Скованные одной цепью

Харлан Кобен Скованные одной цепью Майрон Болитар – 10 Харлан Кобен Скованные одной цепью Посвящается Энн. Лучшее еще впереди 1 Самая отталкивающая правда, услышал как-то Майрон от одного приятеля, всегда лучше самой привлекательной лжи. Сейчас, глядя на отца, лежащего на больничной койке, Майрон вспомнил эти слова. Он перенесся на шестнадцать лет назад, вернувшись к тому моменту, когда солгал отцу в последний раз. Это была ложь, разбившая не одно сердце и породившая самые печальные последствия; ложь, положившая начало трагическим потрясениям, которой суждено разрешиться катастрофой здесь и сейчас. Глаза у отца оставались закрытыми, дыхание – тяжелым и прерывистым. Трубки, казалось, опутывали его целиком. Майрон задержал взгляд на отцовской руке. Он вспомнил, как ребенком заходил к папе в тот склад в Ньюарке, как тот сидел, с завернутыми рукавами, за своим огромным столом. Тогда его руки были достаточно мощными – рукава рубашек на них едва не лопались, а манжеты, плотно охватывая запястья, походили скорее на жгуты. Теперь же мышцы сделались дряблыми, словно годы выкачали из них весь воздух. Грудь все еще была широкой, но сделалась такой хрупкой, что казалось: стоит надавить ладонью, и ребра сломаются, как высохшие прутья. На небритом лице, взамен намека на щетину, начинавшую пробиваться к пяти часам, появились темные пятна, кожа подбородка сморщилась, на шее образовались складки, словно воротник на размер больше, чем нужно. У кровати сидела мать Майрона. Уже сорок три года она была замужем за Элом Болитаром. Рука ее, дрожавшая, как у всех страдающих болезнью Паркинсона, накрывала ладонь мужа. Вид у нее тоже был убийственно слабый. В молодости мать Майрона стояла у истоков феминистского движения. Вместе с Глорией Стайнем Глория Стайнем (р. 1934) – журналист, общественный деятель, лидер американского движения в защиту прав женщин. – Здесь и далее примеч. пер. она сожгла свой лифчик и носила толстовки с длинными рукавами и надписями типа: «Место женщины в палате представителей… и сенате». А теперь они были вместе, Эллен и Эл Болитар («Мы вроде как израильская авиакомпания „Эль-Аль“», – всегда шутила мама), В ориг. имя отца Майрона – Al. побитые годами, доживающие свой век. Им повезло больше, чем огромному большинству престарелых возлюбленных, но, увы, именно так выглядит удача у финишной черты. Богу не чуждо чувство юмора. – Ну что, – негромко спросила мать Майрона, – договорились? Майрон промолчал. Самая привлекательная ложь против самой отталкивающей лжи. Ему следовало усвоить урок еще тогда, шестнадцать лет назад, когда он солгал этому великому человеку, которого любил, как никого в жизни. Да нет, все не так просто. Самая отталкивающая правда может быть разрушительной. Она может перевернуть мир. Или даже убить. Так что, когда веки у отца задрожали и глаза открылись, когда человек, которого Майрон ставил выше всех на свете, растерянно, умоляюще, почти по-детски посмотрел на своего старшего сына Майрона, тот повернулся к матери и медленно кивнул. А потом подавил подступающие слезы и приготовился в последний раз солгать отцу. 2 Шестью днями раньше – Извини, Майрон, но мне нужна твоя помощь. Это походило на чудо: роскошная, с великолепной фигурой дива, оказавшаяся в затруднительном положении, медленно вплывает в его кабинет будто персонаж старого фильма – впрочем, скорее не вплывает, а переваливается как утка. Что же касается фигуры, то роскошная дива находится на восьмом месяце беременности, а это в свою очередь, вы уж извините, вроде как убивает эффект чуда. Диву звали Сьюзи Ти, по первой букве фамилии: Тревантино. Когда-то она была звездой тенниса и считалась в мировой профессиональной лиге плохой сексапильной девчонкой, более известной вызывающими нарядами, татуировками и пирсингом, нежели реальными спортивными достижениями. Что, однако же, не мешало ей быть сильным игроком и сделать кучу денег на стороне, главным образом в качестве пресс-атташе (Майрону нравился этот эвфемизм) «Ла-Ла-Летт», сети кофеен, где официантками работали полуобнаженные девицы и куда студенты любили захаживать за «дополнительной порцией молока». Хорошие были времена. Майрон раскинул руки: – Для тебя, Сьюзи, что угодно, двадцать четыре часа в сутки, сама знаешь. Они находились в его кабинете на Парк-авеню, где располагалось «Эм-Би пред», где «Эм» означало «Майрон», «Би» – Болитар, а «пред» – представительство интересов спортсменов, артистов и писателей, сокращенно – САП. – Я весь внимание. Сьюзи принялась кружить по кабинету. – Даже не знаю, с чего начать. – Майрон уже открыл было рот, но она тут же вскинула руку: – Попробуй только сказать: «Начни сначала», – яйцо оторву. – Только одно? – Ну ты же помолвлен. Я забочусь о твоей несчастной невесте. Кружение перешло в топот, все более настойчивый и нервный, так что в глубине души Майрон начал смутно опасаться, как бы роды не начались прямо сейчас, в его недавно обновленном кабинете. – Э-э, ковер… – сказал он. – Его только что постелили. Сьюзи нахмурилась, побегала еще немного и принялась грызть густо накрашенные ногти. – Сьюзи? Девушка остановилась. Их взгляды встретились. – Выкладывай, – предложил Майрон. – Помнишь, как мы познакомились? Майрон кивнул. Он тогда всего несколько месяцев как окончил юридический факультет и начинал самостоятельное дело. Правда, тогда, у истоков, «Эм-Би пред» именовалось «Эм-Би спортс», потому что изначально клиентами Майрона были только спортсмены. А когда круг расширился и к спортсменам присоединились артисты, писатели и другие деятели искусств и вообще знаменитости, слово «спорт» из названия ушло. – Конечно. – Я была та еще оторва, верно? – Ты здорово играла в теннис. – Но это не мешало мне быть оторвой. Не надо пытаться подсластить пилюлю. Майрон воздел руки к потолку: – Тебе было всего восемнадцать. – Семнадцать. – Семнадцать, восемнадцать – какая разница. – Перед ним вдруг возникла картинка: вовсю печет солнце, Сьюзи со светлыми волосами, стянутыми в конский хвост, по лицу гуляет порочная улыбка, а по мячу она лупит справа так, словно это ее личный враг. – Ты тогда только перешла в профессионалы. Подростки развешивали в спальнях твои фотографии. Думали, вот-вот героиней легенд сделаешься. Родители землю рыли. Чудо еще, как ты выстояла. – Вот-вот. – Ну так в чем дело? – Я беременна. – Сьюзи посмотрела на свой живот, словно он только что появился. – Ну да, это я заметил. – Жизнь, знаешь ли, хорошая штука. – Голос ее сделался мягким, задумчивым. – В общем, после всех тех лет, что была оторвой… я познакомилась с Лексом. Музыку он пишет классную, раньше так не писал. Теннисная академия процветает. В общем, все хорошо. Майрон ждал продолжения. Взгляд Сьюзи остановился на животе, она словно видела, что в нем. Вероятно, так и есть, подумал Майрон. – Тебе нравится быть беременной? – спросил он, просто чтобы поддержать разговор. – То есть нравится ли носить ребенка, в чисто физическом смысле? – Да. – Не могу сказать, что я на седьмом небе от счастья, – пожала плечами Сьюзи. – Но я вполне готова к родам. И вообще это все интересно. Некоторые женщины обожают быть беременными. – А ты нет? – Ощущение такое, словно на мочевой пузырь поставили бульдозер. По-моему, женщинам нравится быть беременными, потому что это позволяет им чувствовать себя какими-то особенными. Вроде как маленькими знаменитостями. Большинство женщин проводят жизнь в тени, но стоит им забеременеть, как все вокруг начинают суетиться. Может, это прозвучит сурово, но мне кажется, беременные любят аплодисменты. Понимаешь, о чем я? – Думаю, да. – Ну а я свою долю аплодисментов уже получила. – Она подошла к окну и выглянула на улицу. Потом снова повернулась к Майрону. – Между прочим, ты заметил, какие у меня большие сиськи? – Гм… – Ничего большего Майрон выдавить не решился. – Подумать, так отчего бы мне не связаться с «Ла-Ла-Летт» на предмет новой фотосессии. – Снимки во всех ракурсах? – Вот именно. Эти птички могут отправиться в новый большой полет. – И она накрыла груди ладонями, на тот случай если Майрон вдруг подумает, что речь идет о каких-нибудь других птичках. – Что скажешь? – Скажу, что ты просто ерундой занимаешься. – Знаешь, я так счастлива. – Глаза ее увлажнились. – Ну да, и я понимаю, чем это может быть чревато. Сьюзи улыбнулась. – Нет, демонов я отправила на отдых. Даже с матерью помирилась. Мы с Лексом более чем готовы к рождению ребенка. А демоны пусть остаются подальше. – Ты что, снова взялась за старое? – Майрон так и привстал на месте. – О Господи, я не о том. Я про других демонов. А в этом смысле мы с Лексом завязали. Лекс Райдер, муж Сьюзи, представлял собой половину легендарного музыкального дуэта, известного под именем «Лошадиная сила», – откровенно говоря, значительно меньшую его часть, если сравнить с главной составляющей, потрясающим харизматиком Гэбриелом Уайром. Лекс был недурным, хотя и неровным музыкантом, но в любом случае вторым, Джоном Оутсом рядом с Дэрилом Холлом, Эндрю Риджли рядом с Джорджем Майклом, «Пусикет доллз» в полном составе рядом с Николь Шерзи… как ее там. Джон Оутс (р. 1949) и Дэрил Холл (р. 1946) – американский музыкальный дуэт; Эндрю Риджли (р. 1963) и Джордж Майкл (р. 1963) – английские музыканты, создавшие группу «Whamm»; «Пусикет доллз» – американский танцевальный ансамбль, основанный в 1995 г.; Николь Шерзингер (р. 1978) – американская поп-певица, танцовщица и фотомодель. – Что за демоны в таком случае? Сьюзи потянулась за сумочкой, вытащила из нее нечто, показавшееся Майрону на расстоянии фотографией, подержала секунду перед глазами и передала ему. Он, бросив беглый взгляд на листок, принялся ожидать продолжения. Так ничего и не дождавшись, он наконец просто констатировал: – Это сонограмма твоего младенца. – Точно. В возрасте двадцати восьми недель. Снова повисло молчание. И снова его прервал Майрон. – С ребенком что-нибудь не так? – Нет, с ним все в полном порядке. – С ним? На сей раз Сьюзи Ти улыбнулась: – Это будет мой собственный мужичок. – Круто. – Ну да. Кстати, вот одна из причин, что привела меня сюда: мы с Лексом хотим, чтобы ты стал крестным. – Я? – Ну да, ты. Майрон промолчал. – Что скажешь? – Почту за честь. – У него глаза увлажнились. – Ты что, плачешь? Майрон опять промолчал. – Да ты настоящая девчонка, – сказала она. – Что-нибудь не так, Сьюзи? – Может, и ничего. – И добавила: – По-моему, мне грозит беда. – Как это? – Майрон пристально посмотрел на сонограмму. И тут она ему показала. Показала два слова, которые еще очень долго будут глухо отзываться эхом в его сердце. 3 Час спустя в кабинет Майрона ввалился Уиндзор Хорн Локвуд-третий, известный тем, кто его боится (а это практически все вокруг), под именем Уин. Вид у Уина был чрезвычайно важный, ему вполне подошли бы черный цилиндр, фрак и стек в руках. Он, однако, предпочитал зелено-розовый галстук от Лилли Пулитцер, голубой блейзер с чем-то напоминавшим герб, брюки цвета хаки с отутюженной складкой, такой острой, что до крови можно порезаться, мокасины на босу ногу, и вообще выглядел так, словно только вышел в плавание на яхте «Олд мани». – Сьюзи Ти заходила, – сообщил Майрон. Уин кивнул, выдвинув вперед челюсть. – Да, я с ней у входа столкнулся. – Как она выглядела, подавленной? – Не заметил, – сказал Уин, усаживаясь на стул. – А вот грудь заметил, она сильно увеличилась. Уин есть Уин. – У нее какая-то проблема, – сказал Майрон. Уин откинулся на спинку и скрестил ноги, приняв обычную расслабленную позу. – А подробнее нельзя? Майрон повернул экран компьютера, так чтобы Уину было видно. Час назад нечто подобное проделала Сьюзи. Тогда он задумался над этими двумя словами. Сами по себе они были вполне безобидными, но ведь жизнь – это цепь обстоятельств. И при определенных обстоятельствах от этих двух слов кровь стыла в жилах. Уин прищурился, полез во внутренний карман блейзера и вытащил очки для чтения. Обзавелся он ими месяц назад, и хоть Майрон сказал бы, что это невозможно, очки придавали Уину еще более высокомерный и самодовольный вид. В то же время выглядел он в них подобрее. Им с Уином до старости было еще далеко – очень далеко, – но, прибегая к аналогии из гольфа, которую Уин употребил, впервые надевая очки, «официально мы прошли девятую лунку». – Что это у тебя, «Фейсбук»? – Да. Сьюзи сказала, что таким образом она рекламирует свою теннисную академию. Уин наклонился к компьютеру чуть ближе. – Это ее сонограмма? – Да. – И каким же образом сонограмма может популяризировать теннисную академию? – Я задал ей тот же вопрос. Она ответила, что важен личный момент. Просто самореклама никому не интересна. – И поэтому она выставляет сонограмму плода? – Уин нахмурился. – По-твоему, это имеет хоть какой-то смысл? Майрон в этом сомневался. Уин в очках для чтения, обоим им неуютно в этом новом мире социальных сетей, и Майрон в очередной раз почувствовал себя старым. – Взгляни на комментарии, – предложил он. – По поводу сонограммы есть комментарии? – вытаращил глаза Уин. – Ты почитай, почитай. Уин погрузился в чтение. Майрон выжидал. Сам он неплохо запомнил эту страничку: там содержалось по меньшей мере двадцать шесть комментариев, в основном – добрые пожелания. Например, мать Сьюзи написала: «Эй, люди, я буду бабушкой. Как вам это?» Некая Эми высказалась просто: «Ух, класс!» Бодрое послание – «Не отстает от папаши» – поступило от ударника, некогда выступавшего в «Лошадиной силе». Малый по имени Келвин: «Ну даешь, поздр.!» Тами спросил: «Когда рожаешь-то, крошка?» Уин задержался на третьем послании снизу: – Забавный тип. – Кто именно? – Какой-то говнюк-гуманоид по имени Эрик пишет… – Уин откашлялся и наклонился к экрану: – «Твой малыш похож на морского конька». И дальше этот Эрик Бунтарь добавляет большими буквами «РЖУНИМАГУ». – Нет, ищи другого. Уина это не убедило. – Все же к старине Эрику стоило бы зайти. – Читай дальше. – Ладно. – У Уина редко менялось выражение лица. И в делах, и в бою он приучил себя никак не выказывать своих чувств. Но сейчас Майрон заметил, что глаза его друга вроде как потемнели. Уин оторвался от экрана, и Майрон кивнул: ему стало ясно, что Уин обнаружил эти два слова. Они были в самом низу страницы, в послании, подписанном «Абеона П.», – имя это ничего Майрону не говорило. Они сопровождались каким-то символом, похожим на китайский иероглиф. И тут же, заглавными буквами, без пунктуации, два слова, простых, но убийственных: «РЕБЕНОК ЧУЖОЙ». Молчание. – Ничего себе, – произнес наконец Уин. – Вот именно. Уин снял очки. – Хотелось бы задать закономерный вопрос. – Какой? – Это правда? – Сьюзи клянется, что ребенок от Лекса. – И мы ей верим? – Верим, – кивнул Майрон. – А это имеет значение? – В этическом смысле – нет. Хочешь знать мое мнение? Это дело рук какого-нибудь шутника гермафродита. – Вот чем хорош Интернет, – заметил Майрон. – Он дает возможность высказаться каждому. А вот чем Интернет плох: он дает возможность высказаться каждому. – Мощный бастион для трусов и анонимщиков, – согласился Уин. – Наверное, Сьюзи стоило бы стереть эту запись до того, как ее увидит Лекс. – Уже поздно. И это тоже проблема. Лекс вроде как сбежал. – Ясно, – кивнул Уин. – И Сьюзи хочет, чтобы мы его нашли? – Да, и вернули домой. – Ну, знаменитую рок-звезду найти не так уж трудно, – сказал Уин. – А еще какие проблемы? – Она хочет знать, кто это написал. – То есть подлинное имя мистера Шутника Гермафродита? – Сьюзи кажется, что дело тут посложнее. Она считает, кто-то охотится за ней всерьез. Уин покачал головой: – Уверен, это Шутник Гермафродит. – Да брось ты. «ЧУЖОЙ»? Это же больным надо быть. – Хорошо, больной Шутник Гермафродит. Ты что, впервые с такой чушью в Интернете сталкиваешься? Да на любую новостную страницу загляни, и сразу увидишь расистские, человеконенавистнические, параноидальные «комментарии». – Уин изобразил пальцами кавычки. – На луну завоешь. – Верно, но я обещал ей заняться этим делом. Уин вздохнул, снова нацепил очки на нос и приник к экрану компьютера. – Автор послания – Абеона П. Ник, надо полагать. – Ну да. Абеоной звали одну из римских богинь. А вот к чему буква П, ни малейшего понятия не имею. – А как насчет знака? Что это за символика? – Опять же понятия не имею. – У Сьюзи не спрашивал? – Спрашивал. Она тоже не знает. Похоже на китайский иероглиф. – Может, удастся найти кого-нибудь, кто переведет. – Уин откинулся на спинку стула и переплел пальцы. – Время, когда было выложено послание, заметил? – Три семнадцать утра, – кивнул Майрон. – Поздновато, однако. Или, наоборот, рановато. – Вот и я подумал, – сказал Майрон. – Может, в социальных сетях таким образом пьянчужки переписываются? – Или с бывшими, кому есть что сказать, – предположил Уин. – А что, есть кандидат? – Если припомнить бурную молодость Сьюзи, даже не один, а несколько, и это еще мягко сказано. – Но среди них, по ее соображениям, нет человека, способного на такое. Уин по-прежнему вглядывался в экран. – Ладно, с чего начинаем? – Что-что? – С чего начинаем, спрашиваю. Майрон принялся мерить шагами свой обновленный кабинет. Исчезли афиши бродвейских спектаклей и всяческие штучки в память о Бэтмене. Их вынесли перед покраской, и нельзя сказать, чтобы Майрону их так уж не хватало. Исчезли и его старые трофеи и награды, оставшиеся с тех пор, как он занимался спортом, – чемпионские перстни Национальной студенческой спортивной ассоциации, грамоты за победы в соревнованиях на первенство страны, приз лучшего спортсмена-студента года – все, за одним исключением. Прямо перед игрой за «Бостон селтик», первым выступлением в профессиональной лиге, когда мечта Майрона наконец-то должна была сбыться, он серьезно повредил колено. «Спортс иллюстрейтед» напечатал на обложке его фотографию с надписью: «Это конец?» И хотя ответа на вопрос журнал не дал, все действительно свелось к большому жирному «ДА!». Майрон и сам не сказал бы, зачем сохранил эту обложку, да еще и в рамке. Спроси кто-нибудь его, он ответил бы, что это предупреждение любой переступающей порог его кабинета «суперзвезде»: все может очень быстро закончиться. Но в глубине души Майрон подозревал, что дело не только в этом. – Обычно ты не так действуешь, – сказал он Уину. – Да, а как? – Обычно на этой стадии ты говоришь мне, что я не соглядатай, а агент, а ты не видишь смысла браться за дело, потому что оно не принесет фирме никакой прибыли. Уин промолчал. – Потом ты начинаешь бурчать, что у меня комплекс героя, которому, чтобы ощутить себя полноценной личностью, надо непременно кого-то спасать. И наконец – во всяком случае, так было в последний раз – ты заявляешь, что от моего вмешательства больше вреда, чем пользы, и что в результате я не столько кому-то помогаю, сколько наношу вред или даже убиваю. – Ну и что из всего этого следует? – зевнул Уин. – По-моему, это ясно. Но если нет, изволь: с чего это ты вдруг так охотно, я бы даже сказал – с энтузиазмом, решил взяться за эту конкретную спасательную операцию, хотя раньше… – Раньше, – не дал договорить Майрону Уин, – я всегда приходил на выручку. Разве не так? – Чаще всего да. Уин оторвался от компьютера и побарабанил пальцем по подбородку. – С чего это, спрашиваешь? – Он замолчал, подумал, кивнул. – Мы привыкли верить в то, что хорошее пребудет с нами вечно. Это у нас в крови. Например, «Битлз». О да, конечно, они останутся в воздухе, которым дышат люди. И сериал «Клан Сопрано» тоже никуда не исчезнет. И цикл романов Филипа Рота о Цукермане. «Литературный негр» (1979), «Освобожденный Цукерман» (1981), «Урок анатомии» (1983) и «Скованный Цукерман» (1985). И концерты Брюса Спрингстина. Хорошее – редкость. И его следует лелеять именно потому, что оно – редкость. Уин встал, направился к двери и у выхода обернулся. – Заниматься с тобой такими делами, – добавил он, – это из того же рода: нечто действительно стоящее. 4 Найти Лекса Райдера труда не составило. В одиннадцать вечера того же дня Майрону позвонила его деловая партнерша по «Эм-Би пред» Эсперанса Диас. – Лекс только что воспользовался своей кредиткой в «Даунинг, три». Майрон, как нередко бывало, находился в это время у Уина, занимавшего квартиру в легендарном здании «Дакота» на углу Семьдесят второй улицы с видом на Центральный парк. У Уина была комната для гостей, а может, даже целых три. «Дакоту» построили в 1884 году, и вид здания вполне соответствовал этой дате. Напоминающее крепость сооружение было красивым, мрачным и навевало своим видом чувство светлой печали. Множество затейливых фронтонов, террас, флеронов, балюстрад, башенок, коньков, чугунных лесенок, арок, изогнутых перил, бойниц делали его удивительно цельным, лишенным каких бы то ни было швов-шрамов. Здание не подавляло, а скорее завораживало архитектурным совершенством. – Что это такое? – осведомился Майрон. – Неужели ты не знаешь «Даунинг, три»? – удивилась Эсперанса. – А должен знать? – Да это же самый популярный бар в Нью-Йорке, где собираются хиппи. Дидди, Дидди – псевдоним Шона Джона Коумза, одного из лидеров хип-хопа, основавшего в 2009 г. группу «Дидди-дерти мани». супермодели, тусовщики – такая примерно публика. Это в Челси. – Ясно. – Печально, однако, – заметила Эсперанса. – Что печально? – Что игроки твоего уровня не знают таких популярных мест. – Когда мы с Дидди закатываемся куда-нибудь, то берем белый «хаммер-стретч» и пользуемся входом из подземного гаража. А названия путаются в голове. – Или просто из-за помолвки у тебя ранний склероз развился, – бросила Эсперанса. – Так что, отправляешься туда за ним? – Я в пижаме. – Ясно, игрок. А кто-нибудь еще в пижаме там есть? Майрон снова посмотрел на часы. К полуночи, даже раньше, можно добраться до центра. – Я уже еду. – Уин там? – спросила Эсперанса. – Нет, еще не вернулся. – Выходит, один отправляешься? – Волнуешься, что такой красавчик, как я, окажется в ночном клубе один? – Волнуюсь, что тебя не впустят. Буду ждать тебя там. Через полчаса. Вход с Семнадцатой. Оденься так, чтобы тебя заметили. Эсперанса повесила трубку. Майрон был удивлен. Став матерью, Эсперанса – некогда кутившая ночи напролет бисексуальная девица, любительница всяческих застолий – больше одна по вечерам из дома не выходила. Она всегда серьезно относилась к работе, а сейчас, владея сорока девятью процентами акций «Эм-Би пред», да еще, учитывая участившиеся в последнее время странные отлучки Майрона, практически тащила на себе все бремя забот о фирме. После десяти с лишним лет жизни столь разгульной, что позавидовал бы и сам Калигула, Эсперанса резко остановилась, вышла замуж за суперправильного Тома и родила сына, которого назвала Гектором. За какие-то четыре с половиной секунды она превратилась из Линси Лохан в Кэрол Брейди. Линси Лохан (р. 1986) – популярная американская киноактриса и певица; Кэрол Брейди – героиня телешоу, воплощающая тип примерной домохозяйки – жены киноактера. Майкл открыл платяной шкаф и прикинул, что бы надеть в модный ночной клуб. Эсперанса сказала: «Оденься так, чтобы тебя заметили». Он остановился на верном и испытанном наряде в стиле Мистер Небрежное Щегольство – джинсы, голубой блейзер, легкие мокасины из дорогой кожи – главным образом потому, что больше ничего соответствующего такому случаю у него не было. У входа в Центральный парк Майрон схватил такси. Отличительной чертой нью-йоркских таксистов считается то, что все они – иностранцы, с трудом изъясняющиеся по-английски. Может, оно и так, но Майрон по меньшей мере пять лет не разговаривал ни с кем из них. Несмотря на принятые в последнее время законы, у любого нью-йоркского таксиста торчали наушники от сотового, по которому он спокойно разговаривал с собеседником на родном языке. Даже оставляя в стороне вопросы поведения за рулем, Майрон никак не мог взять в толк, как эти люди находят тех, кто готов целыми днями болтать с ними по телефону. В этом смысле их, пожалуй, вполне можно назвать счастливчиками. Майрон рассчитывал увидеть длинную очередь, бархатную ленту ограждения – словом, хоть что-нибудь, – но когда они подъехали к нужному дому на Семнадцатой, никакой вывески, свидетельствующей о том, что здесь расположен ночной клуб, не обнаружилось. Только потом он сообразил, что слово «три» означает третий этаж, а «Даунинг» – название чего-то похожего на вышку перед ним. Наверняка кто-то очень веселился, изобретая это название. На Даунинг-стрит в Лондоне расположена резиденция премьер-министра Великобритании. Лифт остановился на третьем этаже. Как только раздвинулись двери, Майрон мгновенно почувствовал, что в груди глухо отозвались звуки музыки. Сразу у лифта начиналась длинная очередь жаждущих попасть внутрь. Считается, что люди ходят в клубы вроде этого, чтобы хорошо провести время, но на самом деле многие целый вечер или даже ночь так дальше очереди не продвигаются, а очередь служит напоминанием о том, что они еще недостаточно крутые, чтобы сидеть за одним столиком со знаменитостями. Мимо них, не удостаивая и взглядом, проходили всякие важные персоны, и от этого им еще больше хотелось оказаться в зале. Вот тут, конечно, имелась бархатная лента, указывая тем, кто стоит по ту сторону, на их приниженное положение. Тут же стояли трое охранников – качки с бритыми головами и привычно грозными взглядами. Майрон подошел к ним небрежной походкой в лучшем стиле Уина. – Здорово, ребята. Качки не обратили на него ни малейшего внимания. На самом здоровом из них был темный костюм без рубашки. Вообще без рубашки. Просто пиджак на голое тело. Грудь у него была навощена до блеска, что подчеркивало впечатляющую сексуальную мускулатуру. Он разбирался с четырьмя девицами, каждой из которых было на вид, скажем, по двадцать одному году. Все были на смехотворно высоких каблуках – явно по последней моде, – так что они скорее покачивались, чем стояли как люди. Качок обследовал их, как скот при покупке. Майрон едва не решил, что они вот-вот откроют рот, чтобы продемонстрировать зубы. – С вами тремя все в порядке, – объявил мистер Мускул. – А вот подружка ваша полновата. Полноватая – платье у нее было, наверное, восьмого размера – залилась слезами. Ее три похожие на беспризорниц подружки собрались в кружок и принялись рассуждать, стоит ли им идти без нее. Полноватая с рыданиями убежала. Девицы пожали плечам и вошли внутрь. Качки осклабились. – Сила! – заметил Майрон. Качки повернулись к нему. Мускул с вызовом посмотрел на него. Майрон смело выдержал взгляд. Мускул осмотрел Майрона с головы до ног и явно решил, что у него не все дома. – Классный прикид, – заметил мистер Мускул. – Ты куда наладился – в суд, штрафной талон за неправильную парковку оспаривать? Двум его приятелям, одетым в туго обтягивающие плечи футболки, явно понравилась шутка. – Угадал, – сказал Майрон, указывая ему пальцем в грудь. – Пожалуй, и мне не надо было надевать рубашку. Качок, стоявший слева от мистера Мускула, удивленно приоткрыл рот. Мистер Мускул величественно выставил вперед большой палец: – Ладно, приятель, хорош, становись в конец очереди. А еще лучше – просто вали отсюда. – Мне надо с Лексом Райдером повидаться. – А кто сказал, что он здесь? – Я говорю. – И кто же ты такой? – Майрон Болитар. Молчание. Один из качков заморгал. Майрон едва не воскликнул: «Вот так-то!» – но удержался. – Я его агент. – Твоего имени нет в списке, – отрезал Мускул. – И мы тебя не знаем, – добавил Круглый Рот. – Так что, – пошевелил пальцами-сосисками третий качок, – пока-пока. – Забавно, – сказал Майрон. – Что-что? – Вы разве, ребята, сами не видите, насколько это смешно? – осведомился Майрон. – Вы привратники, сторожите дом, куда вас самих никогда не пустят, и вот, вместо того чтобы осознать это и вести себя по-человечески, вы просто клоунами выставляетесь. Один из качков снова заморгал. Потом все трое двинулись на Майрона – мощная стена мышц. Болитар почувствовал, как у него закипает кровь и руки сжимаются в кулаки. Он разогнул пальцы и задышал ровнее. Они сделали еще шаг в его сторону. Майрон не пошевелился. Мистер Мускул, явно старший в этой троице, наклонился к нему: – Шел бы ты лучше отсюда, приятель. – С чего бы это? Может, я тоже полноват? Кстати, серьезно: может, у меня в этих джинсах задница слишком большая? Так ты скажи, тебе виднее. Длинная очередь ожидающих притихла, захваченная перепалкой. Качки переглянулись. Майрон мысленно выругал себя. Вся эта болтовня была контрпродуктивна. Он пришел сюда за Лексом, а не состязаться с накачанными болванами. – Так-так… – улыбнулся мистер Мускул, – похоже, к нам комик пожаловал. – Вот-вот, – подхватил Круглый Рот, – комик. Ха-ха. – Точно, – заметил третий. – Ты ведь у нас настоящий комик, верно, паренек?.. – А еще, – сказал Майрон, – одаренный вокалист, хотя так говорить о себе, наверное, нескромно. Обычно я начинаю концерт со «Слез клоуна», потом перехожу к упрощенной версии «Дамы» – в духе скорее Кенни Роджерса, чем Лайонела Ричи. Мускул припал едва ли не к самому уху Майрона, приятели остановились поблизости. – Надо полагать, ты понимаешь, что мы тебя сейчас вздуем. – А ты, надо полагать, – парировал Майрон, – понимаешь, что от стероидов сморщиваются яйца. В этот момент у него из-за спины донесся голос: – Он со мной, Кайл. Майрон обернулся, увидел Эсперансу и удержался, хотя это было нелегко, от того, чтобы не воскликнуть: «Ого!» Он был знаком с Эсперансой уже два десятка лет, работал с ней бок о бок, а ведь бывает, когда видишься с кем-то каждый день, то становишься этому человеку ближайшим другом и просто забываешь, какой у него, или у нее, невыносимый характер. Майрон познакомился с Эсперансой, когда она под именем Маленькой Покахонтас Покахонтас – дочь вождя индейского племени, спасшая, по легенде, от смерти капитана Джона Смита, основателя одного из первых английских поселений в Америке. профессионально выступала в полупрозрачном трико на борцовском ковре. Симпатичная, подвижная, наделенная на редкость буйным нравом, она променяла образ гламурной дивы сказочных красавиц борьбы на место его личной помощницы, а ночами готовилась к получению степени бакалавра права. Таким образом они, так сказать, сравнялись по рангу, и теперь Эсперанса была партнером Майрона в «Эм-Би пред». Мускул Кайл расплылся в улыбке: – ПоМЃка, крошка, неужто это ты? Классно выглядишь, просто слюнки текут. – Спокойно, Кайл, спокойно, – кивнул Майрон. – И я по тебе соскучилась. – Эсперанса подставила щеку для поцелуя. – Не припомню уж, когда и виделись, ПоМЃка. Смуглая красота Эсперансы ассоциировалась с лунным небом, ночными прогулками по морскому пляжу, оливковыми деревьями, трепещущими на легком ветерке. В ушах у нее покачивались круглые серьги, длинные черные волосы пребывали в поэтическом беспорядке. Безупречно белую блузку подгоняло по фигуре какое-то великодушное божество; быть может, блузка была расстегнута на одну пуговицу ниже, чем нужно, но в целом – все на месте. Трое бандюганов отступили. Один поднял бархатную ленту. Эсперанса ослепительно улыбнулась ему. Мускул Кайл встал так, чтобы Майрон наткнулся на него. Майрон напрягся, чтобы Кайлу досталось по полной. – Ребята, ребята! – проворковала Эсперанса. – Мы еще не поставили точку, – прошептал Майрону на ухо Мускул Кайл. – Пообедаем как-нибудь, – предложил Майрон. – А то, хочешь, в кинишко завалимся, на дневной. По дороге к двери Эсперанса искоса посмотрела на Майрона и покачала головой. – Что-нибудь не так? – спросил он. – Я же сказала; «Оденься так, чтобы тебя заметили». А ты выглядишь, словно собрался на родительское собрание пятого класса школы. – В туфлях от Феррагамо? – Майрон указал на свои ноги. – А чего ты так взъелся на этих неандертальцев? – Один из них обозвал девушку толстухой. – И ты бросился ей на выручку? – Да нет. Но он так и сказал: «…подружка ваша полновата». Разве можно так себя вести? В главном зале бара было темно, только время от времени вспыхивали неоновые лампы. В одном углу был установлен телевизор с большим экраном. Ну да, решил Майрон, если уж идешь в ночной клуб, то главным образом для того, чтобы посмотреть телевизор. Звукоусилители стадионного примерно размера били по ушам. Диджей играл «домашнюю музыку», калеча ее так, как калечат «талантливые» диджеи, когда берут нормальный трек и накладывают на него синтетические басы или электронику. Тут же демонстрировалось лазерное шоу, нечто вроде того, что, по соображениям Майрона, вышло из моды еще в 1979 году, после турне «Голубых устриц», когда стаи плоскогрудых девиц извивались и подпрыгивали на деревянных площадках, изрыгавших вонючие пары, словно ими нельзя подышать на улице, остановившись у любого грузовика. Майрон пытался перекричать музыку, но безрезультатно. Эсперанса отвела его в относительно тихое место, где, помимо всего прочего, имелись компьютеры с выходом в Интернет. Все они были заняты. Майрон снова покачал головой. Неужели теперь в ночные клубы ходят, чтобы побродить по Сети? Он повернулся в сторону танцпола. В сумеречном свете женщины выглядели, в общем, привлекательно и молодо, хотя одеты были так, словно изображали взрослых, а на самом деле ими не были. Большинство держали в руках мобильники и выстукивали по ним что-то тощими пальцами. Движения танцующих были такими замедленными и ленивыми, что могло показаться: они вот-вот впадут в коматозное состояние. Эсперанса еле заметно улыбнулась. – Ты что? – встрепенулся Майрон. – Посмотри на ту красотку в красном – вот это зад! – Она указала в правую сторону площадки. Майрон увидел туго обтянутые алой тканью ягодицы и вспомнил слова из песни Алехандро Эсковедро: «Мне больше всего нравится смотреть, как она уходит». Давно Эсперанса не высказывалась таким образом. – Недурно, – отметил он. – Недурно? – Сногсшибательно? Эсперанса кивнула, по-прежнему улыбаясь: – С такой задницей я бы многого добилась. Переводя взгляд с танцующей девицы довольно эротического вида на Эсперансу, Майрон кое-что вспомнил, но тут же прогнал воспоминание. Есть уголки памяти, в которые лучше не забираться, когда занят другими делами. – Да, твой муж был бы в восторге. – Слушай, ведь я всего лишь замуж вышла, а не умерла. Посмотреть-то можно. Майрон заметил, как она оживилась, и у него возникло смутное ощущение, что она вернулась в свою стихию. Когда два года назад у Эсперансы родился сын Гектор, она превратилась в образцовую мамашу. На ее письменном столе внезапно появились классические сентиментальные снимки: Гектор с пасхальным зайцем, Гектор с Санта-Клаусом, Гектор с персонажами из фильмов Диснея, Гектор на детском пони в парке. Лучшие деловые костюмы Эсперансы часто были заляпаны детской отрыжкой, и, вместо того чтобы стереть эти следы, она с удовольствием рассказывала об их происхождении. Она знакомилась с мамашами из тех, что раньше вызывали ее едкие насмешки, и обсуждала с ними конструкцию детских складных стульев с колесиками от Макларена, систему дошкольного образования по Монтессори, работу детского кишечника и то, в каком возрасте их отпрыски начали ползать/ходить/говорить. Весь ее мир, подобно миру множества матерей до нее – да, в этих словах можно усмотреть сексистский оттенок, сжался до маленького комочка детской плоти. – Ладно, где же Лекс может быть? – Наверное, в одном из помещений для особо важных персон. – А нам как туда попасть? – Придется расстегнуть еще одну пуговку, – сказала Эсперанса. – Серьезно, дай мне немного поработать в одиночку. А ты пока загляни в туалет. Спорим на двадцать долларов, что в писсуар тебе не отлить. – Что?! – Ты не спрашивай, просто давай поспорим. Шагай! – Она указала направо. Майрон пожал плечами и направился в туалет. Там было темно и все отделано черным мрамором. Он шагнул к писсуару, и сразу понял, что имела в виду Эсперанса. Писсуары были вделаны в огромную стену из стекла с односторонней видимостью – такие используют в комнатах для допросов в полицейских участках. Иными словами, отсюда оказалось видно все происходящее на танцполе. Томные дамы были от Майрона на расстоянии буквально несколько футов, а иные использовали зеркальную часть стекла, чтобы привести себя в порядок, не отдавая себе отчета (а может, как раз вполне отдавая), что смотрят на мужчину, который пытается помочиться. Майрон вышел из туалета. У двери его ждала с протянутой вверх рукой Эсперанса. Майрон выложил двадцатидолларовую купюру. – Судя по всему, мочевой пузырь ты не опорожнил. – В дамской комнате то же самое? – Зачем тебе знать? – Ладно, что дальше? Эсперанса мотнула подбородком в сторону пробиравшегося к ним мужчины с гладко зачесанными назад волосами. Наверняка, подумал Майрон, заполняя при поступлении на работу анкету, он в графе «Фамилия» проставил что-то вроде «Хлам», а в графе «Имя» – «Евро». Майрон проследил взглядом, не остается ли за этим типом слизь на полу. Евро обнажил в улыбке острые, как у хорька, зубы. – Привет, любовь моя. – Антон! – Эсперанса протянула ему руку для поцелуя, пожалуй, с чуть большей готовностью, чем следовало. Майрону стало страшно, как бы этот хорек не прокусил ей руку до кости. – Ты все так же неотразима. Он говорил с забавным акцентом, то ли венгерским, то ли арабским, словно специально отрепетировал его для какого-нибудь скетча. Антон был небрит, и щетина у него на щеках выглядела довольно некрасиво. Он носил солнцезащитные очки, хотя здесь и так было темно, как в пещере. – Это Антон, – представила его Эсперанса. – Говорит, Лекс на раздаче бутылок. – Ах вот как, – откликнулся Майрон, понятия не имея, что означает эта «раздача бутылок». – Сюда, – кивнул Антон. Они погрузились в море колышущихся тел. Эсперанса прокладывала ему путь. Майрон испытывал нечто сродни удовольствию, когда к нему кто-то поворачивался. А пока они шли сквозь толпу, некоторые женщины остановили-таки и задержали взгляды на Майроне – правда, таких было меньше, чем, год, два, пять лет назад. Он чувствовал себя как стареющий бейсболист, которому нужен именно такой радар, подсказывающий, что брошенный им мяч летит уже не с прежней скоростью. А может, женщины просто мгновенно определяли, что Майрон помолвлен, что красотка Тереза Коллинз уже унесла этот товар с рынка и теперь при виде его можно только облизываться. Да, подумал Майрон, должно быть, так и есть. Антон открыл ключом дверь в другую комнату – да что там в комнату, похоже, в другую эру. Если клуб как таковой был оформлен в стиле модерн – острые углы и закругленные поверхности, – то вип-зал напоминал бордель колониальных времен: бархатные диваны красного дерева, хрустальные люстры, лепнина на потолке, настенные канделябры с зажженными свечами. В зале была такая же, как в туалете, стеклянная стена, сквозь которую открывался вид в зал, где танцевали девицы, – может, кого-нибудь захочется пригласить. Пышнотелые, в стиле моделей мягкого порно, официантки носили либо корсеты тех времен, либо напоминали видом вдовушек-озорниц. Они разносили по столам бутылки с шампанским – отсюда, решил Майрон, и взялась «раздача бутылок». – Ты что, все бутылки разглядываешь? – поинтересовалась Эсперанса. – Ну да, похоже на то. Эсперанса кивнула и улыбнулась официантке в черном корсете. – Гм… Пожалуй, и я бы не прочь поучаствовать в «раздаче бутылок», если ты понимаешь, что я имею в виду. Майрон ненадолго задумался. – Честно говоря, нет. Ведь вы обе женщины, так? А я бутылочных ассоциаций не схватываю. – Боже, до чего же ты все буквально понимаешь! – Ты спросила, разглядываю ли я бутылки. К чему это? – К тому, что тут подают шампанское «Кристалл», – сказала Эсперанса. – Ну и что? – Ты сколько бутылок насчитал? – Не знаю. – Майрон осмотрелся. – Восемь, может, десять. – Здесь они идут по восемь косых за штуку плюс чаевые. Майрон прижал ладонь к груди, словно у него сердце останавливается. Он заметил Лекса Райдера – тот развалился на диване в окружении размалеванных красоток. Майрон протолкался к нему: – Привет, Лекс. Лекс склонил голову и воскликнул с преувеличенной радостью: – Майрон, ты! Он попытался подняться на ноги, ему это не удалось, так что Майрону пришлось протянуть руку. Лекс оперся на нее, с трудом принял вертикальное положение и со смаком, как делают слишком крепко выпившие мужчины, заключил Майрона в объятия: – Господи, до чего же я рад тебя видеть, приятель! Дуэт «Лошадиная сила» возник в Мельбурне – родном городе Лекса и Гэбриела – как домашний оркестрик. Название сложилось из фамилии Лекса (Райдер – наездник, значит, ездит на лошади) и фамилии Гэбриела (Уайр – сила), но с самого начала первую скрипку начал играть Гэбриел. У него был замечательный голос, он был на удивление хорош собой и обладал поистине сверхъестественной харизмой, да еще помимо всего прочего отличался тем ускользающим от любых определений, невыразимым свойством, которое превращает великих исполнителей в исполнителей легендарных. Должно быть, в тени партнера, думал Майрон, Лексу – да кому угодно – жить нелегко. Да, конечно, Лекс знаменит и богат, и, формально, все диски – совместного производства: Уайр – Райдер, – но Майрон вел финансовые дела Лекса и знал, что его доля составляла 25 процентов, против 45 процентов Гэбриела. Знал он и то, что хоть женщины по-прежнему без ума от Лекса, а мужчины все еще набивались ему в друзья, он уже сходил с дистанции и все чаще становился объектом всяких шуток. «Лошадиная сила» по-прежнему популярна, может, даже более популярна, чем когда-либо, несмотря на то что после трагически-скандальной истории пятнадцатилетней давности Гэбриел практически залег на дно. За вычетом нескольких снимков папарацци и множества разнообразных слухов, все это время о Гэбриеле Уайре в прессе ничего не было. Не было ни гастролей, ни интервью, ни появлений на публике. И эта таинственность еще больше возбуждала любопытство. – Думаю, пора возвращаться домой, Лекс. – Не-а, – хрипло (хорошо бы просто потому, что перепил, подумал Майрон) ответил тот. – Мы тут классно проводим время. Правда, народ? Народ ответил нестройным хором согласия. Майрон осмотрелся. Может, кого-нибудь из присутствующих он и видел раньше, но точно знал только одного – База, многолетнего телохранителя и по совместительству личного помощника Лекса. Баз перехватил взгляд Майрона и пожал плечами, словно говоря: «Что тут поделаешь?» Лекс обвил рукой шею Майрона и привлек его к себе: – Присаживайся, старина. Давай выпьем, расслабимся, поболтаем. – Сьюзи беспокоится о тебе. – Да ну? – Лекс приподнял брови. – И отправила за мной своего верного посыльного? – Формально я и твой посыльный, Лекс. – Ну да, ну да, агент. Наемник из наемников. На Лексе были черные брюки и черный кожаный жилет, и выглядел он так, словно только что вышел из магазина модной одежды. Райдер поседел, сделал короткую стрижку. – Присаживайся, Майрон, – повторил он, откидываясь на спинку дивана. – Почему бы нам не прогуляться, Лекс? – Слушай, ты ведь мой посыльный, так? Говорю – садись, значит, садись. Решив не спорить, Майрон нашел удобное место и медленно опустился на подушки. Лекс нажал какую-то кнопку справа от себя, и музыка зазвучала тише. Кто-то протянул Майрону бокал шампанского, немного расплескав по дороге. Большинство затянутых в корсет дам – посмотрим правде в глаза, такие в любую эпоху производят впечатление – незаметно испарились, словно пройдя сквозь стену. Эсперанса отвлекала болтовней женщину, рядом с которой остановилась, едва они вошли в комнату. Мужчины не сводили глаз с двух заигрывавших друг с другом особ, пораженные, словно пещерные люди, впервые увидевшие огонь. Баз курил сигарету, от которой – как бы это сказать? – пахло не вполне обычно. Он было протянул ее Майрону, но тот отрицательно покачал головой и повернулся к Лексу. Райдер выглядел так, словно ему только что вкатили расслабляющее мышцы лекарство. – Сьюзи показывала тебе почту? – спросил Лекс. – Да. – Ну, и что скажешь? – Какой-то чокнутый забавляется. – Ты действительно так думаешь, Майрон? – Лекс сделал большой глоток шампанского. – Да, но независимо от этого на дворе у нас двадцать первый век. – То есть? – То есть ерунда все это. Если тебя такие вещи задевают, можно, в конце концов, сделать тест на ДНК и точно установить отцовство. Лекс неторопливо кивнул и сделал еще один большой глоток. Майрон старался забыть, что он агент, но в бутылке было 750 граммов, приблизительно 25 унций, а значит, одна унция стоила 320 долларов. – Слышал, ты обручился. Это правда? – спросил Лекс. – Угу. – Выпьем за это. – Лучше по глоточку. Так дешевле выйдет. – Да брось ты, Майрон, я богат до неприличия. В общем-то верно. Они выпили. – Так что тебя беспокоит, Лекс? Райдер пропустил вопрос мимо ушей. – Почему же я не знаком с невестой? – Долго рассказывать. – А где она сейчас? – За границей, – неопределенно махнул рукой Майрон. – Дать тебе совет насчет женитьбы? – Например, «не верь дурацким интернетовским сплетням насчет отцовства»? – Тоже неплохо, – усмехнулся Лекс. – А то. – И все же совет другой. Вот он: ничего не скрывайте друг от друга. Ничего. Майрон ждал продолжения, но Лекс молчал. Тогда он спросил: – И все? – Ты рассчитывал на что-то более глубокое? – Ну да, наверное, – пожал плечами Майрон. – Я люблю одну песенку, – сказал Лекс. – В ней есть такие слова: «Твое сердце словно парашют». Знаешь почему? – По-моему, там есть строчка насчет того, что парашюту подобен мозг – он работает только в открытом состоянии. – Ту строку я тоже знаю, но эта лучше: «Твое сердце словно парашют – он раскрывается, только когда летишь вниз». – Лекс улыбнулся. – Хорошо, правда? – Пожалуй. – У всех в этой жизни есть приятели, взять хотя бы тех, кого ты здесь видишь. Я люблю их, мы встречаемся, выпиваем, беседуем о погоде, спорте, девчонках, но если бы мы не виделись целый год – или вообще больше ни разу не встретились, – это бы мало что изменило в моей жизни. И так бывает почти со всеми. Лекс сделал еще глоток. Позади них открылась дверь, и на пороге появилась стайка хихикающих женщин. Лекс покачал головой, и они исчезли. – Но случается, – продолжал он, – вдруг встретишь родственную душу. Вон как Баз. Мы говорим обо всем. Мы знаем друг о друге все, до последней мелочи, до самого дурного поступка. У тебя есть такие друзья? – Эсперанса знает, что у меня нелады с мочевым пузырем. – Что? – Не важно. Ты продолжай, продолжай, я помню, о чем речь. – Итак, подлинные друзья. Ты позволяешь им заглянуть в самые черные свои помыслы. Чернее не бывает. – Лекс выпрямился, подходя к главному. – Но знаешь, что самое удивительное? Знаешь, что бывает, когда ты полностью открыт и позволяешь другому увидеть, что ты совершенно не в себе? Майрон отрицательно покачал головой. – Друг проникается к тебе еще большей любовью. С любым другим ты нацепляешь на себя маску, чтобы скрыть всю грязь и понравиться. Но подлинным друзьям ты всю грязь позволяешь увидеть – и это заставляет их сочувствовать тебе. Сбрасывая маску, мы сближаемся. Но почему же так нельзя поступать всегда? Почему, спрашиваю я тебя, Майрон? – Наверное, ты сам мне это скажешь. – Хотелось бы знать. – Лекс откинулся на спинку дивана, сделал очередной глоток шампанского и в задумчивости склонил голову. – Ясно по крайней мере одно: маска – ложь по самой своей природе. Как правило, притворство нормально сходит. Но если не открыться тому, кого больше всех любишь, если не обнажить свои пороки, – общего языка не найти. По сути дела, ты что-то утаиваешь. И эти тайны становятся подобны язвам, разрушающим организм. Снова открылась дверь. В комнату, спотыкаясь, вошли четыре женщины и двое мужчин. В руках у них было по бокалу неприлично дорогого шампанского, все они улыбались и хихикали. – Ну и что же за тайны у тебя от Сьюзи? – спросил Майрон. – Это улица с двусторонним движением, приятель, – покачал головой Лекс. – Хорошо: что у Сьюзи за тайны от тебя? Лекс не ответил. Он молча смотрел в противоположный угол комнаты. Майрон проследил за его взглядом. И увидел ее. Или по крайней мере ему показалось, что увидел. Заметил в той стороне зала для особо важных персон, где горели свечи и плавали клубы дыма. Майрон не видел ее с той самой зимней ночи шестнадцать лет назад – с округлившимся животом, заплаканную, перепачканную кровью, сочившейся между пальцами. Он давно потерял их из виду; последнее, что слышал, – это что они живут где-то в Южной Америке. Взгляды их встретились на секунду, не больше. И как бы ни трудно было в это поверить, Майрон узнал ее. – Китти? Его голос потонул в музыке, но Китти не колебалась ни мгновения. Глаза ее широко раскрылись – может, от страха? – она круто повернулась и побежала к двери. Майрон попытался вскочить, но с мягкой подушки так просто не поднимешься. Когда он встал наконец на ноги, Китти Болитар – свояченица Майрона, женщина, лишившая его столь многого в жизни – уже была за дверью. 