере. Дело также и в том, что математический аппарат сам по себе еще не дает возможности приращивать лингвистические знания. Он лишь перелагает на математический язык уже имеющиеся знания в этой области.
Каковы виды лингвокибернетических машин? Мы можем подразделить компьютеры на четыре типа:

КОМПЬЮТЕРЫ
ВЕРБАЛЬНО- НЕВЕРБАЛЬНО- ВЕРБАЛЬНО- НЕВЕРБАЛЬНО-ЗВУКОВЫЕ ЗВУКОВЫЕ ЗРИТЕЛЬНЫЕ ЗРИТЕЛЬНЫЕ
Рассмотрим каждый из этих типов лингвокибернетических машин в отдельности.
Вербально-звуковые компьютеры. Машины этого типа являются аналогами говорящего человека – в них используются программно-поисковые языки в словесной (вербальной) и звуковой (устной) формах. Примером такого рода компьютеров может служить машина «Программар», описанная в книге американского ученого Терри Винограда «Программа, понимающая естественный язык» (М., 1976). Эта машина в состоянии вести диалог с программистом и выполнять некоторые простые операции. Приведу отрывок из диалога данного компьютера с программистом в переводе с английского:
Подними большой красный кубик.
О'кэй (Действует).
Возьми пирамиду .
– Я не понимаю, какую пирамиду вы имеете в виду.
– Найди кубик, который находится выше, чем тот, что ты держишь, и поставь его в ящик. (Система действует).
Что содержится в ящике?
Голубая пирамида и голубой кубик.
Зачем ты освободил этот кубик?
Чтобы поставить его на большой зеленый куб...
Зачем ты это сделал?
Потому что вы просили меня об этом.
Как видим, «Программар» подобен ребенку лет 4 5. В настоящее время компьютеры повзрослели.
Невербально-звуковые компьютеры. Данный тип лингвокибернетических машин использует «язык» в звуковой, но невербальной форме. Сюда относятся музыкальные компьютеры. Среди них есть и свои композиторы, и свои исполнители, и свои музыковеды. Разумеется, сочиняют, исполняют и анализируют музыку эти компьютеры по программам, составленным человеком.
Вербально-зрительные компьютеры. Сюда относятся машины, способные переводить текст с одного языка на другой. Первый машинный перевод был осуществлен в США в 1954 г. (с русского на английский). В следующем году в СССР был произведен обратный перевод. В настоящее время машине доступны переводы достаточно больших технических текстов, однако художественные тексты ей оказываются не под силу. В чем дело? Основные трудности здесь связаны с омонимией и полисемией. Приведу в связи с этим такой пример. Президент Эйзенхауэр дал машине для перевода на русский английскую пословицу Out of sight, out of mind «С глаз долой, из сердца вон». Машина выдала: «Невидимый идиот». Пословицу The spirit is willing, but the flesh is weak «Дух силен, а плоть слаба» машина перевела: «Водка держится хорошо, а мясо испортилось».
Невербально-зрительные компьютеры. Сюда относятся машины, которые используют зрительные символы. Эти символы, с одной стороны, представляют собою условные математические знаки, а с другой, сокращения слов. Такие символы используются в языках Бейсик, ФОРТРАН и т. п. Так, в Бейсике используются символы INPUT – оператор ввода с клавиатуры, FOR – оператор цикла, который позволяет машине выполнять определенные операции заданное число раз. Каждая машина этого типа предполагает работу с программистом, который задает машине программу, а затем в контакт с нею могут вступать другие люди – они должны выполнять требования, заложенные в программе. Этими людьми могут быть, например, учащиеся.
Все современные лингвокибернетические устройства являются программными. Это значит, что они могут хранить, перерабатывать и выдавать информацию, которую в них вложил программист. Иначе говоря, современные компьютеры не могут создавать новой информации, увеличивать знания. Оптимистически настроенные кибернетики, тем не менее, считают, что в будущем могут быть созданы познающие компьютеры. К ним относится А. В. Тимофеев. Он писал: «Говоря об интеллекте роботов, вряд ли можно сомневаться в том, что источником многих понятий и представлений для них послужил окружающий мир. Но, однажды постигнутые, эти понятия и представления... могут начать развиваться и совершенно независимо (от человека. – В. Д.)» (Тимофеев А. В. Роботы и искусственный интеллект. – М., 1978.– С. 27).
ПОСЛЕСЛОВИЕ
В предложенном курсе лекций представлено три больших раздела – внешняя лингвистика, лингвистическая гносеология и внутренняя лингвистика. Первый из этих разделов связан с сосредоточением исследователя на изучении языка в связи с теми или иными неязыковыми объектами, а последний – на изучении языка как такового. Лингвистическая гносеология занимает промежуточное положение между указанными разделами. В ее задачу входит изучение способов познания тех или иных явлений языка. Каждый из этих разделов имеет внутреннюю научно-отраслевую структуру.
Внешняя лингвистика включает в себя пять дисциплин. Сюда относятся философия языка, лингвофизика, биолингвистика, психолингвистика и лингвистическое культуроведение. Если философия языка изучает язык в связи со всем миром, то лингвофизика – в связи с физическими объектами, биолингвистика – в связи с биологическими объектами, психолингвистика – в связи с психологическими объектами и лингвистическое культуроведение – в связи с культурологическими объектами.
Лингвистическая гносеология подразделяется на общую и частную. В первом случае речь идет об изучении таких способов познания, которые используются при исследовании не только языковых явлений, но и любых других, а во втором случае – об изучении собственно лингвистических объектов. К числу важнейших частных способов познания языка относятся семасиологический и ономасиологический способы. Первый из них исходит из потребностей слушающего, второй – из потребностей говорящего.
Внутренняя лингвистика содержит лингвистическую историографию и лингвистическую онтологию. В первом случае мы имеем дело с изучением истории лингвистической науки, а во втором – с исследованием ее объекта – языка. Лингвистическая онтология имеет трехчленную дисциплинарную структуру. В нее входят фонетика, грамматика и текстолингвистика. Каждая из этих наук направлена на изучение соответственного слоя языка – звукового, грамматического и текстуального. Внутри этих наук имеются свои дисциплинарные области. Так, в грамматику входит словообразование и фразообразование. Основным объектом первой из этих дисциплин являются слова, основным объектом другой – предложения. Во фразообразовании исследуются различные аспекты слова – лексические, морфологические и синтаксические. Следовательно, в него входят лексикология, морфология и синтаксис. О научно-отраслевой структуре науки вообще и языкознания в частности смотрите подробнее в моих книгах:
Ономасиологическое направление в грамматике. - Иркутск,1990. - 348 с.
Методологические особенности концепции функциональной грамматики Вилема Матезиуса.- Иркутск, 1997. – 158 с.
Общая лингвистика.- Иркутск, 1998.- 87 с.
История русского языкознания.- Иркутск, 1998.- 256 с. (2-е изд. – 2003).
Основы духовной культуры в картинах мира.- Иркутск, 1999.- 538 с.
Введение в языкознание.- Иркутск, 2000.- 87 с.

См. также мой персональный сайт, где помещены мои статьи и выдержки из книг: 13 LINK http://www.islu.irk.ru/danilenko 14http://www.islu.irk.ru/danilenko15

Д



123456 Заголовок 215

Приложенные файлы

  • doc 4854337
    Размер файла: 652 kB Загрузок: 0

Добавить комментарий