5 Майрон бросился за ней. На выходе из зала перед его мысленным взором промелькнула картинка: ему одиннадцать, брату Брэду – с его дурацкими локонами – шесть, и они играют в своей общей спальне в детский баскетбол. Щит – тонкий картон; мяч, как правило, – круглая губка. Кольцо крепится к верхней части дверцы шкафа при помощи двух оранжевых крючков-присосок, которые надо предварительно облизать, чтобы не отлетали. Братья играли часами, придумывая названия команд и прозвища. Так появились Меткий Сэм, Прыгучий Джим и Быстрый Ленни. Майрон, как старший, вел игру, создавая воображаемую вселенную, где есть игроки – хорошие парни, и игроки – плохие парни, и настоящие драмы на площадке происходят, и счет бывает почти равный, когда раздается финальный гонг. Но вообще-то почти всегда Майрон позволял Брэду выигрывать. А вечером, когда братья забирались в свои койки – Майрон сверху, Брэд под ним, – они в темноте восстанавливали ход игры, подобно телевизионным комментаторам анализировали те или другие ее моменты. И от этих воспоминаний защемило сердце. Эсперанса попыталась перехватить его: – В чем дело? – Китти. – Что? Объяснять не было времени. Майрон толкнул дверь и выскочил из комнаты. Теперь он снова очутился в большом зале с его оглушительной музыкой и снова задал себе вопрос как человек взрослый: кому может понравиться такое общение, когда соседа не услышишь? Но вообще-то сейчас он думал только об одном – как бы догнать Китти. Майрон был высоким – шесть футов четыре дюйма, и, привстав на мысочки, мог видеть через головы других. Что на ней было надето? Бирюзовый топ. Он принялся высматривать отблески бирюзы. Вот. Со спины видна. Проталкивается к выходу. Надо пошевеливаться. «Извините, извините», – повторял Майрон, пытаясь проскользнуть между танцующими, но их было слишком много. Неоновые вспышки и якобы лазерное шоу тоже не очень-то ему помогали. Китти… Что она здесь делает? Много лет назад Китти тоже была восходящей теннисной звездочкой, они тренировались вместе со Сьюзи. Тогда-то и произошло знакомство. Не исключено, конечно, что две давние приятельницы снова поддерживают отношения, но это еще не объясняет, каким образом Китти сегодня вечером оказалась здесь, в этом клубе, да еще без Брэда. Или Брэд тоже здесь? Майрон с удвоенной энергией заработал локтями. Он старался никого особенно не задевать, но, конечно, получалось иначе. На него бросали злобные взгляды, покрикивали: «Эй, ты, полегче!» или: «Ты что, на пожар спешишь?» – но Майрон, не обращая ни на кого внимания, пробивался вперед. В какой-то момент все это начало походить на сон, когда бежишь, но не продвигаешься ни на шаг, или когда ноги неожиданно тяжелеют и словно тонут в глубоком снегу. – Эй! – взвизгнула какая-то девица. – Кретин, ты мне палец отдавил. – Извините, – пробормотал Майрон, по-прежнему пытаясь проложить путь к выходу. На плечо ему опустилась тяжелая ладонь, и его круто развернули на сто восемьдесят градусов. Кто-то сильно толкнул Майрона в спину, едва не сбив с ног. Он все же сохранил равновесие и увидел типов, которые вполне могли бы явиться на просмотр для участия в реалити-шоу «Джерси Шор: десять лет спустя». Тут было все: и всклокоченные волосы, и фальшивый загар, и выщипанные брови, и эпилированная грудь, и нарисованные мускулы. По их лицам гуляла ухмылка, как у любителей помахать кулаками – странная манера строить из себя крутых парней на краю жизни. Их было четверо-пятеро, может, даже шестеро, и они всячески стремились слиться в некую медузообразную массу, густо отдающую дешевым одеколоном. Им явно не терпелось доказать, что они мужчины, защищающие поруганную честь женщины, которой отдавили палец. Майрон тем не менее сохранял дипломатическую выдержку. – Извините, парни, – сказал он. – Поверьте, у меня срочное дело. – Правда? – изумился один красавчик. – А где пожар? Не вижу. Ты видишь, Вини? Вини откликнулся: – Да, где пожар? Я тоже не вижу. А ты, Слэп? – Все ясно, парни, – опережая Слэпа, сказал Майрон. – Пожара нет. Еще раз прошу прощения, мне очень жаль, но я жутко тороплюсь. Однако Слэпу все-таки нужно было высказаться: – Нет, я тоже нигде не вижу пожара. Времени пререкаться не было. Майрон снова устремился вперед – Китти уже нигде не было видно, – но противники сомкнули ряды. Красавчик, по-прежнему не снимая руки с плеча Майрона, надавил сильнее: – Извинись перед Сандрой. – А чем плохо, что я перед тобой извинился? – Надо перед Сандрой, – повторил тот. Майрон повернулся к девушке, которой, судя по ее платью и мерзкому окружению, папочка уделял не слишком много внимания. Он повел плечом, сбрасывая изрядно надоевшую ему ладонь. – Сандра, извини, мне очень жаль. Он сказал так, потому что это было самое правильное. Попытайся закончить дело миром и двигайся своим путем. И все же Майрон знал, что так не получится. Об этом можно было судить по побагровевшим лицам и увлажнившимся глазам привязавшихся к нему парней. У них явно гормоны заиграли. Потому, поворачиваясь к тому, кто первым его толкнул, Майрон не удивился, увидев кулак, готовый врезаться ему в челюсть. Обычно стычки длятся какие-то секунды, и эти секунды заключают в себе растерянность, хаос и панику. Видя кулак, люди реагируют весьма остро. Они либо пытаются поднырнуть под удар, либо отскакивают назад. Это ошибка. Теряя равновесие или упуская из виду противника, неизбежно оказываешься в еще большей опасности. Именно поэтому опытные бойцы часто наносят удар первыми – не обязательно для того, чтобы войти в контакт, просто им нужно заставить противника раскрыться. Майрон лишь слегка отклонился, избегая удара, – всего на несколько дюймов. А правая его рука уже была вскинута. Не обязательно отбивать кулак противника каким-нибудь приемом карате – достаточно легкого прикосновения. Так Майрон и поступил. Цель его была проста: сбить с ног этого парня, создав как можно меньше шума и по возможности безболезненным образом. Он отбил направленный на него кулак противника и той же рукой, сложив указательный и большой пальцы, ткнул того в горло. Удар пришелся точно в цель. Отморозок издал булькающий звук и, инстинктивно вскинув руки к горлу, полностью открылся. В обычном бою Майрон воспользовался бы этим и окончательно вырубил противника. Но сейчас ему не это требовалось. Он хотел как можно быстрее уйти отсюда. Так что, не задумываясь о следующем ударе, Майрон обогнул обидчика и попытался скрыться с места событий. Увы, все пути отхода были уже перекрыты. Клиентура переполненного клуба, привлеченная запахом крови и низменным желанием увидеть, как человека бьют или калечат, образовала вокруг него кольцо. Майрон почувствовал на плече еще чью-то руку и стряхнул ее. Кто-то нырнул ему в ноги, старясь схватить за щиколотки. Он согнул колени и уперся одной рукой в пол, старясь удержать равновесие, другой рукой, сплетя пальцы, двинул нападавшего в нос. Тот выпустил его ноги. Музыка умолкла. Кто-то вскрикнул. Толпа заколыхалась. Все это было очень скверно. Растерянность, хаос, паника. В переполненном клубе в таких случаях образуется гремучая смесь. Кого-то рядом толкнут, его охватит паника. Он начнет размахивать кулаками. Получит сдачу. Зрители, которые только что наслаждались зрелищем, чувствуя себя в безопасности, ощущают, что и над ними сгущаются тучи. Они начинают пробиваться к выходу, толкают друг друга. Столпотворение. Кто-то ударил Майрона в затылок. Он круто повернулся. Следующий удар был направлен в грудь. Майрон инстинктивно выбросил вперед руку и зажал чье-то запястье. Можно учиться технике бокса у лучших тренеров, но ничто не заменит отличного глазомера. Как говаривали в его баскетбольные времена, «росту не научишь». Точно так же, сколько бы родители ни старались, им не научить детей координировать движения, быть ловкими и следовать соревновательному инстинкту. Майрону Болитару, замечательному атлету, удалось избежать удара, перехватив кисть нападавшего. Он рывком притянул его к себе и, изловчившись, ударил локтем в лицо. Тот рухнул на пол. Крики сделались громче. Паника начинала приобретать массовый характер. Майрон обернулся и, как ему показалось, в потоке людей увидел у дверей Китти. Он рванулся в ту сторону, но она исчезла за плечами качков, среди которых находились и те двое, что встали на пути Майрона, когда он пытался войти в клуб. Теперь качков было много, и все они направлялись к нему. Этого еще не хватало! – Спокойно, ребята, спокойно. – Майрон поднял руки, демонстрируя миролюбие, и не опустил их, когда они приблизились. – Это не я все затеял. Один из качков попытался применить к нему двойной нельсон – жалкая любительская попытка. Майрон легко уклонился и повторил: – Все, все, довольно. Это… Теперь уже трое качков принялись за него всерьез. Майрон с грохотом повалился на пол. Один из них оседлал его, другой ударил по ногам. Тот, кто оказался сверху, попробовал вцепиться своей липкой ладонью Майрону в горло. Защищаясь, Майрон резко опустил подбородок. Тот, однако, не отступил, наклоняясь все ниже и ниже, так что Майрон уловил его гнилое, отдающее хот-догами, дыхание. Очередной удар. Лицо качка оказалось совсем рядом. Майрон резко перевернулся, задев при этом локтем физиономию качка. Тот выругался и отпрянул. Пытаясь подняться, Майрон почувствовал, что в грудь ему снизу воткнулось что-то твердое, явно металлическое. У него осталась десятая доля секунды, может, две десятых, чтобы подумать, что бы это могло быть. А потом у Майрона взорвалось сердце. По крайней мере ощущение было именно таково. Внутри словно что-то загрохотало, как если бы к нервным окончаниям прижали провод под током. Его ноги стали ватными, руки упали, бессильные оказать хоть какое-то сопротивление. Электрошокер. Майрон рухнул, как рыба на палубу. Он поднял взгляд и увидел ухмыляющуюся физиономию Мускула Кайла. Кайл убрал палец со спускового крючка. Боль прошла, но только на мгновение. Окруженный приятелями-качками – так чтобы никому в клубе не было видно, что именно происходит, – Кайл снова ткнул шокером в ребра Майрону и вкатил очередную дозу электричества. Крик Майрона заглушила прижатая к его рту ладонь. – Два миллиона вольт, – прошептал Кайл. Майрону приходилось слышать про ружья-электрошокеры и тазеры. Надо всего на несколько секунд, не больше, продержать курок в спущенном состоянии, чтобы обездвижить человека, не причинив ему при этом сильной боли. Но Кайлу, с лица которого не сходила улыбка маньяка, этого было мало. Он давил и давил на крючок. Боль нарастала, становилась невыносимой. Майрон извивался всем телом. Кайл продолжал удерживать палец на крючке. Его даже один из качков попытался остановить: «Эй, Кайл, может, хватит?» – но мистер Мускул давил и давил, пока у Майрона не закатились глаза и вокруг него не сомкнулась тьма. 6 Прошло, наверное, несколько секунд, прежде чем Майрон почувствовал, что кто-то его поднимает и перекидывает, как делают пожарные, через плечо. Глаза у него оставались закрытыми, все тело обмякло. Сознание помутилось, хотя он и отдавал себе отчет, где находится и что с ним произошло. Он чувствовал себя измученным и обессиленным. Нес его крупный и крепкий мужчина. Майрон услышал, как в клубе снова загрохотала музыка и кто-то, перекрикивая ее, возгласил: «Ладно, ребята, цирковое представление закончено, продолжаем танцы!» Майрон оставался неподвижен и не сопротивлялся – использовал время, чтобы сгруппироваться, прийти в себя, придумать что-нибудь. Дверь открылась и снова закрылась, заглушая музыку. Не открывая глаз, Майрон почувствовал, что в помещении стало светлее. Здоровяк, который нес его, сказал: – Наверное, надо просто вышвырнуть его на улицу, как думаешь, Кайл? Полагаю, свое он получил. Голос того человека, который призывал Кайла закончить пытку электричеством. Но в нем звучал оттенок страха. Майрону это не понравилось. – Положи его, Брайан, – сказал Кайл. Брайан повиновался, демонстрируя при этом удивительную заботливость. Лежа на холодном полу со все еще закрытыми глазами, Майрон быстро просчитал возможности и решил, как действовать дальше: не открывай глаз, делай вид, будто полностью вырубился. Затем он медленно нащупал в кармане мобильник, который все именовали «Черникой». В девяностые годы, когда сотовые телефоны еще только входили в оборот, Майрон и Уин выработали технически несложный, но при необходимости очень надежный способ общения: когда один из них (чаще Майрон) окажется в беде, ему надо лишь нажать на своем мобильнике кнопку с решеткой, и тогда другой (чаще Уин) переведет свой телефон в режим молчания, услышит все, что надо, и бросится на выручку или хоть чем-то поможет другу. В то время, пятнадцать лет назад, эта штука срабатывала, да и сегодня срабатывает. Для этого, конечно, пришлось поработать. Современные технологии позволяли Майрону и Уину общаться гораздо более эффективно. Один из технических экспертов Уина усовершенствовал их мобильники таким образом, что теперь в распоряжении друзей имелось двустороннее спутниковое радио, которое работало там, где мобильная связь отсутствовала. Были у них аудио- и видеозаписывающие устройства и еще навигатор, что позволяло одному определять местонахождение другого в любой момент с точностью до четырех футов – и все это простым нажатием кнопки. Итак, добраться до мобильника в кармане. Не отрывая глаз, Майрон преувеличенно громко застонал, высвобождая руку, чтобы подобраться к карману… – Что ищешь, уж не это ли? Мускул Кайл. Майрон заморгал и открыл глаза. Пол в комнате был из темно-бордовой огнеупорной пластмассы. Стены тоже бордового цвета. Стол, на котором стояло нечто похожее на коробку с бумажными салфетками. Вот и вся мебель. Майрон повернулся к Кайлу. Тот ухмылялся. В руках у него был мобильник Майрона. – Спасибо, я действительно его искал, – проговорил Майрон. – Можешь бросить его мне. – Да нет, пожалуй, не стоит. В комнате было еще три качка, все с бритыми головами. Их мышцы выдавали знакомство со стероидами и спортивным залом. Майрон остановился взглядом на том, кто выглядел немного испуганным, и решил, что именно он и был, так сказать, его носильщиком. – Выйду-ка, пожалуй, на улицу, посмотрю, все ли в порядке, – сказал Испуганный. – Хорошая мысль, Брайан, – согласился Кайл. – Нет, серьезно, его приятель, ну, тот борец, которого все знают, он в курсе, что мы здесь. – Об этом можешь не беспокоиться, – сказал Кайл. – А я бы на твоем месте как раз побеспокоился, – возразил Майрон. – То есть? – Ты, видно, Кайл, телевизор не смотришь? – Майрон попытался сесть. – Есть там одно шоу, где показывают, как при помощи триангуляции поймать сигнал и найти того, кто тебе нужен. В точности наша ситуация. Не знаю, сколько времени это займет, но… Подняв мобильник, Кайл с чрезвычайно самодовольным видом нажал на какую-то кнопку и вытащил батарейку. – Ты, кажется, что-то сказал? Майрон промолчал. Испуганный здоровяк вышел. – А теперь, – сказал Кайл, бросая Майрону его бумажник, – давайте поможем мистеру Болитару найти отсюда выход. И попросим его больше не возвращаться. – Даже если я пообещаю не надевать рубашку? – Двое моих людей выведут тебя через черный ход. Странное развитие событий – Майрону позволяли уйти. Он решил подыграть, посмотреть, неужели все действительно кончится так просто. В это ему, мягко говоря, не особенно верилось. Двое качков помогли Майрону встать на ноги. – А мой мобильник? – Получишь, когда покинешь территорию, – сказал Кайл. Один качок подхватил Майрона под правую руку, другой – под левую. Его вывели в коридор. Кайл вышел следом, прикрыв за собой дверь. – Ладно, довольно. Заводите его назад, – сказал он, когда все оказались в коридоре. Майрон помрачнел. Кайл отпер все ту же дверь. Двое качков потащили Майрона назад, на сей раз крепко вцепившись ему в руки. А когда он начал сопротивляться, Кайл указал на электрошокер: – Хочешь еще пару миллионов? Майрон не хотел. Он шагнул через порог бордовой комнаты. – Ну и к чему все это? – Да так, поразвлечься, – объяснил Кайл. – А теперь ступай в тот угол. – Повиновался Майрон не сразу, и Кайл снова помахал перед ним электрошокером. Майрон сделал шаг назад, не поворачиваясь к Кайлу спиной. У двери стоял столик. Кайл и двое качков подошли к нему и, потянувшись к чему-то похожему на коробку с бумажными салфетками, вытащили из нее хирургические перчатки. Майрон смотрел, как они их натягивают. – Позвольте небольшое заявление для протокола, – сказал он. – При виде резиновых перчаток мне всегда становится не по себе. – Я должен буду нагибаться? – Защитный механизм, – заметил Кайл, с несколько излишним усердием натягивая перчатки. – Что? – Ты используешь иронию как защитный механизм. Чем тебе страшнее, тем ты больше балабонишь. Качок-психиатр, подумал Майрон. Не исключено, что именно так этот тип себя воспринимал. – Ну а теперь позволь объяснить ситуацию в максимально доступной форме, чтобы даже ты понял, – нараспев произнес Кайл. – Мы называем это помещение комнатой для битья. Отсюда и темный цвет стен. Чтобы кровь было незаметно. Впрочем, ты сам скоро все увидишь. Кайл замолчал и улыбнулся. Майрон не пошевелился. – Мы сняли на камеру наблюдения, как ты выходишь отсюда по собственной воле. А сейчас камера, как ты, должно быть, уже догадался, выключена. Так что это для официального протокола – ты вышел отсюда, не подвергаясь насилию и в более или менее нормальном состоянии. У нас также имеются свидетели, готовые подтвердить, что ты на них напал. Поэтому реакция была адекватной – ведь именно ты затеял потасовку. Завсегдатаи клуба и его сотрудники подпишут все, что мы внесем в протокол. А твои претензии никто не подтвердит. Вопросы? – Всего один, – откликнулся Майрон. – Ты действительно употребил слово «потасовка»? С лица Кайла не сходила ухмылка. – Защитный механизм, – повторил он. Трое заняли позиции – кулаки сжаты, мускулы напряжены. Майрон отступил чуть глубже в угол. – Так что ты собираешься делать, Кайл? – осведомился он. – Все очень просто. Мы собираемся сделать тебе больно. Насколько больно – зависит от степени твоего сопротивления. В лучшем случае тебя доставят в больницу. Какое-то время будешь мочиться кровью. Может, еще сломаем пару ребер. Но жить останешься и даже скорее всего поправишься. Если будешь сопротивляться, то вот электрошокер, он тебя успокоит. Будет очень больно. И бить будем дольше и больнее. Я ясно выражаюсь? Качки подступили еще ближе. Согнули руки в локтях. Один стукнул Майрона по шее. Мускул Кайл скинул куртку. – Запачкаться не хочу, – пояснил он. – Пятна крови и все такое прочее. Майрон ткнул пальцем вниз: – А штаны как же? – Не твоя забота. – Отчего же, моя, – возразил Майрон. Качки сделали новый шаг вперед, и Майрон с улыбкой скрестил руки на груди. Это движение заставило их остановиться. – Я рассказывал вам про мой новый мобильник? – спросил Майрон. – И про навигатор? Двустороннее спутниковое радио? Достаточно нажать одну кнопку, и все приходит в действие. – Твоя «Черника» не работает, – сказал Кайл. Майрон покачал головой и издал жужжащий звук – так бывает, когда в телевизионной игре дают неправильный ответ. В мембране мобильника послышался голос Уина: – Да нет, Кайл, боюсь, ты ошибаешься. Трое качков замерли на месте. – Теперь позволь мне объяснить ситуацию в максимально доступной форме, так, чтобы даже ты понял, – сказал Майрон, изо всех сил старясь подражать певучему говору Кайла. – Там есть кнопка, при помощи которой запускаются все эти новомодные штучки. А ты решил, что это кнопка выключения. Словом, все, что здесь было сказано, записано на пленку. Ну и навигатор работает. Ты сейчас где, Уин? – Проезжаю мимо клуба. Да, я включил трехканальную связь. Так что Эсперанса тоже на линии. Эсперанса? Включился режим «без звука». Зазвучала музыка, грохочущая в клубе. – Я была у черного хода, когда они выволакивали Майрона, – сказала Эсперанса. – Да, и представьте себе, я тут встретила старого приятеля, офицера полиции по имени Ролан Димон. Ролли, поздоровайся с моим другом Кайлом. – Предпочел бы увидеть гнусную рожу Болитара непопорченной. Даю тебе тридцать секунд, говнюк, – сказал Ролли. Хватило и двадцати. Когда Майрон и Уин вернулись в «Дакоту», было уже два ночи. Они расположились в комнате, которую богачи называют «кабинетом», с мебелью в стиле какого-то из Людовиков, мраморными бюстами, огромным старинным глобусом и книжными полками, забитыми старинными фолиантами в кожаных переплетах. Майрон сел в кресло красного дерева с золотыми кнопками на ручках. К тому времени как шум в клубе утих, Китти – если это вообще была она – исчезла. Лекс и Баз тоже испарились. Уин потянул за корешок одного из фолиантов, который оказался дверцей бара, вытянул оттуда банку с шоколадным напитком «Йо-Хо» и бросил Майрону. Майрон перехватил ее на лету, прочитал инструкцию – «Перед употреблением встряхнуть» – и сделал как рекомендовано. Себе Уин налил из графина изрядную порцию коньяка с весьма интересным названием «Последняя капля». – Я мог и обознаться, – сказал Майрон. Уин молча поднял бокал и посмотрел его на свет. – Как-никак прошло шестнадцать лет. Тогда у нее волосы были другого цвета. К тому же в зале было темно, да и лицом она ко мне повернулась всего на секунду. В общем, с учетом всего этого, наверное, я ошибся. – Наверное, это была не она, – повторил Уин. – Личное местоимение. Уин есть Уин. – И эта она – Китти. – С чего ты взял? – Я тебя знаю. – В таких случаях ты не ошибаешься. В других – да. Но только не в таких. Уин отхлебнул коньяка. Майрон пролил немного своего напитка. Холодный шоколадный сладкий нектар. Еще каких-то три года назад Майрон чуть ли не отказался от своего любимого напитка в пользу чашечки кофе, успокаивающей желудок. Вернувшись домой после трехлетнего пребывания в Европе со всеми ее стрессами, Майрон вернулся и к привычному напитку – скорее ради душевного спокойствия, нежели из-за вкуса. А теперь «Йо-Хо» снова ему нравился. – С одной стороны, – продолжал Майрон, – это не имеет значения. Китти давно ушла из моей жизни. Уин согласно кивнул: – А с другой? Брэд. Вот это и есть другая сторона, первая сторона, обе стороны, все стороны – возможность, по прошествии всех этих лет, увидеться, а то и помириться с братом. Майрон поерзал в кресле и уселся поудобнее. Уин молча смотрел на него. В конце концов Майрон проговорил: – Это не может быть простым совпадением. Китти в одном ночном клубе – и даже в одном зале – с Лексом. – Да, маловероятно, – согласился Уин. – Итак, каков наш следующий шаг? – Постараемся найти Лекса. И Китти. Майрон смотрел на шоколадный напиток, пытаясь – не в первый уже раз – сообразить, к чему, черт возьми, здесь эта надпись – «молочная сыворотка». Голова отказывалась работать. Мысль металась туда-сюда, описывая круги, находя несоответствия в надписях на банке, и все – в надежде избежать неизбежного. Майрон вспомнил, как он впервые попробовал этот напиток. Это было в городке Ливингстоне, штат Нью-Джерси, в доме, который теперь принадлежал ему. Брэд всегда требовал, чтобы и ему дали попробовать, потому что всегда хотел следовать примеру старшего брата. Он вспомнил, как тренировался во дворе, предоставляя Брэду честь работать на отскоках и отпасовывать мяч ему, Майрону, чтобы он мог направить его в кольцо. Майрон часами кидал мячи в корзину, делая рывки, получая пасы от Брэда, снова бросая в одиночку. И хоть ему было не жаль ни единой минуты потраченного времени, приходилось думать о приоритетах – о том, с чем сталкиваются большинство спортсменов высокого класса. То, чем мы и так восхищаемся и называем «беззаветной преданностью делу», на самом деле является самопоглощенностью. И чем же тут восхищаться? Пропищал будильник – противный скрипучий сигнал, исходящий от «Черники», который бог знает почему называют «антилопой». Майрон посмотрел на мобильник и отключил раздражающий звук. – Ладно, устраивайся, – сказал Уин, поднимаясь с места. – А мне еще надо кое-куда сходить. – В половине третьего ночи? Как ее зовут, не поделишься? – Может быть, потом, – улыбнулся Уин. Половина третьего ночи на Восточном побережье США – половина восьмого утра в Анголе – это, в общем, единственный момент времени, когда Майрон мог застать свою невесту Терезу Коллинз одну, пусть даже для этого приходилось использовать технику – находившийся в пределах досягаемости компьютер. Майрон набрал номер по скайпу и принялся ждать. Почти сразу на экране появилась Тереза. Майрон почувствовал легкое головокружение и легкость в груди. – О Господи, какая же ты красавица, – выговорил он. – Хорошее начало. – А это мое обычное начало. – И оно мне не надоедает. Тереза действительно выглядела сногсшибательно – светлая блуза, руки сложены так, чтобы было видно обручальное кольцо, светлые волосы собраны в конский хвост. Майрон заметил: – А я сегодня виделся с клиентом. – С кем именно? – С Лексом Райдером. – А-а, это меньшая часть «Лошадиной силы»? – Он самый. Мне он нравится. Славный малый. Между прочим, Лекс открыл мне тайну удачного брака: все говорить друг другу начистоту. – Я люблю тебя, – произнесла Тереза. – И я тебя люблю. – Не хочу тебя перебивать, но, понимаешь, мне просто хорошо, оттого что я могу это сказать. Раньше у меня никогда такого не было. Я слишком стара для таких чувств. – Нам всегда восемнадцать, когда мы ждем начала жизни, – возразил Майрон. – Банально. – Можно подумать, ты не любишь банальностей! – Люблю, это правда. Итак, Лекс Райдер сказал, что нельзя что-то утаивать друг от друга. А разве мы так делаем? – Не знаю. У него есть теория по поводу недостатков. Мол, мы должны раскрывать друг другу все худшее – раскрывать, потому что таким образом мы непонятно как, но становимся человечнее и потому сближаемся еще больше. Майрон поделился с Терезой и другими подробностями разговора с Лексом. – Что ж, разумно, – сказала она в итоге. – А я про твои недостатки знаю? – спросил он. – Майрон, помнишь нашу первую ночь в Париже, в гостинице? Молчание. Он помнил. – В таком случае, – мягко проговорила Тереза, – ты знаешь мои недостатки. – Пожалуй. – Он изменил положение, стараясь сесть так, чтобы смотреть ей прямо в глаза. – Но я не уверен, что ты знаешь мои. – Твои? Недостатки? – прикинулась изумленной Тереза. – Какие такие недостатки? – Начать с того, что у меня проблемы с мочеиспусканием. – Думаешь, мне это не известно? Он засмеялся, чуть принужденно. – Майрон? – Да? – Я люблю тебя. Жду не дождусь, когда мы поженимся. Ты хороший человек, может, лучший из тех, что мне встречались. И никакая правда этого не изменит. Ты что-то от меня скрываешь? И от этого возникают язвы, или как там Лекс выразился? А может, и не возникают. Искренность тоже может быть чрезмерной. Так что не терзай себя. Я тебя все равно люблю. – Ты и сама не знаешь, какая ты потрясающая женщина. – Майрон откинулся на спинку стула. – Оставим это. Лучше скажи мне еще раз, какая я красивая. Мне это всегда не терпится услышать. 7 «Даунинг, три» закрывался на ночь. Уин смотрел, как расходятся, подслеповато щурясь в предрассветной дымке Манхэттена, завсегдатаи клуба. Он выжидал. Несколько минут спустя Уин заметил здоровяка, который пустил в ход против Майрона электрошокер. Этот тип – его звали Кайл – кого-то вытаскивал словно тюк грязного белья. Уин сохранял хладнокровие. Он вспоминал, как не столь уж давно Майрон на несколько недель исчез – может, его пытали, а он был не в состоянии помочь лучшему другу и даже потом отомстить за него. Уин вспомнил владевшее им тогда угнетающее чувство беспомощности. Ничего подобного он не испытывал со времен своей юности, проведенной в богатом пригороде Филадельфии, когда кто-то возненавидевший Уина за один только внешний вид унизил и избил его. Уин тогда поклялся себе, что подобное не повторится. И слово сдержал. Теперь, уже взрослым человеком, он испытывал что-то в этом роде. Если тебя заденут, отвечай. Серьезно. Со смыслом. Майрон не всегда был согласен в этом с Уином. Ничего страшного. Они друзья, лучшие друзья. Они кому угодно шею свернут, пусть порой и спорят. – Привет, Кайл! – окликнул Уин. Мистер Мускул поднял голову и набычился. – Есть минутка пообщаться? – спросил Уин. – Шутишь? – Вообще-то я большой шутник, настоящий комик, но нет, Кайл, сейчас я не шучу. Хотелось бы поболтать с тобой наедине. – На сей раз никаких мобильников? – У Кайла буквально слюнки потекли. – Нет. И электрошокеров тоже. Кайл оглянулся, убеждаясь, что вокруг никого. – И этот коп ушел? – Давно. – Значит, ты и я? – Ты и я, – подтвердил Уин. – Честно говоря, при одной только мысли об этом у меня соски твердеют. Кайл приблизился к нему. – Знаешь, красавчик, твои знакомства меня не волнуют, – сказал он. – Сейчас я из тебя душу выну. Уин улыбнулся и кивнул Кайлу – мол, показывай дорогу. – Жду не дождусь. * * * Когда-то сон был для Майрона забвением. Но эти времена прошли. Теперь он мог часами лежать в кровати, уставившись в потолок и боясь закрыть глаза. Потому что во сне он возвращался в то место, которое следовало забыть. Он знал, как справиться с этим – показаться мозгоправу или кому-нибудь в этом роде, – но знал и то, что скорее всего ни к кому не пойдет. Банально, но чем-то вроде лекарства для него стала Тереза. Когда он спал с ней, ночные кошмары отступали. Первое, о чем он подумал, когда будильник задребезжал и вернул его в настоящее, – было то же самое, что при попытке закрыть глаза. Вернее, не что, а кто – Брэд. Странно. Дни, иногда недели, может, даже месяцы проходили без мыслей о брате. Их отчуждение походило на несчастье. Когда мы утрачиваем что-то, часто говорят, что время исцеляет любые раны. Чушь это. На самом деле ты угнетен, ты оплакиваешь что-то или кого-то, ты рыдаешь так, что кажется, конца этому не будет, а потом наступает момент, когда верх берет инстинкт самосохранения. Всему приходит конец. Ты просто не позволяешь, не можешь позволить себе «туда вернуться», поскольку боль была слишком сильна. Ты определяешь себе границу. Ты протестуешь. Но подлинное исцеление так и не наступает. Неожиданное появление Китти смяло протестные настроения и выбило Майрона из колеи. И что же дальше? Очень просто: надо поговорить с теми – а их всего двое, – кто может хоть что-то ему сказать о Китти и Брэде. Майрон достал мобильник и набрал номер дома в Ливингстоне, Нью-Джерси. Туда сейчас из Бока-Ратона на неделю приехали родители. – Да? – Трубку взяла мама. – Привет, мам, – сказал Майрон, – ты как? – Отлично, сынок. А ты? Пожалуй, ее голос был даже слишком нежен, словно недостаточно оптимистичный мог разбить ей сердце. – Я тоже. – Майрон подумал, не спросить ли сразу про Брэда, но нет, к этому следовало подойти постепенно, с тактом. – Я подумал, может, вы с папой поужинаете со мной сегодня? – Только не у Неро, – заявила она. – К Неро мне не хочется. – Ну и ладно. – Что-то мне сейчас ничего итальянского не хочется. А Неро итальянец. – Договорились. К Неро не пойдем. – У тебя когда-нибудь так бывало? – Как так? – Когда тебе чего-нибудь не хочется? Я имею в виду их кухню. Вот, например, как мне сейчас. Мне просто не хочется ничего итальянского. – Ладно, понял. А чего бы тебе хотелось? – Может, китайского? Китайская кухня во Флориде мне не нравится. Слишком жирно. – Ясно. Как насчет «Баумгарта»? – Да, мне нравится как там жарят цыплят. Но что это за название для китайского ресторана – «Баумгарт»?.. Похоже на еврейскую кондитерскую. – Раньше так и было, – заметил Майрон. – Правда? Майрон уже раз десять как минимум объяснял матери, откуда взялось название. – Ладно, мам, мне пора. Заеду за вами в шесть. Скажи папе. – Непременно. Поосторожнее, сынок. Та же нежность в голосе. Он повторил ей те же слова. Повесив трубку, Майрон решил сам предупредить отца о вечерних планах. Ничего хорошего в этом нет – получается, он вроде как предает мать, – но у нее с памятью… ладно, на сегодня с протестами можно покончить, не так ли? Майрон наскоро принял душ и оделся. После возвращения из Анголы он, уступая требованиям Эсперансы, взял за правило совершать утреннюю прогулку. Он вошел в Центральный парк с Семьдесят второй улицы и двинулся на юг. Эсперанса обожала прогулки, но Майрон так и не научился находить в них удовольствие. Характер не позволял ему проветривать мозги, или успокаивать нервы, или искать утешения, или что еще там ожидается от того, что переставляешь ноги. Но Эсперанса убедила: для его головы это полезно, – и заставила пообещать, что в течение трех недель он будет выходить на прогулку. Увы, она ошиблась, хотя, возможно, он действовал не по правилам. На протяжении большей части прогулки Майрон не вынимал из ушей наушники, разговаривая с клиентами и размахивая руками, как… ну, скажем, как большинство завсегдатаев парка. Тем не менее чувствовал он себя лучше, постепенно становился самим собой. Наконец Майрон набрал номер Сьюзи Ти. Она откликнулась на первом же гудке. – Ну что, нашли? – спросила Сьюзи. – Нашли. А потом потеряли. Тебе приходилось слышать о ночном клубе «Даунинг, три»? – Конечно. Конечно. – Ну так вот, Лекс был там вчера вечером. – Майрон рассказал, как нашел его в вип-зале. – Он заговорил об «инфекционном» воздействии секретов и отказа от откровенности. – Ты ему сказал, что это вранье? – Да. – А он? – Понимаешь, нас вроде как прервали. – Майрон прошел мимо стайки ребятишек, играющих у фонтана на площадке. Может, в этот солнечный день и были дети счастливее этих, но Майрон так не думал. – Мне надо тебя кое о чем спросить. – Я уже ответила. Это его ребенок. – Да я не о том. Готов поклясться, что вчера вечером я видел в клубе Китти. Молчание. Майрон остановился. – Сьюзи? – Да-да, я слушаю. – Когда ты в последний раз видела Китти? – спросил Майрон. – А когда она сбежала с твоим братом? – Шестнадцать лет назад. – В таком случае вот мой ответ: шестнадцать лет назад. – Выходит, мне просто показалось, что это она? – Я этого не говорила. Более того, держу пари, что это была именно она. – Может, объяснишь? – У тебя компьютер далеко? – Далеко. Я иду в контору. Должен быть там через пять минут. – Забудь. Можешь схватить такси и подъехать ко мне в академию? Мне все равно надо тебе кое-что показать. – Когда? – Сейчас у меня начинается урок. Что, если через час? – Идет. – Майрон? – Да? – А как выглядел Лекс? – Отлично. – Знаешь, у меня дурное предчувствие. Мне кажется, я вот-вот во что-то вляпаюсь. – Не вляпаешься. – Да уже началось. – Не на этот раз. Твой агент тебе не позволит. – Не позволит, – повторила она, и Майрон так и увидел, как она качает головой. – Если бы это сказал кто-нибудь другой, я решила бы, что более жалкой отговорки и не придумаешь. Но если это говоришь ты… впрочем, нет, извини, все равно это отговорка. – Увидимся через час. Майрон зашагал быстрее, направляясь в «Лок-Хорн-билдинг» – да, полное имя Уина было Уиндзор Хорн Локвуд, – и поднялся на лифте на двенадцатый этаж. Дверь лифта выходила прямо в приемную «Эм-Би пред», и порой, когда в лифте ехали дети и нажимали не на ту кнопку и дверь открывалась на двенадцатом, они так и вскрикивали при виде того, что им открывалось. Верзила Синди. Чрезвычайный и полномочный секретарь «Эм-Би пред». – Доброе утро, мистер Болитар! – провизжала она высоким голосом пятнадцатилетней девочки, увидевшей своего кумира с обложки журнала «Тин бит». Рост Верзилы Синди был шесть футов пять дюймов. Она недавно прошла четырехдневный курс «промывания» соком, в результате чего стрелка весов застыла на делении 310 фунтов. Руки ее напоминали диванные подушки, голова – чурбан. – Привет, Верзила Синди. Она требовала, чтобы Майрон называл ее именно так, а не просто «Синди» или, если уж на то пошло, «Верзила». Сама же, хотя знакомы они были уже много лет, предпочитала обращаться официально: мистер Болитар. Ему показалось, что сегодня Верзила Синди чувствует себя лучше. Диета портила ее обычно радужное настроение. Синди чаще рычала, чем разговаривала по-человечески. Ее дешевый макияж был выдержан в брутальных черно-белых тонах, представляя собой нечто среднее между стилем готов, популярным в девяностые, и стилем группы «Кисс», распространенным в семидесятые. Сегодня, как, впрочем, и обычно, макияж выглядел так, словно Синди наложила толстенный слой краски и подставила лицо под раскаленную лампу. Верзила Синди вскочила, и хотя Майрона давно уже не поражали ее наряды – как правило, топики и батники из синтетики, – нынешний прикид поверг его в шок. Платье, вроде как шифоновое, было сшито из узких лент, струившихся по телу. Тонкие, полупрозрачные, розовато-алые ленты начинались от груди, хитроумно извиваясь, тянулись вниз, к бедрам, и обрывались чуть выше колен. Сшиты они были неплотно и болтались примерно как лохмотья у Брюса Баннера после превращения в Халка. Имеется в виду супергерой серии комиксов – физик, превратившийся при взрыве созданной им бомбы в жуткого монстра Халка. Она улыбнулась Майрону и круто развернулась на одной ноге, пошатнув при этом земную ось. На спине у Синди, выше копчика, обнажился вырез в форме ромба. – Нравится? – осведомилась она. – Пожалуй. Верзила Синди повернулась к Майрону лицом, положила ладони на бедра, прикрытые гофрой, и надула губы: – Только «пожалуй»? – Потрясающе. – Мой собственный эскиз. – Ты у нас очень талантливая. – Как думаете, Тереза оценит? Майрон открыл было рот, но промолчал. Ничего себе. – Сюрприз! – возопила Синди. – Я сама придумала это платье для подружки невесты. Подарок вам обоим. – Мы еще даже не назначили день свадьбы. – Подлинная красота выдерживает испытание временем, мистер Болитар. Право, мне очень приятно, что вам понравилось. Сначала я думала о цвете морской волны, но потом решила, что оттенок фуксии теплее. А я люблю теплые тона. По-моему, Тереза тоже, я ведь не ошибаюсь? – Все верно, – кивнул Майрон. – Она обожает фуксию. Верзила Синди озарила его улыбкой: крохотные зубы в огромном рту, – увидев такое, дети обычно кричат от страха. Майрон улыбнулся в ответ. Видит Бог, он любил эту большую безумную женщину. – Эсперанса здесь? – Он указал на дверь слева. – Да, мистер Болитар. Сказать ей, что вы пришли? – Сам скажу, спасибо. – В таком случае не будете ли так любезны предупредить, что я подготовлюсь к примерке через пять минут? – Непременно. Майрон тихо постучал в дверь и вошел. Эсперанса сидела за столом. На ней было платье цвета фуксии. В отличие от Верзилы Синди стратегически важные лохмотья делали ее похожей скорее на Рэкел Уэлч из фильма «Миллион лет до нашей эры». Майрон подавил смешок. – Одно слово, – бросила Эсперанса, – и ты труп. – Moi? Я? (фр.) – удивился Майрон. – Впрочем, мне кажется, тебе больше подошел бы цвет морской волны. Ты не из тех, кто любит теплые тона. – На двенадцать у нас назначена встреча, – сказала Эсперанса. – К тому времени я вернусь, и, надеюсь, ты переоденешься. Лекс больше кредиткой не пользовался? – Никаких сведений нет. Она даже не подняла головы, демонстрируя, что полностью погружена в изучение какого-то лежащего на столе документа. – Ясно, – сказал Майрон, стараясь, чтобы это прозвучало как можно более непринужденно. – И когда же ты вчера ночью вернулась домой? – Не беспокойся, папочка, комендантский час не нарушила. – Я не о том. – Именно о том. Майрон окинул взглядом несколько стоявших у нее на столе семейных фотографий – довольно-таки банальных, но, в общем, естественных. – Не хочешь поговорить об этом? – Нет, доктор Фил, не хочу. – Ладно. – И не надо делать постное лицо. Вчера я лишь немного пофлиртовала. – Я тебе не судья. – А ведешь себя как судья. Ладно, куда ты наладился? – К Сьюзи, в теннисную академию. Уина видела? – По-моему, он еще не пришел. Майрон поймал такси и выехал на набережную Гудзона. Академия Сьюзи располагалась неподалеку от пристаней Челси, в здании, которое выглядело – а может, и было – огромным белым пузырем. Стоит выйти на корт, и из-за давления воздуха, при помощи которого этот пузырь надувается, у тебя начинается шум в ушах. Всего кортов было четыре, на каждом с инструкторами играли молодые женщины и девочки-подростки. Сьюзи, при всех своих восьми месяцах, тренировала на первом, показывая двум дочерна загоревшим девицам с конскими хвостами, как следует выходить к сетке. На втором корте отрабатывались удары справа, на третьем – слева, на четвертом – подачи. Кто-то расставил по углам зоны подачи круги – вроде как мишени. Сьюзи заметила появление Майрона и подала ему знак немного обождать. Майрон прошел в отдельное помещение рядом с кортами. Здесь расположились мамаши, все в белом, как принято в теннисе. Это единственный вид спорта, где зрители любят одеваться как участники, словно их могут внезапно вызвать на корт. В то же время – Майрон понимал, что это нарушение правил «политкорректности» – во всех этих мамашах в белом было что-то соблазнительное. И он присматривался к ним. Не плотоядно – на это ему ума хватало, – но все же присматривался. Похоть, если, конечно, это можно так назвать, быстро прошла. Матери следили за дочерьми с неусыпным вниманием, как будто от каждого удара зависела чуть не вся их жизнь. Глядя сквозь венецианское окно на Сьюзи, наблюдая за тем, как она, посмеиваясь, разговаривает о чем-то с ученицей, Майрон вспомнил ее собственную мамашу, которая употребляла слова вроде «драйв» или «концентрация», скрывая за ними то, что на самом деле следовало бы назвать врожденной жестокостью. Иные считают, что родители из кожи вон лезут, потому что сами в какой-то степени живут в своих детях, но это сомнительно, поскольку сами-то себя они бы так загонять не стали. Мать Сьюзи хотела сделать из дочери теннисистку и считала, что для этого необходимо отбросить все, что могло доставить ей радость или внушить самоуважение, заставив целиком зависеть от того, насколько умело она орудует ракеткой. Выиграешь – молодец. Проиграешь – кому ты нужна? Она не просто лишала дочь любви, она не давала ей хоть в малейшей мере ощутить себя как личность. Майрон вырос в эпоху, когда дети во всех своих бедах винили родителей. Многие стали нытиками, обыкновенными нытиками, не желающими взглянуть в зеркало и попытаться взять себя в руки. Поколение Обвиняющих, которые ищут недостатки у всех и каждого, кроме самих себя. Но Сьюзи Ти была не такой. Она мучилась, она боролась, пытаясь восстать против всего связанного с теннисом, покончить с ним, но в то же время любила игру и дух соревнования. Корт сделался для нее одновременно пыточной камерой и единственной отдушиной, и примирить одно с другим было необычайно трудно. В какой-то момент это с почти фатальной неизбежностью привело к наркотикам и саморазрушительным загулам, и в конце концов даже Сьюзи, у которой как раз было право задать вопрос «кто виноват?», посмотрела в зеркало и нашла ответ. Майрон сидел, перелистывая страницы теннисного журнала. Через пять минут тренировка закончилась и ученицы потянулась с корта. По мере того как они удалялись от накачанного воздухом пузыря, их улыбки угасали, а головы опускались под строгими взглядами матерей. Сьюзи вышла последней. Чья-то мамаша остановила ее, но Сьюзи быстро свернула разговор. Не замедляя шага, она прошла мимо Майрона и кивком пригласила следовать за ней. Движущаяся мишень, подумал Майрон. Родителям нелегко попасть в цель. Сьюзи вошла к себе в кабинет и закрыла дверь за Майроном. – Ничего не выходит, – сказала она. – Что не выходит? – Академия. – А мне кажется, девчата неплохие. Сьюзи тяжело опустилась на стул. – Я затевала все это, надеясь осуществить мечту – создать теннисную академию для самых одаренных, которая, однако, оставит им время и возможность дышать, жить, развиваться. Я исходила из того, что такой подход позволит девочкам лучше справляться с разного рода проблемами, сделает их жизнь богаче, но полагала также, что в дальней перспективе они и играть будут лучше. – И?.. – Но кто скажет, насколько далека эта дальняя перспектива? Ясно одно: пока ничего не получается. Лучше они не играют. Если девочки знают только теннис, а живопись, театр, музыка, друзья их не интересуют, то и играют сильнее. Те, кто хочет вышибить противнику мозги, стереть в пыль без всякой жалости, те и выигрывают. – Ты действительно так считаешь? – А ты нет? Майрон промолчал. Она продолжила: – И родители это видят. Наверное, здесь их отпрыскам лучше. Они не так быстро вспыхивают и выгорают, но лучших-то отправляют на сборы, где их гоняют в хвост и в гриву. – Это близорукий подход, – заметил Майрон. – Может быть. Только если они вспыхнут в двадцать пять, это будет поздно, карьеры уже не сделаешь. Выигрывать нужно здесь и сейчас. Мы-то с тобой это понимаем, Майрон, верно? Спортивными талантами нас Бог не обидел, но если ты лишен инстинкта убийцы – того, что делает тебя великим бойцом, хотя и не великим человеком, – в элиту не пробиться. – И тебе кажется, в нас с тобой был заложен этот инстинкт? – спросил Майрон. – В меня – нет. Вместо него была мамаша. – А в меня? – Помню, как ты играл за Университет Дьюка в финале Студенческой лиги, – улыбнулась Сьюзи. – У тебя было такое выражение… Лучше умереть, чем проиграть. Какое-то время оба молчали. Майрон разглядывал теннисные трофеи – блестящие безделушки, свидетельствующие о спортивных достижениях Сьюзи. – Так ты действительно вчера видел Китти? – прервала она наконец молчание. – Да. – А брата? – Может, Брэд там и был, – покачал головой Майрон, – но его я не видел. – И тебе пришло в голову то же, что и мне? – Думаешь, именно Китти выложила это послание – «ЧУЖОЙ»? – Майрон поерзал на стуле. – Я просто рассматриваю такую возможность. – Давай не будем спешить с выводами. Ты сказала, что хочешь показать мне что-то связанное с Китти. – Да. – Сьюзи принялась покусывать губы, чего Майрон уже давно за ней не замечал. Он выжидал, позволяя ей собраться с мыслями. – Понимаешь, вчера, после нашего разговора, я решила, что надо осмотреться. – На предмет? – Не знаю. – В голосе Сьюзи проскользнуло легкое нетерпение. – Ключ поискать, что ли. Что-то в этом роде. – Ладно, дальше. Сьюзи пробежалась пальцами по клавиатуре компьютера. – В общем, я заглянула на собственную страничку из «Фейсбука» и еще раз прочитала эту гнусную записку. У тебя есть хоть какое-то представление, как люди становятся фанатами по Интернету? – Не знаю; наверное, просто регистрируются. – Точно. Ну я и решила заняться тем, что ты мне вчера посоветовал. Принялась отыскивать брошенных любовников, или теннисных противников, или отставных музыкантов – словом, всех, кто хотел бы нам так или иначе навредить. – Ну и?.. Сьюзи продолжала выстукивать что-то на клавиатуре. – Я прошлась по недавним откликам, и выяснилось, что у меня в настоящее время имеется сорок пять тысяч фанатов. Так что пришлось потратить какое-то время. И в конце концов… – Она щелкнула мышью и остановилась. – Ну вот, добралась. Я просмотрела профиль одного человека, зарегистрировавшегося три недели назад, и обнаружила некоторую странность, особенно в свете того, что ты рассказал мне о своем вчерашнем походе в ночной клуб. Сьюзи кивнула Майрону. Тот поднялся и, обогнув стол, посмотрел на экран компьютера. Нельзя сказать, что увиденное сильно его удивило. Вверху профильной странички крупным шрифтом значилось: «Китти Хаммер Болитар». 8 Китти Хаммер Болитар. Добравшись до собственного кабинета, Майрон присмотрелся к страничке из «Фейсбука». При взгляде на фотографию исчезли последние сомнения: это его свояченица. Постарела, конечно. Следы прожитых годов заметны. Не так миловидна, как в годы расцвета теннисной карьеры, но вид тот же – дерзкий и решительный. Майрон смотрел на фотографию, пытаясь подавить приступ естественной ненависти, которую он испытывал при одной только мысли о ней. Китти Хаммер Болитар. Вошла Эсперанса и, не говоря ни слова, села рядом с Майроном. Кто-нибудь мог подумать, что он предпочел бы сейчас остаться один. Но Эсперанса слишком хорошо его знала. Она посмотрела на экран компьютера. – Наш первый клиент, – произнесла она. – Точно, – откликнулся Майрон. – Ты видела ее вчера в клубе? – Нет. Слышала, как ты ее окликаешь, но когда повернулась, она уже исчезла. Майрон окинул взглядом список комментариев, присланных Китти. Негусто. Кто-то играет в мафиозные войны, кто-то в «Ферму», кто-то участвует в викторинах. Майрон отметил, что у Китти сорок три друга. – Для начала, – сказал он, – надо распечатать список друзей и посмотреть, нет ли в нем наших знакомых. – Ладно. Майрон открыл в компьютере фотоальбом под названием «Брэд и Китти – история любви» и начал листать страница за страницей. Эсперанса сидела рядом. Они долго молчали. Майрон просто щелкал клавишами, смотрел, снова щелкал. Жизнь. Вот что являлось его глазам. Он всегда посмеивался над фанатами социальных сетей, сам ими не пользовался и даже усматривал в них некое странное извращение, но сейчас, по мере того как продвигался вперед – щелк, щелк, – ему открывалась, ни больше ни меньше, сама жизнь, даже две. Жизнь его брата и жизнь Китти. Майрон видел, как они взрослеют. Здесь были фотографии, где Брэд и Китти преодолевали песчаные дюны в Намибии, путешествовали по Каталонии, любовались идолами на острове Пасхи, помогали местным жителям, ныряли с мысов в Италии, тащили рюкзаки в Тасмании, занимались археологическими раскопками в Тибете. На этих снимках, сделанных, например, в высокогорных селениях Мьянмы, Китти и Брэд щеголяли в одеждах аборигенов. На других – в шортах и футболках. Рюкзаки наличествовали почти всегда. Брэд и Китти часто позировали перед фотокамерой плечом к плечу, почти касаясь друг друга щеками. Волосы у Брэда были, как и раньше, темные, курчавые, порой они отрастали, образуя такой живописный беспорядок, что его можно было принять за растафария. Растафарианство – религиозное течение в христианстве, возникшее в 30-е гг. XX в. на Ямайке и обожествляющее императора Эфиопии Хайле Селассие I как посланца Всевышнего на земле. Он не так уж сильно изменился, его брат. Майрон присмотрелся к носу Брэда и обнаружил, что он еще немного искривился, а, впрочем, может, ему просто показалось. Китти похудела, сделалась одновременно жилистой и хрупкой. Майрон продолжал щелкать клавишами. Как бы там ни было – и это должно было бы радовать, – на каждом снимке Китти и Брэд сияли. – Вид у них счастливый. – Эсперанса словно прочитала его мысли. – Да. – Впрочем, это отпускные фотографии. Что по ним скажешь? – Это не отпуск, – возразил Майрон. – Это их жизнь. Рождество в Сьерра-Леоне. День благодарения в Ситке, на Аляске. Какой-то праздник в Лаосе. Свой нынешний адрес Китти обозначила так: «Затерянные уголки планеты Земля», а род занятий – «Бывшая несостоявшаяся теннисная звезда, ныне счастливая странница, надеющаяся сделать мир лучше, чем он есть!» Эсперанса ткнула пальцем в слова «род занятий» и скорчила гримасу. Покончив с первым альбомом, Майрон вернулся к фотографии на профиле. Имелось еще два альбома: один – «Моя семья», другой – «Лучшее, что есть у нас в жизни, – наш сын Микки». – Все нормально? – спросила Эсперанса. – Вполне. – В таком случае давай посмотрим. Майрон кликнул файл Микки, и на экране появились квадратики – небольшие иконоподобные снимки. Какое-то время он просто смотрел, не выпуская из рук мышь. Эсперанса тоже сидела не двигаясь. Потом, почти автоматически, Майрон принялся просматривать фотографии мальчика, начиная со старых, младенческих и заканчивая совсем недавними, когда парнишке, наверное, сравнялось пятнадцать. Эсперанса наклонилась, стараясь получше рассмотреть мелькающие изображения, и вдруг сдавленно прошептала: «Боже мой». Майрон промолчал. – Отмотай-ка назад. – Тебя какой снимок интересует? – Сам знаешь какой. Это правда, он знал. Майрон вывел на экран фотографию Микки, игравшего в баскетбол. Вообще-то подобных снимков, когда мальчик бросает мяч в кольцо, было много – сделаны в Кении, Сербии, Израиле, – но только на этой Микки словно завис в воздухе. Кисть отведена назад, мяч у лба. Его противник, ростом повыше, старается блокировать бросок, но у него это явно не получится. И дело не просто в том, что Микки высоко прыгал, он еще умел зависнуть в воздухе, уходя таким образом от выброшенной навстречу руки. Майрон едва ли не воочию видел этот мягкий бросок с обратным вращением, видел, как мяч летит в кольцо. – Можно констатировать очевидное? – спросила Эсперанса. – Валяй. – Твой стиль. Можно подумать, что это тебя снимали. Майрон промолчал. – Неужели у тебя был такой чудной перманент? – Никакого перманента не было! – Ладно, пусть естественные локоны, исчезнувшие, когда тебе исполнилось двадцать два. Молчание. – Сколько ему сейчас? – спросила Эсперанса. – Пятнадцать. – Ростом, кажется, он выше тебя. – Может быть. – И конечно, он Болитар. У него твое сложение, правда, глаза дедовы. Мне нравятся глаза твоего отца. Что-то в них есть душевное. Майрон промолчал. Он просто рассматривал фотографии племянника, которого никогда не видел, стараясь хоть как-то разобраться в нахлынувших на него чувствах, но потом решил – пусть будет как будет. – Итак, – заговорила Эсперанса, – что делаем дальше? – Находим их. – Зачем? Майрон счел вопрос риторическим, а может, просто не подобрал убедительного ответа. Так или иначе, надо искать. После ухода Эсперансы Майрон еще раз просмотрел фотографии, на сей раз медленнее. Закончив, открыл свою почту и навел курсор на нужное окошко. Появилась фотография Китти. Он написал письмо, стер, снова написал. Не те слова, не те. Как всегда. К тому же слишком длинно, слишком много объяснений, наставлений, а еще всех этих «с одной стороны, с другой стороны». В конце концов Майрон сделал последнюю попытку, оставив на этот раз три слова: «Извини меня, пожалуйста». Он посмотрел на экран, покачал головой и, чтобы не передумать, быстро отправил письмо. Уин так и не появился. Раньше его кабинет находился наверху, в дальнем конце коридора, где располагалась Служба обменов «Лок-Хорн», но когда Майрон на продолжительное время выбыл из строя, Уин спустился (в буквальном и переносном смысле) в «Эм-Би пред», чтобы подставить плечо Эсперансе и убедить клиентов, что фирма по-прежнему на плаву. На Уина это было похоже – исчезать, не выходить на связь. Пропадал он довольно регулярно – правда, в последнее время реже, чем раньше, но всякий раз это не предвещало ничего хорошего. У Майрона возникло искушение позвонить ему, но, как справедливо отметила недавно Эсперанса, он им обоим не мамочка. Остаток дня ушел на работу с клиентами. Одному не давало покоя то, что его недавно обменяли, переведя в другой клуб. Другому – что его не хотят обменивать. Третья была недовольна тем, что ее заставили ехать на премьеру фильма в обыкновенной машине, хотя обещали лимузин. Четвертый (обратите внимание на динамику) – что он никак но может найти ключ от номера в одном из отелей Финикса. «Какого черта вместо ключей используют эти дурацкие карточки, Майрон? Помнишь времена, когда ключи были с большими грушами? Такие я никогда не терял. Займись тем, чтобы отныне мне бронировали номера в гостиницах с такими ключами, ладно?» «Будет сделано», – заверил его Майрон. Спортивный агент един во многих лицах – переговорщик, психолог, друг, консультант по финансовым вопросам (ими в основном занимался Уин), агент по продаже и покупке недвижимости, личный посыльный, управдом, контролер качества товаров, водитель, нянька, отец и мать разом, – но более всего клиенты ценят то, что агент отстаивает их интересы с большим рвением, чем они сами. Лет десять назад, в ходе трудных переговоров с владельцем команды, клиент спокойно сказал Майрону: «Я не перевариваю этого человека лично». А Майрон ответил: «Не важно, всем займется агент». Клиент улыбнулся: «Вот почему я никогда от тебя не уйду». И в общем-то эта ситуация вполне отражает то, как должны складываться взаимоотношения агента и талантливого спортсмена. В шесть часов Майрон свернул на знакомую улицу пригородного рая, известного в штате Нью-Джерси под названием «Ливингстон». Подобно большинству таких пригородов, расположенных вокруг Манхэттена, Ливингстон некогда представлял собой сельскохозяйственные угодья, более походившие на обыкновенную пустошь, пока в начале шестидесятых годов прошлого века кому-то не пришло в голову, что отсюда всего час езды до Большого Города. Тогда-то здесь началось бурное строительство домов-недоносков, эдаких «Макхаусов»: при их возведении прежде всего учитывалось, сколько квадратных футов жилой площади можно уместить на минимуме земли, а вместе с ними – дорог местного значения, хотя пока еще они пролегали в стороне от улицы, на которой жили родители Майрона. В тот самый момент, когда он притормозил у знакомого дома, того самого, где прожил большую часть своей жизни, открылась входная дверь и на крыльцо вышла мама. Еще недавно – каких-то несколько лет назад – мама при появлении Майрона сбежала бы с крыльца и помчалась к нему по бетонной дорожке, словно это был гудрон, а он – возвращающийся домой военнопленный. Но сейчас она осталась стоять на пороге. Майрон крепко обнял ее и, поцеловав в щеку, почувствовал, что она слегка подрагивает. Ничего не поделаешь – болезнь Паркинсона. За спиной у нее стоял папа, глядя на них и ожидая, как давно вошло в привычку, своей очереди. Майрон и его чмокнул в щеку – тоже привычка. Они явно были рады видеть его, а он их, хотя в его возрасте так обычно не бывает, но вот с ним – именно так. И что из этого? Шесть лет назад, когда отец вышел наконец на пенсию, покинув свой склад в Ньюарке, родители решили переехать на юг, во Флориду: Майрон купил дом, где провел детство. Люди, занимающиеся психиатрией, пожалуй, почесали бы подбородки и пробормотали что-нибудь насчет задержек в развитии или неперерезанной пуповины, но Майрон исходил из чисто практических соображений. Родители часто наезжают. Им надо где-то останавливаться. К тому же это хорошее вложение денег – раньше у Майрона недвижимости не было. Да и сам он мог здесь переночевать, если хотел вырваться из города. Майрон Болитар, Крупный Стратег. Ладно, как бы там ни было, недавно Майрон немного подновил дом: отремонтировал туалеты, перекрасил стены в более нейтральные цвета, переделал кухню, а главное – чтобы матери с отцом не приходилось подниматься по лестнице – превратил прежний кабинет на первом этаже в большую спальню. Первая реакция матери: «А это на продажную цену не повлияет?» И лишь получив заверения в том, что нет, не повлияет – хотя Майрон не имел на сей счет никакого понятия, – Эллен с удовольствием угнездилась на новом месте. В доме работал телевизор. – Что смотрим? – осведомился Майрон. – Мы с отцом давно уже не смотрим прямых передач. DVM включили, на запись. – DVR, Digital Video Recorder – цифровой видеорекордер (англ.). – поправил Майрон. – Спасибо, господин Специалист, мистер Эд Салливан, Эд Салливан – известный американский телеведущий, автор популярного в 50–70-е гг. XX в. ток-шоу. дамы и господа. DVM, DVR – какая разница! Мы записываем передачу, Майрон, а потом смотрим ее без перерывов на рекламу. Время сберегаем. – Она постучала пальцем по лбу, давая понять, что все это требует кое-какой работы. – Так что вы все же смотрели? – Лично я, – отец выделил голосом местоимение, – не смотрел ничего. – Ну да, ну да, наш мистер Умник и впрямь никогда не смотрит телевизор. И это я слышу от человека, который собирается купить целый ящик с записями «Шоу Кэрол Бернетт» Имеется в виду комедийный телевизионный цикл с участием Кэрол Бернетт и других звезд американского телевидения, демонстрировавшийся по каналу Си-би-эс с 1967 по 1978 г. и сколько уж лет гоняется за кассетами Дина Мартина. Дин Мартин (1917–1995) – американский певец, выступавший в дуэте с Фрэнком Синатрой, и киноактер, снявшийся более чем в ста лентах, включая «Одиннадцать друзей Оушена». Отец просто пожал плечами. – Ну а твоя мама, – Эллен любила говорить о себе в третьем лице, – она попроще, посовременнее, любит смотреть реалити-шоу. Хочешь – верь, хочешь – не верь, но так я держу себя в форме и все такое прочее. Знаешь, я давно подумываю написать письмо этой самой Кортни Кардашян. Кортни Кардашян (р. 1979) – американская телезвезда, фотомодель, светская львица, владелица модного магазина. Знаешь, кто это? – Допустим, знаю. – Ничего я допускать не буду. Знаешь. И ничего в этом нет стыдного. Стыдно то, что она все еще живет с этим дураком и пьяницей, который, ко всему прочему, костюм в пастельных тонах носит словно пасхальная утка. Она славная девочка. И могла бы добиться куда большего, как по-твоему? – Ладно, – потер ладони Майрон, – тут у нас никто не проголодался? Они поехали в «Баумгарт» и заказали цыпленка по-китайски с разнообразными приправами. Когда-то его родители ели жадно, как регбисты, оказавшиеся на пикнике, но сейчас их аппетиты поумерились, куски они пережевывали медленно и основательно, а за столом вели себя с непривычным лоском. – Когда же мы наконец познакомимся с твоей невестой? – осведомилась мама. – Скоро. – Думаю, тебе следует закатить грандиозную свадьбу. Как Хлоя и Ламар. Майрон вопросительно посмотрел на отца. – Хлоя Кардашян, Хлоя Кардашян (р. 1984) – младшая сестра Кортни, радиоведущая и совладелица того же магазина, жена баскетбольной звезды Ламара Одома. – пояснил тот. – Кажется, Крис и Брюс, Крис Дженнер (р. 1955) – участница многочисленных телепередач, мать сестер Кардашян, вышедшая замуж второй раз за олимпийского чемпиона легкоатлета Брюса Дженнера (р. 1949). – добавила мама, – познакомились с Ламаром еще до своей свадьбы; Ламар же с Хлоей едва знали друг друга. А ты ведь уже так давно встречаешься с Терезой – лет десять, наверное. – Примерно. – Ну и где вы собираетесь жить? – спросила мама. – Эллен, – выразительно произнес отец. – Тихо, ты. Итак, где? – Не знаю, – сказал Майрон. – Не то чтобы я вмешиваюсь, – продолжала мама, что было не чем иным, как именно вступлением к вмешательству, – но на твоем месте я не стала бы цепляться за наш старый дом. То есть не стала бы там жить. Чудно было бы как-то – все эти пристройки, башенки… Тебе нужен свой дом, в новом месте. – Эл… – снова подал голос отец. – Ладно, мама, там видно будет. – Да я что? Просто говорю. После ужина Майрон отвез родителей домой. Мама извинилась и, сославшись на усталость, сказала, что ей лучше прилечь. – А вы, мальчики, тут без меня поболтайте. Майрон озабоченно посмотрел на отца. Тот взглядом дал понять, что все в порядке, и, дождавшись, пока за матерью закроется дверь, поднял палец. Вскоре Майрон услышал скрипучий голос, принадлежащий, по его умозаключению, одной из сестер Кардашян: – Господи, да в таком платье выходить – стыда не оберешься, замарашкой выглядишь. – Это у нее сейчас пунктик, – пожал плечами отец. – Ничего страшного. Они прошли на деревянную террасу, пристроенную к дому сзади. Строительство заняло около года, и сооружение получилось таким прочным, что и цунами ему более не страшно. Устроившись в шезлонгах с выцветшими подушками, они озирали просторный участок, который Майрону по-прежнему казался полем для игры в вифлбол. Имеется в виду упрощенный вариант бейсбола. Они с Брэдом часами с него не уходили. Двуствольное дерево ограничивало первую базу, пучок вечно пожухшей травы – вторую, камень, ушедший глубоко в землю, – третью. А если ударить как следует, мяч приземлялся на огороде миссис Даймонд, она выходила на крыльцо, одетая, как сказали бы братья, по-домашнему, и орала, чтобы они держались подальше от ее владений. Из дома, отделенного от них еще двумя строениями, донесся смех. – Что, у Любеткиных пикник? – спросил Майрон. – Любеткины уже четыре года как уехали отсюда, – сказал отец. – И кто же на их месте? – Я здесь больше не живу, – пожал плечами отец. – И все же. Когда-то нас на все пикники приглашали. – Ну, то были другие времена – наши, – сказал отец. – Когда дети были еще маленькие, и мы знали всех соседей, и ребята ходили в одну и ту же школу и играли в одних и тех же командах. А теперь черед других. Так и должно быть. Жизнь не стоит на месте. – Смотрю, ты теперь человек терпимый, – нахмурился Майрон. – Есть грех, ты уж извини, – усмехнулся отец. – Да и что дурного в том, что я играю новую роль? «Как сказать», – чуть не вырвалось у Майрона, но он удержался – какой смысл? На отце была светлая фуфайка – такие обычно носят игроки в гольф, хотя сам отец на поле никогда не выходил. Сквозь вырез на груди виднелись седые волосы. Он отвел взгляд в сторону, зная, что сын не особенно любит, когда на него смотрят в упор. Майрон решил, что пора нырнуть на глубину. – Ты о Брэде что-нибудь в последнее время слышал? Если Болитар-старший и удивился, услышав от Майрона это имя – за последние пятнадцать с лишним лет он впервые произнес его в присутствии отца, – то ничем своего удивления не обнаружил. Он отхлебнул чаю со льдом и сделал вид, что вспоминает. – Да, он прислал письмо по электронной почте, пожалуй, с месяц назад. – Откуда? – Из Перу. – А Китти? – Что – Китти? – Она с ним? – Думаю, да. – Только сейчас отец повернулся к Майрону и пристально посмотрел на него. – В чем дело-то? – Мне кажется, вчера вечером я видел Китти в Нью-Йорке. – Что ж, вполне возможно. – Отец откинулся на спинку шезлонга. – Разве, окажись в наших краях, они не связались бы с тобой? – Наверное. Я могу послать ему письмо по электронке и спросить. – Можешь? – Разумеется. Ты не хочешь все же сказать, в чем дело? Майрон обрисовал ситуацию весьма уклончиво. Он разыскивал Лекса Райдера и неожиданно заметил Китти. Слушая рассказ, отец кивал, а когда Майрон закончил, сказал: – Общаемся мы довольно редко. Иногда не один месяц проходит. Но у него все нормально. Твой брат был счастлив все это время. – Был? – Извини? – Ты сказал «был». Почему не просто «счастлив»? – Да вот несколько последних писем, – протянул отец, – они, даже не знаю, как сказать, не совсем такие, как прежде. Суше, что ли. Так, последние новости. Впрочем, не знаю, мы ведь не особенно с ним близки. Только не пойми меня неправильно. Я люблю его не меньше, чем тебя. Просто мы не слишком близки. Он сделал еще один глоток холодного чая. – А раньше были, – возразил Майрон. – Да нет, по-настоящему не были. Конечно, когда он был молод, мы с матерью играли большую роль в его жизни. – И что же изменило это положение? – Ты винишь Китти, – улыбнулся отец. Майрон промолчал. – Как думаешь, у вас с Терезой будут дети? – спросил отец. Майрон был явно не готов к столь резкой перемене темы и не знал, что ответить. – Деликатный вопрос, – только и сказал он. Дело в том, что у Терезы больше не могло быть детей. Родителям Майрон об этом еще не говорил: хотел сначала показать ее специалистам, потому что сам не готов был примириться с таким приговором. Так или иначе, сейчас говорить об этом не время. – Пока все по-прежнему, но кто знает. – Ладно, но все же позволь кое-что сказать тебе касательно родителей, то, о чем не говорится в разных самоучителях или журналах, где наставляют, как воспитывать детей. – Отец повернулся и наклонился поближе к Майрону. – Мы, родители, сильно преувеличиваем собственную значимость. – Скромничаешь, – заметил Майрон. – Ничуть. Знаю, ты считаешь нас с матерью замечательными родителями. Я рад. По-настоящему рад. Может, в твоих глазах так оно и было, только ты старался не замечать разные неприятные вещи. – Например? – Я не хочу копаться в собственном грязном белье. Да и не о том сейчас речь. Наверное, мы действительно были хорошими родителями. Как и большинство отцов и матерей. Большинство стараются изо всех сил, и если допускают ошибки, то именно потому, что слишком стараются. Но видишь ли, дело в том, что мы, родители, в лучшем случае, как бы это сказать, – автомеханики. Мы можем все подогнать, привести двигатель в порядок, заставить его работать, проверить масло – словом, привести машину в рабочее состояние, подготовить к езде. Но машина – это всего лишь машина. Когда ее выпускают, она уже является «ягуаром», «тойотой» или «фольксвагеном». «Тойоту» в «ягуар» не превратишь. – «Тойоту» в «ягуар»? – поморщился Майрон. – Ты меня понял. Да, сравнение хромает, а если подумать, то на обе ноги, потому что звучит вроде как приговор, например: «ягуар» лучше «тойоты» или какой-нибудь другой марки. Это не так. Просто это разные машины с разными потребностями. Так же и дети. Иные рождаются застенчивыми, иные бойкими, кто-то зачитывается книгами, а кто-то гоняет мяч – по-всякому бывает. И то, как мы вас воспитываем, не имеет особого к этому отношения. Конечно, мы способны привить какие-то ценности и все такое прочее, но, пытаясь изменить природу, мы обычно все только портим. – Пытаясь превратить «тойоту» в «ягуар»? – уточнил Майрон. – Не умничай. Относительно недавно, перед тем как сбежать в Анголу, точно такие же идеи, хотя и в совершенно иных обстоятельствах, развивала Тереза. Состояние выше настояния, повторяла она, и ее аргументы одновременно радовали душу и смущали, но сейчас, когда напротив сидел отец, они уже не казались Майрону такими убедительными. – Брэд не был создан для того, чтобы сделаться домоседом, – продолжал отец. – Ему всегда не терпелось сорваться с места. Он был создан для странствий. Он, я бы сказал, родился кочевником, как и его предки. Поэтому мы с матерью его и не удерживали. Детьми вы оба были отличными спортсменами. Ты был помешан на идее соревнования. Брэд – нет. Он ненавидел состязания. Из этого не следует, что он хуже или лучше тебя, просто – другой. Ладно, устал я что-то. Довольно. Полагаю, у тебя есть серьезные основания, чтобы попытаться найти брата после стольких лет разлуки? – Есть. – Вот и хорошо. Потому что, несмотря на то что я сейчас наговорил, ваш разрыв стал одним из самых больших несчастий в моей жизни. И будет замечательно, если вы помиритесь. Наступившее молчание нарушил пронзительный звонок мобильника Майрона. Майрон посмотрел по определителю, кто звонит, и с удивлением осознал, что это Ролан Димон, тот самый офицер нью-йоркской полиции, который так выручил его вчера в клубе «Даунинг, три». – Я должен ответить, – извинился Майрон. Отец кивнул – давай, мол. – Да? – Болитар! – рявкнул Димон. – Мне казалось, что он уже покончил с этими играми. – Кто? – А то сами не знаете. Где, черт возьми, этот псих Уин? – Понятия не имею. – Ну так найдите его. – А в чем, собственно, дело? – В том, что у нас большая и довольно гнусная проблема. Так что ищите, да поживее. 9 Через забранное решеткой окно Майрон заглянул в реанимационную палату. Рядом, слева стоял Ролан Димон. От него несло жевательным табаком и чем-то напоминавшим дешевый бренди. Родившись и проведя детство в Адской Кухне Манхэттена, Адская Кухня – район Нью-Йорка, имеющий дурную репутацию. Димон тем не менее любил щегольнуть ковбойским видом в городском стиле; сейчас на нем была туго обтягивающая грудь блестящая рубашка на кнопках и туфли, настолько шикарные, что, казалось, он снял их непосредственно с ног лидера фанатов футбольного клуба «Сан-Диего чарджерз». Волосы у него были ярко-рыжие. Майрон чувствовал, что Димон искоса поглядывает на него. На койке с широко открытыми, устремленными в потолок глазами и трубками, подведенными по меньшей мере с трех сторон, плашмя лежал Мускул Кайл, главный качок из клуба «Даунинг, три». – Что это с ним? – спросил Майрон. – Да много чего, – ответил Димон. – Но главное – разрыв почки, причиной которого, по словам врача, является – цитирую – «четко выраженная тяжелая брюшная травма». Забавно, правда? – Что тут забавного? – Видите ли, наш приятель какое-то время будет писать кровью. Припоминаете вчерашний вечер? Это то самое, чем угрожала вам нынешняя жертва. – Ради пущего эффекта Димон сложил на груди руки. – Ну и, по-вашему, это моих рук дело? – Давайте на минуту, – нахмурился Димон, – сделаем вид, что я не такой уж пустоголовый кретин. – В руках у него была пустая банка из-под кока-колы, и он сплюнул туда пережеванный табак. – Нет, я не думаю, что это ваших рук дело. Мы оба знаем чьих. – А что сам Кайл говорит? – Майрон повел подбородком в сторону кровати. – Что его избили. В клуб ворвались какие-то типы и напали на него. Лиц не видел, опознать не может, обвинений выдвигать не собирается. – Может, так оно и было. – Ну да, а одна из моих бывших жен, может, позвонит мне и скажет, что я могу больше не платить алименты. – Что вы хотите от меня услышать, Ролли? – Мне казалось, вы контролируете его действия. – Но вы же не можете утверждать, что это дело рук Уина. – Нам обоим известно, что это именно так. – Давайте я сформулирую иначе. – Майрон отошел от окна. – У вас нет никаких доказательств. – Еще как есть. Во-первых, камера видеонаблюдения на здании банка рядом с клубом. Она охватывает большую площадь, и на ней хорошо видно, как Уин подходит к этому нашему приятелю-силачу. Какое-то время они разговаривают, а потом оба возвращаются в клуб. – Димон замолчал и отвернулся. – Странно. – Что странно? – Обычно Уин ведет себя более осторожно. Наверное, с годами хватку теряет. Вот это вряд ли, подумал Майрон, и сказал: – А как насчет внутренних камер наблюдения? – А что с ними? – Вы сказали, что Уин с Кайлом вернулись в клуб. На внутренних камерах это видно? Димон снова сплюнул в жестянку, изо всех сил стараясь не выдать своих чувств слишком откровенной жестикуляцией. – Мы их изучаем. – Да? А что, если на минуту сделать вид, что я не такой уж законченный кретин? – Ну ладно, камеры исчезли, довольны? Кайл говорит, что скорее всего их забрали с собой бандиты, которые на него напали. – Вполне разумное предположение. – Посмотрите на него, Болитар. Майрон снова повернулся к окну. Кайл по-прежнему смотрел в потолок. Глаза его слезились. – Когда мы обнаружили его вчера ночью, та штуковина, тазер, которой он обрабатывал вас, валялась рядом с ним на полу. Батарейка села от слишком частого употребления. Он весь дрожал – того и гляди в ступор впадет. Весь описался. Целых двенадцать часов он не мог выговорить ни слова. Я показал ему фотографию Уина, и он начал рыдать так, что врачу пришлось дать ему успокоительное. Майрон не сводил глаз с Кайла. Он думал о тазере, о блеске, появлявшемся в глазах Кайла, когда тот нажимал на курок, о том, что вот так же, не в силах пошевелиться, мог лежать на кровати он сам, Майрон. Он отвернулся от окна, посмотрел на Димона и, отчетливо выделяя каждое слово, проговорил: – Ух! Я. Глубоко. Ему. Сочувствую. Димон лишь молча покачал головой. – Я свободен? – спросил Майрон. – Вы сейчас куда, в «Дакоту»? – Да. – Мы послали туда нашего человека, за Уином. Хотелось бы немного потолковать с ним, когда появится. – Добрый вечер, мистер Болитар. – Добрый вечер, Владимир. – Майрон стремительно прошел мимо консьержа, охраняющего знаменитые решетчатые ворота «Дакоты». Неподалеку стояла полицейская машина, присланная Димоном. В квартире Уина, когда там появился Майрон, царил полумрак. Уин сидел в просторном кожаном кресле, вертя в руках бокал коньяка. Майрон ничуть не удивился, увидев его. Подобно большинству старых зданий с почтенной родословной «Дакота» имела потайные подземные проходы. Уин показывал ему пару таких проходов: один вел из цокольного этажа высокого дома на Коламбас-авеню, другой начинался кварталом выше, прямо у Центрального парка. Владимир – Майрон в этом не сомневался – знал, что Уин дома, но, конечно, никому не сказал. Не полиция платит ему премиальные на Рождество. – А я-то думал, – начал Майрон, – что ты вчера ночью пошел перепихнуться с кем-нибудь по-быстрому. И вот выясняется: тебе приспичило разобраться с Кайлом. – А кто сказал, что одно несовместимо с другим? – улыбнулся Уин. – В этом не было необходимости. – В сексе? В нем никогда нет необходимости, только мужчин это не останавливает, верно? – Очень смешно. Уин сложил ладони домиком. – Думаешь, ты первый, кого Кайл затащил в эту комнату с бордовыми стенами? Или просто первый, кому удалось избежать больничной койки? – Да, он скверный тип, ну и что? – Он не просто скверный, он очень скверный тип. Троих отправил в больницу в прошлом году – и во всех трех случаях отмазался, свидетели из клуба выручили. – И ты решил сам с ним разобраться? – Именно. – Но это не твоя работа. – Ничего, зато она мне нравится. Углубляться в эту тему смысла не было, и Майрон просто сказал: – С тобой хочет поговорить Димон. – Я в курсе. Только я с ним говорить не хочу. Так что через полчаса с ним свяжется мой адвокат и скажет, что, если у него нет ордера на арест, разговора не будет. Конец цитаты. – Если я скажу, что тебе не стоило этого делать, толк какой-нибудь будет? – Постой, – сказал Уин, начиная обычное в таких случаях мимическое представление. – Если не возражаешь, я для начала настрою свою воздушную скрипку. – Скажи хотя бы, что именно ты ему сделал? – Полиция нашла тазер? – спросил Уин. – Да. – Где? – То есть как это – где? Рядом с телом. – Рядом? Ясно. Выходит, хоть на что-то он еще был способен. Молчание. Майрон потянулся к холодильнику и достал банку своего любимого шоколадного напитка. На телевизионном экране трепетал логотип группы «Голубой луч». – Как это Кайл выразился? – протянул Уин, согревая бокал с коньяком в ладонях. Щеки у него горели. – Ах да. Ну так вот, какое-то время он будет мочиться кровью. Может, сломано ребро или два. Впрочем, в конце концов на ноги он встанет. – Но не скажет ни слова. – Ни в коем случае. Никому и никогда. – Жуткий ты тип. – Майрон опустился в кресло. – Просто не люблю хвастать, – возразил Уин. – И все же умным этот шаг не назовешь. – Ответ неправильный. Шаг был очень умный. – Почему это? – Тебе следует запомнить три вещи. Первая. – Уин загнул палец. – Я никогда не обижаю ни в чем не повинных – только тех, кто этого более всего заслуживает. Кайл подпадает под данную категорию. Второе. – Очередной загнутый палец. – Я поступаю так в наших интересах. Чем больше страха я внушаю людям, тем нам спокойнее. – Потому-то ты не возражал, чтобы уличные видеокамеры зафиксировали твое появление, – с трудом подавил улыбку Майрон. – Тебе надо, чтобы все знали, что это был ты. – Повторяю, хвастать не люблю, но ты прав – да, хотел. И третье. – Уин снова загнул палец. – Я всегда поступаю так, руководствуясь чем угодно, только не чувством мести. – Например, чувством справедливости? – Например, желанием получить информацию. – Уин взял пульт и направил его на телевизор. – Кайл любезно предоставил мне все вчерашние записи с видеокамер. И почти весь день я просматривал их, надеясь отыскать Китти и Брэда Болитар. Ничего себе. Майрон повернулся к телевизору. – Ну и?.. – Еще не закончил, – сказал Уин, – но пока ничего хорошего. – А поподробнее нельзя? – К чему слова, сейчас сам все увидишь. – Уин плеснул коньяку в другой бокал и предложил Майрону. Тот отмахнулся. Уин пожал плечами, поставил бокал рядом с Майроном и нажал на кнопку пуска. Изображение логотипа исчезло, и на экране появилось женское лицо. Уин остановил показ. – Здесь самое четкое ее изображение. Майрон наклонился к экрану. Его всегда поражало, отчего камеры видеонаблюдения устанавливают так высоко, что лиц толком не разглядишь. Не лучший способ понять, кто перед тобой; впрочем, возможно, альтернативы просто нет. Что же касается изображения, в которое вглядывался сейчас Майрон, то оно было несколько размыто и укрупнено. Казалось, кто-то специально развернул камеру под определенным углом. Но так или иначе сомнений относительно того, кого запечатлела камера, не оставалось. – Ладно, – сказал Майрон, – теперь мы знаем, что это Китти. А как насчет Брэда? – Никаких следов. – Тогда, – используя твое выражение, – что значит «ничего хорошего»? Уин задумался. – Да, пожалуй, «ничего хорошего» это не самое точное определение. – А какое самое? Уин постучал по подбородку указательным пальцем. – Плохо, по-настоящему плохо. Майрон почувствовал холодок в груди и снова повернулся к экрану. Уин нажал еще на одну кнопку на пульте. Камера переместилась. – Китти вошла в клуб в половине одиннадцатого вечера вместе с еще десятком людей. Если угодно, всех их можно назвать свитой Лекса. Вот она, в бирюзовой кофточке, лицо бледное. Такие камеры, как эта, включаются через каждые две-три секунды, так что кадры набегают один на другой, напоминая блокнотную анимацию или старые съемки спортивных подвигов Бейба Рута. Бейб Рут (1895–1948) – один их популярнейших американских бейсболистов 20–30-х гг. XX в. – Этот снимок сделан в комнатке рядом с вип-залом в десять сорок семь. Незадолго до их с Эсперансой появления, подумал Майрон. Уин ускорил перемотку пленки и остановился на кадре, также снятом с верхней точки. Лицо Китти разглядеть было трудно. Рядом с ней стояли еще одна женщина и какой-то длинноволосый, с конским хвостом, малый. Майрону они не были знакомы. Малый с конским хвостом что-то держал в руках. Похоже на веревку. Уин нажал на кнопку, и участники маленькой мизансцены пришли в движение. Китти вытянула руку. Конский Хвост наклонился и обмотал вокруг двуглавой мышцы эту – нет, не веревку… – потом туго затянул, постучал по руке и вынул гиподермическую иглу. При виде того, как Конский Хвост привычным, судя по всему, движением вводит иглу в вену, надавливает на плунжер, а затем развязывает жгут, у Майрона замерло сердце. – Ничего себе, – пробормотал он. – Нечто новое, даже для нее. – Да, – кивнул Уин, – от кокаина к героину. Производит впечатление. Майрон покачал головой. Он должен бы быть шокирован, но, увы, этого не скажешь. Он подумал о фотографиях, выложенных на «Фейсбуке», о широких улыбках, семейных путешествиях. Он ошибался, все не так. Это была не жизнь. Это была ложь. – Майрон? – Да? – Это еще не самое худшее, – сказал Уин. Майрон молча посмотрел на старого друга. – Предупреждаю, зрелище тяжелое. Уин не был склонен к преувеличениям. Майрон повернулся к телевизору в ожидании, пока Уин нажмет нужную кнопку. Не глядя, он опустил банку с напитком на подставку и протянул руку. Уин уже держал наготове загодя налитый бокал с коньяком. На сей раз Майрон взял его, сделал глоток, закрыл глаза, почувствовал, как ему обожгло горло. – Четырнадцать минут я прокручиваю, – сказал Уин. – Прикидываю, что прошло перед тем, как ты увидел ее в вип-зале. Только теперь Уин нажал на кнопку. Место действия и ракурс изображения те же – соседняя комнатка, вид сверху. Только на сей раз в ней всего двое: Китти и длинноволосый. Они разговаривают. Майрон искоса посмотрел на Уина. Лицо его, как обычно, оставалось бесстрастным. На экране Конский Хвост запустил пальцы в волосы Китти. Майрон молча наблюдал за происходящим. Китти начала целовать мужчину в шею, постепенно спускаясь ниже. К груди, расстегивая рубашку, пока ее голова не исчезла из кадра. Мужчина откинулся назад. На лице его появилась улыбка. – Выключай, – сказал Майрон. Уин потянулся к пульту. Экран потух. Майрон закрыл глаза. Его разрывала глубокая тоска, смешанная с полыхающей яростью. В висках стучало. Он уронил голову на ладони. Уин склонился над ним, положив руку на плечо, и стоял рядом, не произнося ни слова. Несколько мгновений спустя Майрон открыл глаза и выпрямился. – Мы отыщем ее, – сказал он. – Отыщем, чего бы нам это ни стоило. * * * – О Лексе по-прежнему ни слуху ни духу, – сказала Эсперанса. После очередной почти бессонной ночи Майрон сидел у себя в кабинете за столом. Болело все тело. В голове стучало. Напротив него сидела Эсперанса. Верзила Синди стояла, прислонившись к дверному косяку, и улыбалась – близорукий назвал бы эту улыбку застенчивой. Сегодня на ней был голубой, с блестками, костюм в стиле подружки Бэтмена. Создавалось впечатление, что материя готова была разъехаться по швам. За одно ухо Синди была заложена ручка, в другое она воткнула наушник от телефона. – Кредиткой не пользовался, – продолжала Эсперанса, – мобильником тоже. Я даже одного старого приятеля попросила проверить его смартфон по навигатору. Без толку – выключен. – Ясно. – Удалось получить более или менее четкое фото этого хвостатого, который, скажем так, заигрывал с Китти в «Даунинг, три». Через несколько часов Верзила Синди отправится с ним в клуб, поспрошает обслугу. Майрон посмотрел на Верзилу Синди. Она выдержала его взгляд. Представьте себе двух тарантулов, загорающих, перевернувшись на спину, на палящем солнце в пустыне. – Да, и еще мы устроили проверку твоему брату и Китти, – закончила Эсперанса. – В Соединенных Штатах – ноль. Ни кредиток, ни водительских удостоверений, ни собственности, ни заложенного имущества, ни возвратов по налогам, ни штрафных талонов, ни регистраций брака или развода – ничего. – У меня другая идея, – сказал Майрон. – Давай проверим База. – Дружка Лекса? – Он больше, чем просто дружок. Между прочим, настоящее имя База – Алекс И. Ковайло. Давай проверим его кредитку и мобильник – может, включен. – Извините, – вклинилась Верзила Синди, – у меня входящий. – Синди потрогала устройство в ухе и заворковала секретарским голосом: – Да, Чарли? Да, ясно, спасибо. – Чарли, насколько было известно Майрону, это охранник, дежуривший у входа. Верзила Синди отключила устройство и сказала: – На лифте поднимается Майкл Дэвис из «Ширса». – Улавливаешь? – спросила Эсперанса. Майрон кивнул: – Проводи его сюда. Наряду с «Жилетт» и «Шиком» «Ширс» господствовал на рынке бритвенных приборов. Ну а Майкл Дэвис возглавлял отдел продаж компании. Синди ждала посетителя у двери лифта. Многие из тех, кто оказывался здесь впервые, выходя из лифта и видя перед собой Верзилу Синди, застывали от изумления. Но Майкл оказался не таков. Почти не замедляя шага, он пролетел мимо Синди прямо в кабинет Майрона. – У нас проблема, – заявил он с порога. – Я весь внимание. – Майрон раскинул руки. – Через месяц мы снимаем с продаж «Великолепную семерку». «Великолепная семерка» – бритва, представляющая собой, если верить отделу продаж «Ширса», – «новейшее достижение в области бритвенных технологий», с «более экономным захватом» (интересно, какие, собственно, трудности возникают с тем, чтобы держать бритву в руке?), «профессиональным лезвенным стабилизатором» (что это такое, Майрон не имел ни малейшего представления), «семью тончайшими, ювелирно заточенными лезвиями» (другие заточены грубо) и «микропульсирующим устройством» (бритва вибрирует в руках). Лицом рекламной кампании был бывший защитник из Национальной футбольной лиги, а ныне клиент Майрона, Гладкий – Рики Сьюлз. Слоган – «Вдвое глаже». До Майрона это как-то не вполне доходило. В телевизионных рекламных роликах Рики брился, расплываясь в улыбке, как при половом акте, говорил, что «Великолепная семерка» от «Ширс» «бреет, как ничто другое», после чего девица с соблазнительными формами сексуально ворковала: «О, Гладенький ты мой», – и проводила пальцами по его щекам. Короче, эта реклама ничем не отличалась от тех, что все три компании крутили начиная с 1968 года. – А нам с Рики казалось, что все идет хорошо. – Так оно и есть, – согласился Дэвис. – Или, скорее, было. То есть я хочу сказать, заказов выше крыши. – Так в чем же дело? – В том-то и дело, что слишком все хорошо. Майрон посмотрел на него, ожидая продолжения, и, не дождавшись, повторил вопрос: – В чем все же проблема? – Мы продаем бритвенные лезвия. – Это мне известно. – На этом и зарабатываем. Сами бритвы мы не продаем, практически отказались от этого. Мы зарабатываем на продажах начинки – бритвенных лезвий. – Ясно, ясно. – Таким образом, нам как минимум нужны те, кто меняет бритвы, скажем, раз в неделю. Но «Семерка» имеет больший успех, чем мы предполагали. Как выяснилось, одного лезвия хватает на шесть-восемь недель. Это для нас совершенно неприемлемо. – Иными словами, вы не можете себе позволить слишком хорошие лезвия. – Вот именно. – И потому намерены свернуть лавочку? – Что? Да нет, разумеется, нет. Мы заработали на этом деле потрясающую репутацию. Потребитель полюбил «Семерку». И вот каков наш план – мы собираемся предложить новую, усовершенствованную модель. «Великолепную семерку плюс» с новой удобной мягкой прокладкой. Внедрять ее на рынок мы будем постепенно, шаг за шагом. А со временем на месте «Семерки» станет «Семерка плюс» от «Ширс». Майрон затаил дыхание: – И новые лезвия – поправьте меня, если я ошибаюсь – будут выходить из строя быстрее, чем обычные. – Зато, – Дэвис поднял палец и широко улыбнулся, – у покупателя будет прокладка. А с ней и бритье совсем другое. Словно в минеральный источник погружаешься. – В минеральный источник, где воду меняют не раз в месяц, а раз в неделю. – Товар роскошный. Рики понравится. Тут Майрон, конечно, мог стать в позу, заговорить о морали и так далее. Но нет. Его работа – действовать в интересах клиента, и если, как в данном случае, речь идет об улучшении качества товара, это означает, что клиент должен получать больше. Да, конечно, этические вопросы остаются. Да, конечно, он должен будет объяснить Рики, что означает вся эта комбинация с «Семеркой плюс». Но решение остается за Рики, и практически можно не сомневаться, что, коль скоро речь идет о деньгах, он пойдет – и должен пойти – на такую сделку. Найдутся те, кто будет без устали стонать – как же так, ведь это явная попытка обвести людей вокруг пальца при помощи рекламы, – но пусть эти моралисты покажут хоть один пример рекламной кампании, которая бы хоть чем-то отличалась от этой. – Стало быть, – сказал Майрон, – вы хотите нанять Рики рекламировать новую модель? – То есть как это – нанять? – Дэвис был явно оскорблен в лучших чувствах. – У нас есть действующий контракт. – Да, но ведь содержание рекламы меняется. Речь теперь идет о «Семерке плюс». – Разумеется. – В таком случае, – заявил Майрон, – мне кажется, за новую рекламу Рики должен получать на двадцать процентов больше. – Как это – на двадцать процентов больше? – На двадцать процентов больше того, что он получал за рекламу «Великолепной семерки». – Что? – воскликнул Дэвис, прижимая руку к сердцу, словно еще немного – и у него произойдет инфаркт. – Вы что, шутите? Ведь это, по сути, чистый дубляж. Наши юристы говорят, по условиям контракта мы имеем право предложить ему пересняться и не платить за это ни цента. – Ваши юристы заблуждаются. – Да бросьте вы. Будем разумными людьми. Мы народ не жадный, верно? И потому, хотя никто нас к этому не обязывает, готовы заплатить наградные – десять процентов от того, что он получает сейчас. – Не пойдет, – отрезал Майрон. – Нет, вы все-таки шутите. Я вас знаю, Майрон, вы большой шутник. Скажите мне, что все это шутка. – Нынешняя бритва вполне устраивает Рики, – сказал Майрон. – И если вы хотите, чтобы он рекламировал совершенно новый продукт в рамках совершенно новой рекламной кампании, естественно, он вправе рассчитывать на большую сумму. – Вы в своем уме? – Он выиграл ежегодный приз вашей же компании – Победитель щетины. Это еще больше поднимает его цену. – Что-о? – На смену возмущению пришла настоящая ярость. – Мы сами дали ему приз, и нам же платить?! И так далее и так далее. Полчаса спустя, когда Майкл, ругаясь про себя, выходил из кабинета Майрона, на пороге он столкнулся с Эсперансой. – Я нашла База, приятеля Лекса, – сказала она. 10 Остров Адиона составляет ровно пять миль в поперечнике и ровно две мили в длину и является, как однажды выразился Уин, «эпицентром WASP». Сокр. от White Anglo-Saxon Protestants – белые англосаксы протестантского вероисповедания, традиционно – элита американского общества (англ.). Он расположен в каких-то четырех милях от побережья Массачусетса. По статистике, постоянно на острове живут 211 человек. Эта цифра увеличивается – насколько в точности, сказать трудно, но явно в несколько раз – летом, когда сюда, самолетами или паромом, начинают стекаться жители Коннектикута, Филадельфии и Нью-Йорка – те, в чьих жилах течет голубая кровь. Недавно журнал «Гольф мэгазин» признал местную площадку для гольфа одной из двадцати пяти лучших в стране. Членов клуба это скорее огорчило, чем порадовало, потому что они привыкли считать остров Адиона своим замкнутым миром. Кроме них, сюда никому не следует ездить, а лучше всего – вовсе не знать о его существовании. Да, здесь имеется «общественный» паром, но маленький, расписание узнать трудно, и если все же кто-то умудрится добраться до острова, то пляжи тут, да и вообще почти вся земля, – частные и охраняемые. На острове только один ресторан, «Типот-лодж», даже не столько ресторан, сколько бар. Один продуктовый рынок, один промтоварный магазин, одна церковь. Ни гостиниц, ни мотелей, ни вообще каких-либо спальных мест. Особняки, большинство с необычными названиями вроде «Дом Типпи», или «Прибрежный», или «Треугольник», – эффектны, но напоказ себя не выставляют. Если кому-то захочется купить такой – пожалуйста: свободные люди, свободная страна, – но рады вам здесь не будут, в клуб не примут, на теннисные корты или пляжи не пригласят, и уговоров почаще приходить в «Типот-лодж» вы не услышите. Вас либо приглашают войти в этот круг избранных, либо вы решаетесь войти в него по собственной инициативе, как изгой – но так случается крайне редко. Островок охраняется не столько наемной стражей, сколько традициями Старого Света с его хмурым неодобрением. Если ресторана нет, то как же богатые едят? Им готовит прислуга. Званые ужины – норма, хозяева меняются один за другим: сегодня очередь Боба, завтра прием у Флетчера, в пятницу, возможно, у Конрада, на яхте, а в субботу – в поместье Уиндзора. Если вы здесь «летничаете» – не «проводите лето», а именно «летничаете», это слово-пароль, – то, весьма вероятно, на острове «летничали» ваши отец и дед. Воздух насыщен океанскими брызгами и голубой кровью. По обе стороны острова были выделены два загадочных, огороженных участка. Один – рядом с травяным теннисным кортом – принадлежал военным. Что там происходило, в точности не знал никто, но разговоры о каких-то секретных операциях и тайнах типа НЛО велись бесконечно. Другой закрытый участок располагался на южной оконечности острова и принадлежал Гэбриелу Уайру, эксцентричному, славившемуся своим отшельническим нравом ведущему исполнителю «Лошадиной силы». Это поместье тоже было окружено завесой тайны – ни много ни мало двадцать один акр земли, охраняемой часовыми и новейшим электронным оборудованием. Уайр был на острове исключением. Казалось, он вполне смирился со своим положением одиночки, изгоя. Более того, думалось Майрону, Гэбриелу другого и не нужно было. С годами, если верить молве, голубая кровь острова более или менее приняла затворника-рокера. Иные говорили, что видели, как он покупает что-то на рынке. Другие – что ближе к вечеру часто выходит на небольшой тихий пляж и плавает, либо в одиночку, либо в обществе ослепительной красавицы. Но положительно утверждать это, как и многое другое, связанное с Гэбриелом Уайром, трудно. Подъехать к владениям Уайра можно было единственным способом – по разбитой дороге с пятью тысячами запрещающих знаков и будкой охранника с опущенным шлагбаумом. Знаки Майрон игнорировал – он был любитель нарушать правила. Добравшись до острова на частной лодке, он одолжил у кузена Уина Бакстера Локвуда, имевшего здесь дом, машину – новомодный внедорожник «Уизман-родстер-МФ5», стоивший больше четверти миллиона долларов. Увидев шлагбаум, Майрон прикинул, не стоит ли просто проехать через него, но потом решил, что Баксу могут не понравиться царапины. Охранник оторвался от книги в бумажной обложке. Он был коротко, почти наголо острижен, на глазах темные авиационные очки, явно военная выправка. Майрон приветственно вскинул сжатый кулак и улыбнулся очаровательно-застенчивой Улыбкой номер семнадцать. Класс, все как надо. – Разворачивайтесь и уезжайте, – бросил охранник. Выходит, промах. Улыбка семнадцать оказывает воздействие только на дам. – Будь вы женщиной, вам бы не устоять. – Перед улыбкой? А я и не устоял. В душе. Разворачивайтесь и уезжайте. – А разве не следует сначала позвонить в дом и справиться, не ждут ли меня? – Да? – Охранник побарабанил пальцами по кнопкам телефона и сделал вид, что разговаривает. Потом отложил мобильник и повторил: – Разворачивайтесь и уезжайте. – У меня здесь встреча с Лексом Райдером. – Вряд ли. – Меня зовут Майрон Болитар. – И что, я должен встать на колени? – Мне будет довольно, если вы поднимете шлагбаум. Охранник отложил книгу и медленно поднялся. – Боюсь, Майрон, ничего не получится. Чего-то в этом роде он ожидал. За последние шестнадцать лет, после гибели девушки по имени Алиста Сноу, Гэбриела Уайра видели единицы. Тогда-то, сразу после трагедии, этот харизматический мужчина не сходил с экрана телевизора, газеты печатали его фотографии на первых полосах. Иные утверждали, что суд отнесся к нему в высшей степени снисходительно, что его как минимум должны были осудить за непредумышленное убийство, но свидетели уходили в тень один за другим и в конце концов даже отец Алисты Сноу перестал требовать справедливости. Так или иначе, но его оправдали или просто замяли дело. После этого случая Гэбриел Уайр сделался другим человеком. Он исчез и, если верить слухам, два года провел в Тибете и Индии, а потом вернулся в Соединенные Штаты, окруженный завесой глубокой тайны. На публике Гэбриела Уайра не видели. Судачили о нем много. Его имя связывали с легендами, окружавшими полет на Луну, с убийством Кеннеди, с Элвисом. Иные утверждали, что он свободно, только переодетым, ходит в кино, клубы, рестораны. Другие – что сделал пластическую операцию или избавился от своих знаменитых курчавых волос и отрастил козлиную бородку. Третьи – что ему просто нравится затворничество на острове Адиона, куда он время от времени заманивает супермоделей и отборных красоток. Последняя версия получила дополнительную опору, когда одна бульварная газетенка перехватила якобы телефонный разговор между известной юной старлеткой и ее матерью: речь шла об уикэнде, проведенном с «Гэбриелом на Адионе», – но многие, в том числе и Майрон, чуяли здесь какой-то подвох, тем более что разговор произошел за неделю до премьеры фильма со старлеткой в одной из ролей. Время от времени до какого-нибудь папарацци доходил слушок, что Гэбриел должен появиться там-то и там-то, но фотография всегда получалась размытой и всегда сопровождалась вопросом: «Это Гэбриел Уайр?» Поговаривали также, что Уайр провел продолжительное время, беря какие-то уроки, ну и, наконец, некоторые объясняли все обыкновенным тщеславием: нигде не появляется, мол, потому, что его красивое лицо располосовали во время пьяной драки в одном из баров Мумбая. Исчезновение Гэбриела Уайра не означало заката «Лошадиной силы», скорее наоборот. Гэбриел Уайр все больше превращался в легенду, и это неудивительно. Кто запомнил бы Говарда Хьюза, если бы это был просто богач? Разве репутация «Битлз» хоть сколько-нибудь пострадала от слухов о гибели Пола Маккартни? Эксцентрика – ходовой товар. При поддержке Лекса Гэбриелу удавалось удерживать музыкальный уровень на высоте, и хотя кое-какие источники дохода оказались перекрыты, ибо прекратились гастроли, объем продаж пластинок, наоборот, увеличился. – Я здесь не Гэбриела Уайра ищу, – сказал Майрон. – Это хорошо, – кивнул охранник. – Потому что о таком я никогда не слышал. – Мне надо увидеться с Лексом Райдером. – И его я тоже не знаю. – Не возражаете, если я позвоню? – Когда развернетесь и уедете, – пояснил охранник, – можете хоть с обезьяной сексом заняться, мне все равно. Майрон посмотрел на него. Что-то в его лице было знакомое, только он никак не мог вспомнить, что именно. – Не особенно вы похожи на наемного охранника. – Гм. – Охранник удивленно поднял брови. – Теперь уже не просто ослепительная улыбка, теперь еще и лесть вдобавок. – Двойное ослепление. – Будь я горячей девчонкой, уже начал бы раздеваться. Да, точно не просто наемный охранник. Глаза, манеры, сам стиль поведения – небрежный и расслабленный – выдает настоящего профессионала. Что-то тут не сходится. – Как вас зовут? – спросил Майрон. – Угадайте ответ. Ну, смелее. – Развернуться и уехать? – В самую точку. Майрон решил прекратить спор. Он дал задний ход и незаметно извлек из кармана свой усовершенствованный мобильник. На нем была встроенная камера. Он доехал до конца подъездной дорожки, настроил камеру, сделал снимок охранника и послал его по электронной почте Эсперансе. Она знает, что делать дальше. Затем он позвонил Базу. – Я не скажу вам, где Лекс. – Баз явно понял по определителю, что это Майрон. – Прежде всего спешу сообщить, что все кончилось хорошо, – начал Майрон. – Спасибо, что прикрыли меня вчера в клубе. – Мне платят за то, чтобы охранять Лекса, а не вас. – А во-вторых, вам нет никакой необходимости говорить мне, где Лекс. Вы оба сейчас находитесь у Уайра, на острове Адиона. – С чего вы взяли? – На вашем мобильнике есть навигатор. Между прочим, я у ворот. – Минуточку, вы что, на острове? – Ну да. – Не важно. Все равно до дома вам не добраться. – Правда? А кто мне мешает позвонить Уину? Вдвоем мы могли бы что-нибудь придумать. – О Господи, до чего же вы надоели. Слушайте, Лекс не хочет возвращаться домой. Это его право. – Верно замечено. – А вы его агент, зачем же шум поднимать? Между прочим, вы должны заботиться и о его интересах. – Опять-таки верно замечено. – Вот именно. Агент, но не брачный. Может быть, может быть. – Мне нужно поговорить с ним. Всего пять минут. – Гэбриел не пустит вас сюда. А мне не дозволено выходить из гостевого коттеджа. – Там что, гостевой коттедж есть? – Два. По-моему, второй – для девушек, которых он меняет время от времени. – Девушек? – Вы предпочитаете более политкорректное «женщин»? Слушайте, Уайр есть Уайр. Сколько этим девушкам или женщинам лет, я не знаю. К тому же в студию звукозаписи и в главное здание проникнуть можно только через какой-то тоннель. Это настоящий замок, Майрон. – Вы знакомы с моей свояченицей? – А кто ваша свояченица? – Китти Болитар. Вам она может быть известна под именем Китти Хаммер. Она была вчера с вашей компанией в «Даунинг, три». – Китти ваша свояченица? – Да. Молчание. – Баз? – Секунду. – Прошло не менее минуты, прежде чем в трубке снова послышался голос База. – Вы знаете, где находится «Типот»? – Здешний бар? – Лекс будет вас там ждать через полчаса. * * * Направляясь в единственный на острове потомственных богачей бар, Майрон ожидал увидеть нечто подобное кабинету Уина – темное дерево, кожу, старинный деревянный глобус, графины, тяжелый хрусталь, восточные ковры, быть может, картины с изображением лисьей охоты. Ничего подобного. Внешне «Типот-лодж» походил на забегаловку в бедняцком районе Ирвингтона, Нью-Джерси. Все выглядело довольно обшарпанным. Окна представляли собой сплошную неоновую рекламу пива. Пол засыпан опилками, в углу – автомат с кукурузными хлопьями. Небольшая танцевальная площадка с вращающимся зеркальным шаром. Из стереосистем неслись звуки «Головореза Мэка» в исполнении Бобби Дарена. На площадке яблоку негде было упасть. Возрастной диапазон танцующих от «на краю закона» до «одной ногой в могиле». На мужчинах либо куртки темно-синего цвета поверх обтягивающих свитеров, либо бутылочного цвета блейзеры, какие Майрон видел только на чемпионах по гольфу. На ухоженных, хотя и без хирургического вмешательства и помощи ботокса, женщинах – алые жакеты от Лилли Пулитцер и безукоризненно белые брюки. Лица, раскрасневшиеся от напряжения и выпитого. Господи, и впрямь не остров, а фантасмагория какая-то. «Головорез Мэк» плавно перешел в дуэт Рианны и Эминема про возлюбленного, сгорающего от любви и в то же время наслаждающегося тем, как ему удается обмануть возлюбленную. Мнение, будто белые танцевать не умеют, – банальность, но в данном случае она подтверждалась. Мелодии могут меняться, но немудреные танцевальные па остаются одними и теми же. Проделывая их, большинство мужчин прищелкивают пальцами. – Чем могу? – Над Майроном склонился лысеющий бармен с прической а-ля Помпадур и подозрительной улыбкой на губах. – Пива, – бросил Майрон. Помпадур продолжал выжидательно смотреть на него. – Пива, – повторил Майрон. – Да, я понял. Просто впервые слышу такой заказ. – Что, пиво никто не заказывает? – Да нет, само слово. Обычно называют сорт. «Будвайзер» или «Микелоб», что-то в этом роде. – А что у вас есть? Официант обрушил на Майрона сотни марок. Он остановил выбор на «Светлой летающей рыбе», главным образом из-за понравившегося ему названия. Пойло оказалось жуткое; впрочем, Майрон не был таким уж знатоком. Он устроился в деревянной кабинке рядом со стайкой симпатичных молодых… э-э… женщин-девушек. По нынешним временам возраст действительно не распознаешь. Женщины разговаривали на одном из скандинавских наречий – Майрон не настолько хорошо знал языки, чтобы понять, на каком именно. Несколько мужчин с раскрасневшимися лицами потащили их танцевать. Сиделки, подумал Майрон, или, точнее, иностранки, выучившие язык и помогающие по хозяйству за стол и квартиру. Через некоторое время дверь в бар распахнулась, и в помещение ворвались два здоровенных типа. Вид у них был такой, будто они готовы развязать небольшую войну. На обоих были авиационные очки, джинсы и кожаные крутки, хотя температура на улице, наверное, около ста градусов по Фаренгейту. Авиационные очки в полутемном баре – это надо сильно постараться. Один тип шагнул налево, другой – направо. Он и кивнул кому-то. Вошел Лекс, явно смущенный спектаклем, который устроили телохранители. Майрон взмахнул рукой. Телохранители двинулись было в его сторону, но Лекс остановил их. Кажется, им это не понравилось, но они остались стоять у двери. Лекс пробрался через толпу в кабинку. – Парни Гэбриела, – словно извиняясь, сказал Лекс. – Он настоял, чтобы они пошли со мной. – Что так? – А то, что он шизик и с каждым днем все больше страдает от паранойи, вот что. – Между прочим, что это за тип у ворот? – Какой тип? Майрон описал охранника. У Лекса схлынула краска со щек. – Он был у ворот? Наверное, ты, когда подъезжал, задел какое-то сенсорное устройство. Потому что обычно он сидит внутри. – А кто это? – Понятия не имею. Он не слишком-то склонен общаться. – Раньше ты его не видел? – Не припоминаю, – с несколько излишней поспешностью сказал Лекс. – Слушай, Гэбриелу не нравится, когда я заговариваю о его охране. Повторяю, он параноик. Оставим, это не имеет значения. Оставим так оставим, Майрону было все равно. Не за тем он приехал сюда, чтобы изучать стиль жизни рок-звезды. – Выпьешь? – Нет, мы работаем допоздна. – Тогда зачем ты скрываешься? – Я не скрываюсь. Мы работаем. Мы так привыкли. Мы с Гэбриелом закрываемся в студии. И пишем музыку. – Лекс оглянулся на головорезов-телохранителей. – А ты что здесь делаешь, Майрон? Я ведь тебе уже сказал: у меня все хорошо. А все остальное – не твое дело. – Речь уже идет не только о тебе и Сьюзи. – Да тебя-то это каким боком касается? – Лекс вздохнул и откинулся назад. Как у большинства стареющих рок-музыкантов, кожа у него все больше начинала походить на ссохшуюся от времени древесную кору. – Меня интересует Китти. – Знаешь, приятель, я ей не сторож. – Просто скажи мне, где она, Лекс. – Понятия не имею. – Ни адреса, ни телефона? Лекс покачал головой. – Тогда каким образом она оказалась вчера с тобой в «Даунинг, три»? – Не она одна, – возразил Лекс. – Да и не со мной. Нас там человек десять было. – На остальных мне наплевать. Я спрашиваю, как Китти оказалась в вашей компании. – Китти – старая приятельница. – Лекс деланно пожал плечами. – Она вдруг позвонила ни с того ни с сего и сказала, что у нее выдался свободный вечер. Ну я и сообщил, где мы. – Смеешься? – Майрон посмотрел на него. – Что? – Позвонила ни с того ни с сего и попросила куда-нибудь сводить ее ночью? Придумай что-нибудь получше. – Слушай, Майрон, а почему, собственно, ты мне задаешь все эти вопросы? Почему бы тебе брата не спросить, где она? Молчание. – А-а… – протянул Лекс, – ясно. Так ты как раз ради него и стараешься? – Нет. – Ты ведь знаешь, что я люблю пофилософствовать, правда? – Правда. – Ну так вот тебе простенькое рассуждение. Взаимоотношения – вещь запутанная. Особенно сердечные. Пусть люди сами с ними разбираются. – Где она, Лекс? – Я же сказал: не знаю. – А про Брэда ты ее спрашивал? – Про мужа? – Лекс нахмурился. – Теперь моя очередь удивляться: ты шутишь? Майрон протянул ему фотографию парня с конским хвостом, сделанную камерой видеонаблюдения. – Китти была в клубе с этим типом. Ты его знаешь? – Не-а, – посмотрев на снимок, покачал головой Лекс. – Он из твоей свиты. – Нет. – Лекс вздохнул, взял бумажную салфетку и принялся рвать ее на части. – Что там было, Лекс, расскажи мне. – Ничего не было. Я хочу сказать, ничего серьезного. – Лекс повернулся к стойке. Там какой-то коротышка в хорошо подогнанной спортивной фуфайке болтал с одной из иностранок. Звучала песня «Крик» группы «Слезы от страха», и буквально все в баре в нужном месте дружно вскрикивали. Любители пощелкать пальцами продолжали свое занятие. Майрон молчал, давая Лексу собраться с мыслями. – Понимаешь, – начал тот, – она действительно мне позвонила. Сказала, что надо поговорить. Судя по голосу, была явно подавлена. Ты ведь знаешь, каково это – развязывать? Помнишь те времена? Когда-то боги рока кучковались с теннисными старлетками. Майрон, который только что окончил факультет права и искал клиентов для открытого им агентства, входил в эту компанию. Как и его младший брат Брэд, наслаждавшийся последним свободным летом перед поступлением в колледж и «работавший» на своего большого брата. Это лето начиналось так многообещающе, а закончилось тем, что самый близкий человек разбил ему сердце – и Брэд навсегда исчез из его жизни. – Помню, – кивнул Майрон. – Словом, как бы там ни было, я подумал, что Китти просто хочет сказать: «Привет». Как-никак мы так давно знакомы. Знаешь, я всегда ей сочувствовал, ведь ее карьера пошла прахом. Ну и любопытно было, конечно. Все-таки пятнадцать лет не виделись. – Около того. – В общем, мы встретились с Китти у клуба, и я сразу понял: что-то не так. – А именно? – Ее всю трясло. И глаза блестели. Понимаешь, приятель… Словом, меня не обманешь. Мы со Сьюзи через это прошли. Не обижайся, но Китти явно еще сидела на наркотиках. И со мной она захотела встретиться, не просто чтобы сказать «привет». Она пришла за дозой. А когда я сказал, что этим делом больше не занимаюсь, попросила денег. Я опять отказал, и тогда она пошла дальше. – Пошла дальше? – Ну да. – Что значит «пошла дальше»? – Неужели так трудно понять? Это же как дважды два. Китти на игле, а мы ей дозу не даем. Следовательно, она цепляет кого-то, кто… ну, скажем, кто готов ее выручить. Майрон перевернул фотографию Конского Хвоста. – Этот? – Похоже. – И что потом? – Потом ничего. – Ты же сказал, что вы с Китти старые приятели. – Да, и что из этого? – И ты даже не попробовал ей помочь? – Помочь – как? – Лекс воздел ладони. – Например, организовать прямо на месте нападение на клуб? Или потащить в центр реабилитации для наркоманов? Майрон промолчал. – Ты не знаешь торчков. – Почему же? – возразил Майрон. – Помню, как вы с Гэбриелом спускали все свои наличные на порошок и блэкджек. – Порошок и блэкджек. Славно звучит, – улыбнулся Лекс. – И что же ты не вытащил нас из этой ямы? – Наверное, надо было. – Не-а, ничего бы у тебя не получилось. Выбираться всегда надо самому. Майрон задумался. Он думал об Алисте Сноу: не лучше ли было бы, если бы он сразу вмешался в это дело, поговорил с Гэбриелом? Он едва не сказал это вслух, но передумал: какой смысл? – Ты хочешь все привести в порядок, – сказал Лекс, – но мир живет в соответствии с определенными приливами и отливами. И когда меняешь их очередность, становится только хуже. Не все войны – твои, Майрон. Не против, если я приведу тебе небольшой пример из твоего собственного прошлого? – Да нет, – кивнул Майрон и тут же пожалел о сказанном. – Когда мы с тобой познакомились в незапамятные времена, у тебя был серьезный роман с одной девушкой. С Джессикой, не помню ее фамилии, писательницей. Досада Майрона принимала все более определенные формы и усиливалась. – И что-то там у вас случилось. Не знаю, что именно. Сколько тебе тогда было, двадцать четыре? Двадцать пять? Тогда я был страшным фанатом баскетбола и все про тебя знал. Ты был первым номером на драфте «Бостон селтикс». Будущая суперзвезда, все звезды сходятся, и вдруг бамс – сломанное колено на предсезонной игре. И конец карьере, вот так. Майрон поморщился. – И все же к чему ты клонишь? – Еще секунду, ладно? В общем, ты поступаешь на юридический факультет Гарварда, а окончив, отправляешься в академию Ника Болитьери за теннисными звездами. Против больших парней из «Ай-эм-джи» или «Тру-Про» шансов у тебя не было. Тебя же никто не знал. Ты только-только с университетской скамьи. Но тут ты натыкаешься на Китти, она подает большие надежды, а когда бросает играть, ей на смену приходит Сьюзи. Знаешь, как тебе это удалось? – Я по-прежнему не вижу никакой связи. – Еще секунду. Так знаешь? – Наверное, сделал удачный бросок. – Нет. Ты заполучил их так же, как заполучил меня, когда я узнал, что тебя интересует не только спорт. Надо отдать тебе должное, Майрон, ты приличный человек, и это сразу чувствуется. Да, ты умеешь обращаться с людьми, и, признаем это, финансовое сотрудничество с Уином помогло тебе взять хороший старт. Но среди других тебя выделяет то, что ты человек неравнодушный. Мы все знаем, что стоит попасть в беду, и ты придешь на выручку. И еще мы знаем, что ты скорее дашь руку себе оторвать, чем украдешь у нас никель. – При всем уважении, – перебил его Майрон, – я никак не пойму, что ты хочешь сказать. – Так что, когда мы повздорили со Сьюзи и она обратилась к тебе, ты сразу взялся за дело. Это твоя работа. Тебе за это платят. Но если не платят, тогда все иначе и у меня другая философия: поверхность колеблется. – Ой, можно записать? – Майрон сделал вид, что ищет ручку и записывает. – Поверхность… колеблется. Все, записал. – Не умничай. Я только одно хочу сказать: не надо вмешиваться в чужие дела, даже с лучшими намерениями. Это опасно и бестактно. Когда между вами с Джессикой пробежала кошка, разве понравилось бы тебе, если бы кто-то из нас сунул нос и постарался помочь? Майрон вытаращил глаза. – Ты что, считаешь, что размолвка с девушкой и исчезновение мужа, когда жена вот-вот родит, – это одно и то же? – Только в одном смысле: думать, что тебе подвластно все, – это слишком большой риск и слишком большой эгоцентризм. Наши со Сьюзи дела – это наши дела, тебя они больше не касаются. И тебе следует с этим считаться. – Теперь, когда я нашел тебя и убедился, что ты жив и здоров, они меня и не касаются. – Ну и хорошо. И если твой брат или твоя свояченица не просят о помощи, то не надо вмешиваться в их сердечные дела. Сердце подобно зоне военных действий. Это можно сравнить с нашими действиями в Ираке и Афганистане. Тебе кажется, что ты герой и спаситель, а на самом деле всем становится только хуже. Майрон снова вытаращил глаза. – Ты что, сравниваешь мою заботу о свояченице с нашими заморскими войнами? – Подобно Соединенным Штатам ты вмешиваешься не в свое дело. Жизнь подобна реке. Меняя ее русло, ты принимаешь на себя ответственность за последствия. Река. Вздох. – Довольно, прошу тебя. – Пожалуй, мне пора. – Лекс с улыбкой поднялся. – Так ты знаешь, где искать Китти? – Ты не услышал ни слова из того, что я сказал, – вздохнул Лекс. – Услышал, – сказал Майрон. – Но иногда люди попадают в беду. Иногда их надо спасать. И иногда люди, нуждающиеся в помощи, не решаются попросить о ней. – Да, – кивнул Лекс, – но для того, чтобы знать, когда наступает такой момент, надо уподобиться Богу. – Что ж, угадываю я не всегда. – Как и все мы. Потому лучше пусть все идет как идет. Впрочем, одно я тебе сказать могу, может понадобиться: Китти говорила, что утром уезжает. Возвращается то ли в Перу, то ли в Чили – словом, куда-то туда. В общем, мне кажется, что ты со своей помощью в любом случае немного запоздал. 11 – У Лекса все хорошо, – сказал Майрон. Сьюзи с Лексом владели пентхаусом в большом доме на берегу Гудзона в Джерси-Сити, штат Нью-Джерси. Апартаменты занимали весь верхний этаж и площадью превосходили средних размеров магазин стройматериалов торговой сети «Хоум дипо». Несмотря на поздний час – Майрон вернулся с острова Адиона только к полуночи, – Сьюзи была одета и ждала его на необъятных размеров террасе. Терраса была высоко поднята над крышей, и кому нужны все эти египетские кушетки, обитые бархатом кресла, греческие статуи, французские горгульи и римские арки, если вполне достаточно (а здесь замечаешь только это) расстилающегося во все стороны – мечта киллера – горизонта Манхэттена. Сначала Майрон хотел сразу поехать домой. Теперь, когда выяснилось, что Лекс в безопасности, говорить, в общем, больше не о чем, но по телефону ему показалось, что Сьюзи как-то очень не по себе одной. – Так что там с Лексом, что он тебе сказал? – Они с Гэбриелом записывают песни для нового альбома. Сьюзи смотрела сквозь летний туман на манхэттенское небо. В руке у нее был бокал с чем-то похожим на вино. Майрон не знал, что сказать на этот счет – вино и беременность, – и просто откашлялся. – Что-нибудь не так? – спросила Сьюзи. Майрон указал на бокал. Воплощенная заботливость. – Врач говорит, от одного бокала вреда не будет. – Ясно. – Не надо на меня так смотреть. – Я и не смотрю. Сложив руки на животе, Сьюзи все смотрела через арку на небо. – Надо бы попрочнее перила сделать. Ребенок все-таки. А я сюда и подвыпивших друзей не пускаю. – Хорошая мысль, – согласился Майрон. Она старается отвлечься. Что ж, прекрасно. – Слушай, я честно не знаю, что происходит с Лексом. Да, ведет он себя странновато, но в то же время весьма доходчиво мне разъяснил: это не мое дело. Ты хотела, чтобы я убедился, что с ним ничего не стряслось. Я твое пожелание выполнил. А заставить его вернуться домой я не могу. – Это я понимаю. – Тогда что еще? Я могу, конечно, попробовать докопаться, кто выложил послание про «чужого»… – Это я и так знаю, – перебила его Сьюзи. Майрон удивился. Он внимательно посмотрел на нее и, не дождавшись продолжения, спросил: – Да? И кто же это? – Китти. Сьюзи отхлебнула немного вина. – Уверена? – Да. – А почему, собственно? – А кому еще захочется отплатить таким способом? – вопросом на вопрос ответила Сьюзи. Влажный липкий воздух накрыл Майрона тяжелым одеялом. Он посмотрел на живот Сьюзи и подумал, каково это – носить подобную тяжесть в жару. – А зачем ей мстить тебе? И за что? Сьюзи пропустила вопрос мимо ушей. – Китти потрясающе играла в теннис, правда? – Ты тоже. – Не так, как она. Подобных ей я не видела. Да, я играла в профессиональном туре, четыре раза входила в десятку лучших. Но Китти? Она могла бы стать одной из великих. – Не могла, – покачал головой Майрон. – Как тебя понять? – У Китти всегда мозги были набекрень. Наркотики, пьянки, вранье, махинации, нарциссизм, безумные, саморазрушительные эскапады. – Она была молода. Все мы были молоды. И все совершали ошибки. Молчание. – Сьюзи? – Да? – Зачем тебе нужно было сегодня меня видеть? – Хотела объяснить. – Объяснить – что? Она подошла к нему, раскинула руки, обняла. Майрон крепко прижал ее к себе, ощущая тепло живота. Может, в этом есть какая-то странность, но от близости Сьюзи ему было хорошо, словно она оказывала ему целительное воздействие. Сьюзи опустила голову ему на грудь и какое-то время так и сидела, не говоря ни слова. Майрон тоже не разжимал объятия. – Лекс не прав, – прервала она наконец молчание. – В чем? – Бывает, люди нуждаются в помощи. Я помню ночи, когда ты спасал меня. Держал вот так, как сейчас. Выслушивал. Никогда не судил. Может, ты и сам того не знаешь, но ты сотни раз спасал мне жизнь. – Я и сейчас с тобой, – мягко произнес Майрон. – Скажи, что тебя гложет? Она сидела, прижимаясь ухом к его груди. – Нам с Китти обеим должно было вот-вот исполниться семнадцать. В тот год мне очень хотелось выиграть юниорский турнир. Попасть на Открытое первенство США. Китти была моей главной соперницей. Когда она побила меня в Бостоне, мать чуть с ума не сошла. – Помню, – кивнул Майрон. – Родители растолковали мне, что в спорте позволительно все. Лишь бы победить. Лишь бы стать первым. Ты слышал что-нибудь про «выстрел, отозвавшийся во всем мире»? Про знаменитый хоум-ран Бобби Томпсона в начале пятидесятых? Имеется в виду строка стихотворения Ральфа Уолдо Эмерсона «Гимн Конкорда», относящаяся к легендарной перестрелке между отрядом британской армии и гражданской милицией Конкорда, положившей начало Войне за независимость. Впоследствии так стали называть выстрел, жертвой которого стал эрцгерцог Франц Фердинанд, и, наконец, стихотворная строка сделалась символом разного рода громких спортивных событий, в том числе и знаменитого хоумрана Бобби Томпсона, в результате которого команда «Нью-Йорк джайнтс» выиграла в 1951 г. титул чемпиона страны по бейсболу. – Естественно, а что? – Столь резкий поворот темы несколько сбил Майрона с толку. – Отец говорил, это было жульничество. Томпсон мошенничал. И не только он. Говорят, сейчас так используют стероиды. А в старину ребята из «Нью-Йорк джайнтс» незаметно переставляли флажки. Питчеры до предела истирали покрышку мяча. Тот малый, менеджер «Селтикс», что тебя задрафтовал, раздевалку команды гостей так натапливал, что дышать было нечем. А может, никакое это не жульничество. Может, это просто победа любой ценой. – И ты тоже хотела так победить? – Да. – И как же именно? – Я распускала слухи про свою соперницу. Представляла ее куда большей сучкой, чем она была на самом деле. Пыталась выбить из колеи. Помнишь, я говорила тебе, что ребенок у нее скорее всего не от Брэда? – Не ты одна. К тому же я и без тебя Китти неплохо знал и в любом случае оценивал ее, опираясь не на твои суждения. Она та еще стерва была, верно? – Я тоже. – Но ты не манипулировала моим братом. Ты не заигрывала с ним, попутно ныряя в постель к первому встречному. – Зато я в любой момент готова была поставить тебя об этом в известность. – Сьюзи уютнее устроилась у него на груди. – А знаешь, чего я тебе не сказала? – Чего? – Что она, несмотря ни на что, любила твоего брата. Глубоко и преданно. Когда они расстались, это сказалось на ее игре. Она уже не вкладывала в нее сердце. А я подталкивала ее шляться по всяким компаниям. И твердила, что о Брэде надо забыть, парней вокруг много. Майрон вспомнил выложенные на «Фейсбуке» семейные фотографии счастливых Китти, Брэда и Микки и подумал, как же все могло так повернуться. Он попытался заставить себя сосредоточиться на лучезарных снимках, но сознанию не прикажешь, и оно неуклонно возвращалось к видеозаписи в тайном помещении клуба, где Китти была с Конским Хвостом. – Китти совершала свои ошибки, – с горечью в голосе сказал он. – И то, что ты сказала или не сказала, не имеет никакого значения. Она всегда врала Брэду. Врала про наркотики. Врала про меня, про то, какую роль я играл в их маленькой драме. Даже про то, что принимала противозачаточные таблетки. Но на последней фразе Майрон почувствовал: что-то не сходится. Вот Китти готовится стать в ряд с Мартиной Хингис, Крис Эверт, Штеффи Граф, Сереной и Винус Уильямс, а кончается все беременностью. Может, действительно, как она сама настаивала, это была случайность. Любая выпускница средней школы знает, что таблетки на сто процентов не срабатывают. Но Майрону это объяснение никогда не казалось убедительным. – Лекс знает? – спросил он. – Все? – улыбнулась Сьюзи. – Нет. – Он говорит, в этом все и дело. У людей существуют секреты друг от друга, их становится все больше, и они убивают доверие. Хороших взаимоотношений не построишь без полного доверия. У супругов тайн быть не может. – Это слова Лекса? – Да. – Очаровательно, – сказала Сьюзи. – Только он опять ошибается. – То есть? – Никакие отношения не выдержат полной прозрачности. – Сьюзи отстранилась. Майрон увидел слезы у нее на щеках, почувствовал, что рубашка на груди промокла. – У каждого есть тайны, Майрон. И ты знаешь это не хуже других. Когда Майрон вернулся в «Дакоту», было уже три утра. Он проверил почту – не ответила ли Китти на его «извини, пожалуйста». Не ответила. На тот маловероятный случай, что Лекс сказал ему правду – или что Лексу сказала правду Китти, – он отправил электронное письмо Эсперансе с просьбой проверить, нет ли Китти в списках пассажиров, улетевших из Ньюарка или аэропорта Кеннеди куда-нибудь в Южную Америку. Потом посмотрел, нет ли писем от Терезы. Нет. Он думал о Терезе, думал о Джессике Калвер, своей бывшей возлюбленной, которую вспомнил Лекс. В течение многих лет та твердила, что не создана для брака, – это были те самые годы, когда Джессика была с Майроном, – а недавно вышла за некоего Стоуна Stone – камень (англ.). Нормана. Ну и имечко, нечего сказать. Друзья, наверное, называли его Булыжником либо Каменным Человеком. Думать о бывших возлюбленных, особенно тех, на ком хотел жениться, – занятие малопродуктивное, и Майрон заставил себя переключиться на другое. Через полчаса домой вернулся Уин. С ним была его нынешняя приятельница, длинноногая, модельного типа, уроженка Азии по имени Ми, и еще одна, тоже весьма привлекательная азиатка, которую Майрон видел впервые. Он посмотрел на Уина. Тот почесал бровь. – Привет, Майрон, – сказала Ми. – Привет, Ми. – Познакомься, эта моя подруга Ю. Майрон подавил вздох и поздоровался. Ю кивнула в ответ. Девушки вышли из комнаты, и Уин ухмыльнулся. Майрон только головой покачал. – Ю? – Угу. Когда у Уина только начинался роман с Ми, он любил всячески вышучивать ее имя: «Ми такая горячая… Мне пора к Ми… Бывает, мне просто хочется заняться любовью с Ми…». Игра слов: имя Ми созвучно с английским личным местоимением me – производным от I – я; Ю – с местоимением you – ты. – Ю и Ми? – осведомился Майрон. – Ну да, – кивнул Уин. – Здорово, правда? – Нет. Где ты болтался всю ночь? Уин заговорщически наклонился к нему. – Между Ю и Ми. – Правда? Уин молча улыбнулся. – А-а… – вздохнул Майрон. – Ясно. В точку. – Все нормально, не расстраивайся. Раньше все это имело отношение только к Ми. Но потом я кое-что понял. Ты к этому тоже причастен. – Ага, в таком случае Ю и Ми вместе. – Ну вот, и настроение поднялось, – сказал Уин. – Как твоя поездка на остров Адиона? – Хочешь, чтобы я отчитался прямо сейчас? – А почему бы нет? Ю и Ми могут подождать. – Я так понимаю, сейчас ты про девушек? – Да, запутаться тут легко. – И извращением попахивает. – Не волнуйся. Когда меня нет рядом, Ю есть чем занять Ми. – Уин сел на стул и сплел пальцы. – Ладно, выкладывай, что нарыл. Майрон принялся за рассказ, и когда поставил точку, Уин сказал: – На мой вкус, Лекс слишком много говорит. – Тебе тоже так показалось? – Когда человек столько философствует, это значит, что он что-то скрывает. – Да еще эта фраза в конце: мол, утром Китти летит то ли в Чили, то ли в Перу. – Он уводит тебя в сторону. Хочет, чтобы ты оставался подальше от Китти. – Думаешь, он знает, где она? – Во всяком случае, меня бы это не удивило. Майрон подумал о том, что Сьюзи говорила насчет прозрачности, и о том, что у всех есть свои секреты. – Да, чуть не забыл. – Майрон нащупал в кармане мобильник. – У Гэбриела Уайра у ворот сидит охранник. Лицо его показалось мне знакомым, только никак не могу вспомнить, где я его видел. Он протянул мобильник Уину. Тот вгляделся в фотографию на экране и произнес: – В этом тоже ничего хорошего нет. – Ты что, узнал его? – Забыл, когда слышал в последний раз это имя. – Уин вернул Майрону мобильник. – Очень похож на Эвана Криспа. Громила-профессионал. Один из лучших. – И на кого же он работал? – Он всегда был сам по себе. Когда дело поворачивалось всерьез, его, бывало, нанимали братья Эйк. Братья Эйк, Герман и Фрэнк, были знаменитые гангстеры из Старого Света. В конце концов вмешалась налоговая полиция и прикрыла их бизнес. Подобно своим старшим родичам Фрэнк Эйк не вылезал из федеральных тюрем, и сейчас его почти все забыли. Герман, которому сейчас должно быть под семьдесят, каким-то образом избежал правосудия и отмыл награбленное. – Выходит, этот Крисп попросту убийца? – Не совсем, – покачал головой Уин. – Его призывали, когда была необходима некоторая выдумка. Если требуется поднять шум или усеять какое-то место трупами, надо поискать кого-то другого. Но если нужно, чтобы кто-нибудь отправился на тот свет или просто исчез, не вызывая при этом подозрений, обращайтесь к Криспу. – А сейчас он работает охранником у Гэбриела Уайра? – Вряд ли. Островок маленький. Криспа призвали, как только ты там высадился, и стали ждать твоего приезда. Мне представляется, он знал, что ты его сфотографируешь, а потом мы узнаем, кто он такой. – И побоимся идти дальше? – предположил Майрон. – Ну да. – Только нас не так-то легко запугать. – Верно, – едва заметно кивнул Уин. – Мы ведь с тобой просто мачо. – Ладно, что мы имеем? Во-первых, непонятное сообщение, адресованное Сьюзи. Возможно, это дело рук Китти. Далее, ее встреча с Лексом. Крисп, работающий на Уайра. Ну и, наконец, Лекс, скрывающийся на острове у того же Гэбриела Уайра и, возможно, обманывающий нас. – И если сложить все, что получится? – Кукиш с маслом, – заключил Майрон. – Теперь понятно, почему ты у нас главный. – Уин встал, налил себе коньяку и бросил Майрону банку с шоколадным напитком. Майрон не стал ее открывать, даже не встряхнул, просто зажал в ладони. – Конечно, из того, что Лекс, возможно, врет, еще не следует, будто он ошибается в главном. – И что же это за главное? – То, что ты вмешиваешься не в свое дело, хотя и из лучших побуждений. Как бы там ни складывались отношения у Китти с Брэдом, ты здесь ни при чем. Сколько уж лет, как между вами нет ничего общего. – Быть может, это моя вина, – задумчиво сказал Майрон. – Ой, вот только этого не надо, – поморщился Уин. – Чего этого? – Вины, и всего такого. Разве Китти, например, правду сказала Брэду, будто ты давал ей наркотики? – Нет. – В таком случае?.. – Уин развел руками. – Может, это просто ответный удар. Я говорил о ней дурно, очень дурно. Что она заманивает Брэда в ловушку, манипулирует им. И в то, что это его ребенок, я не верил. Может, ложь для нее – это самозащита. – Бла-бла-бла, – иронически скривился Уин. – Я ее не оправдываю. Но может, все-таки я тоже не безгрешен. – Это каким же, интересно, образом? Майрон промолчал. – Ну, – сказал Уин, – я жду. – Чего? Того, чтобы я признал, что вмешался не в свое дело? – В десятку. – В таком случае мне, пожалуй, выпадает шанс исправиться. Уин покачал головой. – Что такое? – Для начала – в чем твой грех? Во вмешательстве в чужие дела. А как ты собираешься его замолить? Вмешиваясь в чужие дела. – Так что же, мне просто забыть, что я видел на записи камеры видеонаблюдения? – Лично я именно так бы и поступил. – Уин сделал большой глоток коньяка. – Но ты, увы, на это не способен. – И каковы наши действия? – Такие же, как обычно. По крайней мере с утра. А на ночь у меня другие планы. – Опять между Ми и Ю? – И снова в десятку, сказал бы я, только ненавижу повторяться. – Знаешь, – тщательно выбирая слова, заговорил Майрон, – не люблю морализировать либо осуждать… – Ну-ну, начало многообещающее. – Уин скрестил ноги. Складка брюк при этом осталась безупречно ровной. – …На моей памяти с Ми ты вместе дольше, чем с кем-либо еще; я рад хотя бы, что твои аппетиты по части шлюх поумерились. – Я предпочитаю другое определение: «эскорт». – Супер. Раньше твое юбочничество, твои похождения… – Распутные похождения, – поправил его Уин со сладострастной улыбкой. – Мне всегда нравилось слово «распутный», а тебе? – Во всяком случае, оно подходит, – сказал Майрон. – В таком случае что тебя смущает? – Когда нам было по двадцать и даже по тридцать, все это, не знаю как сказать, выглядело очень мило… Уин ждал продолжения. Майрон повертел в руках банку с напитком. – Ладно, забудь. – Ты хочешь сказать, что теперь мое поведение – поведение человека моего возраста – кажется довольно смешным? – Я этого не говорил. – Но ты считаешь, мне пора угомониться. – Мне просто хочется, чтобы ты был счастлив. – Мне тоже. – Уин развел руками. – Ты сейчас о чем? – удивленно спросил Майрон. – Насколько я понимаю, про то, что в соседней комнате Ю? – Принимай меня со всеми моими недостатками. Я – это я. – Похотливая ухмылка. – И опять-таки Ми – это?.. – Да брось ты, дружище, все хорошо. Я счастлив. – Уин двинулся в сторону спальни. Но вдруг остановился и, закрыв глаза, нахмурился. – А может, ты и прав. – В чем? – Может, не так уж я и счастлив, – произнес Уин с печальной, отрешенной улыбкой. – Да и ты тоже. – Договаривай. – Майрон с трудом подавил вздох. – И поэтому, наверное, пора ублажить Ю и Ми. И он вышел в соседнюю комнату. Какое-то время Майрон просто разглядывал банку с шоколадным напитком. Ничего не слышно. К счастью, уже много лет назад Уин милосердно установил в доме звуконепроницаемые стены. В половине восьмого утра – в халате, со спутанными волосами – появилась Ми и принялась готовить завтрак. Спросила у Майрона, не надо ли чего. Он вежливо отказался. В восемь зазвонил телефон. Майрон бросил взгляд на определитель номера: Верзила Синди. – Доброе утро, мистер Болитар. – Доброе утро, Верзила Синди. – Ваш Конский Хвост – наркоторговец – был вчера вечером в клубе. Я проследила за ним. – В костюме девушки Бэтмена? – нахмурился Майрон. – Было темно, я растворилась в толпе. В сознании мелькнула и тут же, слава Богу, стерлась картинка. – Я говорила вам, что сшить его мне помогла Ивонн Крэйг? – Вы знакомы с Ивонн Крэйг? – О, мы с ней старые друзья. Понимаете, это она сказала мне про растягивающуюся ткань. Это вроде как материал для пояса-корсета, не такой тонкий, как лайкра, но менее плотный, чем неопрен. Очень редкий сорт. – Не сомневаюсь. – А вы знаете, что Ивонн снялась в роли горячей девчонки в «Звездном пути»? – Да, она там сыграла Марту, рабыню с планеты Орион, – не удержался Майрон, но сразу же попробовал вернуться к теме: – Так где сейчас наш наркоторговец? – Ведет урок французского в средней школе Томаса Джефферсона, в Риджвуде, Нью-Джерси. 12 Школа находилась рядом с кладбищем. Кому это пришло в голову – строить школу, где полно детей, только входящих в отроческий возраст, прямо напротив последнего места человеческого упокоения? Буквально каждый день эти мальчики и девочки ходят мимо кладбища либо смотрят на него. Ранит ли это их? Напоминает ли о собственной смертности, говорит ли о том, что по меркам вечности и вздохнуть не успеешь, как сделаешься старцем и закончишь путь тут же? Или, что более вероятно, кладбище – это всего лишь абстракция, нечто не имеющее к ним никакого отношения, столь привычное, что и внимания не обращаешь? Школа, кладбище. Вот и говори после этого о том, что в жизни все кончается, как в книгах. Верзила Синди, на которой по-прежнему было платье девушки Бэтмена, стояла на коленях у чьего-то надгробия с опущенной головой и поникшими плечами, так что издали ее можно было принять за «фольксваген-жук». При приближении Майрона она искоса посмотрела на него, прошептала: «Я растворяюсь», – и снова зарыдала. – Ладно, где Конский Хвост? – В школе, кабинет двести семь. Майрон перевел взгляд на школьное здание. – Что же получается, школьный учитель французского – наркоторговец? – Похоже на то, мистер Болитар. Свинство, конечно. – Да уж. – Его зовут Джоэл Фишмен. Живет на Проспект-парке, недалеко отсюда. Женат, двое детей, мальчик и девочка. Преподает французский больше двадцати лет. Ничего такого особенного за ним нет, разве что однажды, восемь лет назад, попался пьяным за рулем. А шесть лет назад баллотировался в городской совет. – Добропорядочный гражданин. – Гражданин, да, мистер Болитар. – И откуда же ты все это узнала? – Сначала я подумала, не соблазнить ли его, пусть привезет к себе, а там то да се, постельные разговоры. Ну, сами понимаете. Но потом решила, что вы будете против такого самоуничижения с моей стороны. – Это точно, Верзила Синди, я ни за что не позволил бы тебе использовать свое тело в дурных целях. – Только в грешных? – Вот именно, – улыбнулся Майрон. – В общем, когда он ушел из клуба, я последовала за ним. Он поехал общественным транспортом, успел на последний поезд, который уходит в два семнадцать ночи. Потом дошел до дома. Бичмор-драйв, семьдесят четыре. Я продиктовала адрес Эсперансе. Узнать остальное было не трудно. Мальчики и девочки, добро пожаловать в век компьютеров. – Что-нибудь еще? – спросил Майрон. – В клубе Джоэла Фишмена называют Крашем. Майрон покачал головой. – А конский хвост приделан. Вроде как дополнение к прическе. – Серьезно? – Вполне, мистер Болитар. По-моему, это своего рода маскировка. – Ну, и что дальше? – Сегодня в школе занятий нет, только родительский прием. Вообще-то охрана здесь довольно строгая, но уверена: вы сможете выдать себя за папу кого-нибудь из учеников. – Синди прижала ладонь ко рту, подавляя улыбку. – Как сказала бы Эсперанса, в этих джинсах и голубом блейзере вы вполне придетесь ко двору. – И в таких ботинках тоже? – Майрон указал на свои легкие, типа мокасин, кожаные туфли. Он пересек улицу и дождался, пока появятся первые родители. После чего пристроился рядом и поздоровался, как со знакомыми. Они ответили на приветствие, тоже сделав вид, что встречаются не впервые. Майрон придержал дверь, пропуская вперед даму, муж которой знаком предложил Майрону пройти вслед за ней. Майрон рассмеялся густым родительским смехом. И после этого Верзила Синди еще будет говорить, что это она умеет растворяться. За столом сидел охранник с журналом посещений. Майрон подошел и расписался под именем Дэвида Пила, накорябав фамилию как можно более непонятно. Потом взял бейджик, написал «Дэвид» и ниже, маленькими буквами «папа Мэдисона». Майрон Болитар, Человек с Тысячью Лиц, Мастер Маскировки. Говорят, государственные школы ни в чем не меняются, разве что становятся меньше. Как всегда, полы здесь покрыты линолеумом, металлические шкафчики, в классные комнаты ведут деревянные двери с оконным стеклом посередине. Майрон подошел к кабинету 207. Стекло было закрыто объявлением, так что внутрь не заглянешь. Объявление гласило: RГ©unoin en cours. Ne pas dГ©ranger. Идет заседание. Не мешать (фр.). Французского Майрон не знал, но из второй фразы понял, что его любезно просят подождать. Он поискал глазами расписание, что-нибудь вроде часов родительского приема. Ничего. Что же делать? Перед большинством дверей стояли стулья, на вид массивные и весьма практичные. Майрон заколебался, не присесть ли, но что, если появятся родители, которым назначена встреча как раз на этот час? Поэтому он принялся расхаживать по коридору, не спуская глаз с двери. Было двадцать минут одиннадцатого. Майрон решил, что собеседования заканчиваются на половине или, возможно, четверти часа. Конечно, это только предположение, однако вполне резонное. Пятнадцать минут на встречу, ну, скажем, тридцать. Минимум – десять. Так или иначе, следующая начнется в десять тридцать. И если, скажем, в десять двадцать восемь никто не появится, Майрон вернется к двери и попробует войти. Майрон Болитар, Мастер Планирования. Но в десять двадцать пять появились первые посетители, и поток не иссякал до полудня. Чтобы никто не заметил, что он тут болтается без дела, Майрон спустился вниз, где должны были начаться встречи, зашел в туалет, постоял на лестничной площадке. Ожидание становилось утомительным. Майрон заметил, что большинство отцов носят джинсы и голубые блейзеры. Ему явно следовало обновить свой гардероб. Наконец в полдень Майрон подошел к двери и улыбнулся при появлении родителей. Джоэла Фишмена пока не было видно. Он ожидал снаружи, пока одна родительская пара сменяла другую. Родители стучали в дверь, в ответ доносился голос Фишмена: «Entrez». Войдите (фр.). Дошла очередь и до Майрона, но на сей раз никто не откликнулся. Он постучал еще раз. Все то же молчание. Майрон повернул ручку и открыл дверь. Фишмен сидел за столом и жевал сандвич. Тут же, на столе, стояла банка кока-колы, рядом – упаковка с чипсами. Конский Хвост совершенно не походил на себя… без конского хвоста. Его выцветшая желтая рубашка с короткими рукавами была достаточно тонкой, чтобы увидеть под ней футболку. Еще он носил детский галстук, из тех, что с легкой подачи ЮНИСЕФ сделались так популярны в 1991 году. Волосы коротко острижены, прямой пробор. В общем, выглядел он как типичный учитель французского. Ничего похожего на наркоторговца, промышляющего своим товаром в ночных клубах, не просматривалось. – Чем могу быть полезен? – с явным раздражением осведомился Фишмен. – До часа у меня перерыв. Такой камуфляж кого хочешь обманет. – Хрусты? – Майрон указал на чипсы. – Прощу прощения? – Хрусты, говорю? Ну, знаете, хорошо помогают после травки. – Прошу прощения? – Умно… ладно, не важно. Меня зовут Майрон Болитар. И мне хотелось бы задать вам несколько вопросов. – Кто-кто? – Майрон Болитар. Молчание. «Тю-тю-тю», – чуть не пропел Майрон, но вовремя сдержался. Зрелый мастер. – Мы знакомы? – Нет. – Вашего ребенка среди моих учеников нет. У нас еще миссис Парсонс преподает французский. Может, вам надо к ней? Она в двести одиннадцатом кабинете. Майрон плотно прикрыл за собой дверь. – Миссис Парсонс меня не интересует. Я ищу Краша. У Фишмена отвисла челюсть. Майрон пересек комнату, круто развернул стул, предназначенный для посетителей, и уселся на него верхом, в стиле мачо. Мистер Мститель. – Вообще-то чаще всего конский хвост свидетельствует о кризисе среднего возраста. Но ваш, Джоэл, мне нравится. Джоэл нервно сглотнул. Что там было у него во рту? Судя по запаху, тунец, салат-латук, помидоры. Кто бы мог приготовить ему этот большой бутерброд, а может, сам приготовил, подумал Майрон, а потом в голову пришло: отчего он задумывается над такими вещами? Фишмен медленно потянулся к банке с кока-колой и сделал глоток. Он явно искал, как бы выкрутиться. – Не понимаю, о чем это вы, – проговорил он наконец. – Не окажете ли мне небольшую любезность, – попросил Майрон. – Совсем небольшую. Давайте не будем по-глупому отрицать очевидное. Это сбережет нам время; мне совершенно не хочется задерживать родителей, которые подойдут сюда к часу. Майрон перебросил ему один из снимков, сделанных в клубе. – Это не я, – сказал Фишмен, взглянув на фотографию. – Вы, Краш, вы. – Но у этого человека на голове конский хвост. – Я ведь просил об одолжении, – вздохнул Майрон. – Вы из полиции? – Нет. – На такие вопросы надо отвечать правду, – сказал Джоэл. Не совсем так, но Майрон не стал спорить. – В общем, извините, но вы принимаете меня за кого-то другого. Майрон испытал сильное желание перегнуться через стол и дать этому типу по лбу. – Вчера вечером в «Даунинг, три» вы не заметили крупную женщину, одетую как девушка Бэтмена. Фишмен промолчал, но в покер таким ребятам, как он, не выиграть. – Она проследила за вами до самого дома. Нам все известно о ваших походах в клуб, и о торговле наркотиками, и о… В этот момент Фишмен рванул на себя ящик и выхватил пистолет. Этого Майрон никак не ожидал. Кладбище сочетается со школой так же, как учитель французского языка с пистолетом, который лежит у него в ящике и который он наводит на тебя прямо у себя в кабинете. Майрон совершил ошибку, слишком доверившись обстановке, потерял всякую бдительность. Да, он совершил большую ошибку. Фишмен стремительно перегнулся через стол и только что не ткнул Майрону дулом в лоб: – Не двигайся, иначе башку снесу! Когда на тебя наставляют пистолет, весь мир сжимается примерно до диаметра отверстия ствола. Какое-то мгновение, особенно если в тебя целятся, да еще с такого расстояния, впервые ничего, кроме этой дырочки, и не видишь. В ней сосредоточен весь твой мир. Она тебя парализует. Пространство, время, измерения, ощущения – все это перестает существовать. Остается одно лишь это черное отверстие. «И все же, – приказал себе Майрон, – думай!» Все это заняло долю секунды. Первое. Расчет в уме: «Спустит ли он курок?» Стараясь не замечать пистолета, Майрон посмотрел Фишмену в глаза. Они были широко открыты и влажно блестели. К тому же Фишмен целился в него в классной комнате, когда в школе еще полно людей. Руки его дрожали. Палец на спусковом крючке. Если сложить все это, приходишь к простому выводу: этот человек безумен и потому вполне может выстрелить. Второе. «Оцени противника». Фишмен – школьный учитель, женат, у него двое детей. Тот факт, что он торгует наркотиками в модном ночном клубе, ничего не меняет. Есть ли у него боевая подготовка? Сомнительно. Он действует как любитель – почти уперся Майрону дулом в лицо, а перегнувшись через стол, с трудом сохранял равновесие. Третье. «Прикинь свои возможности. Представь их себе воочию». Будь нападающий не так близко, а, скажем, в другом углу комнаты или еще дальше, в десятке футов от тебя, тогда выбора нет. Разоружить его не получится, пусть даже ты насмотрелся фильмов про боевые искусства. Остается только ждать. Это возможность номер один. Да, Майрон мог застыть в неподвижности. Такой реакции, собственно, от него и ждут. Можно попробовать уговорить этого типа. В конце концов, они в школе и, чтобы выстрелить здесь, надо быть не просто сумасшедшим, а Сумасшедшим с большой буквы. Но если ты Майрон, то есть человек с реакцией профессионального спортсмена, за спиной у которого – годы тренировок, то можно всерьез рассмотреть возможность номер два, которая заключается в том, чтобы все же разоружить противника. Если выберешь этот путь, колебаться нельзя. В этом случае надо вырубить нападающего мгновенно, чтобы он не успел понять, что происходит, и не принял мер предосторожности. Сейчас, вот в это самый миг, когда он выхватил пистолет и крикнул Майрону: «Не двигайся!» – у Джоэла Фишмена кипит кровь, и поэтому… Четвертое. «Действуй». Как это ни удивительно – а впрочем, может быть, и нет, – но обезоружить человека с пистолетом проще, чем человека с ножом. Потянувшись к ножу, рискуешь поранить ладонь. Нож трудно выхватить из рук. Надо захватывать не сам нож, а кисть или руку противника. Права на ошибку фактически нет. Наилучшим для Майрона способом обезоружить человека со стрелковым оружием было действовать в два приема. Первое: не давая Фишмену опомниться, резким рывком уйти с линии огня. Далеко уходить не надо, да это и вообще не вариант. Речь идет о молниеносном отклонении вправо – в сторону своей сильной руки. Тут существует несколько сложных технических приемов, которые применяются в зависимости от того, что за оружие в руках у нападающего. Иные полагают, например, что можно надавить большим пальцем на ударник – в некоторых системах это не позволяет произвести выстрел, – но Майрону такой метод был не по душе. Времени слишком мало, а точность требуется слишком большая, не говоря уже о том, что в спешке не всегда сообразишь – полуавтоматическое перед тобой оружие, револьвер или что еще. Поэтому Майрон прибег к более простому способу, только, ребята, если у вас нет профессиональной подготовки и не хватает физической силы, никогда не пытайтесь сделать это дома. Действуя правой, более сильной рукой, Майрон выхватил оружие из рук Фишмена. Как будто отнял игрушку у капризного мальчишки. Вот и все: используя свою исключительную физическую силу, навыки спортсмена, знания, длину рычага, а также элемент неожиданности, Майрон выбросил руку, выбил у противника пистолет и далее, продолжая движение, локтем въехал ему в физиономию и отшвырнул на спинку стула. Затем перегнулся через стол и опрокинул стул на пол. Фишмен грохнулся на спину. Попытался выползти, словно змея, из-под стула, но Майрон бросился на него и буквально оседал, пригвоздив при этом коленями руки Фишмена к полу, словно старший брат, одолевший младшего. Старая школа. – Ты что, вообще из ума выжил? – проревел Майрон. Ответа не последовало. Майрон дал Фишмену по ушам. Тот взвизгнул от страха и, беспомощно съежившись, попытался прикрыться. Перед глазами Майрона мелькнула запись с изображением Китти, удовлетворенная ухмылка, и он снова двинул Фишмену, в нос. – Пистолет не заряжен! – заорал тот. – Можете сами проверить. Пожалуйста. Не выпуская извивающихся рук Фишмена, Майрон оттянул ствол. Его не обманули. Патронов действительно не было. Майрон отшвырнул пистолет в сторону и стиснул кулак, готовясь нанести очередной удар. Но в этот момент Фишмен разрыдался. Не заплакал, не сжался в испуге, а по-настоящему зарыдал, что не часто случается со взрослыми. Майрон отпустил его, сохраняя, однако, должную настороженность – двое есть двое, внезапного нападения всегда можно ждать. Фишмен свернулся в комок, стиснул кулаки и, продолжая рыдать, принялся колотить себя по глазам. Майрон молча ждал. – Извините меня, пожалуйста, – прорыдал Фишмен. – Я такая свинья. Мне очень, очень стыдно. – Вы целились в меня. – Да, да, настоящее свинство, – повторил он. – Вы не понимаете. Я дошел до края. – Джоэл! Он продолжал всхлипывать. – Джоэл! – Майрон подтолкнул ему по полу еще одну фотографию. – Видите эту женщину? Тот по-прежнему не открывал глаз. – Джоэл, взгляните на эту фотографию, – повысил голос Майрон. Фишмен медленно оторвал руки от глаз. Его лицо опухло от слез. Краш – крепкий малый с Манхэттена, торговец наркотиками – утирал щеки рукавом. Майрон не торопил его, но тот просто тупо смотрел перед собой. – Несколько дней назад вы были в «Даунинг, три» с этой женщиной, – сказал Майрон. – Если вы сейчас запоете, что, мол, не понимаю, о чем речь, я сниму вот этот башмак и как следует вас отделаю. Я ясно выражаюсь? Фишмен кивнул. – Итак, вспоминаете? – Это не то, о чем вы думаете. – Он снова закрыл глаза. – О чем я думаю – мое дело. Вы знаете ее имя? – Я не уверен, что мне следует отвечать на этот вопрос. – Башмак, Джоэл. Ответ я могу из вас просто выбить. Фишмен вытер лицо, покачал головой. – Это было бы на вас не похоже. – Как вас следует понимать? – Никак. Просто мне кажется, больше вы меня не ударите. В былые времена, подумал Майрон, он даже не задумался бы. Но сейчас – да, Фишмен прав. Не ударит. Видя, что Майрон заколебался, Фишмен спросил: – Вам известно, что такое наркотическая зависимость? О Господи, это еще к чему? – Да, Джоэл, известно. – По собственному опыту? – Нет. Вы что, Джоэл, хотите сказать, что вы наркоман? – Нет. То есть ну да, травку покуриваю, но не в том дело. – Он склонил голову набок и вдруг сделался похож на строгого учителя. – Вы знаете, когда наркоманы обращаются за помощью? – Когда терпеть больше сил нет. Фишмен довольно улыбнулся. Майрон Болитар, первый ученик в классе. – Вот именно. Когда дошли до края. И это в точности моя ситуация. Я попал в капкан, и мне нужна помощь. – Майрон собрался было съязвить в ответ, но удержался. Когда человек, у которого тебе нужно что-то узнать, говорит, лучше не мешать ему. – У меня двое детей. И замечательная жена. Вот посмотрите. Фишмен потянулся к карману, и Майрон тут же вскочил на ноги. Фишмен кивнул и медленно вытащил связку ключей. Открыл ящик и протянул Майрону несколько скрепленных в гармошку семейных фотографий. Судя по антуражу, они были сделаны в парке развлечений «Шесть флагов». Слева и справа от Фишменов стояли соответствующим образом одетые мультяшные персонажи – Багз Банни и Твити Берд. Миссис Фишмен была ослепительно хороша собой. Джоэл стоял на коленях. Справа от него была девочка лет пяти-шести, со светлыми волосами и улыбкой настолько заразительной, что Майрон почувствовал, как у него самого загибаются вверх уголки губ. Слева – мальчик, года на два моложе девочки. На вид он казался застенчивым, пряча лицо на плече у отца. – Чудесные дети. – Майрон вернул Фишмену фотографии. – Спасибо. Майрон вспомнил, как отец однажды сказал ему: люди наделены поразительной способностью отравлять жизнь самим себе. А вслух проговорил: – Вы болван, Джоэл. – Я больной человек, – поправил его Фишмен. – А это не одно и то же. Но мне хочется выздороветь. – Докажите это. – Каким образом? – Для начала расскажите про женщину, с которой вы были в клубе три дня назад. Это покажет, что вы готовы к переменам. – Откуда мне знать, что вы не причините ей вреда? – Оттуда же, откуда вы знаете, что я не пущу в ход башмак. Фишмен опустил взгляд на фотографии, и у него снова полились слезы. – Джоэл? – Мне действительно хочется, чтобы все это осталось позади. – Верю. – Так оно и будет. Богом клянусь. Мне помогут. И я стану лучшим в мире отцом и мужем. Мне просто нужно получить шанс. Понимаете? – Да. – Майрон почувствовал, как к горлу подступает тошнота. – Просто… Поймите меня правильно. Мне нравится моя жизнь. Я люблю свою семью, детей. Но вот уже восемнадцать лет я встаю по утрам, иду в эту школу и учу подростков французскому языку. Они ненавидят его. Наплевать им на французский. Когда я только начинал, то мечтал выучить их этому замечательному языку, который сам так люблю. Но все обернулось иначе. Им нужно просто получить хорошие оценки и двигаться дальше. Вот и все. Из класса в класс, из года в год. Одно и то же. А мы с Эми постоянно бьемся, чтобы свести концы с концами. То же самое, по сути, что и в школе. Каждый день. Год за годом. Рутина. А что будет завтра? Да то же самое. Каждый день одно и то же, пока… до самой смерти. Он замолчал, посмотрел в сторону. – Джоэл? – Обещайте мне, – сказал Фишмен. – Обещайте, что, если я помогу, вы меня не выдадите. – Не выдадите. Словно он ученик, сжульничавший на экзамене. – Дайте мне этот шанс. Пожалуйста. Ради моих детей. – Если вы расскажете мне все, что вам известно об этой женщине, никто ничего не узнает, – заверил Майрон. – Дайте мне слово. – Даю. – Мы познакомились в клубе три дня назад. Ей нужна была доза. Я все организовал. – То есть дали ей наркотик? – Да. – Что-нибудь еще? – Да нет, пожалуй, все. – Она назвала свое имя? – Нет. – Как насчет номера телефона? На тот случай если ей снова доза понадобится? – Никаких телефонов. Больше я ничего не знаю. Извините. Как же, не знает он. – Сколько она вам заплатила? – Простите? – За наркотики, Джоэл. Сколько она вам заплатила? По его лицу мелькнула тень, и от Майрона это не укрылось. Вот она, ложь. – Восемьсот долларов, – сказал Фишмен. – Наличными? – Да. – У нее было с собой восемьсот долларов наличными? – Ни «Визу», ни «Мастеркард» я не принимаю, – сказал он со лживой усмешкой. – Только наличными. – И где же она отдала вам деньги? – В клубе. – В обмен на наркотики? – Конечно. – Он прищурился. – Джоэл? – Да? – Помните, я показывал вам фотографию? – Да, а что? – Она сделана видеокамерой, – пояснил Марон. – Понимаете, к чему я клоню? Фишмен побледнел. – Называя вещи своими именами, – сказал Майрон, – я видел, как вы взамен получали не деньги, а минет. Джоэл Фишмен снова зарыдал. Он молитвенно сложил руки на груди, зажав между пальцами фотографии, словно четки. – Если вы и дальше будете мне лгать, – сказал Майрон, – не вижу смысла держать данное мной слово. – Вы не понимаете. Опять он с этим пониманием-непониманием. – Да, то, что я сделал, ужасно. Мне очень стыдно. Просто мне казалось, что не обязательно вам об этом рассказывать. К тому же это ничего не меняет. Я не знаю, кто эта женщина. И не знаю, как ее найти. Фишмен в который уже раз принялся всхлипывать, на сей раз прижимая фотографии к груди как амулет, призванный отогнать злых духов. Майрон ждал, думая, что предпринять. В конце концов он встал, пересек комнату, подобрал пистолет и положил в карман. – Знаете, Джоэл, пожалуй, я вас все-таки сдам. – Что? – Всхлипывания прекратились. – Я вам не верю. – Но я говорю правду. – К тому же вы ничем мне не помогаете. – Майрон пожал плечами и потянулся к дверной ручке. – А ведь это входило в нашу договоренность. – Но что я могу сделать? Я ничего не знаю. Почему нужно меня за это наказывать? – Тем хуже для вас. – Майрон снова передернул плечами и нажал на ручку. – Погодите. Майрон открыл дверь. – Выслушайте меня хотя бы. Я прошу всего секунду. – Спешу. – Вы обещаете никому ничего не говорить? – Ну что там у вас, Джоэл, выкладывайте. – Номер ее сотового, – сказал он. – Только сдержите обещание, ладно? 13 – Это предоплаченный номер сотового, – сказала Эсперанса. – Его не отследишь. Вот черт. Майрон вывел свой «форд-таурус» с кладбищенской стоянки. Верзила Синди вдавилась в свое сиденье так, что, казалось, сдулась воздушная подушка. Да, «форд-таурус». Цвет: атлантис, зеленый металлик. Когда Майрон проезжает мимо, водители суперсовременных марок бледнеют от зависти. – Куплен в Эдисоне, Нью-Джерси, в магазине связи, – продолжала Эсперанса. – Оплачен наличными. Майрон остановился и пошел на разворот. Надо попросить Джоэла Фишмена еще об одном одолжении. Старина Краш будет счастлив его увидеть. – И еще кое-что, – сказала Эсперанса. – Слушаю. – Помнишь тот странный знак на сообщении «ЧУЖОЙ»? – Угу. – Как ты велел, я выложила его на сайте фанатов «Лошадиной силы». И что ты думаешь? Одна женщина, ее зовут Эвелин Стакман, откликнулась, только по телефону говорить отказалась. – Почему? – Не объяснила. Хочет встретиться лично. – Из-за какого-то знака? – поморщился Майрон. – Вот именно. – Займешься этим? – спросил Майрон. – Наверное, ты меня не понял, – возразила Эсперанса. – Я сказала – она. Она из тех женщин, что по телефону не знакомятся. – А-а, ясно, – протянул Майрон. – Так ты считаешь, я мог бы задействовать свою незаурядную находчивость и мужское обаяние, чтобы выудить у нее информацию? – Что ж, можно и так сказать, – согласилась Эсперанса. – А вдруг она это не она, а гей? – А я-то думала, что твоя находчивость и мужское обаяние на всех действуют. – Да, конечно. Извини, глупость ляпнул. – Эвелин Стакман живет в Форт-Ли. Я договорюсь о вашей встрече на вторую половину дня. Эсперанса отключилась. Майрон заглушил двигатель. – Пошли, – повернулся он к Верзиле Синди. – Поиграем в родителей школьника. – Клево. – Тут Верзила Синди призадумалась. – А у нас кто, мальчик или девочка? – Кого бы ты предпочла? – Честно говоря, если он или она здоровы, мне все равно. Они вернулись в школу. У кабинета маячили двое родителей. Верзила Синди выдавила слезу, умоляя их пропустить: у «нашего маленького Саши срочное дело, связанное с французским», а займет это всего минуту. Майрон тем временем скользнул в кабинет. Не надо, чтобы Джоэл видел Верзилу Синди, – это может произвести на него слишком сильное впечатление. Как не трудно было угадать, его появление не обрадовало Джоэла Фишмена. – Ну что вам еще нужно? – Чтобы вы позвонили ей и назначили свидание. – На предмет? – Ну, я не знаю… Например, вы наркоторговец, интересующийся, не нужна ли ей доза. Джоэл насупился и собрался уже было возразить, но Майрон покачал головой. Джоэл быстро сложил два и два и решил, что лучший выход в данном случае – покориться. Он вынул сотовый и нашел в списке абонентов «Китти» – фамилии не было. Майрон прислушался. При звуке капризного, зазывного «да» у него вытянулось лицо. Сомнений быть не может: это голос его свояченицы. Фишмен вел свою роль с мастерством опытного зазывалы. Он осведомился, не желает ли она еще раз встретиться с ним. Ответ был: «да». Майрон кивнул Фишмену. – Что ж, отлично, – сказал тот, – я зайду к тебе. Диктуй адрес. – Нет, так не получится, – сказала Китти. – Почему? И тут она прошептала нечто такое, отчего у Майрона кровь застыла в жилах: – Тут мой сын. Фишмен оставался на высоте. Сказал, что ж, он может зайти в другой раз, прихватив «пакет» или что она скажет, но Китти тоже умело вела игру. В конце концов они договорились встретиться в парке «Плаза-молл», что в центре Парамуса, у карусели. Майрон посмотрел на часы. Он еще успевал заехать к Эвелин Стакман, поговорить насчет сообщения «ЧУЖОЙ» и знаке при нем, а потом вернуться и повидаться с Китти. Как, интересно, пройдет это свидание? – думал Майрон. Как ему себя вести? Выскочить из машины и обрушиться на нее с упреками? Задать несколько вежливых вопросов? А может, вообще не показываться? Может, лучше всего, как только она появится, попросить Фишмена отменить встречу, а самому проследовать за ней до дома? Полчаса спустя Майрон припарковался у скромного кирпичного дома в Форт-Ли, рядом с Лемуан-авеню. Верзила Синди осталась в машине, щелкая кнопками на своем айподе. Майкл направился ко входу. Эвелин Стакман открыла дверь еще до того, как он успел позвонить. На вид ей было лет пятьдесят, волосы завиты, как у Барбры Стрейзанд в фильме «Рождение звезды». – Миссис Стакман? Меня зовут Майрон Болитар. Спасибо, что согласились встретиться со мной. Она предложила ему войти. В гостиной стоял зеленый диван с потертой обивкой и массивный рояль из светлого вишневого дерева. На стенах висели афиши выступлений «Лошадиной силы». Одна из них – более чем двадцатилетней давности, когда дуэт дебютировал в Голливуде. На афише были автографы обоих – Лекса Райдера и Гэбриела Уайра. Последний гласил – «Хорасу и Эвелин, вы оба крутые ребята». – Ого! – не удержался Майрон. – Мне предлагали десять тысяч за эту афишу. И деньги бы мне не помешали, но… – Она оборвала себя. – Я нашла вас в «Гугле». Баскетболом я никогда не интересовалась, так что имени вашего не знала. – А, когда это было. – Но сейчас вы менеджер Лекса Райдера? – Я его агент. Это немного другое. Но в принципе да, я работаю с ним. Эвелин обдумала услышанное и сказала: – Следуйте за мной. – Она двинулась к лестнице, ведущей вниз, в подвальное помещение. – Мой муж Хорас. Вот кто был настоящим фанатом. В тесном подвале потолок был так низок, что Майрон не мог выпрямиться во весь рост. На полу лежал серый матрас, на черной фибергласовой подставке громоздился старый телевизор. Вся остальная часть подвала была, можно сказать, занята «Лошадиной силой». Раскладной стол, из тех, что используют, когда за обычным столом все не умещаются, был завален всем, что с ней связано, – фотографиями, обложками журналов, нотами, рекламной продукцией, барабанными палочками, рубашками с символикой, куклами. Майрон узнал черную рубашку с металлическими пуговицами. – Именно она была на Гэбриеле на концерте в Хьюстоне, – пояснила хозяйка. В подвале было два складных стула. На них валялись вырезанные из бульварных газет фотографии из серии «Уайр в разных видах». – Извините за беспорядок. Эта трагическая история с Алистой Сноу совершенно потрясла Хораса. Он тогда не отрывался от этих снимков, сделанных папарацци. Видите ли, Хорас по образованию инженер. Хорошо знал математику, решал всякие задачки. – Эвелин указала на кипу газет. – Все это фальшивки. – То есть? – Хорасу всегда удавалось доказать, что к Гэбриелу все это не имеет никакого отношения. Возьмите хотя бы этот снимок. У Гэбриела Уайра на внутренней стороне правой руки был шрам. Хорас достал оригинал негатива и увеличил его. Никакого шрама не обнаружилось. Далее, ему удалось математическим путем – только не спрашивайте, как именно – установить, что на этом мужчине туфли десятого размера. А у Гэбриела был двенадцатый. Майрон молча кивнул. – Наверное, со стороны это может показаться странным. Настоящая мания. – Да нет, отчего же. – Другие болеют за какую-нибудь команду, ходят на скачки, коллекционируют марки. А Хорас был влюблен в «Лошадиную силу». – А вы? – Пожалуй, меня тоже можно назвать фанаткой, – улыбнулась Эвелин. – Хотя до Хораса мне далеко. Мы вместе ездили на концерты, ночевали в палатках. И ночами, при тусклом свете, вслушивались и старались уловить истинный смысл песни, скрывающийся за словами. Вроде бы ерунда, но чего бы я только не отдала за одну такую ночь, всего одну. По ее лицу скользнула тень. Майрон заколебался, стоит ли вторгаться на эту территорию, потом решил, что да, пожалуй, можно. – А что стряслось с Хорасом? – спросил он. – Он умер в январе прошлого года. – Голос Эвелин слегка дрогнул. – Инфаркт. Это случилось, когда он переходил улицу. Прохожим показалось, что его сбила машина, но Хорас просто упал на переходе и умер. Вот и все. Его не стало. А было ему всего пятьдесят три. Мы еще в школе влюбились друг в друга. Вырастили в этом доме двоих детей. Строили планы на старость. Я как раз только что ушла с работы на почте, так что появилось время попутешествовать. Эвелин беспомощно улыбнулась – мол, что поделаешь – и посмотрела куда-то в сторону. У каждого свои боли, беды и призраки. И все мы непринужденно разговариваем, улыбаемся и делаем вид, что все в порядке. Мы вежливы с посторонними, мы уступаем им дорогу, стоим в очередях в магазине и скрываем свои несчастья. Мы упорно трудимся и строим планы, но чаще всего они катятся в тартарары. – Примите мое искреннее сочувствие, – сказал Майрон. – Не надо было мне все это вам рассказывать. – Ну что вы. – Понимаю, мне давно пора бы уйти от всего этого. Оставить позади. Но пока не получается. Не зная, что сказать, Майрон ограничился классическим: – Понятно. Эвелин выдавила улыбку. – Ладно, насколько я понимаю, вас интересует эта символика, этот знак? – Честно говоря, да. Эвелин Стакман пересекла комнату и открыла шкаф с картотекой. – Хорас все пытался понять, что это означает: листал словари санскрита, китайского, занимался иероглифами и все такое прочее, – но так ничего и не добился. – А где вы впервые увидели это? – Вы про знак? – Эвелин потянулась к картотеке и извлекала нечто похожее на футляр музыкального диска. – Вам известен этот альбом? Майрон пригляделся. Это было настоящее произведение искусства, если, конечно, такое определение применимо к обложке альбома. Нет, раньше он его не видел. Наверху крупно набрано: «УАЙР В ПРЯМОМ ЭФИРЕ». Внизу шрифтом помельче: «Лошадиная сила» в «Мэдисон-сквер-гарден». Но внимание привлекало не это. Еще ниже красовалась фотография Гэбриела Уайра и Лекса Райдера. Снимок поясной, оба обнажены, стоят спиной к спине со сложенными на груди руками. Лекс слева, Гэбриел справа, оба серьезно смотрят на воображаемого покупателя диска. – Как раз перед этим несчастьем с Алистой Сноу они собирались сделать запись вживую, – пояснила Эвелин. – Вы тогда уже работали с ними? – Нет, мы начали позже, – покачал головой Майрон. Он никак не мог оторваться от фотографии. Было во взгляде каждого что-то эдакое, приятельское: «Посмотрите, мы такие же, как вы». Оба изображены одинаково, и если уж на то пошло, ракурс у Лекса даже удачнее, он стоит слева, а рассматривать начинаешь как раз оттуда, но в данном случае, и этого нельзя не почувствовать, взгляд сразу обращается как раз к Гэбриелу Уайру и уже не отрывается от него, словно именно на эту сторону фотографии падает свет далекого маяка. Уайр – и Майрону казалось, что дело тут в его гетеросексуальности – совершенно неотразим. Он не просто улыбается, он взывает, требует внимания, заставляет оглянуться. Успешные музыканты обладают различными дарованиями, но у суперзвезд рока, как и у звезд спорта, и у драматических актеров, есть какие-то свои непостижимые особенности. И именно это превратило Гэбриела из просто музыканта в легенду рока. У него была почти сверхъестественная харизма. На сцене или даже просто при встрече лицом к лицу она действовала магнетически, но ощущалась даже здесь, на фотографии с обложки так и не увидевшего света альбома. Дело тут не просто в правильных чертах лица; в блестящих глазах Гэбриела угадывался тайный зов, трагизм, ярость, ум. Его хотелось слушать. И хотелось знать о нем больше. – Поразительно, верно? – проговорила Эвелин. – Да. – А правда, что его лицо изуродовано? – Не знаю. На фоне Гэбриела Лекс выглядел несколько напряженным. Напряжены руки, словно он нарочно демонстрирует бицепсы. Он выглядел обыденно, черты его ничем не примечательны, и если вглядеться, то можно было почувствовать, что в этом дуэте Лекс воплощал разумное начало, рассудительность, стабильность – одним словом, скуку. Лекс – это инь, Гэбриел с его неуловимым очарованием – ян. Ну что ж, в конце концов, любой ансамбль, сколько-нибудь продолжительное время остающийся на сцене, должен стремиться к подобному равновесию. – Да, но я не вижу здесь никаких знаков, – сказал Майрон. – А на обложке ничего такого и не было. – Эвелин вернулась к картотеке, извлекла оттуда длинный, перевязанный бечевкой конверт и дернула было за узел, но остановилась и подняла голову. – Не уверена, что мне стоит вам это показывать. – Миссис Стакман? – Эвелин. – Хорошо, Эвелин. Вы ведь знаете, что Лекс женат на Сьюзи Ти? – Конечно. – Ну так вот, кто-то старается причинить ей зло. И Лексу, кажется, тоже. Я стараюсь выяснить, кто именно. – И вы думаете, что этот символ, этот знак – ключ к решению загадки? – Возможно. – Мне кажется, вы хороший человек. Майрон выжидательно промолчал. – Помните, я говорила вам, что Хорас был ненасытным коллекционером. И больше всего гонялся за вещами, уникальными в своем роде. Несколько лет назад с ним связался один фотограф, Кирк Берджес. За неделю до смерти Алисты Сноу он сделал снимок, который сейчас у вас перед глазами. – И что? – Конечно, в тот день он нащелкал целую кучу. Настоящая фотосессия получилась. По-моему, Гэбриел хотел чего-то особенного, вот и снялся несколько раз в обнаженном виде. Помните, недавно один коллекционер выкупил порнофильм с участием Мэрилин Монро, чтобы ленту никто не смог увидеть? – Было дело. – Ну вот, это примерно тот же случай. Хорас выкупил негативы. Вообще-то мы не могли себе этого позволить, но когда речь шла о «Лошадиной силе», Хорас ни перед чем не останавливался. – Эвелин указала на обложку альбома. – Изначально это была фотография в полный рост, но для издания ее обрезали. Она открыла конверт, выудила оттуда фотографию и показала Майрону. Двое мужчин были сняты в профиль, и, верно, на них ничего не было, только тени падали… э-э… под нужным углом и служили чем-то вроде фигового листа. – И все равно ничего не вижу. – А вы приглядитесь. Видите отметину на бедре Гэбриела? Эвелин протянула ему другую, сильно увеличенную фотографию. И верно, на правом бедре, очень близко к паху Гэбриела Уайра – тоже вошедшему в легенду, – проступала татуировка. И выглядела она в точности как знак, сопровождающий текст на «Фейсбуке» Сьюзи, где было сказано: «ЧУЖОЙ». 14 До встречи с Китти в парке развлечений оставалось еще два часа. По пути к автобусной остановке у моста Джорджа Вашингтона Майрон передал Верзиле Синди подробности своего свидания с Эвелин Стакман. – Любопытно, – заметила Верзила Синди. – Что именно? Верзила Синди неуклюже заерзала на сиденье, пытаясь повернуться лицом к Майрону. – Как вам известно, мистер Болитар, когда-то я была большой поклонницей рока. Таких, как я, называли «группи». Известно это ему не было. Когда «Королевы борьбы», которых показывали на одиннадцатом канале, вещающем на Нью-Йорк и окрестности, достигли вершины своей славы, Верзилу Синди знали как Атаманшу. Выступая на пару, Атаманша и Маленькая Покахонтас были межконтинентальными чемпионами, хотя что это означает, сказать бы никто не мог. Маленькая Покахонтас обычно превосходила всех в мастерстве, пока какая-нибудь мерзкая соперница не преступала правила – бросала ей песок в глаза, использовала «посторонний предмет», отвлекала каким-либо образом внимание судьи. И вот тут-то, когда возбужденная толпа вроде бы тщетно возмущалась страшной несправедливостью, творимой по отношению к темпераментной малышке, под канаты с диким ревом пролезала Атаманша, чтобы выручить свою гибкую как лоза, невинную как ребенок партнершу и вместе с ней, под восторженные вопли публики, восстановить мировой порядок и, разумеется, защитить свое чемпионское звание. Зрелище то еще. – Ты была группи? – Ну да, мистер Болитар. Крутой группи. – Верзила Синди снова попробовала повернуться к Майрону. – А я и не знал, – покачал он головой. – Я спала со многими звездами рока. – Ну и ладно. – Со многими, мистер Болитар. – Она со значительным видом приподняла правую бровь. – Понял, понял. – Среди них были даже ваши любимцы. – Ясно. – Но у меня рот на замке. Я образец скромности. – Вот и прекрасно. – Но ведь вы знакомы со своим любимым саксом из «Дуби бразерс»? – Скромность, Верзила Синди, скромность. – Да-да, конечно. Извините. Но вот что я хотела сказать. Я по пятам ходила за Памелой дес Баррес, Малышкой Конни – помните ее песню про Большого Трусишку? – Бебе Бьюелл, ну и своей наставницей Ма Геллан. Знаете, кто это? – Нет. – Ма Геллан считала себя картографом звезд рока. А что это такое, вам известно? – Я считал, что картограф – это тот, кто составляет карты. – Майрон старался не закатить в ужасе глаза. – Так оно и есть, мистер Болитар. Ма Геллан составляла топографию и топологию обнаженных тел звезд рока. – Ма Геллан, – догадался Майрон. – Как Магеллан? – Вы все на лету хватаете, мистер Болитар? Умные все стали. – Карты у нее удивительные – очень подробные и очень точные. На них все отмечено – шрамы, пирсинг, любые отклонения от нормы, волосы на теле, даже те места, где они растут слишком густо. – Правда? – Конечно. Слышали что-нибудь о Пластмассовой Синтии Кастер? Называли ее так потому, что она делала пенисы из пластмассы. Между прочим, флагманы, как правило, очень одаренные люди. Может, кроме одного, из знаменитого английского джаза, имени его не назову, ну того, кто похож на котенка. – К чему ты все это? – Да к тому, мистер Болитар, что Ма Геллан сделала топографическую карту Гэбриела Уайра. Потрясающий мужчина – и лицом, и телом. Но татуировок у него не было. Ни единой отметины. Майрон задумался. – Фотография, которую показывала мне Эвелин Стакман, была сделана всего за несколько недель до того, как Уайр полностью удалился от мира. А что, если он сделал себе татуировку уже после того, как твоя Ма Геллан… э-э… обследовала его? Показалась автобусная остановка. – Не исключено, – согласилась Верзила Синди, выкатываясь из машины. Машина при этом жалобно заскрипела и закачалась. – Может, мне связаться с Ма Геллан и проверить? – Да неплохо было бы. Может, все же поймать тебе такси? – Спасибо, мистер Болитар, лучше я поеду автобусом. С этими словами она гордо прошествовала к остановке в своем костюме девушки Бэтмена. Никто не удостоил ее взглядом. Добро пожаловать на границу трех штатов – Нью-Йорк, Нью-Джерси, Коннектикут. Приезжающие часто утверждают, что местные – люди равнодушные, холодные или даже грубые. На самом же деле они угнетающе вежливы. Живя в густонаселенной местности, привыкаешь не толкать локтем соседа, уважать его право на частную жизнь. Здесь можно жить окруженным множеством людей и в то же время в одиночестве. Парк «Плаза-молл» представлял собой огромный, площадью более двух с половиной миллионов квадратных футов, пустырь, расположенный посредине розничного торгового центра в Парамусе, штат Нью-Джерси. Слово «парамус» происходит из языка индейцев племени ленапе и означает либо «плодородная почва», либо «освободи место для очередного мегамаркета». Здесь похваляются самой оживленной в Америке розничной торговлей, а как считал Майрон, это было еще слабо сказано. Он загнал машину на стоянку и заметил время. Китти должна была появиться через час. В животе у него урчало. Майрон огляделся на предмет того, где бы поесть. Глаза разбегались: «Чили», «Джонни Рокетс», «Бар и гриль Джо», «Знаменитые хот-доги Натана», «Макдоналдс», «Сбарро» и много чего еще. В конце концов Майрон остановился на «Калифорнийской пицце». Отклонив настойчивые попытки веселого официанта впарить ему какую-нибудь закуску и просмотрев меню, предлагавшее богатый выбор пиццы самого разного происхождения и типа – ямайскую вяленую, тайскую куриную, японскую с баклажанами, – он заказал обыкновенную пепперони. Официант был явно разочарован. Торговый центр есть торговый центр. Этот выделялся гигантскими размерами, но вообще-то все они удручающе похожи друг на друга. Сетевые магазины «Гэп», «Олд нейви», «Банана рипаблик», «Джей Си Пенни», «Нордстром», «Мейсиз», «Брукстоун» – словом, все ясно. Наличествовали также совершенно особенные магазинчики, такие, например, где продавались только свечи или – явный победитель конкурса на самое дурацкое и вычурное наименование – «Искусство бритья». И как только такой кораблик не идет ко дну? Еще Майрон отметил несколько занюханных, похожих на киоски магазинов посредине центральной аллеи. Далее – Дворец духов и Пагода пирсинга. По крайней мере четыре лавки, торгующие заводными игрушками, перед которыми болтались типы, запускающие прямо у тебя под носом вертолеты. Да, точно, четыре. А кто-нибудь в реальной жизни видел ребенка, развлекающегося такими играми? Пробираясь к карусели, Майрон наткнулся на совершенно удивительный, неповторимый по своему идиотизму, формой напоминавший змею с маслено блестящей чешуей театрик с «артистами», зазывавшими, выпучив глаза, каждого проходящего попробовать свои силы на сцене или в модельном бизнесе: «Эй, мы как раз вас здесь ищем! Как насчет подиума?» Майрон на минуту остановился посмотреть на этот балаган с участием в основном миловидных двадцатилетних девушек, которые в поисках заработка выискивают в толпе, конечно, не привлекательные лица и красивые фигуры, а дурачков, готовых принять участие в их «скаутской программе» и выложить четыре сотни за «портфолио» с перспективой немедленной съемки для модных каталогов и телевизионной рекламы. Вот именно. А вместе с рекламой и счет в каком-нибудь нигерийском банке. Трудно было сказать, что угнетает больше – то, что эти юные торговки мечтой навынос столь беззастенчиво эксплуатируют людскую жажду славы, или то, что их жертвам не хватает мозгов, чтобы не клюнуть на такую наживку. Ладно, довольно. Майрон знал за собой эту привычку глазеть по сторонам. Китти будет здесь через пятнадцать минут. Может, стоит, прикинул он, провести это время в «Спенсерз гифтс», магазине, который они с Брэдом так любили в годы своей юности, проведенной в Ливингстоне, Нью-Джерси, – в магазине с разными забавными мелочами, тиром, невинными поделками интимного свойства, причудливыми светло-голубыми плакатами на стенах. Он снова подумал о том, как в последний раз виделся с Брэдом и Китти. О том, что натворил тогда. О растерянном, несчастном взгляде Брэда. О том, как между пальцами у Китти струилась кровь. Майрон тряхнул головой, отбрасывая морок, и отошел в сторону, чтобы не попасться свояченице на глаза. Может, купить газету и прикрыться ею, подумал он и тут же отбросил эту мысль: в таком месте, как это, ничто так не бросается в глаза, как человек, который на самом деле что-то читает. Пятнадцать минут спустя, глядя из-за какого-то манекена на карусель, Майрон увидел приближающуюся Китти. 15 Частный самолет Уина приземлился на единственной взлетно-посадочной полосе аэропорта Фокс-Холлоу. У выхода его поджидал черный лимузин. Уин чмокнул на ходу свою стюардессу Ми и спустился по трапу на землю. Лимузин подвез его ко входу в федеральную тюрьму в Луисбурге, штат Пенсильвания, – пристанище «худших из худших». Тут Уина встретил охранник и провел через эту самую охраняемую в стране тюрьму в блок Г, более известный как «корпус мафии». Здесь отбывали свой срок Джон Готти и Аль Капоне. Уин прошел в комнату для свиданий. – Присаживайтесь, – пригласил охранник. Уин повиновался. – Правила у нас следующие, – сказал охранник. – Никаких рукопожатий. Никаких прикосновений. Запрещаются любые физические контакты. – А как насчет французского поцелуя? Охранник нахмурился, но ничего не сказал. Разрешение на свидание Уин получил довольно быстро, из чего охранник явно заключил, что посетитель – важная шишка. Узникам, как это называется в Луисбурге, первой и второй категорий разрешались только видеосвидания. Третьей – свидания через стеклянную перегородку, по телефону. И только «четверочники» – как заключенные попадали в эту категорию, не совсем понятно – имели право на так называемые «контактные визиты» с родственниками. По случаю визита Уина Фрэнку Эйку, бывшему главарю манхэттенской мафии, были дарованы привилегии заключенного третьей категории. Уина это вполне устраивало. Физический контакт с этим типом совершенно не входил в его планы. Открылась тяжелая дверь. При виде закованного в кандалы Фрэнка Эйка в казенной тюремной робе – ярко-оранжевом комбинезоне – даже Уин удивился. В лучшие свои годы – а их было более двадцати – Фрэнк всегда оставался жестким, совершенно в духе Старого Света, главой мафиозного клана. Тогда он производил сильное впечатление: крупный, с мощной грудью мужчина, как правило, в тренировочном костюме из велюра, слишком тесном для больших гонок грузовых машин. Поговаривали, что Скорсезе собирался снять фильм о его жизни, а образ Тони Сопрано в некотором смысле соотносился с Эйком, разве что у последнего никогда не было любящей семьи, да и какой-либо человечности, свойственной Сопрано, он был лишен начисто. Само имя Фрэнка Эйка внушало ужас. Безжалостный убийца, на счету которого было множество человеческих жизней, и ни в одном из преступлений он не раскаялся. Но тюрьма умеет смирять человека. В этих стенах Эйк потерял пятьдесят-шестьдесят фунтов веса и выглядел слабым, поникшим и высохшим, как прутик на старом дереве. Увидев посетителя, Фрэнк Эйк прищурился и улыбнулся. – Сам Уин Хорн Локвуд-третий, – сказал он. – Какими, черт побери, ветрами тебя сюда занесло? – Как поживаешь, Фрэнк? – А то тебе есть до меня дело. – Почему же, я всегда желал тебе всяческого благополучия. При этих словах Фрэнк Эйк засмеялся – пожалуй, чуть более весело и продолжительно, чем следовало. – Повезло тебе, что я тебя в свое время не прикончил: брат всегда останавливал, – ну да ты и сам это знаешь. И верно, Уин это знал. Он заглянул в темные глаза Фрэнка Эйка и увидел в них пустоту. – Я сейчас на сертралине, – словно читая его мысли, сказал Фрэнк. – Можешь поверить? Боятся, что петлю на себя накину. Лично я не вижу в этом никакого смысла, а ты? Уин так и не понял, что имеется в виду: какой смысл принимать таблетки, или какой смысл совершать самоубийство, или даже какой смысл предотвращать его? Впрочем, ему это было безразлично. – Хочу попросить об одолжении, – сказал он. – А мы что, разве приятели? – Нет. – В таком случае?.. – Об одолжении, – повторил Уин. – Знаешь, ты – мне, я – тебе. Фрэнк Эйк, задумавшись, шмыгнул носом и вытер здоровенной лапой лицо. Тонкая линия волос, за которой начиналась лысина, совсем исчезла, хотя густые завитки сбоку остались. Смуглая некогда кожа приобрела серый оттенок, как городская улица после сильного дождя. – С чего ты решил, что мне нужны от тебя одолжения? Уин промолчал. Нет смысла вдаваться в подробности. – Как твоему брату удалось сорваться с крючка? – вместо ответа спросил он. – Ты за этим сюда пришел? Уин вновь ничего не ответил. – Какое тебе-то до этого дело? – Посмеши меня, Фрэнк. – Ты же знаешь Германа. Он всегда выглядел на все сто процентов. А я всегда был похож на итальяшку-макаронника. – Готти тоже выглядел на все сто. – Ничего подобного. Он тоже походил на даго, только в дорогом костюме. Фрэнк Эйк отвернулся, глаза его наполнились слезами. Он закрыл руками лицо и еще раз шмыгнул носом. Потом лицо этого крупного грубого мужчины сморщилось, и он разрыдался. Уин ждал, пока он придет в себя, но Эйк никак не мог успокоиться. И вот наконец: – У тебя не найдется бумажной салфетки или чего-нибудь такого? – Рукавом своим оранжевым утрись. – Ты хоть представляешь, каково здесь? Уин промолчал. – Я сижу в одиночке, шесть на восемь. Двадцать три часа в сутки. Один. Ем там. Оправляюсь. А когда выводят на час погулять, никого вокруг и близко не видно. Бывает, целыми днями человеческого голоса не услышишь. Иногда я пытаюсь заговорить с охранниками, но они не отвечают. И так день за днем. Сижу один. Поговорить не с кем. И так будет, пока не сдохну. – Эйк снова зарыдал. У Уина возник соблазн съязвить, но он сдержался. Человек говорит, похоже, испытывает потребность выговориться. Уже хорошо. И все же: – Сколько человек ты убил, Фрэнк? Тот на мгновение притих. – Я сам или по моему приказу? – На твое усмотрение. – Ладно, пусть буду я сам. Я лично прикончил, не знаю, двадцать или тридцать ребят. Считает, словно штрафные талоны за неправильную парковку выписывает. – Я сейчас сам расплачусь – так мне тебя жалко, – сказал Уин. Если Фрэнк и был задет, то никак этого не выказал. – Слушай, Уин, посмеяться хочешь? Фрэнк наклонился вперед – настолько ему хотелось хоть с кем-то поговорить, к кому-то обратиться. Удивительно, насколько люди, даже такие отпетые негодяи, как Фрэнк Эйк, оказавшись в одиночестве, жаждут общения с себе подобными. – Валяй, Фрэнк, я весь внимание. – Помнишь такого Бобби Ферна – это один из моих людей? – Э-э… вроде да. – Ну, такой здоровенный толстяк. Он еще несовершеннолетних девчонок подбирал в Мясном ряду. Мясной ряд – район в южном Манхэттене, примыкающий к Гудзону. Теперь Уин его вспомнил. – Ну и что там с этим Бобби? – Видишь, я плачу. И даже не пытаюсь это скрыть. Какой смысл? Ты ведь понимаешь, о чем я. Я плачу. И что? Понимаешь ли, дело в том, что я всегда плакал. Только раньше прятался и плакал в одиночку. Почему – сам не знаю. Причинять людям боль – да я по-настоящему тащился от этого, так что не в том дело. Но как-то я посмотрел один фильм, «Семейные узы» называется. Помнишь такой? Там еще тот малый играет, у которого сейчас руки трясутся. – Майкл Фокс. – Во-во. Хорошая картина, мне понравилось. Там еще была такая Мэлори, горячая девчонка. В общем, сижу я в зале, смотрю, а тут вдруг у отца семейства, про которое фильм, сердечный припадок. Жалко, а тут еще, понимаешь… словом, и мой старик вот так же умер. Понимаю, ничего такого особенного в этом нет, великое дело – кино оно и есть кино, – но только я и сам не заметил, как разревелся словно дитя малое. И такое уже не в первый раз со мной случилось. И я всегда придумывал какой-то предлог и уходил. Не хотел, чтобы меня таким видели. Ты ведь знаешь, в каком я мире жил. – Да уж знаю. – И вот однажды, когда я вот так хотел незаметно уйти, со мной, плачущим, столкнулся Бобби. – Фрэнк улыбнулся. – И вот мы с Бобби возвращаемся. Его сестра была первой девчонкой, которая мне все позволила. Она тогда в восьмом классе училась. С ума сойти можно. – Фрэнк отвернулся, явно погруженный в счастливые воспоминания. – В общем, Бобби видит, как я плачу, и… ты бы только посмотрел на него, приятель. Он не знал, что делать. Клялся, что никому ни слова не скажет, не волнуйся, мол, а сам тоже плачет. Я любил Бобби. Он был хороший человек. И из хорошей семьи. И я подумал – ладно, Бог с ним, забудем. – Ну да, ты всегда был такой щедрый, – заметил Уин. – Честное слово, я старался. Но, понимаешь, всякий раз, когда Бобби находился рядом, я чувствовал, что… мне вроде как стыдно, неловко. Он ничего не делал, ничего не говорил, но вроде как начал действовать на нервы. Бобби всегда улыбался, знаешь, такой широкой улыбкой, и хохотал во все горло. Но теперь, когда он улыбался или смеялся, мне казалось, что это он надо мной смеется. Сечешь? – И ты его убил, – сказал Уин. – Да, задушил леской, – кивнул Фрэнк. – Ею я не часто пользуюсь. Почти отрезал ему голову. Но ведь меня можно понять, правда? – О да, любому ясно, – развел руками Уин. Фрэнк снова натужно засмеялся. – Приятно было повидаться. – Мне тоже. Фрэнк продолжал смеяться. Ему просто надо было поговорить, снова подумал Уин. Жалкое зрелище. Некогда человек-гора, а теперь – раздавленное, несчастное существо. Это можно использовать. – Ты сказал, что Герман всегда выглядел на все сто. И потому вроде бы больше твоего дружил с законом. – Верно, и что же? – А поподробнее нельзя? – Так ты же сам был тому свидетелем, своими глазами видел и меня, и Германа. Он никогда не хотел нарываться. Ходил на разные шикарные приемы, играл в старых гольф-клубах вроде твоего, завел себе контору в самом в центре города. Он вкладывал грязные деньги в чистый бизнес, и деньги таким образом отмывались. А под конец Германа интересовала только игра, ну и в рост он деньги давал. Угадай почему. – Потому что в таких делах меньше приходится прибегать к насилию? – Вот уж нет: как раз когда деньги выбивать приходится, без силы не обойдешься. – Фрэнк Эйк наклонился, и Уин почувствовал гнилостный запах у него изо рта. – Просто то и другое казалось ему делом законным. В казино люди играют, и это законный бизнес. Банки дают в долг, и это тоже законно. Так отчего же Герману не заняться тем же самым? – А ты? – Ну а я на других площадках играл. Шлюхи, наркотики и все такое прочее, хотя, позволь заметить, если сертралин – это не наркотик, который не столько лечит, сколько бьет по мозгам, я готов отсосать у бегемота. И не говори мне, что шлюхи – вне закона. Древнейшая профессия. И если подумать, разве найдешь хоть одного мужчину, который под конец не платит за секс. Уин не стал вступать в спор. – Так что тебе здесь понадобилось? – спросил Фрэнк с улыбкой, в которой было нечто жутковатое. Интересно, подумал Уин, сколько на тот свет отправилось людей, для которых эта улыбка стала последним, что они видели? – Или, может, лучше спросить так: кому теперь Майрон залез пальцем в задницу? Пора открывать карты. – Эвану Криспу. – Ничего себе, – вытаращил глаза Фрэнк. – И тем не менее. – У Майрона пересеклись дорожки с Криспом? – Вот именно. – Крисп, как и ты, шутить не любит, – сказал Фрэнк. – Польщен. – Ничего себе, против самого Криспа затеялись. Любопытно было бы посмотреть. – Пришлю тебе диск. По лицу Фрэнка промелькнула тень. – Главным образом благодаря Криспу, – медленно сказал он, – я и попал сюда. – Как это? – Понимаешь, когда на нас налоговая наехала, кто-то из двоих, Герман или я, должен был пойти на дно. Козел отпущения понадобился. «Козел отпущения, – подумал Уин. – Этот тип даже не знает в точности, сколько людей убил, в том числе и того, кто видел – всего-то – его плачущим. И он козел отпущения?» – Герман или я. Крисп тогда работал на Германа, и неожиданно свидетели обвинения стали один за другим либо исчезать, либо отказываться от своих показаний. А со мной не прокатило. Точка. – Но ведь тебя посадили за преступления? Фрэнк снова наклонился к Уину. – Меня толкнули под автобус. – А Герман живет и процветает под сенью закона. – Вот-вот. На миг их взгляды пересеклись. Фрэнк едва заметно кивнул Уину. – Сейчас, – сказал Уин, – Эван Крисп работает на Гэбриела Уайра. Слышал про такого? – Уайр? Конечно. Музыка у него чистое, стопроцентное дерьмо. А что, Майрон его агент? – Нет, он работает с его напарником. – А-а, с Лексом как его там? Такая же бездарь, как все. – Есть какие-нибудь мысли, почему Крисп стал работать на Гэбриела Уайра? Фрэнк улыбнулся, показав мелкие острые зубы. – В старые времена Гэбриел всем потихоньку баловался. Травка, шлюхи, но главным образом – игра. – А ну-ка давай поподробнее, – заинтересовался Уин. – Услуга за услугу? – Идет. Продолжения не последовало. Да в нем и нужды не было. – Уайр прилично задолжал Герману, – сказал Фрэнк. – Еще до того как он снялся у Говарда Хьюза – когда это было, пятнадцать-двадцать лет назад? – за ним набежало больше чем полмиллиона. Уин на секунду задумался. – Говорят, кто-то сильно попортил Уайру физиономию. – Герман тут ни при чем, – покачал головой Фрэнк. – Не такой он дурак. Певец из Уайра никакой, но одной своей улыбкой он на тридцати ярдах телку раздевает. Зачем же Герману убивать курицу, которая несет золотые яйца? Издалека донесся чей-то крик. Охранник у дверей не пошевелился. Фрэнк тоже. Крик перешел в вой – он не стихал, становясь все громче, и вдруг оборвался, словно кто-то щелкнул выключателем. – Так спрашиваю, – повторил Уин, – почему, думаешь, Крисп стал работать на Уайра? – Да вряд ли он на него работает, – сказал Фрэнк. – Хочешь пари? Это Герман подослал к нему Криспа. Скорее всего хотел убедиться, что мистер Рок-н-Ролл собирается платить по счетам. Уин откинулся на спинку стула, скрестив ноги. – Так, по-твоему, у твоего брата все еще есть какие-то дела с Гэбриелом Уайром? – А иначе зачем ему за ним следить? – Ну, нам показалось, что, может, Эван Крисп помирился с законом. Нанялся на тепленькое местечко – охранять затворника. – Да, понимаю, вы вполне могли подумать именно так, – улыбнулся Фрэнк. – А что, не так? – Видишь ли, Уин, мы никогда не идем в ногу с законом. Просто лицемерить начинаем больше. В мире ведь как? Человек человеку волк. Кого-то сжирают, кого-то нет. Все мы, включая твоего дружка Майрона, готовы убить миллион незнакомцев, лишь бы тем, кто нам вправду дорог, было лучше, и всякий, кто скажет, что это не так, – лгун. Мы поступаем так каждый день, хотя и по-разному. Скажем, можно купить пару красивых туфель, а можно потратить те же деньги на голодающих в Африке детей. И что? Ты всегда купишь туфли. Такова жизнь. Все мы убиваем, если чувствуем, что этому есть оправдание. У человека голодает семья. Если он убьет кого-то, появится возможность украсть кусок хлеба и накормить детей. Вот он и убивает. Каждый день. Только богачу нет нужды убивать ради куска хлеба. И он говорит: «Убивать дурно», – и пишет правила, по которым его нельзя побеспокоить или отнять миллион буханок хлеба, что он приберегает для себя и своей жирующей семейки. Ты следишь за моей мыслью, Уин? – По поводу морали, – сказал Уин, подавляя зевок. – Да ты у нас философ, Фрэнк. – У меня не так уж много посетителей, – усмехнулся тот. – Вот и пользуюсь возможностью. – Прекрасно. В таком случае скажи мне, умоляю, что там такое задумали твой брат и Крисп? – По правде? Не знаю. Но может быть, это объясняет, откуда к Герману текут денежки. Парни из налоговой заморозили все наши активы. А у Германа была где-то дойная корова и ему было чем платить адвокату, да и Криспу. Почему бы такой коровой не оказаться Уайру? – А поточнее выяснить не можешь? – У кого, у Германа? – Фрэнк покачал головой. – Он не так уж часто ко мне заходит. – Да, печально. Ведь вы когда-то были так близки. В этот момент Уин почувствовал, что у него в кармане заработал двойной вибратор сотового. Значит, сообщение срочное. Уин достал телефон, прочитал сообщение и закрыл глаза. – Плохие новости? – посмотрел на него Фрэнк Эйк. – Да. – Надо идти? – Да. – Уин поднялся. – Слушай, Уин, заходи еще как-нибудь, а? Так приятно с тобой поболтать. Но оба знали, что сегодняшний день не повторится. Жалкое зрелище. Двадцать три часа изо дня в день в одиночке. Нельзя так поступать с людьми, подумал Уин, даже худшими из худших. Таких надо выводить в укромное место, приставлять пистолет к затылку – и две пули в череп. Перед тем как спустишь курок, любой человек, даже такое чудовище, как Фрэнк, будет умолять сохранить ему жизнь. Так всегда бывает. Срабатывает инстинкт самосохранения – глядя в лицо смерти, все просят не лишать их жизни. И все же уничтожить зверя – значит, сберечь средства, значит, поступить мудро и в конечном счете более человечно. Уин кивнул охраннику и поспешно направился к поджидавшему его самолету. 16 Майрон увидел, как Китти осторожно, словно на ощупь, опасаясь провалиться, пробирается мимо магазинов и лавок. Лицо ее было бледным. Веснушки, когда-то столь явно выделявшиеся, исчезли, но не сами собой. Она ежилась и моргала, словно кто-то поднял на нее руку и она уклонялась от удара. Какое-то время Майрон стоял не двигаясь. В ушах отдавался металлический гул огромного торгового центра, а память возвращалась к давним теннисным временам, когда Китти была так уверена в себе и при одном взгляде на нее становилась ясно, что впереди ее ждет слава. Майрон вспомнил, как однажды отвез Сьюзи и Китти в центр вроде этого, когда у них выдалось свободное время перед турниром в Олбани. Две восходящие теннисные звезды расхаживали по торговым рядам как обыкновенные девчонки, отбросив ненадолго взрослые замашки, повторяя на каждом шагу «клево» или «нет, ты понимаешь?», разговаривая во весь голос, смеясь самым дурацким шуткам – словом, вели себя как и подобает подросткам. И когда же все это сломалось? – банальный вопрос, наверное. Китти лихорадочно оглядывалась по сторонам. Ее правая нога задрожала. Майрону надо было решаться. Что лучше: медленно, шаг за шагом, приблизиться или выждать и последовать за ней к ее машине? Сразу взять быка за рога или избрать другую тактику, потоньше? Когда Китти повернулась к нему спиной, Майрон двинулся в ее сторону. Опасаясь, что она в любой момент может повернуться, увидеть его, а увидев, броситься бежать, он ускорил шаги, перерезая ей одновременно возможные пути отхода. Он был уже буквально в двух шагах от Китти, когда в кармане завибрировал сотовый. Словно почувствовав его приближение, Китти обернулась. – Рад видеть тебя, Китти. Сколько лет, сколько зим. – Майрон? – Она отшатнулась как от удара. – Ты что здесь делаешь? – Поговорить надо. – А как… как ты меня нашел? – У нее даже рот приоткрылся. – Где Брэд? – Нет, сначала скажи, как ты узнал, что я сюда приду? Не понимаю. – Я отыскал Краша, – поспешно заговорил Майрон, стремясь как можно скорее покончить с объяснениями. – Заставил его позвонить тебе. Вот и все. Где Брэд? – Мне надо идти. – Китти сделала шаг в сторону. Майрон преградил ей путь. Она подалась вправо. Майрон схватил ее за руку. – Пусти. – Где мой брат? – А зачем тебе это знать? Вопрос несколько смутил его. Майрон не знал, что ответить. – Мне надо с ним поговорить. – С чего бы это вдруг? – Что значит, с чего бы? Он мой брат. – А мне – муж. – Китти явно почувствовала твердую почву под ногами. – Что тебе от него нужно? – Я уже ответил на этот вопрос. Мне просто нужно с ним поговорить. – О чем? Снова будешь на меня наговаривать? – Я на тебя наговариваю? Ведь это же ты заявила, будто я… – Бессмысленно. Майрон заставил себя остановиться. – Ладно, извини за все. За все, что я сказал или сделал. Пусть все останется в прошлом. Мне хочется начать с чистого листа. Китти покачала головой. Позади вновь заскрипела карусель. На ней расположились примерно двадцать ребятишек, некоторые с родителями. Последние стояли вплотную к своим чадам, чтобы те, не дай Бог, не свалились с лошадок. Остальные находились за ограждением, как по команде поворачивая головы и следя за своим, только своим ребенком. При завершении очередного круга родительские лица расцветали в улыбке. – Прошу тебя, – сказал Майрон. – Брэд не хочет тебя видеть. Голос у нее был как у капризного подростка, но слова прожигали насквозь. – Он так сказал? Китти кивнула. Майрон попытался было посмотреть ей прямо в глаза, но ее взгляд блуждал, ни на секунду на нем не останавливаясь. Майрону пришлось отступить на шаг и взять себя в руки. «Забудь прошлое. Постарайся наладить контакт». – Вот если бы все можно было переиграть, – начал он. – Ты и представить себе не можешь, как я сожалею обо всем, что случилось. – Теперь это уже не имеет значения. Мне надо идти. «Не отступай, – повторял про себя Майрон. – Ты должен найти с ней общий язык». – Китти, ты представляешь себе, что значит жалеть о чем-то? То есть я вот что хочу сказать: тебе никогда не хотелось вернуться назад и сделать что-то чуть-чуть иначе, и тогда повернулось бы все, вся твоя жизнь? Скажем, взять у светофора не налево, а направо? Или что было, если бы ты не взяла в руки ракетку, когда тебе исполнилось – сколько? – три, кажется, года? А я бы не повредил колено и не стал агентом, ты не познакомилась с Брэдом? Никогда о таких вещах не задумывалась? Может, с его стороны это были маневры или театр, но из этого не следовало, что его слова – неправда. Майрон почувствовал себя изможденным. Какое-то время они просто молча стояли. Их мир тихо почил, а вокруг стоял ярмарочный шум и гвалт торгового центра. Когда Китти наконец заговорила, голос ее звучал кротко и едва слышно. – Все не так. – Что не так? – Всякий о чем-то жалеет, – сказала она, глядя в сторону. – Но назад возвращаться не хочется. Если бы я повернула направо, а не налево, или в жизни не видела теннисной ракетки, видимо, мы не встретились бы с Брэдом. И у нас не родился бы Микки. – При упоминании о сыне глаза ее наполнились слезами. – И как бы то ни было, что бы там ни произошло, от этого бы я никогда не отказалась, и потому незачем мне возвращаться в прошлое. Сложись все чуть-чуть иначе: скажем, получи я в шестом классе по математике не четверку, а пятерку, – могла начаться цепная реакция, и какой-то один сперматозоид пошел бы не тем путем, и все – Микки бы не было. Понимаешь? Имя племянника, которого он никогда не видел, было для Майрона как нож в сердце. Он изо всех сил старался говорить ровно. – А какой он, Микки? На мгновение исчезла наркоманка и исчезла теннисистка, Китти раскраснелась. – Он лучший ребенок в мире. – Она улыбнулась, но Майрон угадывал за этой улыбкой отчаяние. – Умный, сильный, добрый. Нарадоваться на него не могу. Он любит играть в баскетбол. – Китти слабо усмехнулась. – Брэд говорит, он может тебя превзойти. – Хотел бы я посмотреть, как он играет. – Нет. – Китти напряглась, на лице появилось замкнутое выражение, словно дверь с грохотом захлопнулась. Она ускользает от него – пора менять тактику. Надо лишить ее уверенности в себе. – Зачем ты вывесила на стене Сьюзи эти слова – «ЧУЖОЙ»? – О чем это ты? – вскинулась Китти, но в голосе ее не было уверенности. Она открыла сумочку и принялась рыться в ней. Майрон нагнулся и увидел две смятые пачки сигарет. Китти вытащила одну, сунула сигарету в рот и вызывающе посмотрела на него, словно ожидая продолжения. Но Майрон молчал. Китти двинулась к выходу. Майрон пристроился рядом. – Да брось ты, Китти. Я ведь знаю, что это ты. – Мне надо выкурить сигарету. Они прошли между двумя ресторанами – «Рубиновым вторником» и «Макдоналдсом». Перед последним возвышалось на редкость безвкусное скульптурное изображение клоуна Роналда Макдоналда. Роналд улыбался во весь рот, лицо его было размалевано, и выглядел он так, словно подмигивал любому проходящему мимо. Интересно, подумал Майрон, детям этот тип, должно быть, в ночных кошмарах является. Когда Майрон не знал, что предпринять, то именно о таких предметах и задумывался. Китти щелкнула зажигалкой, глубоко затянулась и выпустила длинную густую струю дыма. Вокруг в поисках места для парковки медленно скользили машины. Китти сделала очередную затяжку. – Китти? – выжидательно сказал Майрон. – Напрасно я это. Ну вот. Сама призналась. – Так зачем же ты это сделала? – Наверное, добрая старомодная месть. Когда я была беременна, она сказала моему мужу, что ребенок не от него. – И ты решила отплатить ей той же монетой? – В тот момент казалось, что это правильный ход. Ну да, в начале четвертого утра. Ничего удивительного. – И сколько же ты тогда выпила? – Что? – Это была ошибка. – Не важно. – Ничего, я расслышала, что ты сказал. – Китти тряхнула головой, бросила окурок на землю и затоптала его каблуком. – Занимайся своим делом. Я не хочу, чтобы ты вмешивался в нашу жизнь. И Брэд тоже не хочет. – В ее глазах снова мелькнула какая-то искорка. – Мне пора. Она повернулась было, но Майрон положил ей руки на плечи. – Китти, неужели тебе нечего мне сказать? – Убери руки. Майрон не послушался. Он смотрел на нее и все больше убеждался, что если какую-то нить между собой и Китти ему удалось протянуть, то теперь она порвалась. Китти выглядела как загнанный в угол зверек. Загнанный в угол злобный зверек. – Убери. Немедленно. Руки. – Брэд никогда тебе этого не простит. – Чего не простит? Оставь нас в покое. Может, ты и хотел бы забыть, что нам сделал… – Успокойся и выслушай меня. – Руки прочь! Немедленно. Нет, разговаривать с ней бессмысленно. Ее упрямство взбесило Майрона. Он чувствовал, как кровь закипает в жилах. Он думал обо всех ее безобразных выходках – о том, как она лгала, как вынудила его брата сбежать из дому. И как кололась в клубе и что проделывала с Джоэлом Фишменом. – Ты что, Китти, последние мозги потеряла? – О чем это ты? Он наклонился к ней почти вплотную и сказал сквозь зубы: – Я отыскал тебя через поставщика наркотиков. А на него ты вышла через Лекса. Для того и напросилась встретиться с ним. – Это Лекс тебе сказал? – Да ты лучше, чем возмущаться, на себя посмотри. – Майрон больше не скрывал своего отвращения. – Неужели ты действительно хочешь убедить меня, что не колешься? – А ты мне кто, врач? – Китти с трудом сдерживала слезы. – Вспомни, повторяю, как я тебя нашел. Китти растерянно заморгала. Майрон выжидал. И тут до нее дошло. Он кивнул. – Я знаю, чем ты занималась в клубе, – сказал он, стараясь воспользоваться полученным преимуществом. – У меня даже видеозапись имеется. – Ничего ты не знаешь, – замотала она головой. – Я знаю то, что видел собственными глазами. – Ах ты, сукин сын. Теперь все ясно. – Китти вытерла слезы. – И ты собираешься показать пленку Брэду, так? – Что? Нет, ничего подобного. – Я тебе не верю. Ты устроил видеозапись? – Не я, а клуб. Это камера видеонаблюдения. – А ты достал запись? Мерзавец. – Эй, – взорвался Майрон, – это ведь не я отсасывал в ночном клубе за дозу. Она отступила словно ее ударили. Болван. Он забыл о собственных предупреждениях. С незнакомыми людьми он знает, как говорить, как допрашивать, а с родными все всегда идет наперекосяк. – Я не собирался… Слушай, Китти, поверь, я действительно хочу помочь. – Лжешь. Хоть раз в жизни ты способен сказать правду? – Я и говорю правду. Хочу помочь. – Только не в этом. – Как тебя понять? На лице Китти заиграла неопределенная, ускользающая улыбка наркомана, страждущего дозы. – Что ты скажешь Брэду, если вы увидитесь? Только не ври мне. Это заставило Майрона опомниться. Чего он, в конце концов, тут добивается? «Не упускай из виду главного, – всегда наставлял его Уин. – Старайся достичь цели». У него их две. Первая. Сьюзи просила разыскать Лекса. Сделано. Вторая. Сьюзи надо было узнать, кто автор этого послания – «ЧУЖОЙ». Сделано. Так может, Китти, эта наркоманка, не говоря уже обо всем остальном, не так уж не права? Что он скажет при встрече с Брэдом? Да, конечно, извинится, попробует наладить отношения. А потом? Будет держать увиденное на пленке в тайне? – Ну вот, так я и думала. – У Китти на лице появилось такое самодовольное и торжествующее выражение, что в эту минуту Майрону больше всего на свете захотелось как следует ей врезать. – Скажешь, что он женился на шлюхе. – А зачем мне это говорить ему, Китти? На записи и так все видно. Она дала ему пощечину. Наркотики не притупили реакций большой спортсменки, пусть и бывшей. Удар получился смачный, у Майрона быстро начала краснеть щека. Китти вновь подалась в сторону, но он схватил ее за локоть – пожалуй, грубовато. Она попыталась вырваться. Он сильнее надавил на локоть, нащупав наиболее чувствительную точку. – Больно, – поморщилась Китти. – Можем быть чем-нибудь полезны, мэм? Майрон обернулся и, увидев двух местных охранников, разжал ладонь. Китти рванулась вперед, в самое чрево торгового центра. Майрон последовал было за ней, но на его пути выросли охранники. – Это не то, что вы подумали, – сказал Майрон. Оба были слишком молоды, чтобы устало закатить глаза, как того, безусловно, заслуживала эта фраза, но все же не отступили: – Прощу прощения, сэр, но… Объясняться нет времени. С проворством хафбека Майрон рванулся направо, мимо охранников. – Эй! Стоять! Еще чего. Он побежал вперед. Охранники – следом за ним. Майрон остановился у карусели, посмотрел налево, в сторону «Спенсерз гифтс», прямо, в сторону «Мейсиз», налево, в сторону кофейни «Старбакс». Без толку. Китти ушла. Опять. Но, может, оно и к лучшему. Может, настало время все взвесить, решить, что делать дальше. Подбежали охранники. Один уже полез было за наручниками, но Майрон поднял руки. – Все, ребята, ухожу. Тут появились еще шесть охранников, но скандал затевать явно никому не хотелось. Майрона просто проводили до стоянки. Он сел в машину. «Ну что, Майрон, – подумал он, – что дальше? Сработал ты, конечно, классно. Правда, когда отступил на шаг, что здесь дальше делать-то оставалось?» Ему хотелось увидеться с братом, но правильно ли было переть напролом? Он ждал шестнадцать лет, так можно было еще немного потерпеть. Забыть о Китти. Попытаться найти Брэда по тому электронному адресу, или через отца, или еще каким-нибудь образом. Зажужжал телефон. Майрон помахал рукой любезным охранникам и потянулся за сотовым. На экране высветилось имя: Лекс Райдер. – Да? – О Господи… – Лекс, ты? – Прошу тебя… поскорее. – Послышались рыдания. – Ее вывозят. – Лекс, успокойся. – Это я во всем виноват. О Боже… Сьюзи… – Да что с ней такое? – Не надо было тебе вмешиваться в это дело. – Сьюзи, с ней все в порядке? – И зачем ты только полез? Рыдания. Майрон почувствовал ледяной холод в груди. – Послушай, Лекс, успокойся и объясни толком, что происходит. – Скорее. – Ты где сейчас? Рыдания усилились. – Лекс? Мне нужно знать, где ты. Послышался какой-то сдавленный звук, за ним снова рыдания и, наконец, четыре слова: – В машине «скорой помощи». Что-либо еще вытянуть из Лекса оказалось трудно. Майрон узнал только, что Сьюзи везут в Медицинский центр Святой Анны. Все. Он послал сообщение Уину и позвонил Эсперансе. – Сейчас все выясню, – бросила она. Майрон попытался отыскать больницу по навигатору, но рука дрожала, потом навигатор что-то замешкался, а когда Майрон тронулся с места, этот чертов ремень безопасности никак не давал ему ввести в устройство нужную информацию. На магистрали он попал в пробку, принялся яростно давить на клаксон и метаться по полотну словно сумасшедший. Большинство водителей не обращали на него ни малейшего внимания, иные, успел заметить Майрон, доставали сотовые, для того, должно быть, чтобы предупредить полицию, что на дороге псих. Майрон позвонил Эсперансе. – Ну что там? – В больнице отказываются сообщать что-либо по телефону. – Ладно, если что узнаешь, позвони. Я буду на месте минут через десять-пятнадцать. Оказалось – пятнадцать. Майрон въехал на забитую машинами больничную стоянку. Он сделал несколько кругов, потом махнул рукой и пристроился во втором ряду, блокировав кому-то выезд. Правда, на всякий случай оставил ключи в замке зажигания. Он промчался мимо сгрудившихся в кустах курильщиков и ворвался в приемную. Впереди него стояли трое. Майрон нетерпеливо переминался с ноги на ногу, как шестилетний мальчишка, которому хочется в туалет. Наконец до него дошла очередь. Он объяснил суть дела. Сидевшая за столом женщина бросила на него суровый – мол, видела я таких – взгляд. – Вы член семьи? – спросила она тоном, которому, чтобы он звучал хоть чуть-чуть участливее, явно требовалось какое-нибудь механическое приспособление. – Я ее агент и близкий друг. Профессиональный вздох. Так, понял Марон, здесь только время терять. Он обежал глазами приемную в поисках Лекса или матери Сьюзи – хоть кого-нибудь. И в дальнем углу с удивлением заметил Лорен Мьюз, следователя полиции из его родного графства. Майрон познакомился с Мьюз, когда несколько лет назад пропала девочка-школьница по имени Эйми Бил. В руках у Мьюз был небольшой полицейский блокнот. Разговаривая с кем-то, не видным за углом, она делала пометки. – Мьюз? Она круто повернулась. Майрон подался направо. Ничего себе. Оказывается, ее собеседник не кто иной, как Лекс. Выглядел он страшнее смерти: с лица схлынула вся краска, взгляд устремлен в никуда, тело мешком привалилось к стене. Мьюз со стуком захлопнула блокнот и направилась к Майрону. Роста она было небольшого, едва пять футов, а в Майроне – шесть и четыре. Мьюз остановилась перед ним, подняла голову, и вид ее Майрону не понравился. – Ну что Сьюзи? – спросил он. – Умерла. 17 Оказалось – передозировка героина. Слушая Мьюз, Майрон никак не мог поверить в случавшееся, в глазах у него помутилось, он только яростно мотал головой. Обретя наконец дар речи, он спросил: – А с ребенком что? – Жив, – кивнула Мьюз. – Кесарево сделали. Мальчик. Вроде с ним все в порядке, но все же положили в реанимацию. Майрону очень хотелось испытать хоть какое-то облегчение, но ступор оказался сильнее. – Это не могло быть самоубийством, Мьюз. – Возможно, просто несчастный случай. – Она не принимала наркотики. Мьюз кивнула, как делают полицейские, когда не хотят ввязываться в спор. – Разберемся. – Сьюзи давно завязала. Еще один снисходительный кивок. – Мьюз, ты слышишь меня? – Слушай, Майрон, в чем ты хочешь меня убедить? Говорю же, разберемся, но пока все указывает на передоз. Никаких следов насилия. Никаких следов борьбы. Ну и довольно богатое наркотическое прошлое. – Вот именно – прошлое. История. К тому же она должна была вот-вот родить. – Гормоны, – вздохнула Мьюз. – Они порой заставляют нас вытворять такие глупости. – Да брось ты, Мьюз. Скажи, ты много женщин видела, которые кончают самоубийством на восьмом месяце беременности? – А ты многих наркоманов видел, которые завязывают раз и навсегда? Майрон подумал о своей милой свояченице Китти. Она вот завязать так и не смогла. Майрон вдруг почувствовал страшное изнеможение и почему-то – а может, и не почему-то – подумал о своей невесте, красавице Терезе. Ему вдруг захотелось бросить все, прямо сейчас бросить, повернуться и уйти. К черту правду. К черту справедливость. К черту Китти, и Брэда, и Лекса, и всех остальных. Взять билет на ближайший рейс до Анголы и оказаться рядом с тем единственным человеком, кто способен заставить забыть все это безумие. – Майрон? Он повернулся к Мьюз и спросил: – Могу я ее увидеть? – Сьюзи? – Да. – Зачем? Майрон и сам толком не знал. Может быть, это классическая ситуация: хочется убедиться, что все так и есть на самом деле, хочется – о Господи, как он ненавидел это слово – какой-то завершенности. Он вспомнил, как у Сьюзи болтался на корте конский хвост. Вспомнил, как она позировала для сногсшибательных рекламных роликов «Ла-Ла-Летт», вспомнил ее непринужденный смех и то, как она жевала резинку во время игры, и выражение лица, когда она просила его стать крестным еще не родившегося ребенка. – Я перед ней в долгу, – сказал он. – Собираешься расследовать? – Нет, это целиком твое дело, – покачал головой Майрон. – На данный момент нет никакого дела. Есть смерть от передозировки. Они пошли по коридору и остановились у двери, ведущей в родильное отделение. – Подожди здесь, – сказала Мьюз, зашла внутрь и вскоре вернулась: – Там с ней местный патологоанатом. Он… э-э… как бы сказать, поработал над ней после кесарева. – Ясно. – Я иду на это только потому, – сказала Мьюз, – что за мной все еще должок. – Считай, он полностью погашен, – кивнул Майрон. – Да не нужны мне никакие расчеты, просто будь со мной откровенен. – Договорились. Мьюз открыла дверь и прошла с ним в помещение. У каталки неподвижно стоял какой-то мужчина в медицинских перчатках – скорее всего, решил Марон, это и есть патологоанатом. Сьюзи лежала на спине. Смерть не делает тебя на вид ни старше, ни моложе, ни спокойнее, ни возбужденнее. Смерть выхолащивает, опустошает, как все, что исчезает, как дом, внезапно покинутый обитателями. Смерть превращает тело в неодушевленный предмет. Прах к праху – так ведь говорится? Майрон готов был принять любые резоны: что жизнь продолжается, что Сьюзи пребудет в младенце, который лежит сейчас в палате, в противоположном углу, но сейчас, в данную минуту, ничего этого не было. – Ну так как, ты знаешь кого-нибудь, кто мог желать ей смерти? – спросила Мьюз. – Нет, – не задумываясь ответил Майрон. – Муж вроде не в себе, но мне приходилось видеть мужей, которые, убив жен, включали телевизор. Правда, Лекс утверждает, что прилетел частным самолетом с острова Адиона как раз в тот момент, когда Сьюзи увозили в больницу. Ладно, это мы проверим. Майрон промолчал. – У них пентхаус, у Лекса и Сьюзи, – продолжала Мьюз. – Сведений о каких-либо посетителях нет, но охрана там не самая внимательная. Если понадобится, мы копнем поглубже. Майрон подошел к телу и прижал ладонь к щеке Сьюзи. Ничего. Словно трогаешь стул или стенку шкафа. – Кто вызвал «скорую»? – Тут есть нечто странное, – ответила Мьюз. – А именно? – С ее телефона в пентхаусе позвонил мужчина с испанским акцентом. Когда санитары поднялись наверх, в доме никого не было. Мы решили, что в здании работали нелегальные иммигранты и им меньше всего хотелось иметь дело с полицией. – Предположение как минимум странное, но Майрон воздержался от споров. – Не исключено, впрочем, – добавила Мьюз, – что кто-то кололся вместе с ней и во избежание неприятностей смылся. Или даже ее поставщик. Ладно, разберемся и в этом. – Можно взглянуть на ее руки? – повернулся к патологоанатому Майрон. Тот посмотрел на Мьюз. Она кивнула. Патологоанатом откинул простыню. Майрон нащупал вены. – Куда она кололась? Патологоанатом указал на метку у сгиба локтя. – Старые следы видите? – спросил Майрон. – Да, только их почти незаметно. Очень старые. – А свежие в каком-нибудь другом месте обнаружили? – По крайней мере не на руках. – Вот видишь, – повернулся Майрон к Мьюз. – Она уже много лет не кололась. – Это еще ничего не доказывает, колоться можно куда угодно, – возразила Мьюз. – Возьми ту же Сьюзи. Даже в ее звездные теннисные дни поговаривали, что она колется, отыскивая… э-э… не такие заметные места. – Ну так давай проверим. – А смысл? – покачала головой Мьюз. – Я хочу, чтобы ты убедилась, что она не сидела на игле. Патологоанатом откашлялся. – В этом нет необходимости, – сказал он. – Я уже осмотрел тело – правда, пока бегло. Да, старые отметины имеются, например, рядом с татуировкой на бедре, но свежих следов нет. – Вот видишь, – повторил Майрон. – И все равно, – сказала Мьюз, – из этого еще не следует, что ее накачал кто-то посторонний. Может, это она сама – одним махом. Может, она и впрямь была в завязке, а теперь вот развязала, но не рассчитала дозу. Или специально перебрала. – На восьмом месяце? – Майрон недоверчиво пожал плечами. – Ладно, в таком случае скажи мне: кто мог желать ей смерти? И еще – именно такой смерти? Повторяю, никаких следов борьбы нет. И насильственных действий – тоже. Покажи мне хоть один признак того, что это не было самоубийство или случайная передозировка. Майрон заколебался, до какой степени он может в данный момент раскрыть карты. – Она получила сообщение на свой электронный адрес, – начал он и тут же замолк, почувствовав холодок в спине. Мьюз заметила его нерешительность. – Ну и?.. – подтолкнула она его. – Вы сказали, она вводила иглу рядом с татуировкой? – снова повернулся к патологоанатому Майрон. Тот в очередной раз посмотрел на Мьюз. – Одну минуту, – остановила его Лорен. – Так что это за электронное послание? Майрона ее вопрос не смутил. Он в очередной раз напомнил себе, что на каталке лежит совсем не Сьюзи, но на этот раз на глаза навернулись слезы. Сьюзи столько вытерпела, вышла наконец на правильную дорогу, и вот, когда все вроде было в ее руках… нет, теперь настала очередь Майрона действовать. К черту условности. Сьюзи была его другом. Она обратилась к нему за помощью. Он перед ней в долгу. Не давая Мьюз вмешаться, Майрон откинул простыню. Взгляд его упал на бедро покойной – точно, вот она. Татуировка. Такая же, как в письме, адресованном Сьюзи. Такая же, какую Майрон недавно видел на фотографии Гэбриела Уайра. – Что-нибудь не так? – осведомилась Мьюз. Майрон не сводил взгляд с бедра. У Гэбриела Уайра и Сьюзи одна и та же татуировка. Это явно не может быть совпадением. – Ну и что это за татуировка? – настойчиво допытывалась Мьюз. Майрон попытался сосредоточиться. Изображение татуировки было в электронной почте – как же Китти могла о ней узнать? И если узнала, зачем поместила на стену «Фейсбука»? И еще: разве Лекс мог не знать, что у его жены и товарища по музыкальному дуэту одна и та же татуировка? Теперь сложим все это вместе. «ЧУЖОЙ». Знаки, украшающие тела Сьюзи и Гэбриела Уайра в одном и том же месте. Неудивительно, что электронное послание взорвало Лекса. – Где Лекс? – спросил Майрон. Мьюз сложила руки на груди: – Ты что же, действительно решил поводить меня за нос? – Да скорее всего тут ничего и нет. Так где он, с ребенком? Мьюз выжидательно молчала. – Пока я ничего не могу сказать. По крайней мере сейчас. – Сказать – о чем? – Мьюз, я же адвокат. Сьюзи и Лекс – мои клиенты. – Не адвокат, а агент. – И адвокат тоже. – Оставь это. Не будешь же ты тыкать мне в нос своим гарвардским дипломом доктора права. Особенно сейчас, когда я позволила тебе прийти сюда и осмотреть тело. – Мьюз, у меня связаны руки. Мне надо переговорить со своим клиентом. – С клиентом? – Мьюз приподнялась на цыпочки, чтобы хоть немного сравняться с ним ростом, и ткнула пальцем в тело Сьюзи. – Валяй, только сомневаюсь, что она тебя услышит. – Не юродствуй. Где Лекс? – Ты серьезно спрашиваешь? – Вполне. – Это ведь ты намекнул, что тут надо искать следы убийства, – сказала Мьюз. – Скажи мне в таком случае: если Сьюзи действительно убита, кто мой первый подозреваемый? Майрон промолчал. Мьюз приставила ладонь к уху. – Не слышу, капитан. Давай не молчи, ты ведь знаешь ответ, потому что в таких случаях он всегда один и тот же: муж. Муж всегда подозреваемый номер один. Так как, Майрон? Что, если один из твоих клиентов убил другого? Майрон снова посмотрел на Сьюзи. Мертва. Все его члены онемели, словно кровь перестала бежать по жилам. Сьюзи мертва. В голове не укладывается. Хотелось рухнуть на пол, колотить по нему кулаками, выть. Майрон вышел из помещения и, следуя указателям, пошел в детскую. Мьюз последовала за ним. – Так что там насчет электронного письма? – Не сейчас, Мьюз. По стрелке налево. Детская по левую руку. Майрон повернул и заглянул в окно. Внутри выстроилось в ряд шесть акриловых детских кроваток на колесиках, в каждой – живой комочек, завернутый в белое одеяло с розовыми и голубыми полосками. Новорожденных словно выставили для обозрения. К каждой кроватке была привязана бирка, тоже розовая или голубая, с номером, именем ребенка и датой рождения. Рядом, отделенное от детской плексигласовой перегородкой, находилось реанимационное отделение для новорожденных. В нем находился сейчас всего один ребенок и один взрослый. Лекс сидел в кресле-качалке, однако оставался неподвижен. На нем был желтый халат. Поддерживая левой рукой головку младенца, Лекс покачивал его на правой руке. На щеках его остались бороздки от слез. Майрон долго не двигался с места, не сводя с него глаз. Мьюз стояла рядом с ним. – Майрон, что это все, черт возьми, значит? – Пока не знаю. – А газеты, телевидение – как думаешь, что там будет? Вот уж на это ему было совершенно наплевать. Майрон потянулся к ручке двери. Медсестра остановила его и заставила вымыть руки. Затем предложила надеть желтый хирургический халат и маску под цвет. Майрон толкнул дверь спиной. Лекс даже не обернулся. – Лекс? – После. – Лекс, нам надо поговорить. На сей раз он поднял голову. Глаза его налились кровью, но когда он заговорил, голос прозвучал устало и мягко: – Я же просил тебя не вмешиваться. Молчание. Майрон не сомневался, что по прошествии времени эти слова еще отзовутся острой болью. По прошествии времени, когда он ляжет в кровать и попытается уснуть, в груди возникнет чувство вины и будет рвать на части сердце. – Я видел ее татуировку, – сказал Майрон. – Такую же, как в том письме. Лекс закрыл глаза. – Сьюзи была единственной женщиной, кого я любил. И вот ее нет. И никогда не будет. Я никогда больше не увижу Сьюзи. Не обниму. Этот малыш – твой крестник – так и не узнает о своей матери. Майрон промолчал. Он почувствовал, как в груди что-то сжимается. – Лекс, нам надо поговорить. – Только не сегодня. – Голос его вдруг сделался необыкновенно мягок. – Сегодня я хочу посидеть здесь со своим сыном, прикрыть его. – Прикрыть от чего? Лекс не ответил. У Майрона зазвонил сотовый. Он украдкой бросил взгляд на экран и увидел, что это отец. Майрон вышел из палаты и поднес телефон к уху. – Да, папа? – Я слышал по радио про Сьюзи. Это правда? – Да. Я сейчас в больнице. – Мои соболезнования. – Спасибо. Знаешь, у меня сейчас со временем… – Когда освободишься, сможешь заехать домой? – Когда, сегодня? – Да хорошо бы. – Что-нибудь случилось? – Мне просто нужно с тобой кое о чем поговорить. Насчет времени не беспокойся. Я не лягу. 18 Уезжая из больницы, Майрон напоследок сыграл в адвоката и наказал Лорен Мьюз не общаться с его клиентом Лексом Райдером без юридического посредника. Она ответила в том роде – хотя и не в этих конкретных выражениях, – что его помощь будет неоценимой и многосторонней. Появился Уин с Эсперансой. Уин передал содержание своей встречи с Фрэнком Эйком в тюрьме. Пока Майрону было непонятно, что из нее можно извлечь. – Может, стоит пообщаться с Германом Эйком? – предложил Уин. – А может, с Гэбриелом Уайром, – сказал Майрон и повернулся к Эсперансе. – И еще надо заняться нашим общим любимцем – учителем французского: проверить, где был Краш в момент смерти Сьюзи. – Ладно, – кивнула Эсперанса. – Подвезти тебя домой? – спросил Уин. Майрон покачал головой. Ему надо было собраться с мыслями. Вернуться к началу. Возможно, Мьюз права. Возможно, это был просто передоз. Вчерашний вечер на террасе, выходящей на Манхэттен, все эти разговоры о тайнах, о вине перед Китти, о прошлом – может, это пробудило старых демонов. Вот и разгадка, все очень просто. Майрон сел в машину и поехал к себе в Ливингстон. По дороге он позвонил отцу, предупредил, что скоро будет. «Не гони», – сказал тот. Майрон надеялся, что, может, отец хоть намекнет, о чем хотел поговорить с ним, но так и не дождался. По радио уже сообщили о смерти «бывшей, так и не взошедшей теннисной звезды Сьюзи Ти», и Майрон в который уже раз подивился умению журналистов все сбить в одну пустую фразу. Когда Майрон притормозил у знакомого дома, было уже темно. Свет в спальне на втором этаже – их общей с Брэдом детской – горел, и Майрон поднял голову. В глаза ему бросилась выцветшая переводная картинка, выпущенная местной пожарной охраной в начале президентского срока Картера. На картинке был изображен бравый, с выдающимся вперед подбородком пожарный, выносящий из горящего дома обессилевшего ребенка с длинными волосами. Теперь бывшая детская превратилась в рабочий кабинет. Фары машины выхватили надпись на доме Насбаумов: «Продается». Майрон учился в школе вместе с их сыном Стивом, которого, впрочем, все называли либо Насом, либо Баумом, славным малым, который по-настоящему нравился Майрону, но с которым он почему-то так и не сдружился. Насбаумы принадлежали к тем первым семьям, которые поселились здесь, когда пустошь сорок лет назад превратилась в жилой поселок. Им здесь нравилось. Нравилось ухаживать за садом, сажать всякие овощи и неторопливо строить беседку позади дома. Они угощали Болитаров помидорами со своего огорода, и если вам не довелось отведать помидоров, выращенных в Нью-Джерси в августе, вы очень много потеряли. И вот теперь даже Насбаумы покидают эти края. Майрон оставил машину на подъездной дорожке. Он уловил какое-то движение в окне. Отец, наверное, наблюдал за ним – вечный, ни слова не произносящий часовой. Когда Майрон был подростком, для него не устанавливали комендантский час, потому что, говорил отец, сын своим поведением показывает, что не нуждается в нем. Эл Болитар спал очень мало, так что, в какой бы час Майрон ни возвращался домой, он заставал отца бодрствующим. Отец был большим аккуратистом: перед тем как отойти ко сну, все следовало расставить по местам. Интересно, подумал Майрон, верен ли он до сих пор своим привычкам и как у него стало со сном, когда младший сын оставил дом вместе с Китти, да так и не вернулся. Сьюзи больше нет. Майрон никогда не закрывал глаза на действительность, но в данном случае никак не мог заставить себя привыкнуть к тому, что случилось. Она вот-вот должна была перевернуть новую страницу в своей жизни – стать матерью. Он часто представлял себе те дни, когда здесь поселились его родители – отец трудился у себя на фабрике, мать была беременна. Он рисовал в воображении молодого отца, шедшего по бетонной дорожке, сложив, как обычно, на груди руки. Вглядываясь в недостроенный дом, он, наверное, думал о том, что в этих новых стенах будет жить со своей семьей, здесь поселятся их надежды и мечтания. И вот теперь, оглядываясь назад, спрашиваешь себя: осуществились ли они, или остались одни разочарования. Скоро Майрон и сам женится. Детей у Терезы не будет. Это он знает. Он прожил всю жизнь, строя в воображении семью американской мечты – дом, обнесенный частоколом, гараж на две машины, дети (в среднем, по статистике, два и четыре десятых на семью), барбекю на участке, баскетбольное кольцо в гараже – словом, все как у соседей: Насбаумов, Браунов, Лайонов, Фонтерасов. И у Болитаров. Но всему этому явно не дано было осуществиться. Мама, особо не раздумывая, правильно сказала, что дом надо продать. Ни к чему не следует привязываться слишком сильно. Он хотел, чтобы Тереза была дома, рядом с ним, поскольку в конечном счете, как ни избито это звучит, только любимый или любимая могут заставить забыть обо всем мире. Майрон неторопливо брел по бетонной дорожке, погруженный в свои мысли. Может быть, поэтому он слишком поздно уловил опасность. А может, нападавший был умел и терпелив: притаившись в темноте, он выжидал, пока Майрон приблизится либо отвлечется на что-то и не сможет подготовиться к атаке. Сначала вспыхнул свет. Двадцать лет назад отец установил перед домом детектор, реагирующий на движение. Родители не могли нарадоваться на свое приобретение, как будто это было открытие электричества или кабельного телевидения. Неделями они испытывали новый прибор – отец специально подходил или даже подползал к дому с разных сторон и с разной скоростью, выясняя, можно ли обмануть детектор. И когда всякий раз свет вспыхивал, сигнализируя о чьем-то приближении, родители заливались веселым смехом. Простые радости. Вот и того, кто выскочил из кустов – кто бы это ни был, – детектор засек. Майрона ослепила вспышка, он услышал какой-то шум, порыв ветра, даже, кажется, слова. Он повернулся в ту сторону и увидел направленный на него кулак. Нырнуть времени не было, перехватить удар – тоже. Оставалось действовать в соответствии с наукой: двигаться не против, а в одном направлении с ударом. Майрон отклонился, и это движение уменьшило силу мощного удара, явно нанесенного физически очень развитым человеком. На мгновение в глазах вспыхнули искры. Майрон потряс головой, пытаясь прийти в себя. – Оставь нас в покое, – прорычал чей-то голос. Следующий удар тоже пришелся в голову. Дабы прекратить избиение, оставалось только одно – упасть на спину. Что он и сделал, ободрав при этом кожу на затылке. Майрон собрался было откатиться в сторону, сгруппироваться для отражения очередного удара, но тут снова раздался шум, на сей раз с другой стороны. Кто-то открыл дверь в дом. И тут же прозвучал отчаянный крик: – Майрон! Проклятие. Отец. Майрон собрался уже было крикнуть в ответ: «Стой где стоишь, мне ничего не надо, ступай в дом и позвони в полицию, но в любом случае, что бы ни происходило, не выходи во двор!» Но не успел – отец уже бежал в его сторону. – Сукин ты сын! – орал он на ходу. – Папа, не надо! – сумел-таки крикнуть Майрон. Бесполезно. Сын в беде, и, как это всегда бывало и прежде, отец спешит на выручку. Все еще лежа на спине, Майрон попытался разглядеть своего обидчика. Это был рослый мужчина с крепко стиснутыми кулаками, но он допустил оплошность, повернувшись на звук голоса Эла Болитара. И тут же поразительным образом его облик изменился. Кулаки разжались, и весь он как-то обмяк. Майрон не тратил времени даром. Ногой он ударил противника в правую лодыжку и готов бы уже взять ногу в захват, рвануть на себя, порвать сухожилие, да мало ли что еще, когда увидел, что с другой стороны на него бросился отец – бросился в буквальном смысле, несмотря на свои семьдесят четыре года. Против этого здоровенного дылды у отца не было ни малейшего шанса, и скорее всего он сам это понимал. Только это не имело никакого значения. Отец Майрона вытянул руки, как квотербек, встречающий крайнего нападающего. Майрон захватил ногу противника, но дылда даже не поднял руки, чтобы защититься, и Эл Болитар вцепился в него. – Прочь от моего сына! – взревел отец, рванув на себя противника и падая вместе с ним на землю. Майрон удвоил быстроту движений. Он встал на колени и замахнулся открытой ладонью, собираясь попасть негодяю в нос или горло. Отец в беде – нельзя терять времени. Необходимо вырубить этого типа как можно быстрее. Он схватил его за волосы, выволок на свет и буквально оседлал. Далее Майрон стиснул кулак и готов был уже врезать ему прямо в переносицу, когда свет упал на лицо нападавшего. Увиденное заставило Майрона на мгновение застыть. Нападавший повернул голову налево и обеспокоенно вглядывался в Эла. Лицо, черты – в них столько знакомого. А потом Майрон услышал, как мужчина, которого он придавил к земле – да нет, не мужчина, еще подросток, – выдавил всего одно слово: – Дедушка? И голос был молодой, никакого рыка. – Микки? – Отец сел на земле. Майрон посмотрел на племянника; тот, в свою очередь, повернулся к нему. Взгляды их встретились, глаза точно такого же цвета, что и у него, и потом Майрон будет клясться, что испытал в ту минуту настоящее потрясение. Микки Болитар, племянник Майрона, сбросил с головы его руку и с трудом повернулся на бок. – А ну-ка отпусти меня. Отец все никак не мог перевести дыхание. Майрон и Микки вышли из ступора и помогли ему подняться на ноги. Лицо его раскраснелось. – Все нормально, – сказал отец, морщась. – Пустите меня. Микки повернулся к Майрону. В Майроне было шесть футов четыре дюйма роста, и, судя по всему, Микки от него не отстанет. Малый был широкоплеч и плотно сложен – в наши времена все подростки поднимают тяжести, – и все-таки это был еще ребенок. Он ткнул Майрона пальцем в грудь. – Держись подальше от моей семьи. – Где твой отец, Микки? – Я сказал… – Что ты сказал, я слышал. Где твой отец? – повторил Майрон. Микки отступил на шаг назад и посмотрел на Эла Болитара. – Извини, дедушка, – произнес он, и голос его прозвучал совершенно по-детски. Отец стоял согнувшись, упершись руками в колени. Майрон подошел поддержать его, но тот лишь отмахнулся. Выпрямился сам, и на его лице появилось выражение, похожее на гордость. – Ладно, Микки, все понятно. – То есть что это значит – понятно? – вскинулся Майрон. – Мне вот, например, совершенно ничего не понятно. – Говорю, отваливай, оставь нас в покое. Увидеть своего племянника впервые в такой ситуации – было в этом нечто ирреальное и захватывающее. – Слушай, а почему бы нам не войти в дом и не поговорить обо всем спокойно? – А почему бы тебе не отправиться куда подальше? Микки бросил на деда еще один тревожный взгляд. Эл Болитар кивнул, как бы говоря: ничего, все в порядке, – после чего Микки просверлил Майрона тяжелым взглядом и скрылся в темноте. Майрон бросился было за ним, но отец остановил его. – Пусть идет. – Лицо у Эла Болитара пылало, дышал он тяжело, но все же усмехался. – С тобой все нормально, Майрон? Майрон прикоснулся ко рту. Из губы сочилась кровь. – Жить буду. Что это ты улыбаешься? Отец посмотрел на дорогу, туда, где в темноте исчез Микки. – У малого гормоны взбунтовались. – Издеваешься? – Да брось ты, – отмахнулся отец. – Ладно, пошли в дом, поговорим. Они направились в гостиную на первом этаже. Сколько Майрон себя помнил, у отца всегда был «Баркалаунджер» – кресло-динозавр, ручки которого пришлось в конце концов склеивать скотчем. Теперь его сменил «Мультплекс-2», целое сооружение со встроенными рычагами для откидывания спинки и баром. Майрон купил его в магазине «Мебель со скидками от Боба», хотя поначалу колебался, стоит ли это делать, – уж больно раздражала радиореклама этого заведения. – Честное слово, мне ужасно жаль, что все так вышло со Сьюзи. – Спасибо. – Ты хоть знаешь, что там стряслось? – Пока толком не знаю. Пытаюсь докопаться. – Лицо отца все еще было красным от напряжения. – Тебе точно ничего нужно? – Да нет, все в порядке. – Где мама? – Пошла куда-то с тетей Кэрол и Сади. – Я бы выпил стакан воды, – сказал Майрон. – Приложи к губе лед, а то распухнет. Майрон поднялся на три ступени по лесенке, ведущей на кухню, прихватил два стакана, налил в них воды из роскошного графина. В морозильнике обнаружилось несколько упаковок со льдом. Майрон взял одну и вернулся в гостиную. Он протянул отцу стакан с водой и сел справа от него. – Просто в голове не укладывается, – сказал Майрон. – Первый раз в жизни вижу собственного племянника, и он нападает на меня. – И ты винишь его в этом? – спросил отец. – А не следует? – Майрон выпрямился в кресле. – Мне звонила Китти, – пояснил отец, – и рассказала, как ты подстерег ее в торговом центре. – Ах вот как? – Впрочем, можно бы и догадаться. – Да. – И поэтому Микки налетел на меня? – Разве ты не обвинил его мать в чем-то… – Отец запнулся в поисках подходящего слова и, так и не найдя, сказал просто: – Неподобающем. – А она и вела себя неподобающим образом. – Да? А что, если бы в том же обвинили твою мать? Как бы ты поступил? Отец снова заулыбался. Он был явно в приподнятом настроении – то ли от адреналина, бросившегося в кровь после стычки, то ли от гордости за внука. Эл Болитар родился в бедной семье и вырос в кварталах Ньюарка, пользовавшихся дурной репутацией. В одиннадцатилетнем возрасте он начал работать у мясника на Малберри-стрит, а большую часть жизни был владельцем фабрики по производству нижнего белья в промышленном районе Ньюарка, рядом с Пассаик-Ривер. Кабинет его находился прямо над конвейерной линией, и через стекло он видел все, что происходит в цеху, а рабочие видели его. В ходе волнений 1967 года он пытался спасти фабрику от разграбления, но мародеры сожгли ее, и хотя впоследствии Эл Болитар отстроил предприятие заново, смотреть на своих служащих, да и на весь город, как прежде, он не мог. – Так что подумай об этом, – продолжал отец. – Подумай о том, что сказал Китти. И представь себе, что то же самое кто-то сказал твоей матери. – Моя мать – это тебе не Китти. – И ты думаешь, это имеет для Микки хоть какое-то значение? – Какого черта Китти передала ему мои слова? – покачал головой Майрон. – По-твоему, мать должна лгать сыну? Когда Майрону было восемь лет, он затеял потасовку с Кевином Уорнером прямо у начальной школы, где они оба учились. Родителям пришлось выслушать суровое внушение директора школы, мистера Селебра, разглагольствовавшего о том, что драться дурно. Вернувшись домой, мать, не говоря ни слова, поднялась наверх. А отец усадил Майрона на стул в той самой комнате, где они находились сейчас. Майрон думал, что его примерно накажут, но на самом деле отец просто наклонился к нему и сурово сдвинул брови. – За драку тебе от меня никогда ничего не будет, – сказал он. – Если попадешь в положение, когда нужно отойти вдвоем в сторону и решить дело между собой, я и слова не скажу. Если считаешь, что нужно драться, – дерись. Никогда не пытайся уйти в тень. Никогда не отступай. Вышло, однако, так, что в последующие годы Майрон как раз то и дело отступал, ведя себя «разумно», а правда – правда, объясняющая, вероятно, то, что его друзья именовали комплексом героя, – состоит в том, что, как бы больно тебя ни побили, отступление еще больнее. – Вот об этом ты и хотел поговорить со мной? – спросил Майрон. – Да. Ты должен пообещать мне, что оставишь их в покое. И не надо было – теперь ты и сам это видишь – говорить жене твоего брата то, что ты сказал. – Мне просто хотелось потолковать с Брэдом. – Его здесь нет. – А где он? – В Боливии, с какой-то благотворительной миссией. В подробности Китти посвящать меня не захотела. – Может, там возникли какие-то проблемы. – Между Брэдом и Китти? – Отец сделал глоток воды. – Может быть. Но это не наше с тобой дело. – Ладно, но если Брэд в Боливии, что здесь делают Китти и Микки? – Они возвращаются в Штаты и подыскивают место, где бы осесть. Варианта два: здесь или в Калифорнии. Снова вранье, уверенно подумал Майрон. Китти просто водит старика за нос. Мол, скажите Майрону, пусть оставит нас в покое, и, возможно, мы поселимся где-нибудь рядом с вами. А иначе придется ехать в другой конец страны. – С чего бы это вдруг? С чего это их понесло домой после столь долгих лет разлуки и именно сейчас? – Не знаю, не спрашивал. – Папа, я помню, что ты никогда не вмешивался в жизнь детей, но, по-моему, слишком уж ты отходишь в сторону. – Пусть сами разбираются в своих делах, Майрон, – усмехнулся отец. – Разве, к примеру, я когда-нибудь говорил тебе, что думаю о Джессике? Ну вот опять – никак не забудут его прежнюю возлюбленную. – Постой, мне кажется, она тебе нравилась. – От нее были одни неприятности. – Ты мне об этом никогда не говорил. – Не мое дело. – А может, стоило бы, – возразил Майрон. – Может, это избавило бы меня от кучи переживаний. Отец покачал головой. – Я всегда горой за тебя стану, – он указал в сторону окна, как бы напоминая о том, что произошло несколько минут назад, – но лучший способ помочь – позволить совершать собственные ошибки. Жизнь, в которой нет места ошибкам, не стоит того, чтобы ее проживать. – Выходит, пусть все идет так, как идет? – Пока – да. Брэд узнает о твоем появлении – Китти скажет. Да и я уже послал электронное письмо. Захочет ответить – ответит. Майрону вспомнилась еще одна картинка из детства: семилетнего Брэда в скаутском лагере задирают сверстники. Он сидит один на кромке старого софтбольного поля. Он только что сделал неудачную передачу, и партнеры, всей кучей, принялись издеваться над ним. Майрону захотелось присесть рядом, но Брэд, не вытирая слез, только рукой махнул – уходи, мол. В такие моменты чувствуешь себя настолько беспомощным, что, кажется, убить готов, лишь бы утешить. Он вспомнил и другой случай, когда Болитары всей семьей отправились в феврале в Майами на школьные каникулы. Они с Брэдом жили в гостинице в одном номере. Однажды, после целого дня, весело проведенного в «Питомнике попугаев», Майрон, уже ложась спать, спросил Брэда про школу, и брат вдруг сорвался, расплакался, сказал, что ненавидит ее и у него нет друзей. Майрон не знал, куда деться, сердце разрывалось от боли. Наутро, сидя с отцом на бортике бассейна, Майрон спросил, что делать. Ответ оказался прост: – Не заговаривай с ним на эту тему. Не надо его огорчать. Пусть думает только о каникулах. Брэд был нескладный, застенчивый, поздно развившийся мальчик. А впрочем, может быть, он просто рос в тени Майрона. – Мне казалось, ты хотел, чтобы мы помирились, – сказал Майрон. – Так оно и есть. Но не надо давить. Пусть сами во всем разберутся. Отец никак не мог отдышаться после недавней стычки. Не стоит его расстраивать. Можно подождать до утра. И все же Майрон сказал: – Китти на игле. – Ты точно это знаешь? – Отец удивленно поднял брови. – Да. Отец потер подбородок, обдумывая неожиданный поворот темы. – И все равно – оставь их в покое, – сказал он наконец. – Ты это серьезно? – Тебе известно, что одно время мама сидела на болеутоляющих? Майрон, потрясенный, промолчал. – Поздно уже. – Отец оперся о ручки кресла, собираясь подняться. – Ты как, все нормально? – Погоди, нельзя же сбросить такую бомбу и просто встать и уйти. – А-а, великое дело, вот что я хотел сказать. Мы с этим справились. Майрон не знал, что сказать. И еще не знал, как отреагирует отец, если рассказать ему о сексуальных играх Китти в ночном клубе. Хотелось бы верить хотя бы, что на сей раз аналогий с мамой он избежит. Ладно, решил Майрон, переночуем с этим. Спешить некуда. До завтра ничего не случится. Послышался шум мотора подъезжающей к дому машины. Хлопнула дверь. – Вот и мама. – Эл Болитар осторожно поднялся на ноги. Майрон тоже встал. – Не рассказывай ей о том, что здесь случилось нынче вечером. К чему ее волновать? – Ладно. Да, папа… – Что? – Классно ты там нынче сработал. Отец постарался не улыбнуться. Майрон посмотрел на его стареющее лицо. Он испытывал сейчас то же всепоглощающее чувство, ту же тоску, что охватила его, когда он впервые осознал, что родители стареют. Ему хотелось много чего еще сказать, хотелось поблагодарить отца, но он знал, что все обуревавшие его чувства Элу и без того известны, так что дальнейшие споры на эту тему будут либо неуместны, либо просто не нужны. Пусть все остается как есть. Пусть все идет своим чередом. 19 Только в половине третьего утра Майрон поднялся в их общую с Брэдом детскую, где на окне до сих пор висела выцветшая картинка с пожарным, включил компьютер и вышел на скайп. На экране высветилось лицо Терезы, и, как всегда, Майрону кровь ударила в голову и сладко заныло сердце. – О Господи, до чего же ты красива, – проговорил он. – Я могу быть с тобой откровенна? – улыбнулась Тереза. – Сделай милость. – Ты самый сексуальный мужчина из всех, кого я знаю: стоит посмотреть на тебя – и, честное слово, на стену лезть хочется. Майрон немного выпрямился. Так, поговорим о наилучших медицинских средствах. – Я изо всех сил стараюсь не распускать хвост, – сказал он, – хотя, по правде говоря, не очень-то знаю, что это такое – распускать хвост. – Можно еще немного откровенности? – Конечно. – Я бы не прочь, наверное… э-э… заняться этим самым по видео, только не очень представляю как, а ты? – Признаться, тоже. – Мы с тобой, наверное, очень старомодные. Похоже, секс по компьютеру, или по телефону, или как там еще не для меня. – Телефонным сексом я как-то попробовал заняться. – Ну и?.. – Никогда не чувствовал себя в таком дурацком положении. Расхохотался в самый неподходящий момент. – Выходит, у нас полное единодушие. – Ну да. – Ты не просто так говоришь? Потому что, понимаешь ли, мы очень далеко друг от друга… – Не просто. – Хорошо, – сказала Тереза. – Ну, что там у вас происходит? – Сколько у тебя времени? – спросил Майрон. – Еще минут двадцать есть. – Как насчет того, чтобы десять из них поболтать просто так, как сейчас, а потом я тебе все скажу? Даже через монитор компьютера Тереза смотрела на него так, словно других мужчин в мире, кроме него, для нее не существует. Только он и она. – Неужели все так плохо? – спросила Тереза. – Да. – Ну что ж, милый. Начинай, а я подпою. Но так не получилось. Майрон сразу начал рассказывать ей про Сьюзи, а когда замолчал, Тереза спросила: – И что же ты теперь намерен предпринять? – Да хочу плюнуть на все. Устал ужасно. Тереза молча кивнула. – Хочу вернуться в Анголу. Хочу жениться на тебе и остаться там. – Вот было бы здорово, – сказала Тереза. – А дальше следует какое-то «но». – Да нет же, нет, – возразила Тереза. – Больше мне ничего и не нужно. Ты даже представить не можешь, как мне хочется быть рядом с тобой. – Но?.. – Но ты сейчас никуда уехать не можешь. Ты не так устроен. Начать с того, что ты не бросишь вот просто так Эсперансу и свое дело. – Почему? Я мог бы продать свою долю. – Вряд ли. А даже если бы и смог, ты должен докопаться до правды насчет Сьюзи. И понять, что же происходит с твоим братом. Ты не можешь бросить родителей. Не можешь плюнуть на все и примчаться сюда. – А ты не можешь вернуться домой, – сказал Майрон. – Сейчас нет. – И что из всего этого следует? – Что придется еще потерпеть, – пожала плечами Тереза. – Но не долго. Пока ты не разберешься с тем, что случилось со Сьюзи и не уладишь все остальное. – Мне бы твою уверенность. – Я тебя знаю. Ты справишься. А потом, когда все останется позади, ты приедешь сюда надолго, правда? Тереза ласково улыбнулась ему. Майрон улыбнулся в ответ, физически ощущая, как спадает напряжение. – Чистая правда. – Майрон? – Да? – Постарайся все сделать побыстрее. Наутро Майрон позвонил Лексу. Там никто не ответил. Он набрал номер База. Тот же результат. А вот старший следователь графства Лорен Мьюз на звонок сотового, номер которого сохранился у Майрона с их прошлой встречи, откликнулась. Он убедил ее в необходимости встретиться в пентхаусе Лекса и Сьюзи, где та, по версии следствия, приняла слишком большую дозу наркотиков. – Что ж, если это поможет закрыть дело, пожалуй, – согласилась Мьюз. – Спасибо. Через час Майрон встретился с ней в вестибюле. Войдя в лифт, они поднялись на верхний этаж. – По предварительным результатам вскрытия, – сказала Мьюз, – Сьюзи Ти умерла от респираторной недостаточности, вызванной передозировкой героина. Не знаю, насколько ты знаком со всеми этими опиумными дозами-передозами, но в принципе наркотик поражает дыхательные пути и в конце концов приводит к остановке дыхания. Нередко у жертвы сохраняется пульс и человек живет еще несколько минут, уже не дыша. Думаю, именно это помогло спасти младенца, хотя не уверена, ведь я не врач. Следов других наркотиков в крови не обнаружено. На черепе – никаких повреждений, и нет ничего, что свидетельствовало бы о физическом насилии. – Иными словами, ничего нового, – констатировал Майрон. – Кроме одного. Я нашла в компьютере Сьюзи послание, о котором ты говорил вчера вечером: «ЧУЖОЙ». – И что? – На мой взгляд, не исключено, что так оно и есть, – сказала Мьюз. – Сьюзи клялась, что это ребенок Лекса. – Ну да, конечно, где же это видано, чтобы женщины лгали насчет отцовства своих детей, – вздохнула Мьюз. – Ты все же подумай об этом. Допустим, это ребенок не Лекса Райдера. И Сьюзи чувствовала себя виноватой. Она боялась, что все выйдет наружу. – Да кто же мешает провести тест на ДНК? – удивился Майрон. – Тогда уж никаких сомнений не будет. – Никто – если бы речь шла о расследовании убийства. В таком случае я могла бы затребовать соответствующий судебный ордер. Однако же, повторяю, об убийстве в данном случае речи нет. Я просто думаю о причинах, которые могли бы заставить женщину принять слишком большую дозу наркотика. Точка, абзац. – Может, Лекс и без ордера согласится на тест. В это момент лифт остановился, и, выходя, Мьюз только присвистнула. – Что такое? – А то ты не знаешь. – Не знаю чего? – А я-то думала, ты у нас адвокат-чемпион. – То есть? – То есть Лекса с младенцем здесь больше нет, – сказала Мьюз. – Как это понять – «нет»? – Сюда. Они поднялись наверх по витой лестнице, ведущей на террасу на крыше. – Мьюз? – Как тебе, сияющей звезде адвокатуры, уже известно, у меня нет оснований задерживать Лекса Райдера. Сегодня рано утром он, вопреки настояниям врача, выписал младенца из клиники – и это его право. Со своим приятелем Базом он распрощался и нанял для ухода за младенцем няню, которая поехала вместе с ним. – И куда же они направились? – Поскольку факта убийства нет и нет даже подозрения на убийство, у меня нет причин отслеживать их маршрут. – Мьюз выбралась на крышу, Майрон – следом за ней. Она подошла к огромному роскошному креслу у арки, остановилась, посмотрела вниз и вытянула руку. Тон ее сделался предельно серьезен. – Здесь. Майрон посмотрел на кресло из слоновой кости. Никаких следов крови, никаких повреждений – никаких намеков на смерть. А ведь можно было рассчитывать, что кресло расскажет нечто о том, что здесь произошло. – Тело обнаружили тут? – Игла валялась на полу, – кивнула Мьюз. – Сьюзи была без сознания, никаких признаков жизни не подавала. На игле потом обнаружили отпечатки пальцев, все они принадлежат ей. Майрон повернулся к арке. Вдали расстилался пейзаж Манхэттена. Море было совершенно спокойно. Небо отливало багрово-серыми красками. Майрон закрыл глаза и вернулся на два дня назад. В этот момент налетел порыв ветерка, и он почти въяве услышал слова Сьюзи: «Иногда людям нужна помощь… может, ты и сам того не знаешь, но ты сотни раз спасал мне жизнь». Но не на сей раз. На сей раз, уступая просьбе Лекса, он умыл руки, так ведь? Он выполнил ее просьбу – узнал, кто отправил сообщение, где находится Лекс. А потом решил отойти в сторону, оставить Сьюзи наедине с собой. Майрон по-прежнему смотрел куда-то вдаль. – Так говоришь, у малого, что позвонил в полицию, был испанский акцент? – Да. Он воспользовался одним из домашних переносных телефонов. Мы нашли его внизу, на полу. Должно быть, обронил на бегу. Мы обследовали трубку на предмет отпечатков, но там все смазано. Нашли пальцы Лекса и Сьюзи, вот и все. Когда появились санитары, дверь была открыта. Они вошли и обнаружили тело. Майрон сжал руки в кулаки. Ветер растрепал ему волосы. – Ты отдаешь себе отчет в том, что твоя версия насчет нелегального иммигранта или ремонтника не выдерживает никакой критики? – Почему это? – Консьерж или кто там еще проходит мимо, замечает, что дверь приоткрыта, заходит в апартаменты, и что дальше – выбирается на крышу? Мьюз задумалась: – Что ж, может, ты и прав. – Куда более вероятно, что тот, кто позвонил по номеру девять-один-один, был рядом, когда она вводила себе дозу. – И что дальше? – Как это «и что дальше»? – Повторяю, меня сюда привело не любопытство, а желание понять, было или не было преступления. Если она кололась на пару с другом или подругой и если он или она потом удрали, мне до этого нет никакого дела. Иное дело, если это был поставщик зелья, тогда да, можно было бы попробовать найти этого типа и доказать, что он продавал ей наркотики, но, честно говоря, я не за этим сюда пришла. – Мьюз, я был с ней накануне вечером. – Знаю. – Мы сидели здесь, на этом самом месте. Ей было не по себе, но о самоубийстве она и не помышляла. – Да, это я от тебя уже слышала, – кивнула Мьюз. – Однако прикинь: не по себе, но о самоубийстве и не помышляла. Интересное разграничение. Кстати, для протокола: о самоубийстве я и слова не сказала. Но не по себе, так? А в таком состоянии легко выпасть из тележки. Только она слишком сильно ударилась при падении. Снова подул ветер, и его порыв принес слова Сьюзи – уж не последние ли, что она ему сказала: «У каждого человека есть тайны, Майрон». – И вот еще о чем стоит подумать, – продолжала Мьюз. – Если это было убийство, то на редкость идиотское, я такого и не припомню. Допустим, тебе захотелось избавиться от Сьюзи. Допустим, тебе даже удалось каким-то образом, не прибегая к прямому насилию, заставить ее принять героин. Ну не знаю, допустим, ты приставил ей пушку к виску. Следишь за моей мыслью? – Излагай. – В таком случае, если ты хочешь прикончить ее, почему бы не прикончить прямо на месте? Зачем звонить на девять-один-один, это же рискованно, а вдруг, когда спасатели окажутся на месте, она еще будет жива? Или, коли уж на то пошло, почему бы не подвести ее к перилам и не подтолкнуть слегка – пусть себе летит. В любом случае тебе не придет в голову вызывать «скорую» и оставлять дверь открытой – пусть заходит консьерж или кто там еще. Понимаешь, к чему я клоню? – Вполне. – Ну и как тебе моя логика? – Неотразима. – Возразить есть что? – Нет. – Майрон пытался как-то привести мысли в порядок. – Таким образом, если ты права, выходит, Сьюзи вчера связалась со своим поставщиком. Какие-нибудь идеи, кто бы это мог быть, есть? – Пока нет. Нам известно, что она вчера куда-то ездила. На контрольном пункте, недалеко от поворота на шоссе Двести восемьдесят, она взяла талон. Возможно, направлялась в Ньюарк. Майрон задумался. – Ее машину проверяли? – Машину? Нет. А какой смысл? – Не против, если я там пошарю? – Ключи есть? – Да. – Сыщики. – Мьюз покачала головой. – Ладно, валяй. А мне пора на работу. – Еще один вопрос, Мьюз. – Да? – Почему ты со мной так откровенна, после того как вчера я помахал у тебя перед носом своим адвокатским удостоверением? – Потому что сейчас в любом случае нет никакого дела, – отрезала она. – И еще потому, что, если я все же что-то упустила – если это и впрямь убийство, – не важно, кого ты будешь защищать. Сьюзи была твоим другом. И ты не позволишь ее убийце вот просто так раствориться в воздухе. На лифте они ехали молча. Мьюз вышла на первом этаже, Майрон спустился в гараж. Сьюзи ездила на «мерседесе». Он открыл дверь и скользнул на водительское место. В машине улавливался легкий аромат духов, и это заставило его лишний раз подумать о Сьюзи. Он откинул крышку бардачка, где лежали техпаспорт, страховое свидетельство, руководство по эксплуатации машины. Он пошарил под сиденьями – неизвестно, в поисках чего. Каких-нибудь следов. Но нашлась только мелочь да пара ручек. Возможно, Шерлок Холмс и мог бы установить по ним маршрут Сьюзи, но Майрон не Шерлок Холмс. Он завел двигатель, включил навигатор, нажал на кнопку «Прежние маршруты». Высветился перечень мест, путь к которым запрашивала Сьюзи. Шерлок Холмс отдыхает. Самое последнее место назначения – Касселтон, Нью-Джерси. Чтобы попасть туда, надо выехать на шоссе 280. Предпоследняя запись – перекресток в Эдисоне, Нью-Джерси. Майрон вытащил сотовый и стал заносить в память адреса. Покончив с этим, он переслал их по электронной почте Эсперансе. Она проверит их, выяснит, есть ли что-нибудь важное. Никаких дат при входных данных не было, так что, насколько можно судить, Сьюзи ездила по всем этим местам не один месяц назад и редко пользовалась навигатором. Тем не менее все указывало на то, что в Касселтоне она была недавно – возможно даже, в день смерти. Так что стоит туда наведаться. 20 По указанному адресу в Касселтоне оказался четырехэтажный магазин, прилепившийся к супермаркету «Кингз». В трех остальных зданиях в том же переулке располагались пиццерия «Ренато», кафе-мороженое самообслуживания «Снеговик» и старомодная парикмахерская под названием «Прически от Сэла и Коротышки Джо» с традиционной рекламой перед входом. Ну и что могло здесь понадобиться Сьюзи? Супермаркеты, кафе-мороженое, а также пиццерии были и поближе к ее дому; сомнительно также, чтобы она делала прическу у «Сэла и Коротышки Джо». Так что принесло ее сюда? Майрон стоял на месте в ожидании, что ответ придет сам собой. Прошло две минуты, ответа не было, и Майрон решил подтолкнуть события. Он начал с супермаркета «Кингз». Колеблясь, с чего бы начать, он принялся демонстрировать покупателям фотографию Сьюзи Ти – не видели ли такую? Старая школа. Вроде Сэла и Коротышки Джо. Несколько человек узнали на снимке бывшую теннисистку. Кое-кто видел ее во вчерашней новостной программе и заподозрил в Майроне копа – он не стал спорить. Но в супермаркете ее никто не видел. Итак, мимо. Майрон вышел наружу и задумчиво посмотрел на автостоянку. Может, попытать счастья? Сьюзи приехала сюда за дозой. Наркоторговцы всегда заезжают на городские стоянки, особенно в предместье. Останавливаешь машины борт к борту, открываешь окно, тебе швыряют деньги, ты – пакетик с зельем. Майрон попытался представить себе, как это выглядит. Сьюзи, женщина, которая не далее как вчера толковала ему о тайнах и сетовала на чрезмерный спортивный азарт, женщина на восьмом месяце беременности, женщина, ворвавшаяся к нему в кабинет два дня назад с возгласом «я счастлива», – эта женщина тащится в такую даль, чтобы купить себе смертельную дозу героина? Извините, Майрон на такую удочку не клюет. А что, если на этой стоянке у нее было свидание с кем-нибудь другим, не с наркоторговцем? Может быть. А может быть, и нет. Отличный из него пока получается детектив. Ладно, работа еще не окончена. Пиццерия «Ренато» закрыта. Но парикмахерская работает. Через окно Майрону было видно, как к выходу пробирается какой-то старичок, тараторя на ходу с видом всем довольного человека. Майрон повернул к кафе-мороженому. Кто-то вешал вывеску: «С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ, ЛОРИН!» Девочки, на вид лет восьми-девяти, проталкивались внутрь, зажимая под мышками подарки для новорожденной. Мамаши держали их за руки – возбужденные, измученные, счастливые. Он словно слышал голос Сьюзи: «О Господи, до чего же я счастлива». Вот это и есть жизнь Сьюзи, думал Майрон. Такая, какой она должны была бы стать. Именно этого Сьюзи и хотела. Люди делают глупости. Швыряются собственным счастьем, словно это использованная салфетка. Нечто в этом роде могло произойти и вчера – подлинная радость была так близка, а Сьюзи, по обыкновению, сама все испортила. Майрон заглянул в окно: девочки вырывались из рук матерей и с радостным визгом тискали друг дружку. Зал переливался цветами и был весь в движении. Матери отошли в угол, где стоял целый чан кофе. Майрон снова попытался представить себе Сьюзи в этой атмосфере, столь родной ей, и в тот же самый момент заметил, что на него из-за прилавка поглядывает какой-то человек. Это был пожилой, лет шестидесяти пяти, мужчина с брюшком администратора средней руки и безупречно приглаженными волосами. Он смотрел на Майрона сквозь очки, пожалуй, чуть более модные, чем нужно (такие мог бы носить известный архитектор), то и дело поправляя их на носу. Управляющий, решил Майрон. Наверное, всегда вот так смотрит в окно, что там происходит поблизости. Ну и отлично. Майрон направился к двери, держа наготове фотографию Сьюзи Ти. Там его уже поджидал этот господин. – Могу быть чем-нибудь полезен? – спросил он. Майрон показал ему фотографию. Мужчина взглянул на нее и прикрыл глаза. – Знакома вам эта женщина? – спросил Майрон. – Я разговаривал с ней не далее как вчера. – Голос сообщника звучал глухо, словно из-за стены. Нет, этот малый на наркоторговца не похож. – О чем? Мужчина откашлялся и сделал шаг от двери. – О моей дочери, – с трудом выговорил он. – Ее интересовала моя дочь. Пойдемте. Они миновали прилавок с мороженым. За ним сидела женщина в инвалидной коляске. С широкой улыбкой она просвещала кого-то из посетителей насчет сортов мороженого и их странных названий, перечисляя входящие в них ингредиенты. Майрон скосил взгляд налево. Веселье было в полном разгаре. Девочки толпились у прилавка, смешивая и взбалтывая различные составляющие, чтобы создать свой персональный сорт. – Любите мороженое? – спросил провожатый. – Кто же не любит? – пожал плечами Майрон. – Да не все, к сожалению. Впрочем, не будем гневить Бога, постучим по дереву. – И он действительно постучал костяшками пальца по столу. – Вам какое? – Все равно, не беспокойтесь. Этот ответ мужчину явно не удовлетворил. – Кимберли? Женщина в инвалидной коляске посмотрела на него. – Сделай нашему гостю «Сливочного снеговика». – Сию минуту. Весь зал пестрел фирменными знаками «Сливочного снеговика». Вот чем его, стало быть, угощают. Снеговик. Снег. Майрон еще раз посмотрел на хозяина. Минувшие пятнадцать лет ничего ему не прибавили и ничего не убавили – просто стал старше, нормальное дело, – но теперь Майрону все стало ясно. – Вы Карл Сноу, – сказал он. – Отец Алисты. – А вы из полиции? Майрон заколебался. – Впрочем, не важно. Сказать мне все равно нечего. Майрон решил взбодрить его. – Вы что же, намерены поспособствовать прикрытию еще одного убийства? Майрон ожидал шока или вспышки гнева, но Сноу всего лишь энергично затряс головой. – Я читаю газеты. Сьюзи Ти умерла от передозировки героина. Может, попробовать надавить посильнее? – Ну да, а ваша дочь просто выпала из окна. Майрон тут же пожалел о сказанном. Не надо гнать лошадей. Он ожидал вспышки. Ее не последовало. Лицо Карла Сноу как-то сразу осунулось. – Присядьте, – сказал он. – Присядьте и скажите, кто вы. Майрон сел и, не сводя глаз с Карла Сноу, представился. В глубине зала разгоралось именинное веселье. Парадокс, подумал Майрон: день рождения девочки устраивает человек, потерявший собственную дочь, – но тут же отогнал эту мысль. – В газетах и по телевидению говорят о передозировке, – повторил Карл Сноу. – Это правда? – Не уверен, – сказал Майрон. – Потому я и занимаюсь этим делом. – Я тоже кое-чего не понимаю. Почему именно вы? Почему не полиция? – Неужели так трудно просто сказать мне, что привело ее сюда? Карл Сноу откинулся на спинку стула и водрузил очки на переносицу. – Сначала позвольте задать один вопрос: у вас есть хоть какие-нибудь доказательства того, что Сьюзи Ти была убита? Да или нет? – Прежде всего, – начал Майрон, – у нас имеется факт: Сьюзи была на восьмом месяце беременности и собиралась начать полноценную семейную жизнь. Судя по реакции, это не произвело на Сноу большого впечатления. – Это еще мало что доказывает. – Согласен, – кивнул Майрон. – Но есть нечто такое, что мне известно точно. Вчера Сьюзи была здесь. И разговаривала с вами. А несколько часов спустя ее не стало. Он посмотрел за спину собеседника. К ним приближалась молодая женщина в инвалидной коляске с грандиозным сооружением в руках. Майрон поднялся было помочь, но Карл покачал головой, и он остался сидеть на месте. – Один «Снеговик», – объявила женщина, водружая его перед Майроном. – Приятного аппетита. Снеговик с трудом поместился бы в багажник автомобиля. Майрон подумал, что еще чуть-чуть, и стол перевернется. – Это что, на одного? – спросил он. – Ну да, – кивнула девушка. – А ангиопластика или, может, укол инсулина к этой порции не полагаются? – осведомился Майрон. – Впервые слышу, – рассмеялась она. – Мистер Болитар, познакомьтесь с моей дочерью Кимберли, – представил ее Карл Сноу. – Рада познакомиться. – Кимберли одарила его улыбкой – из тех, что и циника заставляют думать о божественном. Они поболтали минуту-другую ни о чем – оказывается, управляющей была Кимберли, а Карл – владельцем заведения, – а затем она вернулась за прилавок. Провожая дочь взглядом, Карл заговорил: – Ей было двенадцать, когда Алиста… – Он остановился, будто не мог подобрать верное слово. – За два года до того от рака груди умерла их мать. Ее смерть сильно подействовала на меня. Начал пить. Кимберли родилась с церебральным параличом. Ей нужен был постоянный уход. Ну а Алиста, как бы сказать… она, наверное, очутилась между молотом и наковальней. Словно по сигналу, зал огласился громким смехом. Майрон оглянулся и посмотрел на именинницу. Она тоже весело улыбалась, рот ее был перемазан шоколадом. – Мне совершенно не хочется задевать ни вас, ни вашу дочь, – сказал Майрон. – Я готов поговорить с вами, – медленно произнес Сноу, – но при одном условии: вы должны пообещать, что это наша последняя встреча. Еще одного вторжения прессы в нашу жизнь я просто не выдержу. – Обещаю. Карл Сноу потер виски. – Сьюзи хотела узнать обстоятельства смерти Алисты. Майрон ждал продолжения, но так и не дождавшись, спросил: – А конкретнее? – А конкретнее, не убил ли Гэбриел Уайр мою дочь. – И что же вы ответили? – Что после встречи с мистером Уайром один на один я убедился в его невиновности. Что это была трагическая случайность и что я принимаю это объяснение. Я также сказал Сьюзи, что, поскольку наш с мистером Уайром разговор имел конфиденциальный характер, добавить мне больше нечего. Майрон не сводил глаз с собеседника. Карл Сноу говорил с заученной монотонностью. Майрон ждал, когда же он поднимает на него взгляд, но так и не дождался. Сноу просто покачал головой и мягко произнес: – Все никак не могу поверить, что ее нет. Майрон так и не понял, кого он имеет в виду, Сьюзи или Алисту. Карл Сноу зажмурился и отвернулся в сторону Кимберли. Кажется, этого хватило, чтобы он немного приободрился. – Вам не приходилось терять детей, мистер Болитар? – Нет. – Избавлю вас от банальностей. Да и вообще от объяснений избавлю. Я знаю, что обо мне думают люди: бесчувственный отец, который за хорошую мзду отпустил на волю убийцу собственной дочери. – Но на самом деле это не так? – Бывает, ребенка хочется любить наедине с самим собой. И оплакивать, бывает, тоже хочется в одиночку. Майрон не совсем его понял и промолчал. – Попробуйте мороженое, – сказал Сноу, – а то Кимберли заметит. У этой девочки глаза на затылке. Майрон потянулся за ложкой и зачерпнул немного взбитых сливок пополам с чем-то похожим на заварной крем. Божественно. – Ну как? – Божественно, – сказал Майрон. – Кимберли сама придумала этот сорт. – Сноу улыбнулся, но радости в этой улыбке не было. – Она гений. – Она хорошая дочь. И ей здесь нравится. С Алистой у меня все получилось не так, как нужно. Но второй такой ошибки я не сделаю. – Это вы и сказали Сьюзи? – Примерно. Я старался объяснить ей мою тогдашнюю позицию. – Которая заключалась?.. – Алиста обожала «Лошадиную силу» и, как каждая девочка ее возраста, была без ума от Гэбриела Уайра. – По лицу Карла мелькнула тень. Он отвернулся. – Приближался день рождения Алисты. Прекрасный возраст – шестнадцать лет. Денег устроить большое празднование у меня не было, но я знал, что скоро будет выступление «Лошадиной силы» в «Мэдисон-сквер-гарден». По-моему, тогда они давали не так уж много концертов – честно говоря, меня не особенно это интересовало, – но тут я разузнал, что предполагается предварительная продажа билетов. Встал рано, часов этак в пять утра, и занял очередь. Посмотрели бы вы на нее. Никого старше тридцати, и я в этой компании часа два выстоял как минимум. Когда подошла моя очередь, первое, что сказала мне кассирша, пощелкав клавишами компьютера, что все, билеты кончились, но тут же спохватилась: подождите, говорит, есть последние два. По-моему, никогда в жизни я не был так счастлив, покупая что-нибудь. Словно это не билеты на концерт, а сама судьба. Словно так предназначено свыше, понимаете? Майрон кивнул, по возможности неопределенно. – До дня рождения Алисты оставалась еще неделя, и я решил выждать. Но Кимберли сказал. Мы оба умирали от нетерпения. То есть я хочу сказать, билеты эти карман прожигали. С вами когда-нибудь было такое? Купишь что-нибудь и ждешь не дождешься подарить. – Конечно, – мягко выговорил Майрон. – Ну вот, это тот самый случай. Однажды едем мы все трое в школу Алисты. Останавливаемся, я выношу Кимберли и усаживаю в коляску, Алиста тоже выходит, а мы стоим и облизываемся, как коты, только что полакомившиеся канарейками. Алиста делает гримасу, знаете, на манер девиц в ее возрасте, спрашивает: «Чего это вы?» Я достаю билеты, и Алиста… – Он замолчал на секунду, снова отматывая назад прожитые годы. – Алиста вскрикивает, бросается ко мне на шею и стискивает так крепко… Его голос замер. Он потянулся за бумажной салфеткой, поднес было ее к глазам, потом передумал и просто опустил взгляд. – В общем, Алиста пригласила на концерт свою ближайшую подругу. Потом они собирались пойти к ней домой переночевать. Но все обернулось иначе. Как – вы знаете. – Да, печально. – Давно это было. – Карл Сноу покачал головой. – И вы ни в чем не вините Гэбриела Уайра? – Виню? – Карл на минуту задумался. – Дело в том, что после смерти жены я не слишком-то много внимания уделял Алисте. Так что когда я потом, уже после всего, что случилось, задумался, то что получается? Взять того малого, который положил в зале глаз на Алисту. Кто это? Незнакомый человек. Охранник, пустивший ее за кулисы? Незнакомый человек. Гэбриел Уайр – тоже незнакомый. А я – отец, и я не следил за ней. Почему же я должен от других этого ждать? Карл Сноу заморгал и скосился вправо. – И все это вы тоже сказали Сьюзи? – Я сказал, что против Гэбриела Уайра нет никаких свидетельств. Во всяком случае, полиция их не обнаружила. Это было мне сказано с полной определенностью. Да, Алиста была в гостиничном люксе Уайра. Да, она упала на землю с его балкона. Да, она пролетела тридцать два этажа. Но чтобы попасть из пункта А в пункт Б, чтобы от этих фактов перейти к обвинению знаменитости, не говоря уже о том, чтобы довести дело до суда… – Он пожал плечами. – У меня есть еще одна дочь, и я должен о ней заботиться. Человек я небогатый. Знаете, как тяжело содержать больного ребенка? Сколько это стоит? «Снеговик» – предприятие небольшое. Да и как вы думаете, откуда взялись деньги, чтобы начать дело? Майрон изо всех сил старался выказать понимание, и все же слова его прозвучали жестче, чем хотелось: – Убийца вашей дочери дал? – Вы так ничего и не поняли. Алиста мертва. Мертва – значит, мертва. И я ничего не мог для нее сделать. – Но для Кимберли – могли. – Да. Только это был не просто холодный расчет. Допустим, я бы не взял этих денег – и что? Уайра и след простыл, а Кимберли по-прежнему плохо. Так хоть ей уход обеспечен. – Не обижайтесь, но это и есть холодный расчет. – Да, наверное, со стороны так и должно показаться. Но я отец. А отец должен знать только одно: как уберечь свое дитя. Вот и все. И раз уж именно этого мне сделать не удалось, раз я отпустил дочь на концерт и не проследил… Этого не возместит ничто и никогда. – Карл замолчал и смахнул слезу с ресниц. – Ладно, вам надо было узнать, что здесь понадобилось Сьюзи. Я ответил – она хотела выяснить, считаю ли я, что Гэбриел Уайр виновен в смерти Алисты. – А она не сказала, зачем ей это понадобилось? Ведь столько лет прошло. – Нет. – Карл снова заморгал и отвернулся. – Что-нибудь не так? – Да нет, все в порядке. Наверное, надо было посоветовать ей оставить это дело. Алиста оказалась связанной с Гэбриелом Уайром, и видите, чем это закончилось. – То есть вы хотите сказать… – Ничего я не хочу сказать. Объявлено, что смерть наступила из-за передозировки героина. Уезжала она отсюда явно подавленной, так что не могу сказать, что меня сильно удивило это известие. В глубине зала заплакала девочка – гостья Лорин: вроде бы кто-то по ошибке взял ее конфеты. Услышав шум, Карл Сноу поспешил к девочкам – чьим-то дочерям, девочкам, которые скоро вырастут и будут влюбляться в звезд эстрады. Но пока это время еще не наступило, пока они на дне рождения у своей сверстницы и им просто хочется мороженого и чтобы никто не перепутал коробки с конфетами. 21 Уин знал, как добиться немедленной встречи с Германом Эйком. Подобно Уиндзору Хорну Локвуду-первому и Уиндзору Хорну Локвуду-второму Уиндзор Хорн Локвуд-третий родился с серебряной клюшкой от гольфа во рту. Семья входила в состав первых членов гольф-клуба «Мерион» в Ардморе, неподалеку от Филадельфии. Уин был также членом «Пайн-Вэлли», еще одного гольф-клуба, чье поле издавна считается лучшим в мире (и это при том, что расположено оно по соседству с запущенным и заболоченным парком в южном Нью-Джерси), а на тот случай, если захочется сыграть в Нью-Йорке, вступил и в «Риджвуд-клуб» – рай с двадцатью семью лунками, размеченный самим Альбертом Тиллингхестом, великим строителем площадок для гольфа. Герман Эйк, «бывший» мафиози, любил гольф больше собственных детей. Впрочем, это, может быть, гипербола, но, судя по впечатлениям, полученным во время недавнего посещения федеральной тюрьмы, уж Герман Эйк точно любил гольф больше, чем своего брата Фрэнка. Короче, Уин утром позвонил Герману по служебному телефону и пригласил в тот же день сыграть в «Риджвуде». Эйк без колебаний согласился. Он, конечно, был не настолько наивен, чтобы думать, будто за приглашением Уина ничего не стоит, но на это ему было наплевать. Появился шанс сыграть в «Риджвуде», а это редкая удача даже для самых богатых и самых влиятельных вожаков мафии. Да ради того, чтобы пройти по одному из самых легендарных полей Тиллингхеста, он готов всех локтями растолкать, а то, пожалуй, и очертя голову в расставленную федералами ловушку броситься. – Еще раз спасибо за приглашение, – сказал Эйк. – Спасибо, что пришли. Они встретились на первой дорожке, известной под названием «Восточная первая». Сотовыми телефонами здесь пользоваться запрещалось, но Уин перед выездом переговорил с Майроном и поэтому уже знал о его свидании с Карлом Сноу. Правда, что из него можно было извлечь, непонятно. Уин на время отбросил мысли по этому поводу и подошел к мячу. Он сделал глубокий вдох и со свистом послал мяч вперед на двести девяносто ярдов. Герман Эйк, у которого размах был как у гориллы, ответил ударом поверх деревьев, но мяч ушел влево и приземлился почти у семнадцатой метки. Герман нахмурился и укоризненно посмотрел на клюшку. – Знаете, мне как-то пришлось увидеть, как на турнире «Барклай опен» Тигр ударил вот так же. – Точно, – кивнул Уин, – вы с Тигром прямо на одно лицо. Герман Эйк улыбнулся, обнажив устрашающе заостренные зубы. Приближаясь к восьмидесяти, он тем не менее носил ярко-желтую куртку для гольфа марки «Найк драй-фит» и, следуя последней, хоть и считавшейся в кругу гольфистов дурным тоном моде, светлые расклешенные брюки с широким черным ремнем с серебряной пряжкой величиной с колесный диск. Эйк запросил маллиган Маллиган – так в гольфе называется право повторного удара. – что вообще-то считается перебором и чего сам Уин никогда не делал, будучи чьим-то гостем – и установил на базе новый мяч. – Позвольте кое о чем попросить вас, Уин. – Сделайте одолжение. – Как вам, возможно, известно, человек я немолодой. – Эйк снова улыбнулся. Он хотел походить на доброго дедушку, но с такой челюстью больше напоминал лемура. Загар у него был скорее рыжий, чем коричневый, а цвет волос отдавал тем особенным оттенком седины, какой можно приобрести только за деньги, – короче, он носил шикарный парик. Лицо было в морщинках и какое-то совершенно застывшее. Подтяжки. Многократные. Кожа слишком гладкая, слишком лоснящаяся, что придавало сходство с манекеном, какой могла бы сделать на досуге мадам Тюссо. Выдавала шея. Тощая шея, на которой кожа висела мешками, как мошонка. – Да, я в курсе, – подтвердил Уин. – Вам также, возможно, известно, что я руковожу большим количеством разнообразных легальных предприятий. Если вам находят нужным сказать, что предприятия «легальные», можете быть уверены, что скорее всего они таковыми не являются. Уин неопределенно хмыкнул. – Так вот я и думаю: может, вы порекомендуете меня в члены этого клуба? – сказал Герман Эйк. – Ваше имя и ваши связи сильно облегчили бы мне доступ. Уину стоило больших усилий сохранить самообладание. Ему также удалось не прижать руку к сердцу и не зашататься, хотя это было и нелегко. – Что ж, об этом можно потолковать, – сказал он. Герман подошел к мячу, наклонился, прищурился и устремил взгляд вперед, так, словно впереди расстилалась дорога к Новому Свету. Затем сделал четыре мучительно медленных пробных замаха. Мальчишки-кэдди, подносившие клюшки и мячи, обменялись взглядами. Герман снова осмотрел расстилающееся перед ним поле. Будь это кинофильм, можно было бы представить себе движение стрелок по циферблату, трепещущие на ветру листки календаря, желтеющие листья деревьев, наконец, восход солнца и идущую в рост новую зелень. У Уина было кредо номер 12: потеть во время гольфа вполне допустимо, но долго потеть недопустимо. Герман наконец нанес удар – мяч снова уклонился влево. Он ударился о дерево и упал на дорожку. Кэдди вздохнули с облегчением. Первые две лунки Уин с Эйком прошли, болтая о всякой всячине. По самой своей природе гольф – удивительно самодостаточная игра. Думаешь о счете, а все остальное уходит на второй план. Это славно во многих отношениях и, в частности, в том, что на серьезный разговор гольф настраивает в последнюю очередь. На базе у третьей лунки игроки огляделись – вокруг тишина, зелень, покой. Потрясающий вид. На миг оба застыли, не произнося ни слова. Уин дышал ровно, полуприкрыв веки. Поле – подлинное святилище. Можно смеяться, конечно, да оно и верно: гольф – сложная игра, захватывающая даже самых опытных спортсменов, но в моменты, когда Уин оказывался с клюшкой в руках в такой день, как сегодня, когда погружался в умиротворяющий покой зелени, даже он, убежденный агностик, испытывал нечто близкое к высокому блаженству. – Уин? – Да? – Большое вам спасибо, – произнес Герман Эйк. В глазах его стояли слезы. – Спасибо за все это. Уин посмотрел на него. Чары рассеялись. Не тот это человек, с которым ему хотелось бы быть в такие минуты. Тем не менее это повод начать разговор. – Так вот, насчет членства в клубе. – Да? – Герман Эйк посмотрел на него со страстной надеждой новообращенного. – Что мне сказать членам правления о ваших… э-э… деловых интересах? – Я же говорил, они имеют совершенно законный характер. – Да, но им захочется узнать о вашем прошлом. – Прежде всего прошлое есть прошлое. К тому же оно не имеет ко мне никакого отношения. Позвольте задать один вопрос, Уин: в чем различие между Германом Эйком сегодня и Германом Эйком пятилетней давности? – Может, сами скажете? – Скажу. Разница заключается в том, что больше нет Фрэнка Эйка. – Ясно. – Весь этот криминал, разбой – это не я. Это мой брат Фрэнк. Вы же его знаете, Уин. Фрэнк грубый человек. Злой, жестокий. Как я только ни старался приструнить его. Это он во всем виноват. Так можете и сказать членам правления. Продает брата за членский билет гольф-клуба. Королевский поступок. – Знаете, я не уверен, что членам правления понравится, что вы вот так топчете родного брата, – заметил Уин. – Они очень дорожат семейными ценностями. Взгляд налево, взгляд направо, переключение скоростей. – Да что вы, вовсе я его не топчу. Слушайте, я люблю Фрэнка. Он мой младший братишка. И навсегда им останется. Я о нем очень пекусь. Вы ведь, наверное, знаете, сейчас он в тюрьме? – Наслышан, – сказал Уин. – Вы его навещаете? – Конечно, постоянно. Забавно, знаете ли, Фрэнку там нравится. – В тюрьме? – Вы же знаете Фрэнка. Фактически он там всем заправляет. Буду с вами откровенен. Мне не хотелось, чтобы он брал все на себя, но Фрэнк настоял на этом. Он решил ответить за всю семью, так что самое меньшее, что я могу для него сделать, – позаботиться, чтобы он ни в чем не нуждался. Уин внимательно посмотрел на Германа. Ничто – ни выражение лица, ни жесты – не выдавало чего-то особенного. Многие считают, что человека всегда что-то выдает – обман себя так или иначе обнаруживает, и если научиться распознавать эти знаки, всегда поймешь, правду тебе говорят или лгут. Только тех, кто верит в такую чушь, чаще всего на удочку и ловят. Герман Эйк – социопат. Вероятно, он убил – вернее, убили по его приказу – больше людей, чем на счету у Фрэнка. Фрэнк Эйк очевиден – прямой удар, который легко заметить и потому отразить. Герман же чаще действует, как змея в траве, как волк в овечьей шкуре, и это делает его особенно опасным. На седьмой лунке разговор возобновился: – Могу я поинтересоваться одним из ваших дел? – осведомился Уин. Герман Эйк посмотрел на партнера – на сей раз змея показалась из укрытия. – Расскажите мне про свои отношения с Гэбриелом Уайром. Удивить можно даже социопата. – Вам-то, черт возьми, какое до этого дело? – Майрон представляет интересы другого участника дуэта. – Ну и что? – Мне известно, что когда-то вы покрывали его карточные долги. – Ну и что тут противозаконного? Значит, если правительство выпускает и продает лотерейные билеты, это нормально. И если в Лас-Вегасе, или Атлантик-Сити, или в индейских резервациях принимают ставки, это тоже нормально. А если то же самое делает честный бизнесмен, то это преступление – так, что ли? Уин изо всех сил старался не зевнуть. – Ну так как, вы и сейчас за него расплачиваетесь? – Не понимаю, какое вам до этого дело. У меня с Уайром – законное деловое сотрудничество. Вот и все, что вам надо знать. – Законное деловое сотрудничество? – Именно так. – А вот меня кое-что смущает, – сказал Уин. – И что же именно? – А то, что дом Уайра на острове Адиона охраняет Эван Крисп. Какое он может иметь отношение к законному деловому сотрудничеству? Эйк застыл. Он отдал клюшку кэдди, сорвал с левой руки перчатку и сделал шаг к Уину. – Послушайте, – негромко проговорил он. – Не надо вам с Майроном вмешиваться в это дело. Поверьте, не надо. Вы знаете Криспа? – Только понаслышке. – Этого достаточно, – кивнул Герман, – чтобы понять: не стоит. Он бросил на Уина еще один тяжелый взгляд и, надев перчатку, кивнул кэдди. Тот передал ему клюшку и направился в рощу слева – именно туда, как правило, ложились пущенные Германом мячи. – У меня нет никакого желания вмешиваться в ваши дела, – сказал Уин. – Да и Гэбриел Уайр меня, по правде говоря, не интересует. – Тогда в чем же дело? – Меня интересует Сьюзи Ти. Меня интересует Алиста Сноу. И меня интересует Китти Болитар. – Ничего не понимаю. – Хотите знать, что я думаю? – О чем? – Вернемся на шестнадцать лет назад, – предложил Уин. – Гэбриел Уайр задолжал вам значительную сумму денег за покрытие его карточных долгов. Он наркоман, он любитель коротеньких юбочек… – Коротеньких юбочек? – Ему нравятся молоденькие, – пояснил Уин. – Ага. Понимаю. Коротенькие. – Ну и славно, двигаемся дальше. Помимо того, и это для вас гораздо важнее, Гэбриел Уайр – азартный игрок. Короче говоря, от него сплошная головная боль, но ведь и прибыль ожидается немалая. У него есть деньги, а в будущем их должно быть гораздо больше, – следовательно, и процент с долга растет. Вы следите за моей мыслью? Герман Эйк промолчал. – Но в какой-то момент Уайр заходит слишком далеко. После концерта в «Мэдисон-сквер-гарден» он приглашает к себе в люкс наивную шестнадцатилетнюю девочку. Там он накачивает ее кокаином или чем еще, что есть под рукой, и кончается дело тем, что девочка спрыгивает с балкона. Уайр впадает в панику. А может, учитывая, что эта курочка несет золотые яйца, у вас там уже был на месте свой человек. Скажем, Крисп. Вы заметаете следы. Запугиваете свидетелей и даже подкупаете отца девочки – словом, для такой курицы ничего не жалко. Теперь Уайр должен вам еще больше. Не знаю уж, что вы имеете в виду под «законным деловым сотрудничеством», но, полагаю, Уайр платит вам – сколько? – половину своих доходов? В таком случае это как минимум несколько миллионов долларов в год. Герман Эйк просто посмотрел на него, явно стараясь изо всех сил сдержаться. – Уин? – Да? – Я знаю, что вы с Майроном считаете себя крутыми парнями, – сказал Эйк, – но ведь пуля и таких берет. – Тс-тс-тс, – поцокал языком Уин. – И что же это такое случилось с нашим господином Законопослушником? С господином Бизнесменом, Чтущим Закон? – Я вас предупредил. – Между прочим, я был у вашего брата в тюрьме. У Германа отвисла челюсть. – Он передает привет. 22 На работе Майрона уже ждала Верзила Синди. – Имеется кое-что насчет татуировки Гэбриела Уайра, мистер Болитар. – Я весь внимание. Сегодня Верзила Синди была вся в розовом, а макияжа на щеках хватило бы, чтобы покрасить небольшой фургон. – Согласно проведенному Ма Геллан тщательному исследованию, у Гэбриела Уайра была одна татуировка. Но не на правом бедре, а на левом. Это может показаться странным, так что слушайте меня внимательно. – Я и слушаю. – Татуировка имела форму сердца. Сама по себе она не стиралась. Но имена, которые вписывал туда Гэбриел Уайр, менялись. – Боюсь, я не совсем понимаю. – Вы ведь видели фотографии Уайра? – Ну да. – Он был звездой рока с неотразимой внешностью, и имелась у него некоторая слабость. – А именно? – Он питал пристрастие к несовершеннолетним девушкам. – Педофил, что ли? – Не сказала бы. Его избранницы были вполне развитыми девицами. Только совсем юными. Шестнадцать, семнадцать лет. Как Алиста Сноу, например. Или, если подумать, то и Сьюзи Ти, какой она была в те давние годы. – Так что, – продолжала Верзила Синди, – при всей своей звездной привлекательности, Гэбриелу Уайру нередко требовалось убедить девушку, что она что-то для него значит. – А при чем здесь татуировка? – При том, что сердце было красное. – Ну и что? – А внутри – пустота. Просто красный цвет. Гэбриел Уайр берет иглу и вписывает имя очередной подружки. А потом уверяет, будто и всю наколку специально для нее сделал. – Ого! – Вот-вот. – Прямо дьявольщина какая-то. – Вы и представить себе не можете, – вздохнула Верзила Синди, – на что только не идут мужчины, лишь бы уложить в постель нас, горячих, с пылу с жару. Майрон пытался переварить услышанное. – Ну, и как все это выглядело? – По-разному. Если Гэбриелу не терпелось побыстрее довести дело до конца, он в первый же вечер вел девушку в салон, где делают татуировки. Там проводил ее в свободную комнату и просил немного подождать. После чего накалывал имя. А иногда проделывал эту операцию перед вторым свиданием. – Типа «я настолько без ума от тебя, что, видишь, даже имя наколол»? – Вот именно. Майрон покачал головой. – Признайтесь, в этом есть нечто гениальное. – Скорее болезненное. – Что ж, не без этого, – согласилась Верзила Синди. – Гэбриел Уайр мог иметь кого угодно, даже из молоденьких. Вот я и спрашиваю себя: зачем ему вся эта морока? Почему бы просто не взять очередную? – И каков же ответ? – Думаю, подобно многим мужчинам ему надо было, чтобы девчонка запала на него по-настоящему. Он любит молоденьких. И по-моему, у него были некоторые задержки с развитием. Он застрял на той стадии, когда парню надо разбить девушке сердце. Как в школе. – Может быть. – Это всего лишь предположения, – вздохнула Верзила Синди. – Ладно, все это интересно, но что тут общего с другой татуировкой – той, что была и у Сьюзи? – По форме это напоминает какой-то оригинальный узор, – сказала Верзила Синди. – Из чего Ма Геллан делает вывод, что Сьюзи и Гэбриел были любовниками. У Сьюзи была татуировка, и Гэбриел – чтобы произвести впечатление – тоже себе такую сделал. – Выходит, временную? – Наверное не скажешь, но она точно связана с его прошлым, или, во всяком случае, есть большая вероятность этого. На пороге появилась Эсперанса. Майрон посмотрел на нее. – Мысли? – Ничего, кроме очевидного. Сьюзи и Гэбриел были любовниками. Кто-то вывесил их общую татуировку, присовокупив сообщение об отцовстве. – Китти призналась, что это ее рук дело, – сказал Майрон. – Может, сообщение уже потом появилось. – Как это? Зазвонил телефон. Верзила Синди вернулась на свое место и придала голосу привычную слащавость. – «Эм-Би пред». – Дослушав, она покачала головой и ткнула себя в грудь, давая понять Майрону и Эсперансе, что сама справится. – Пошли посмотрим распечатку телефонных звонков Сьюзи. – Эсперанса кивком предложила Майрону последовать за ней в кабинет. В телефильмах, наверное, ради поддержания сюжетной интриги дело представляется таким образом, что распечатка телефонных звонков занимает дни, а то и недели. На самом деле для этого требуются минуты. А в данном случае даже меньше. Подобно многим клиентам «Эм-Би пред» Сьюзи осуществляла все свои платежи через агентство. А это значит, в его распоряжении имелись номер ее телефона, адрес, пин-коды, номер социального страхования. Поэтому Эсперанса сделала распечатку мгновенно, как будто звонили с ее собственного телефона. – Последний звонок – на сотовый Лекса, но он не ответил. Возможно, летел в это время домой. Но в тот же день, только раньше, Лекс сам ей звонил. Сразу после этого – то есть утром того дня, когда она умерла – Сьюзи позвонила по одноразовому мобильнику: адрес абонента по нему не отследишь. Я думаю, полиция сочтет, что это был ее поставщик наркотиков, с которым она договаривалась о встрече. – Но ты считаешь иначе? – Номер, – покачала головой Эсперанса, – совпадает с тем, что старина Краш дал тебе, чтобы добраться до Китти. – Ничего себе. – Так-то вот, – сказала Эсперанса. – И вполне возможно, именно таким способом Сьюзи и добыла наркотики. – У Китти? – Ну да. – Не верится, – покачал головой Майрон. – Не верится – во что? – Да во все не верится. Ты видела здесь Сьюзи. Она была беременна. Она была счастлива. Эсперанса откинулась на спинку стула и пристально посмотрела на Майрона. – Помнишь, как Сьюзи выиграла Открытое первенство Америки? – Конечно. Но какое это имеет отношение?.. – Она сорвала банк. Она целиком сосредоточилась на теннисе, и р-раз – взяла один из главных призов. Не часто мне приходилось видеть, чтобы кто-то так стремился добиться своего. До сих пор вижу этот ее победный кросс справа и выражение чистой радости, с какой она подбросила ракетку, повернулась и выбросила руку в твою сторону. – В нашу сторону, – поправил Майрон. – Вот только не надо, пожалуйста, этих щедрых жестов. Ты был ее агентом и другом, но слепым же ты не был. А теперь попробуй вспомнить, что случилось потом. – Ну как что? – наморщил лоб Майрон. – Пирушка. Сьюзи принесла с собой кубок. Все мы пили из него. – А потом? Майрон кивнул, поняв, к чему клонит Эсперанса. – У нее произошел срыв. – Вот именно. Через четыре дня после самой большой победы во всей своей карьере – после того как она появилась в программах «Сегодня», «Вечерние посиделки с Дэвидом Литтерманом» и куче других популярных телепередач, – Майрон в два часа дня застал Сьюзи плачущей в постели. Говорят, нет ничего горше осуществленной мечты. Сьюзи думала, что победа на турнире Большого шлема в одночасье сделает ее счастливой. Думала, что завтрак на следующее утро станет вкуснее, солнце будет ласкать кожу нежнее, что, посмотревшись в зеркало, она увидит девушку, более привлекательную и смышленую, более заслуживающую любви. Словом, она думала, что победа изменит все. – И вот как раз, достигнув пика, – сказала Эсперанса, – она снова взялась за наркотики. – И ты считаешь, что сейчас все повторилось? – Взлет, падение. Взлет, падение. – Эсперанса подняла и опустила руку, потом другую. – А поездка к Карлу Сноу столько лет спустя? Думаешь, это простое совпадение? – Нет. Но мне кажется, разговор с ним совершенно лишил ее покоя. И это свидетельствует не против, а в пользу того, что она потянулась к игле. Да, я проверила адреса, которые ты считал с навигатора Сьюзи. Первый – впрочем, ты сам до этого докопался – кафе-мороженое Карла Сноу. С остальными все понятно, кроме второго. – Перекресток в Эдисоне, Нью-Джерси? – Майрон на секунду задумался. – Погоди, ты ведь вроде говорила, что одноразовый мобильник Китти куплен в магазине «Т-Мобил» в Эдисоне. – Точно. – Эсперанса щелкнула клавишами компьютера. – Это «Гугл», спутниковая картинка. Майрон вгляделся. «Шопрайт». «Бест-бай». Куча всяких лавок. Автозаправка. – И никакого «Т-Мобил», – констатировала Эсперанса. Но наведаться туда все-таки еще раз стоит, подумал Майрон. 23 У Майрона в машине зазвонил сотовый. Полчаса он провел в разговорах с клиентами. Со смертью жизнь не обрывается, и если тому нужны дополнительные доказательства, возвращайтесь к работе. За несколько минут до того, как он доехал до места, позвонил Уин. – Ты вооружен? – осведомился он. – Насколько я понимаю, ты огорчил Германа Эйка. – Точно. – Итак, он связан с Гэбриелом Уайром? – Похоже на то, только одно смущает. – А именно? – Я ознакомил его с нашей версией относительно того, что он удерживает Уайра на коротком поводке при помощи шантажа и карточных долгов. – И?.. – Поупрямившись немного, мистер Эйк в конце концов признал, что версия верна. – Из чего следует? – Да Герман Эйк соврет тебе, даже если спросить его, что он ел на завтрак, – сказал Уин. – Стало быть, что-то мы упустили. – Да. Так что ты держи на всякий случай пистолет под рукой. – Как вернусь домой, так сразу, – сказал Майрон. – В этом нет нужды. У тебя под сиденьем тридцативосьмимиллиметровый. Ничего себе. Майрон сунул руку под сиденье и нащупал рукоятку. – По-моему, – сказал он, – придется нам когда-нибудь потолковать с Гэбриелом Уайром один на один. – Для этого придется взять штурмом замок, – предупредил Уин. – Или хотя бы его поместье на острове Адиона. – Думаешь, удастся прорваться через охрану? – Будем считать, что я не слышал этого вопроса. Добравшись до нужного перекрестка в Эдисоне, Майрон загнал машину на стоянку очередного торгового центра. Оглянулся вокруг, не видно ли кафе-мороженого – если окажется, то на сей раз он начнет прямо с него, – но нет, этот постандартнее прежнего, здесь есть и «Бест-бай», и «Стейплз», и обувной магазин размером с небольшое европейское княжество. Ну и что здесь искать? Майрон быстро повторил про себя определенный накануне порядок событий. Сначала Сьюзи позвонил ее муж Лекс Райдер. Разговор продолжался сорок семь минут. Через полчаса после того, как она повесила трубку, Сьюзи позвонила по одноразовому сотовому Китти. Их разговор оказался гораздо короче – четыре минуты. Так, пока ясно, дальше что? Тут образуется разрыв во времени, и четыре часа спустя Сьюзи встречается в «Снеговике» с Карлом Сноу – разговаривает о смерти его дочери Алисты. Надо, стало быть, выяснить, чем были заняты эти четыре часа. Согласно показаниям навигатора, в какой-то момент между четырехминутным разговором с Китти и визитом к Карлу Сноу Сьюзи поехала сюда и оказалась на этом перекрестке в Эдисоне, штат Нью-Джерси. Точного адреса, в отличие от адреса Карла Сноу, она в навигатор не занесла. Просто отметила перекресток. На одном углу – торговый центр. На противоположном – автозаправка. На третьем – салон по продаже автомобилей марки «ауди». На четвертом – только рощица. Отчего так? Почему нет никакого адреса? Начнем с того, что Сьюзи приехала сюда сразу после звонка Китти. Учитывая их давние и довольно запутанные отношения, четыре минуты – это очень мало. Возможный вывод: этого времени хватило, чтобы встретиться именно здесь, на этом самом перекрестке. Майрон поискал глазами ресторан или кафе, но ничего не обнаружил. Трудно себе представить, чтобы две бывшие теннисные звезды решили заняться покупкой обуви или офисного электронного оборудования, так что торговый угол можно исключить. Майрон повернул голову налево, потом направо. И тут, за автосалоном, его внимание привлекла необычная вывеска. Она была выполнена староанглийским шрифтом и извещала, что в данном месте находятся «Передвижные поместья Лендла». На самом деле, как убедился Майрон, переходя дорогу, вдоль шоссе тянулась вереница трейлеров, присвоивших себе наименование «поместья», словно это излюбленное место отдыха элиты из Ньюпорта, штат Род-Айленд. У каждого дома-трейлера было свое название, например, «Садовые клетки» или «Проезд Старых дубов», хотя никаких признаков сада или дубов поблизости не обнаруживалось, а при чем здесь «клетки» Майрон вообще не мог взять в толк. Даже издали, с того места, где он стоял, были видны объявления: «Сдается». Новый вывод: здесь могли остановиться Китти и Микки. Вполне возможно, Сьюзи не знала точного адреса. Допустимо также, что навигатор просто не распознал, что такое «Садовые клетки» или «Проезд Старых дубов», так что Китти указала Сьюзи на ближайший перекресток. У Майрона не было с собой фотографии Китти, да даже если бы и была, он вряд ли стал ее показывать: это могло вызвать подозрения. Точно так же не годилось просто подойти к трейлеру и постучаться в дверь. В конце концов Майрон остановился на старом добром способе слежки. Он вернулся в машину и поставил ее невдалеке от будки администратора, откуда открывался вполне сносный вид на большинство трейлеров. Ну и сколько можно здесь торчать? Час, может, два. Майрон позвонил старому приятелю Зорро, бывшему агенту «Моссада» – большому мастаку по части слежки. Двух часов ему хватит, чтобы приехать сюда и сменить Майрона. А он пока сделает несколько звонков клиентам. Шаз Ландро, самый возрастной из его подопечных – игроков НБА, входивший когда-то в сборную звезд, жаждал сыграть еще хоть годик в профессиональной лиге. Майрон переговорил с генеральными менеджерами, уговаривая их устроить просмотр популярному ветерану, но отклика не нашел. Для Шаза это оказалось настоящим ударом. «Я просто не могу вот так просто взять и уйти, – сказал он Майрону. – Понимаешь, что я хочу сказать?» О да, Майрон его понимал. – Продолжай тренировки, – сказал он. – Что-нибудь да подвернется. – Спасибо, приятель. Уверен, что могу помочь молодым ребятам. – Я тоже. Но позволь все же спросить. Возьмем худший вариант: ни одна из команд НБА не клюнет. Как в этом случае насчет того, чтобы поиграть в Китае или Европе? – Да нет, вряд ли. Не отрываясь от лобового стекла, Майрон заметил, как дверь одного из трейлеров открылась. На пороге появился его племянник Микки. – Ладно, Шаз, сделаю что смогу. Завтра созвонимся. Майрон отключился. Микки все еще держал дверь открытой, а перед тем как закрыть, заглянул напоследок внутрь. Это был, как Майрон еще вчера убедился, крупный парень, ростом шесть футов четыре дюйма, весом за двести фунтов. Ходил Микки широко расправив плечи и подняв голову. Болитаровская походка, отметил Майрон. Так ходил когда-то и его отец. И Брэд. И сам Майрон. От генов никуда не уйти, малыш. Ну и что дальше? Не исключено, подумал Майрон, что Сьюзи говорила по телефону или виделась с Микки. Хотя все же маловероятно. Так что лучше оставаться на месте. Оставаться на месте и ждать, а когда Микки уйдет, подойти к трейлеру в надежде застать там Китти. Если же нет, придется разыскать Микки, но это нетрудно. На нем красная фирменная куртка служащего «Стейплз». Можно с уверенностью предположить, что он идет на работу. Да, но неужели там берут таких молодых? Странно. Майрон опустил солнцезащитный щиток. Так Микки ни за что его не заметит. Когда племянник приблизился, Майрон заметил нашивку на рубашке: «БОБ». Все непонятнее и непонятнее. Дождавшись, когда Микки повернет к перекрестку, Майрон вышел из машины, двинулся в сторону шоссе и быстро огляделся. Да, Микки явно направляется в сторону «Стейплз». Майрон же зашагал к «Садовой клетке». Газон был чист и хорошо ухожен. Тут и там перед входом в трейлеры стояли садовые стулья. Перед иными – пластмассовые лежаки или врытые в землю детские вертушки на палочке. По воздуху плыл звон колоколов. Еще вокруг виднелось множество разнообразных скульптурных украшений, среди которых господствовала Пресвятая Дева. Майрон постучал в дверь. Ни звука. Он постучал сильнее. Снова никакого ответа. Он попробовал заглянуть в окно – оно оказалось занавешено. Майрон обогнул трейлер, но и тут занавески на всех окнах были задернуты – полдень. Он вернулся к двери и подергал за ручку. Заперто. Замок, собственно, представлял собой обыкновенную задвижку с пружиной, на вид неновую. Специалистом по части проникновения в чужие дома Майрон не был, однако «взломать» старую задвижку с пружиной совсем не трудно. Майрон огляделся, нет ли кого поблизости. Много лет назад Уин научил его заходить в дома при помощи кусочка целлулоида, который был тоньше, чем банковская кредитная карта. С тех пор целлулоид без всякой пользы истирался у него в бумажнике – так подростки без всякой надежды таскают в карманах презервативы. Но сейчас, убедившись, что он один, Майрон вынул кусочек и вставил его в дверную раму так, чтобы отвести пружину. Замок подался, дверь распахнулась. Майрон быстро вошел и закрыл ее за собой. Свет был выключен, и при задернутых шторах внутри царил какой-то зловещий сумрак. – Есть кто живой? Молчание. Майрон нашарил выключатель. Замигали лампы, и в комнате стало светло. Выглядело помещение примерно так, как и должна выглядеть «гостиная» в съемном трейлере: стандартный «развлекательный центр», набитый книгами в бумажной обложке, с маленьким телевизором и далеко не новым ноутбуком. Перед кушеткой стоял кофейный столик, к поверхности которого поднос прикасался в последний раз, наверное, в год первого прилунения человека. Кушетка, вероятно, представляла собой одновременно кровать – во всяком случае, на ней лежали подушка и одеяло. Скорее всего здесь спит Микки, а мать в спальне. На столе Майрон заметил фотографию и, включив настольную лампу, вгляделся в снимок. Микки был в бейсбольной форме, со спутанными волосами, весь в поту, даже завитки прилипли ко лбу. Рядом с ним стоял Брэд. Он обнимал сына за шею, словно собираясь крепко прижать к себе. Отец и сын широко улыбались. Брэд глядел на сына с такой нескрываемой любовью, что Майрону на мгновение захотелось отвернуться – вроде как он подглядывает. На носу у брата, отметил он, обозначилась четкая горбинка. И он явно постарел, волосы начали редеть со лба, и у Майрона возникло странное ощущение – бега времени, что ли, и всех утрат, – от которого у него защемило сердце. Позади послышался шум. Майрон круто обернулся. Шум доносился из спальни. Он подошел к двери и осторожно заглянул внутрь. Если в гостиной было чисто и прибрано, то по спальне будто смерч пронесся, все сметая на своем пути, а в его эпицентре, лежа на спине, спала (если не хуже) Китти. – Эй? Она не пошевелилась. Дышала Китти тяжело, неровно. В комнате пахло застарелым табачным дымом и, похоже, прокисшим пивом. Майрон подошел к постели. Надо бы, подумал он, осмотреться, прежде чем будить ее. На туалетном столике у постели валялся одноразовый телефон. Майрон узнал знакомые номера входящих – Сьюзи, Джоэл Фишмен и еще три-четыре, похоже, заграничных. Майрон переписал номера на свой сотовый и переслал их Эсперансе. Затем он заглянул в сумочку Китти и обнаружил в ней ее и Микки паспорта с множеством пограничных отметок, сделанных в самых разных странах всех континентов. Майрон принялся листать паспорт Китти, пытаясь определить даты и последовательность ее перемещений по миру. Почти все штампы стерлись, и все-таки, судя по всему, в США она приехала восемь месяцев назад из Перу. Он положил паспорта на место и порылся в сумочке. Поначалу не обнаружил ничего интересного, но потом, когда он начал ощупывать подкладку, пальцы – ого! – наткнулись на что-то твердое. Он надорвал ткань по шву и вытащил пластиковый пакетик с небольшим количеством коричневого порошка. Героин. Майрон едва не дал волю ярости и уже готов был пинком разбудить Китти, когда взгляд его упал на какой-то предмет, лежавший на полу. На какое-то время он онемел, не в силах поверить глазам. Предмет лежал под изголовьем, там, куда, засыпая, бросают книгу или журнал. Майрон наклонился, но прикасаться к предмету не стал, не желая оставлять отпечатков пальцев. Это был пистолет. Майрон осмотрелся, заметил валявшуюся на полу фуфайку и, обернув ею оружие, поднял на свет. А-38, такой же, как – благодаря заботам Уина – засунут за пояс самого Майрона. Да что же здесь происходило? У него возникло смутное искушение позвонить в полицию – пусть сами разбираются. – Китти! Голос его на сей раз прозвучал громко, резко. Она даже не пошевелилась. Но это не сон. Китти без сознания. Майрон пнул ногой в спинку постели. Никакого эффекта. Он решил было плеснуть ей водой в лицо, но передумал и слегка шлепнул по щеке. Затем наклонился – в ноздри ударил запах гнили. Майрон снова мысленно вернулся в те времена, когда Китти была всеобщей любимицей – королевой корта, и на ум ему сразу пришло любимое изречение: человек предполагает, а Бог располагает. – Китти?! – повторил он еще резче. Она вдруг широко открыла глаза и быстро, так что Майрон от неожиданности даже отступил на шаг, повернулась на бок. Он сразу понял, что ей надо. Пистолет нашаривает. – Уж не это ли ты ищешь? Майрон поднял оружие. Китти прикрыла руками грудь, хотя света в комнате почти не было, и прищурилась: – Майрон? 24 – На кой тебе заряженный пистолет? Китти выскочила из постели и заглянула под занавеску. – Как ты меня нашел? – Глаза у нее округлились от страха. – О Господи, за тобой «хвост»? – Что? Нет. – Уверен? – Полная паника. Китти бросилась к другому окну. – Как ты меня нашел? – Успокойся. – Не успокоюсь. Где Микки? – Я видел, как он шел на работу. – Уже? А который час? – Час дня. – Майрон попытался отвлечь ее. – Ты Сьюзи вчера видела? – Так вот как ты до меня добрался? А ведь она обещала никому не говорить. – Не говорить чего? – Ничего. А особенно, где я нахожусь. Я все ей объяснила. Главное, не молчи, подумал Майрон. – И что же именно? – Про опасность. Но она все и без меня знала. – Китти, пожалуйста, растолкуй мне, что к чему. Что тебе угрожает? – Не может быть, чтобы Сьюзи меня выдала. – Китти покачала головой. – Никого она не выдавала. Я нашел тебя по ее навигатору и распечатке телефонных звонков. – Как-как? Майрону не хотелось углубляться в эту тему. – Давно спишь? – Не знаю. Прошлой ночью вырубилась. – Где? – Не твое дело. – Накачалась? – Убирайся! Майрон отступил на шаг и поднял руки, показывая, что ничего дурного на уме у него нет. Не надо на нее нападать. И почему мы все только портим, когда дело доходит до семьи? – Ты про Сьюзи знаешь? – Она мне все рассказала. – Что именно? – Это наши с ней дела. Я обещала ничего никому не говорить. И она тоже. – Китти, Сьюзи мертва. Сначала Майрону показалась, что она его не расслышала. Китти просто смотрела на него, взгляд ее в первый раз за все это время прояснился. Потом она затрясла головой. – Передозировка, – сказал Майрон. – Это случилось прошлой ночью. – Нет. – Китти продолжала мотать головой. – Как думаешь, где она могла достать наркотики? – Нигде. Да и зачем? Она была беременна. – Это ты ей дала порошок? – Я? О Господи, за кого же ты меня принимаешь? За того, кто держит пистолет под подушкой, сказал себе Майрон. За того, кто прячет за подкладкой сумочки наркотик. За того, кто делает минет незнакомым парням в клубе за дозу. А вслух: – Она ведь приезжала сюда вчера, так? Китти промолчала. – Зачем? – Она мне позвонила. – А телефон откуда узнала? – Зашла на мою страничку в «Фейсбуке». Как и ты. Сказала, дело срочное. Ей надо было кое-что мне сообщить. – А ты переслала ей по электронной номер своего телефона? Китти молча кивнула. – Сьюзи позвонила. И ты пригласила ее сюда. – Не сюда, – возразила Китти. – У меня оставались кое-какие сомнения. Я не была уверена, можно ли ей доверять. Я боялась. Теперь Майрону все стало ясно. – И потому ты не дала ей этот адрес, а предложила встретиться на перекрестке. – Да. Сказала, пусть припаркует машину у «Стейплз». Там мне было бы ее видно. А я хотела убедиться, что за ней нет «хвоста». – И что за «хвост», кто бы, по-твоему, это мог быть? Китти решительно замотала головой – отвечать она явно боялась. Нет, если он хочет от нее чего-то добиться, надо искать другой, более надежный путь. На него-то Майрон и вернулся. – Итак, вы со Сьюзи встретились? – Да. – И о чем же шла речь? – Я уже говорила тебе, это наши с ней дела. Майрон наклонился к Китти. Пытаясь сделать вид, что ему не противна каждая клеточка этого тела, он мягко погладил ее по плечу и заглянул прямо в глаза. – Выслушай меня, пожалуйста. У Китти заблестели глаза. – Вчера у тебя была Сьюзи. – Майрон говорил с Китти как с отстающей воспитанницей детского сада. – После этого она поехала в Касселтон, где встретилась с Карлом Сноу. Знаешь, кто это? Китти прикрыла глаза и кивнула. – Потом она поехала домой и приняла такую дозу, которая убила ее. – Этого не может быть, – вскинулась Китти. – Ребенок же вот-вот должен был родиться. Я знаю Сьюзи. Нет, ее убили. Они убили ее. – Кто «они»? Китти снова отрицательно покачала головой, отказываясь отвечать. – Китти, ты должна помочь мне разобраться в том, что случилось. О чем вы говорили? – Мы дали друг другу слово молчать. – Сьюзи больше нет, и любые твои обещания потеряли силу. Ты больше не обманываешь ничье доверие. Что она тебе сказала? Китти потянулась к сумочке, вытащила пачку сигарет и какое-то время просто смотрела на нее. – Она догадалась, что это я написала «ЧУЖОЙ». – И что, была в ярости? – Как раз наоборот. Она приехала попросить у меня прощения. Майрон задумался. – За те слухи, что она распускала, когда ты была беременна? – Сначала я так и подумала. Что она хочет извиниться за то, что говорила всем, будто я сплю с каждым встречным-поперечным и ребенок у меня не от Брэда. – Китти пристально посмотрела на Майрона. – Она ведь и тебя в этом уверяла? – Да. – И поэтому ты решил, что я просто шлюха? И сказал Брэду, что ребенок, наверное, не от него. – Не только. – Но и потому тоже? – Слушай, – Майрон изо всех сил старался сохранять спокойствие, – ты же не будешь уверять меня, что Брэд был тогда твоим единственным мужчиной? Ошибка. Майрон сразу понял это. – Да какое имеет значение, в чем я буду уверять тебя, в чем не буду, ты же все равно готов поверить в худшее. И так было всегда. – Мне просто хотелось, чтобы Брэд все взвесил, ничего больше. Я его старший брат. И должен о нем заботиться. – Как благородно с твоей стороны. – В голосе Китти прозвучала невыразимая горечь. Она снова удаляется от него. Он опять сбивается с пути. – Стало быть, Сьюзи приехала, чтобы извиниться за то, что распускала слухи? – Нет. – Но ведь ты сама только что… – Я сказала, что подумала так. Сначала. И она действительно извинилась. Сказала, что не совладала со своей спортивной природой. А я ответила: «Спортивная природа здесь ни при чем. Все дело в твоей сучке-матери. Либо первая, либо никакая. Пленных не берем». Это была чокнутая. Помнишь ее? – Да. – Только я не сразу поняла, насколько чокнутая. Помнишь, в девяностом году была симпатичная олимпийская чемпионка по конькам, как, бишь, ее звали, ну, та, на кого напал бывший муж ее соперницы? – Нэнси Керриган. – Вот-вот. Я так и вижу, как мамочка Сьюзи делает то же самое: нанимает кого-нибудь, кто перешибает мне ногу железякой или чем там еще. Но Сьюзи сказала, что мамочка здесь ни при чем. Может, она и давила на нее и она уступила, но в любом случае виновата она, а не мать. – Да в чем виновата-то? Китти прищурилась и скосила глаза направо. Губы ее искривились в легкой усмешке. – Хочешь услышать одну забавную историю, Майрон? Он выжидательно промолчал. – Я любила теннис. Теннис как игру. – В глазах Китти появилось мечтательное выражение, и Майрон вспомнил, какова она была в те годы, – пантера, царившая на корте. – Я была не такая азартная, как другие девчонки. Конечно, хотелось победить. Но, честно, с детских лет мне просто нравилось играть. Я так и не научилась понимать людей, которым больше всего хочется выиграть. Они мне часто казались, особенно в теннисе, какими-то чудовищными. И знаешь почему? Майрон покачал головой. – В теннис играют двое. Один в конце концов выигрывает, другой проигрывает. И по мне, удовольствие приходит не от выигрыша. Удовольствие приходит от сознания того, что ты кого-то побил. – Она сморщилась, как не понимающий чего-то ребенок. – Почему так получается? Мы называем победителей победителями, но если вдуматься, главное – что они заставили кого-то сдаться. Почему же именно этим мы так восхищаемся? – Хороший вопрос. – Мне хотелось стать профессиональной теннисисткой, потому что, как бы тебе объяснить, ну, словом, разве можно представить себе нечто лучшее, чем зарабатывать на жизнь игрой, которую любишь? Майрон услышал голос Сьюзи: «Китти была великим игроком, правда?» – Наверное, нет. – Но если ты действительно хорош в своем деле, действительно талантлив, все вокруг стараются заставить тебя забыть, что это игра, это развлечение. Отчего? – Не знаю. – Почему, стоит тебе продемонстрировать какие-то способности, тебя посылают в эти дурацкие спортивные школы? Настраивают против друзей? Мало того что от тебя требуют добиться успеха, надо еще, чтобы твои друзья проиграли. Сьюзи объясняла мне все это, словно я сама не знаю. Мне, чья карьера так и не состоялась. А ведь она лучше других знала, что такое для меня теннис. Майрон боялся пошевелиться, чтобы не разрушить возникшее чувство близости. Он ждал продолжения, но Китти молчала. – Итак, Сьюзи приехала извиниться? – рискнул наконец он. – Да. – За что? – За то, что испортила мою карьеру. Это ее слова. – Китти посмотрела куда-то в сторону. Майрон пытался сохранить бесстрастное выражение лица. – Каким образом? – Тогда ты мне не верил, Майрон. Он промолчал. – Ты решил, что я специально забеременела, чтобы заарканить твоего брата. – В ее улыбке появилось нечто жутковатое. – А ведь если остановиться да подумать, то было бы глупо так поступать, да и зачем?.. Мне было тогда семнадцать лет. И хотела я стать не матерью, а профессиональной теннисисткой. Ну кстати ли оказалась, скажи на милость, мне эта беременность? Не приходило ли недавно нечто подобное в голову и самому Майрону? – Я должен перед тобой извиниться, – произнес он. – Верно, не подумал. Таблетки ведь не дают стопроцентной гарантии. Нас этому еще в седьмом классе учили, помнишь? – И все же ты мне не верил? – Тогда нет. Повторяю, мне очень жаль. – Еще одно извинение, – покачала головой Китти. – И тоже запоздалое. Но в любом случае ты ошибаешься. – Ошибаюсь в чем? – В том, что таблетки не действуют. Именно об этом приехала поговорить со мной Сьюзи. Она сказала, что сначала это была вроде как просто шутка. Подумай, однако. Сьюзи ведь знала, что я верующая и на аборт никогда не пойду. А в таком случае как проще всего избавиться от меня – своей главной соперницы? Слова, сказанные Сьюзи два дня назад: «Родители объяснили мне, что в спортивном соперничестве допустимо все. Делаешь то, что нужно для победы…» – О Господи. – Вот за этим Сьюзи и приезжала, – кивнула словно в знак согласия Китти. – Она подменила мне таблетки. И я забеременела. Звучит правдоподобно. Шокирует, конечно, но все сходится. Майрон ненадолго задумался, переваривая услышанное. Два дня назад, когда они сидели на террасе, Сьюзи было явно не по себе. Теперь становится понятно почему. Все эти разговоры о вине, об опасности чрезмерного спортивного азарта, о печалях прошлого – ситуация более или менее проясняется. – Я и понятия не имел о чем-либо подобном. – Знаю. Но ведь это ничего не меняет, не так ли? – Наверное. Ну и что, ты ее простила? – Я дала ей выговориться, – продолжала Китти. – Я дала ей выговориться, все объяснить, до малейших подробностей. Не перебивала. Вопросов не задавала. А когда она закончила, встала, пересекла комнату, вот эту самую, и обняла ее. Крепко. И долго не отпускала. А потом сказала: «Спасибо». – За что? – Она спросила то же самое. И если со стороны посмотреть, то это естественный вопрос. Посмотри на меня, кем я стала. И спроси себя, что было, если бы Сьюзи не подменила таблетки. Может, я продолжала бы играть в теннис и стала, как все предсказывали, чемпионкой, победительницей крупнейших турниров, путешествующей по свету и купающейся в роскоши, ну, словом, все в этом роде. А может, после того как я повесила бы ракетку на гвоздь, у нас с Брэдом были дети и мы жили счастливой семейной жизнью. Возможно. Но что я знаю точно – и это единственное, в чем я уверена, – так это то, что, если бы Сьюзи не подменила таблетки, у меня не было бы Микки. Глаза ее наполнились слезами. – Что бы там ни случилось и какие бы беды ни стряслись потом, Микки окупает все в десятикратном размере. Какие бы ни были у Сьюзи мотивы, Микки появился на свет благодаря ей. И я не только простила ее, но и поблагодарила, поскольку каждый день, несмотря на всю свою беспутную жизнь, я опускаюсь на колени и благодарю Бога за своего замечательного, прекрасного мальчика. Майрон в ошеломлении застыл на месте. Китти прошла мимо него в гостиную, потом вернулась на кухню. Открыла холодильник. Еды в нем было не много, но та, что была, разложена аккуратно, по полочкам. – Микки пошел за продуктами, – сказала Китти. – Выпьешь чего-нибудь? – Нет, – покачал головой Майрон. – Ну а ты в чем призналась Сьюзи? – Ни в чем. Ложь. Она принялась озираться по сторонам. – Тогда зачем она поехала отсюда к Карлу Сноу? – Не знаю. – За окном послышался шум мотора, и Китти мгновенно насторожилась. – О Господи! – Она захлопнула холодильник и выглянула из-под задернутой занавески. Машина проехала, но Китти это не успокоило. Глаза у нее расширились от страха. Она забилась в угол и озиралась так, словно мебель была готова сорваться с места и броситься на нее. – Надо собираться. – И куда вы едете? Китти открыла шкаф. Одежда Микки – костюмы развешаны по полкам, рубашки сложены в стопку. Аккуратный парнишка, ничего не скажешь. – Верни пистолет. – Китти, что происходит? – Если ты отыскал-таки меня… Здесь небезопасно. – Почему? И где Брэд? Китти покачала головой, вытащила из-под кушетки чемодан и принялась запихивать в него вещи. Майрон пристально посмотрел на эту любительницу «дури» – более мягкого определения не подберешь, – и его вдруг озарило. – Брэд никогда не позволил бы себе этого по отношению к семье, – сказал он. Это несколько отрезвило ее. – Что бы там ни было – а я не могу сказать, Китти, действительно ли тебе что-то угрожает или ты довела себя до паранойи, – но брата своего я знаю. Он бы ни за что не бросил сына и тебя в таком состоянии – сидящую на «дури» и дрожащую за свою жизнь, по поводу или без. Китти жалобно сморщилась. Голос у нее был как у обиженного ребенка: – Брэд тут ни при чем. Ого! Теперь следовало быть осторожнее. Майрон сделал шаг в ее сторону и заговорил со всей мягкостью, на какую только был способен: – Это я знаю. – Мне так страшно. Майрон молча кивнул. – Но Брэд ничем не может нам помочь. – Где он? Китти покачала головой и напряженно проговорила: – Этого я тебе сказать не могу. Не мучай меня, пожалуйста. – Ладно. – Он поднял руки. «Спокойно, Майрон. Не надо давить на нее». – Но в таком случае, может, ты мне позволишь помочь? – Каким образом? – Китти настороженно посмотрела на него. Наконец-то – окошко, хоть и узкое. Он намеревался предложить ей полечиться. Есть хорошее место невдалеке от Ливингстона. Почему бы не поместить ее туда, не попробовать избавиться от этой заразы? А пока она будет лечиться, Микки поживет с ним. Они тем временем свяжутся с Брэдом, и он приедет сюда. Но Майрону не давали покоя собственные слова: Брэд не бросил бы их в таком положении. Стало быть, одно из двух: либо Брэд не знает, как плохо его жене, либо действительно по какой-то причине не может ничего сделать для нее с сыном. – Китти, – медленно проговорил он, – скажи мне, Брэд в опасности? Это из-за него ты так боишься? – Он скоро вернется. – Китти принялась чесаться так, словно на нее набросились клопы. Глаза у нее забегали. Так-так, подумал Майрон. – Тебе ничего не надо? – спросил он. – Надо. В ванную. Где моя сумочка? Все ясно. Китти бросилась в спальню, схватила сумочку и заперлась в ванной. Майрон похлопал себя по заднему карману. Пакетик на месте. Из ванной было слышно, как Китти лихорадочно роется в сумочке. – Китти?! – окликнул ее Майрон. Перед входной дверью послышались шаги. Майрон вздрогнул и круто повернулся в ту сторону. – Кто это? – донесся из ванной голос взволнованной Китти. Майрон вытащил пистолет и наставил дуло на дверь. Повернулась ручка, и вошел Микки. Майрон поспешно опустил оружие. – Какого дьявола… – Микки уставился на своего дядю. – Привет, Микки. – Майрон указал на ярлык с именем. – Или мне лучше называть тебя Бобом? – Как вы нас нашли? Микки тоже был напуган. Это по голосу слышно. Да, обозлен, это тоже есть, но главным образом напуган. – Где мать? – требовательно спросил он. – В ванной. Он подбежал к двери, подергал ручку. – Мама? – Все в порядке, сынок. Микки прислонился к двери и закрыл глаза. В голосе его прозвучала неизбывная нежность: – Мам, выйди, прошу тебя. – С ней все будет хорошо, – заверил его Майрон. Микки повернулся к нему и стиснул кулаки. Пятнадцать лет малому, а он хочет весь мир поставить на колени. Или по крайней мере своего дядю. У Микки были темные волосы, широкие плечи и тот мечтательный, опасный взгляд, от которого у девушек подгибаются колени. Откуда бы эта мечтательность? – подумал Майрон, но, посмотрев на дверь ванной, понял, что ответ известен. – Как вы нас нашли? – снова спросил Микки. – Не важно. Мне надо было кое о чем спросить твою маму. – О чем же? – Где твой отец? – Ничего ему не говори! – взвизгнула Китти. – Мама, ну выходи же. – Микки повернулся к двери. Новые шорохи, свидетельствующие об отчаянных – и, как было прекрасно известно Майрону, бесплодных – поисках. Китти принялась ругаться. Микки снова повернулся к Майрону: – Уходите отсюда. – Не уйду. – Что? – Ты еще мальчишка, всего пятнадцать лет. А я взрослый. Повторяю: никуда я не уйду. Китти заплакала – они оба услышали это. – Микки? – Да, мама? – Как я вернулась домой вчера вечером? – Это я тебя привел. – Микки метнул быстрый взгляд на Майрона. – И в постель уложил? Микки явно не хотелось продолжать разговор в присутствии Майрона. Он даже перешел на шепот, словно Майрону не было слышно. – Да. Майрон только головой покачал. – А в сумочке у меня тоже ты копался? – Китти перешла едва ли не на визг. – Нет, Китти, не он, это сделал я, – вмешался Майрон. Микки повернулся и в упор посмотрел на дядю. Майрон потянулся к заднему карману брюк и вытащил упаковку героина. Дверь в ванную открылась. Китти тяжело шагнула в комнату и протянула руку: – Отдай. – Даже не мечтай. – Слушай, какого черта… – Ладно, с меня довольно, – оборвал ее Майрон. – Ты сидишь на игле, он еще ребенок. Вы оба идете со мной. – Только не надо нами командовать! – возмутился Микки. – Еще как надо. Я твой дядя, и, нравится это тебе или нет, не позволю тебе оставаться с матерью-наркоманкой, которой не терпится вколоть дозу прямо на глазах у собственного сына. Микки стал между матерью и Майроном. – У нас все в порядке. – Ничего подобного. Работаешь ты, я уверен, незаконно, под чужим именем. Ты забираешь ее в полицейском участке, или она сама приволакивается домой, и ты укладываешь ее в постель. Это ты приводишь жилище в человеческий вид. И это благодаря тебе в холодильнике появляется еда, пока она валяется в кровати и колется. – Вы не можете ничего этого доказать. – Еще как могу, но не в том дело. Теперь слушай, как все будет дальше, и если тебе это не нравится, тем хуже для тебя. Китти я помещаю в клинику. В хорошую клинику. Не знаю уж, помогут ли ей там – и вообще можно ли еще помочь, – но попробовать стоит. А ты, Микки, отправляешься со мной. – Черта с два. – Говорю тебе, ты едешь со мной. Жить, если не хочешь, чтобы я был рядом, можешь в Ливингстоне, с бабушкой и дедушкой. А твою маму тем временем подлечат. С отцом мы свяжемся: пусть знает, что здесь происходит. – Вы не можете заставить нас идти с вами. – Микки, как щитом, защищался от Майрона телом матери, хотя она едва держалась на ногах. – Могу, могу. – Думаете, я вас боюсь? Если бы дедушка не вмешался… – На сей раз, – оборвал его Майрон, – тебе не подстеречь меня в темноте. – Да я и на свету… – попытался возразить Микки. – Не пори ерунды, Микки. Да, ты сильный, ты храбрый, но против меня у тебя ни единого шанса. К тому же это не имеет значения – либо ты поступаешь как я велю, либо я вызываю полицию. И самое меньшее, что могут предъявить твоей матери, – так это угроза благополучию ребенка. А то и за решетку может угодить. – Нет! – выкрикнула Китти. – Все, с меня довольно. Где Брэд? Китти отступила в сторону, попыталась выпрямиться, и на мгновение перед Майроном возникла спортсменка, которую он узнал много лет назад. – Мам? – вопросительно сказал Микки. – Он прав, – проговорила она. – Но… – Одним нам не справиться. Нам нужна поддержка. – Ничего, как-нибудь сами о себе позаботимся. – Все будет хорошо. – Китти обхватила ладонями лицо сына. – Он прав. Мне надо полечиться. А ты будешь в безопасности. – А что ему угрожает? – требовательно спросил Майрон. – Повторяю, мне это надоело. Где мой брат? – Нам тоже хотелось бы это знать, – сказала Китти. – Мам? – повторил Микки. – Как это понять? – Майрон сделал шаг вперед. – Брэд исчез три месяца назад, – сказала Китти. – И с тех пор мы в бегах. И не можем чувствовать себя в безопасности. 25 Пока они паковали свои скудные пожитки, Майрон позвонил Эсперансе и попросил ее устроить Китти в реабилитационный центр «Каддингтон». Затем он набрал номер отца. – Не против, если Микки какое-то время поживет с вами? – Только рады будем, – откликнулся отец. – А что, случилось что-нибудь? – Много чего. Отец не перебивал его. Майрон рассказал ему все: о наркотической зависимости Китти, о том, что она осталась одна с Микки, что Брэд исчез неизвестно куда. Дослушав, отец сказал: – Твой брат никогда бы не бросил семью без веской причины. – Я знаю. – Майрон и сам сразу же подумал об этом. – Значит, он в беде, – продолжал отец. – Мне известно, что у вас с ним какие-то нелады, но… Он не договорил, такая уж у него была привычка. В юные годы Майрона отцу каким-то образом удавалось заставлять сына добиваться своего, не прилагая к тому особенных усилий. Он давал понять, что гордится достижениями сына, но при этом никому даже в голову не приходило, что гордость за него была неким предварительным условием их взаимоотношений. Вот и сейчас отец ни о чем не попросил, но в том и нужды не было. – Я отыщу его, – пообещал Майрон. В машине Майрон принялся выспрашивать подробности. Китти сидела рядом с ним впереди, Микки, устроившийся на заднем сиденье, не обращал на них никакого внимания. Он глядел в окно и, засунув в уши белые наушники, играл роль капризного подростка, каковым, по мнению Майрона, и являлся. К тому времени, когда они подъехали к реабилитационному центру, Майрону удалось выяснить следующее. Восемь месяцев назад, как это следовало из отметки в паспорте, Брэд, Китти и Микки Болитар переехали в Лос-Анджелес. А через пять месяцев после этого Брэд отбыл со «срочным секретным заданием» (по словам Китти) в Перу, наказав жене и сыну никому ни о чем не говорить. – Как это, ни о чем не говорить? Что Брэд имел в виду? – Понятия не имею, – ответила Китти. – Просто сказал, что о нем беспокоиться не надо и не надо никому ни о чем говорить. И еще добавил: «Гляди в оба». – В каком смысле? Китти пожала плечами. – А ты что скажешь, Микки? Парень даже не пошевелился. Повысив голос, Майрон повторил вопрос, но Микки либо по-прежнему не расслышал его, либо решил не обращать внимания. Повернувшись к Китти, Майрон сказал: – А мне казалось, вы связаны с благотворительными организациями. – Так оно и есть. – Ну и?.. Китти снова лишь передернула плечами. Майрон задал еще несколько вопросов, но почти ничего нового не узнал. Неделя проходила за неделей, а от Брэда ничего не было слышно. В какой-то момент Китти показалось, что за ней с сыном следят. В доме раздавались телефонные звонки, вслед за чем вешали трубку. Однажды вечером на нее кто-то налетел на стоянке у торгового центра, но ей удалось ускользнуть. После этого Китти решила переехать с сыном в другое место. – Почему же ты мне раньше об этом не сообщила? – спросил Майрон. – Тебе? Ты шутишь? – Китти посмотрел на него так, будто он только что сморозил ненароком чудовищную глупость. – Ну не мне, так кому-нибудь еще. – Майрону не хотелось ворошить старые обиды. – Брэда не было три месяца. Сколько еще ты собиралась ждать? – Я уже объяснила тебе. Брэд велел никому ничего не говорить. Он дал понять, что это опасно для всех нас. Майрону трудно было поверить во все это – что-то явно не складывалось, – но при попытке нажима с его стороны Китти замкнулась и заплакала. Потом, решив, что Микки не слышит (Майрон-то был уверен, что отлично все слышит), умоляющим голосом принялась выпрашивать свое сокровище – «всего одна доза, ну пожалуйста», – мотивируя это тем, что все равно ложится в клинику, так какая разница? На неприметной вывеске значилось: «Реабилитационный центр „Каддингтон“». Майрон поехал по частной дороге, мимо ворот с охранником. Снаружи центр выглядел как мотель в псевдовикторианском стиле, каких здесь не счесть; изнутри, по крайней мере в приемном покое, – как необычная смесь роскошного отеля и тюрьмы. Откуда-то сверху лилась мягкая классическая музыка. С потолка свисала люстра. Арочной формы окна были забраны ажурной решеткой. Судя по бейджику, сестру в приемной звали Кристин Шиппи, хотя Майрон знал, что это гораздо больше, чем просто сестра. На самом деле Кристин была фактической правительницей центра. Она приветствовала их со своего места, из-за кажущегося пуленепробиваемым стекла. Впрочем, «приветствовала», наверное, слишком сильно сказано. Лицо у Кристин напоминало знак «уступи дорогу». С шеи на цепочке свисали очки для чтения. Она осмотрела посетителей, поняла, что их сюда привело, и, тяжело вздохнув, подтолкнула через окошечко наподобие банковского анкеты. – Заполните это, потом подойдите ко мне, – вместо «здравствуйте», сказала она. Майрон отошел в угол и принялся было писать, но Китти остановила его. – В графе «имя и фамилия» напиши Лайза Галахер. Это мой псевдоним. Я не хочу, чтобы меня нашли. Майрон снова поинтересовался, кому она, собственно, нужна, а Китти снова ответила, что понятия не имеет. Ладно, сейчас с ней спорить бессмысленно. Майрон заполнил анкеты и отнес их сестре. Та взяла бумаги, нацепила на нос очки и принялась внимательно вчитываться в поисках малейшей ошибки. Китти дрожала всем телом. Микки обнял мать, пытаясь успокоить ее, но тщетно. Китти казалась маленькой и тщедушной. – Вещи у вас собой есть? – спросила Кристин. Микки показал ей чемодан. – Оставь здесь. Мы должны проверить его содержимое, прежде чем перенести в палату. – Кристин повернулась к Китти: – Прощайтесь, а потом подойдите к двери, я открою. – Минуту, – поднял руку Микки. Кристин перевела на него взгляд. – Я могу войти с ней? – Нет. – Но мне хотелось бы видеть ее палату, – настаивал Микки. – А мне хотелось бы схватиться с Хью Джекманом. Не получается ни то ни другое. Прощайся и дуй отсюда. – А когда я могу навестить ее? – не послушался Микки. – Там видно будет. Твоя мать должна пройти курс детоксикации. – Сколько времени это займет? Кристин посмотрела на Майрона: – Слушайте, почему я должна разговаривать с этим мальцом? Китти никак не могла унять дрожь. – Со мной так еще никогда не бывало. – Если не хочешь здесь оставаться… – начал Микки. – Так дело не пойдет, Микки, – резко оборвал его Майрон. – Разве вы не видите, что ей страшно? – негромко, но со злостью спросил Микки. – Вижу. Но, повторяю, так дело не пойдет. Не мешай людям заниматься своим делом. – Микки! – Китти приникла к сыну. В чем-то Майрон по-настоящему сочувствовал Китти. Но куда больше ему хотелось оторвать ее от сына и крепким пинком под самовлюбленный зад вытолкнуть за дверь. – Надо придумать что-то другое. – Микки подошел к Майрону. – Ничего другого не придумаешь. – Здесь я ее не оставлю. – Еще как оставишь. Иначе я вызываю полицию, или социальных работников, или кого-нибудь еще. Теперь Майрон видел, что страшно не только Китти. Напуган был и Микки. А ведь он, напомнил себе Майрон, еще совсем ребенок. У Майрона мелькнули в памяти фотографии счастливой семьи – папа, мама, единственный сын. А теперь отец мальчика пропал где-то в Южной Америке, а мать вот-вот пройдет через тяжелую дверь, за которой начинается гнетущий замкнутый мир детоксикации и избавления от наркотической зависимости. – Не волнуйся, – сказал Майрон с мягкостью, на какую только был способен, – мы о тебе позаботимся. – Вы что, серьезно? – скривился Микки. – Неужели вы думаете, что мне нужна ваша помощь? – Микки! Это была Китти. Мальчик повернулся к ней, и внезапно роли переменились, приняв должный порядок: Китти снова стала матерью, а Микки ее ребенком. – Все будет хорошо, – сказала она, придав своему голосу твердость, на какую только была сейчас способна. – Поезжай к дедушке с бабушкой, поживи у них. А потом, как только будет можно, вернешься ко мне. – Но… Китти снова обхватила ладонями его лицо. – Все будет хорошо. Обещаю. Скоро ты меня навестишь. Микки зарылся лицом в ее плечо. Какое-то время Китти не отпускала сына, глядя поверх его головы на Майрона. Майрон кивнул, давая понять, что о мальчике волноваться не надо. Китти это не утешило. В конце концов она отстранилась от сына и, не говоря больше ни слова, направилась к двери. Сестра нажала на кнопку, раздалось жужжание, дверь открылась, и Китти переступила порог. – У нее все будет хорошо, – сказала, обращаясь к Микки, Кристин Шиппи, и в голосе ее послышалось наконец нечто похожее на нежность. Микки круто повернулся и направился к выходу. Майрон последовал за ним. Он нажал на кнопку дистанционного управления, щелкнул замок. Микки потянулся к ручке задней двери. Майрон снова нажал на кнопку, и дверь автоматически заперлась. – Какого черта?.. – Садись вперед, – скомандовал Майрон. – Я тебе не шофер. Микки плюхнулся на переднее сиденье. Майрон тронул машину с места и повернулся к мальчику, но тот уже заткнул уши наушниками. Майрон похлопал его по плечу. – А ну-ка убери это. – Да ну? Думаете, мы сыграем в эту игру? Но через какое-то время Микки все же уступил. Теперь он смотрел в окно, предоставляя Майрону полную возможность разглядывать его затылок. До дома в Ливингстоне оставалось всего минут десять. Майрону хотелось задать ему не один вопрос, растормошить его, но, может, для одного дня это будет слишком много. – Не смейте осуждать ее, – не поворачиваясь от окна, сказал Микки. – Мне всего лишь хочется помочь. – Майрон обеими руками вцепился в руль. – Она не всегда такой была. У Майрона вертелись на языке сотни вопросов, но он решил дать мальчику выговориться. – Она замечательная мама. – В голосе Микки снова зазвучали защитительные интонации. – Не сомневаюсь. – Не надо гладить меня по головке. Теперь у Майрона было за что зацепиться. – Так что случилось? – О чем это вы? – Ты сказал, она не всегда была такой. То есть не всегда была наркоманкой? – Не называйте ее так. – Ладно, сам придумай, как ее называть. Молчание. – Так все же что ты имел в виду, сказав, что «она не всегда была такой»? – продолжал Майрон. – И почему стала? Что случилось? – Как это «что случилось»? – Микки перевел взгляд на лобовое стекло, с несколько преувеличенной напряженностью вглядываясь в дорогу. – Папа случился. И вы не можете ее винить. – А я никого и не виню. – Раньше она была такая счастливая. Вы даже представить себе не можете. Она все время смеялась. Потом папа уехал, и… – Он оборвал себя на полуслове, замигал, проглотил комок в горле. – И она прямо-таки рассыпалась. Вы не представляете, как много они значили друг для друга. Вам кажется, что дедушка и бабушка – это чудесная, замечательная пара, но у них есть друзья, знакомые, родственники. А у мамы с папой, кроме них самих, никого не было. – И кроме тебя. – Ну вот, – насупился Микки, – опять вы меня начинаете по головке поглаживать. – Извини. – Нет, вам этого не понять, это видеть надо. Когда люди так любят друг друга… – Микки запнулся, подыскивая слова. – Некоторые пары созданы так, что им просто не дано распасться. Они словно единое целое. Убери одного… – Он не закончил фразу. – Когда у нее это началось? – Несколько месяцев назад. – После отъезда отца? – Да. До того с самого моего рождения она ни к чему такому не прикасалась. Правда, раньше, я знаю, она баловалась порошками. – Знаешь? Откуда? – Я много чего знаю. – По лицу Микки скользнула лукавая грустная улыбка. – Знаю, например, что вы старались их развести. Что говорили отцу, будто мать забеременела от другого. Что она прыгала из постели в постель. Что ему не следует бросать учебу ради нее. – И откуда же тебе все это известно? – От мамы. – Тебе она сама все это рассказала? – Она всегда говорит мне правду, – кивнул Микки. Ничего себе. – И что еще она тебе рассказала? – Я не собираюсь описывать вам все пятнадцать лет своей жизни. – Микки скрестил руки на груди. – Она не говорила тебе, что я старался затащить ее в постель? – Что? Нет. Дикость какая-то. А такое было? – Не было. Но она сказала твоему отцу, что было, чтобы вбить клин между нами. – О Господи, ну что за дикость. – А как насчет отца? Что он тебе говорил? – Что вы оттолкнули их друг от друга. – Мне этого вовсе не хотелось. – Кого волнует, что вам хотелось? Вы оттолкнули их друг от друга. – Микки шумно вздохнул. – Вы оттолкнули их друг от друга, и вот что из этого вышло. Вот почему мы здесь. – То есть? О чем это ты? – А по-вашему, о чем? О том, что отец бесследно исчез. Что мать – наркоманка. Что виноват во всем Майрон, что жизнь их, может, сложилась бы совсем иначе, будь он в свое время более терпим. – Она хорошая мать, – упрямо повторил Микки. – Самая лучшая. Ну да, любительница героина в качестве Матери года. Как всего несколько дней назад заметил отец Майрона, дети склонны закрывать глаза на дурное. Но в данном случае это вообще какая-то слепота. А с другой стороны, по каким критериям мы оцениваем родителей? Если судить Китти по тому, что имеется на выходе, по конечному, если угодно, результату, то что ж, достаточно просто посмотреть на этого молодца. Замечательный парень. Отважный, сильный, умный, горой стоит за семью. Так что, быть может, лгунья, наркоманка, кто угодно, но Китти и впрямь сделала что-то доброе. Помолчав еще минуту-другую, Майрон решил возобновить разговор каким-нибудь случайным замечанием. – Я слышал, ты увлекаешься этой дурацкой игрой в крокет? Дурацкой игрой в крокет? Ой-ой-ой. – Майрон? – Да? – Мы здесь не шары гоняем. Микки снова заткнул уши наушниками, увеличил звук почти до максимума и уткнулся носом в боковое стекло. Остаток пути они проделали в молчании. Уже на самом подъезде к старому дому в Ливингстоне Микки выключил музыку и перевел взгляд вперед. – Видишь это окно наверху? – спросил Майрон. – Вон то, с переводной картинкой на стекле? Микки посмотрел в ту сторону, но ничего не сказал. – В детстве это была наша с твоим отцом комната. Тут мы играли в настольный баскетбол и бейсбольные карточки, придумали игру в хоккей с теннисным мячом вместо шайбы, а ворота – дверца шкафа. Микки секунду помолчал, потом повернулся к дяде и сказал: – Какой же чепухой вы, ребята, занимались. Все такими умниками стали. Несмотря на весь кошмар последних двадцати четырех часов – а может быть, благодаря ему, – Майрон не удержался от смешка. Микки вышел из машины и пошел той же дорожкой, где накануне вечером набросился на Майрона. Тот последовал за ним, и на мгновение ему неудержимо захотелось сыграть какую-нибудь шутку с племянником. Что только не приходит в голову в самое неподходящее время! Мама ждала на пороге. Первым она обняла Микки – так, как только мама на это способна. Обнимая, она не сдерживалась, всего тебя к себе прижимала. Микки закрыл глаза и утонул в ее объятии. Майрон думал, мальчик заплачет, но Микки не из тех, у кого глаза всегда на мокром месте. Наконец мама выпустила его и взялась за собственного сына. Затем отступила на шаг и, не давая им войти в дом, вперила в них убийственный взгляд. – Ну, что там у вас происходит? – грозно спросила она. – Что ты имеешь в виду? – Майрон вопросительно посмотрел на нее. – Вот только не надо кормить меня этими «что ты имеешь в виду?». Отец сказал мне только, что Микки некоторое время поживет с нами. И все. Поймите меня правильно. Микки, я просто счастлива, что ты остаешься. Если хочешь знать мое мнение, слишком долго вы болтались по этим дурацким заграницам. Твое место здесь. С нами. С семьей. Микки промолчал. – Где отец? – спросил Майрон. – В подвале. Приводит в порядок для Микки твою старую детскую. Итак, что происходит? – Может, позовем папу и поговорим все вместе? – Хорошая мысль, – сказала мама, грозя пальцем, как это делают… э-э… матери, – только без фокусов. Без фокусов? – Эл! Дети приехали. Они вошли в дом. Мама закрыла дверь. – Эл? Молчание. Все переглянулись, никто не тронулся с места. Майрон первым направился к лестнице, ведущей в подвал. Дверь в старую детскую Майрона – скоро ей предстоит стать комнатой Микки – была распахнута. – Папа? – окликнул он. И вновь молчание. Майрон оглянулся на мать. Вид у нее был еще более удивленный, чем у сына и внука. Майрона охватил страх. Прогоняя его, он через несколько ступенек помчался вниз по лестнице. Микки следовал за ним. Добежав до конца, Майрон круто остановился. Микки врезался в него сзади так, что он даже слегка пошатнулся. Но ничего не почувствовал. Он смотрел прямо перед собой, и ему казалось, что на глазах рушится весь его мир. 26 Однажды, когда Майрону было десять лет, а Брэду пять, отец взял их на стадион посмотреть игру «Янки» с «Ред сокс». Большинству мальчишек подобные события запоминаются так: поход на матч по бейсболу с отцом, отличный июльский день, головокружительный момент, когда выходишь из тоннеля и впервые в жизни видишь бейсбольное поле с его словно нарисованной травой, солнце, сияющее, как в первый день творения, наконец, своих героев в спортивной форме, разминающихся перед игрой с легкостью, присущей избранным. Но в тот раз все было иначе. Отец достал билеты в верхний сектор, откуда мало что увидишь, но в последний момент товарищ по работе дал ему два других – в трех рядах за скамейкой запасных «Ред сокс». Непонятно почему – и к ужасу всей семьи, – но Брэд был болельщиком именно этой команды. Впрочем, на самом деле не так уж непонятно. На самой первой карточке с изображением бейсболистов, которая попала в руки Брэду, красовалась фотография Яза-Карла Ястржемского. Великое, казалось бы, дело, но Брэд был из тех ребятишек, которые сохраняют верность своим первым кумирам. Стоило им сесть, как отец с ловкостью фокусника извлек из кармана два билета на лучшие места и показал их Брэду: – Сюрприз! Билеты он отдал Майрону. Папа останется наверху, а мальчики устроятся в ложе. Майрон взял дрожащего от возбуждения Брэда за руку и повел его вниз. Добравшись до места, он так и ахнул: поле было совсем рядом. В общем, потрясно. Когда Брэд увидел, как в нескольких ярдах от него лениво разминается Яз, лицо его расплылось в широкой улыбке, которую Майрон, стоило закрыть глаза, видел и чувствовал даже сейчас. Брэд изо всех сил захлопал в ладоши. А когда Яз оказался в зоне бэттера, он вовсе ошалел. «Яз, Яз, Яз!» Малый, сидевший впереди них, круто обернулся и насупился. На вид ему было лет двадцать, в глаза бросалась нечесаная борода. Ее-то Майрон запомнил навсегда. Бороду. – Довольно, – бросил бородач Брэду. – Уймись. С этими словами он повернулся в сторону поля, а у Брэда вид был такой, словно ему дали пощечину. – Наплюй на него, – сказал Майрон. – Кричать на стадионе никому не запрещается. После этого все пошло наперекосяк. Бородач снова развернулся и схватил Майрона – он был рослым парнишкой для своего возраста, но десять лет есть десять лет – за ворот рубашки. Стиснув в кулаке – кулаке взрослого мужчины – вымпел с эмблемой «Янки», малый притянул к себе Майрона, так что тому в ноздри ударил затхлый запах пива. – От его крика у моей девушки голова болит, – сказал он. – Пусть немедленно заткнется. Майрон застыл на месте. В глазах у него набухли слезы, но от плача он удержался. Он чувствовал, что грудь у него сдавливает от страха и, как ни странно, стыда. Малый еще секунду-другую не отпускал Майрона, потом отвернулся и обнял свою спутницу. Боясь расплакаться, Майрон схватил Брэда за руку и поволок наверх, к отцу. Там он не сказал ни слова, по крайней мере поначалу, но отец был человек проницательный, а десятилетние мальчишки не лучшие в мире актеры. – Что-нибудь не так? – осведомился отец. Раздираемый по-прежнему чувством страха и стыда одновременно, Майрон запинаясь рассказал отцу про бородатого мужчину. Слушая сына, Эл Болитар старался сохранять спокойствие. Положив ему руку на плечо, он только кивал, но дрожал всем телом. Лицо его покраснело. Когда Майрон дошел до того места, как его схватили за ворот рубашки, глаза у Эла опасно почернели и, казалось, готовы были выскочить из орбит. Откровенно сдерживаясь, отец вымолвил: – Сейчас вернусь. Дальнейшее Майрон наблюдал через бинокль. Быстро спустившись по ступеням, отец зашел в ложу и сел на третий ряд, позади бородача. Он сложил ладони рупором и принялся громко, как только мог, кричать. Лицо его, и без того красное, побагровело. Крик продолжался и продолжался. Бородач сидел не оборачиваясь. Отец наклонился так, что его рот-мегафон оказался менее чем в двух дюймах от уха бородача. Наконец тот круто обернулся, и тут-то отец сделал то, что заставило Майрона шумно вздохнуть: он отпихнул бородача. Тот раскинул руки, словно говоря: в чем дело? Отец пихнул его еще два раза, а потом поманил к выходу. Борода на призыв не ответил, и отец снова толкнул его. Теперь внимание обратили и зрители. Кое-кто вставал, вытягивал шею. В ложу поспешили два охранника в желтых ветровках. Игроки тоже наблюдали за происходящим, в том числе и Яз. С появлением охранников спектакль прекратился. Отца вывели на лестницу. Болельщики приветствовали его шумными аплодисментами. Отец помахал им в ответ. Через десять минут он был наверху. – Возвращайтесь к себе на место, – сказал отец, – вас больше никто не побеспокоит. Но Майрон и Брэд покачали головами. Здесь, рядом с настоящим героем, им нравилось сидеть больше. И вот, более тридцати лет спустя, их герой лежал на полу цокольного этажа при смерти. Час шел за часом. В приемной больницы Святого Варнавы сидела, раскачиваясь на стуле, мама. Майрон устроился рядом, стараясь попасть ей в такт. Микки расхаживал по комнате. Мама заговорила о том, что накануне отец весь день задыхался – «еще с ночи», она даже пошутила: «Что это, как молодой бычок перед случкой?» А он твердил – ничего страшного. «Надо было, – продолжала мама, – позвонить врачу, но отец упрямый, всегда у него все в порядке, но надо, надо было вызвать врача». «Дед накануне весь день задыхался». При этой мысли Микки показалось, словно ему изо всех сил заехали в солнечное сплетение. Майрон попытался ободряюще улыбнуться ему, но мальчик круто повернулся и выбежал в коридор. Майрон хотел рвануться за ним, но тут наконец появился врач в голубых медицинских перчатках и халате, прихваченном розовым поясом. Хирургическая маска была опущена и сбилась под подбородком. Глаза у Марка Эллиса – так, судя по бейджику, звали хирурга – были воспалены, на щеках двухдневная щетина. Чувствовалось, что он чудовищно устал и вымотался. Судя по виду, он был примерно ровесником Майрона, то есть для кардиолога высшего класса слишком молод. А ведь Майрон связался с Уином, чтобы тот нашел ему лучшего из лучших и хоть под дулом пистолета сюда приволок. – У вашего отца обширный инфаркт миокарда, – объявил доктор Эллис. Инфаркт. Майрон почувствовал, как у него подгибаются колени. Мама негромко застонала. Микки вернулся в приемную и подошел к ним. – Дыхание мы наладили, но опасность не миновала, – продолжал врач. – Сосуды сильно забиты. Чуть позже я смогу сказать больше. Он повернулся, собираясь выйти, но Майрон остановил его. – Доктор? – Да? – Я думаю, я знаю, каким образом отец перенапрягся. – «Я думаю, я знаю», а не «Мне кажется» или «Я знаю» – словом, речь взволнованного подростка. – Вчера вечером у меня с племянником случился… – Майрон замялся, подбирая нужное слово, – случилось что-то вроде потасовки. Отец, продолжал он, выбежал из дома и разнял их. Рассказывая, Майрон чувствовал, как глаза у него наполняются слезами. Его захлестнуло чувство вины и – да, как в тот раз, давно, когда ему было десять – стыда. Он искоса посмотрел на маму. Она не сводила с него какого-то странного, прежде неведомого ему взгляда. Эллис выслушал его, кивнул, поблагодарил за информацию и вышел из приемной. Мама по-прежнему не сводила глаз с Майрона. Затем метнула острый взгляд на Микки и снова повернулась к сыну. – Вы что, действительно вчера повздорили? Майрон собирался уже указать на Микки и выкрикнуть: «Это он начал!» – но в последний момент просто опустил голову и кивнул. Микки вскинул взгляд – настоящий маленький стоик, – но лицо у него стало совершенно белым. Мама по-прежнему пристально смотрела на Майрона. – Не понимаю. Ты что, позволил отцу вмешаться в вашу свару? – Это я виноват, – сказал Микки. Она повернулась к внуку. Майрону хотелось сказать что-нибудь в защиту мальчика, но, с другой стороны, претило врать. – Я кое-что сделал, и Микки решил отомстить, – пояснил Майрон. – Так что и моя вина во всем этом есть. Оба выжидательно замолчали, но мама так ничего и не сказала, а хуже и быть ничего не могло. Она повернулась, опустилась на стул, прижала дрожащие – Паркинсон или просто нервы? – ладони к лицу, изо всех сил стараясь не разрыдаться. Майрон двинулся было к ней, но остановился. Сейчас не время. Перед глазами мелькнула сцена, которая часто всплывала в его памяти: мама и папа останавливаются у дома в Ливингстоне, на заднем сиденье ребенок – так начиналось семейное путешествие. Уж не подошло ли оно к концу, подумал он. Микки отошел в противоположный конец приемной и сел перед подвесным телевизором. Майрон расхаживал по комнате. Ему было очень холодно. Он закрыл глаза и принялся переговариваться с высшими силами, в любой их форме – чего бы он только не отдал, чем бы не пожертвовал, от чего бы не отказался, лишь бы отец встал на ноги. Через двадцать минут появились Уин, Эсперанса и Верзила Синди. Уин сообщил Майрону, что доктор Марк Эллис считается крупным специалистом в своей области, но помимо того уже в пути друг Уина, легендарный кардиолог Денис Каллахан из Нью-Йоркской пресвитерианской клиники. Все, кроме Микки, которому не хотелось разговаривать ни с кем из взрослых, прошли в небольшой кабинет по соседству. Верзила Синди взяла маму за руку и театрально разрыдалась. Кажется, маме стало от этого немного легче. В мучительном ожидании прошел час. Что только не приходит в голову! То обретаешь надежду, то утрачиваешь, то проклинаешь все на свете, то всхлипываешь. Нервное напряжение не отпускает. Несколько раз в кабинет заходила дежурная медсестра, но лишь затем, чтобы сказать: ничего нового пока нет. Все устало молчали. Майрон разгуливал по коридору, когда перед ним внезапно возник Микки. – Чего тебе? – Сьюзи Ти умерла? – спросил Микки. – А ты что, не знал? – Нет. Только что услышал по телевизору. – Именно поэтому я и приехал к твоей маме, – пояснил Майрон. – А она-то какое отношение к этому имеет? – удивился Микки. – Сьюзи наведалась в ваш трейлер за несколько часов до смерти. – И вы думаете, это мама дала ей наркотик? – Микки даже отступил на шаг. – Нет. Вернее, не знаю. Она сама это отрицает. Говорит, что у них со Сьюзи была долгая, откровенная беседа. – Что за беседа? Майрону вспомнилось кое-что еще из сказанного Китти про Сьюзи: «Сама она ни за что бы на это не пошла. Ребенок же должен родиться. Ее убили. С ней расправились». В голове у Майрона что-то щелкнуло. – Кажется, твоя мама думает, что Сьюзи убили. Микки промолчал. – И по-моему, она еще больше испугалась, когда я сказал ей про передозировку. – Ну и что дальше? – А не кажется ли тебе, Микки, что все это связано? Вы с мамой в бегах. Сьюзи умирает. Твой отец исчез. Микки чуть картинно передернул плечами: – Не вижу никакой связи. – Ребята, это вы? Они обернулись. Это была мать Майрона. По щекам у нее катились слезы. В ладони она сжимала бумажную салфетку. Мама вытерла глаза. – Я хочу знать, что происходит. – О чем это ты? – Только вот этого не надо, – сказала она тоном, каким только мать говорит с сыном. – Вы с Микки затеваете потасовку, потом неожиданно выясняется, что он переезжает к нам. Где его родители? Я хочу знать, что происходит. Все. Прямо сейчас. И тогда Майрон все ей рассказал. Мама слушала, вздрагивая, вытирая слезы. Он не утаил ничего, ни единой подробности. Сказал, что Китти в клинике, а Брэд куда-то исчез. Дождавшись конца рассказа, мама подошла к ним поближе. Сначала повернулась к Микки, который твердо встретил ее взгляд. Взяла его за руку. – Ты ни в чем не виноват, – сказала она. – Слышишь, ни в чем. Он кивнул и прикрыл глаза. – Твой дед никогда бы ни в чем тебя не упрекнул. И я не упрекаю. Если учесть, как у него забиты сосуды, ты, может даже, ненароком спас ему жизнь. А ты, – она повернулась к Майрону, – не разводи сырость и шагай отсюда. Если будут какие новости, я тебя вызову. – Не могу я отсюда уйти. – Еще как можешь. А что, если папа очнется? Она вплотную подошла к нему и вытянула шею, чтобы посмотреть прямо в глаза. – Отец велел тебе найти брата. Вот и ищи. Не важно, здоров он или болен. 27 Ну и что дальше? Майрон отвел Микки в сторону. – Слушай, я заметил в вашем трейлере ноутбук. Давно он у тебя? – Года два. А что? – Если отец пользовался им, можно покопаться – вдруг что-то обнаружится. – Отец не особенно дружил с компьютером. – Но ведь электронный адрес у него, насколько я знаю, был. Во всяком случае, твоему деду он писал, так? – Кажется, да, – пожал плечами Микки. – Пароль его знаешь? – Нет. – Ладно. Что-нибудь принадлежащее ему у тебя есть? Паренек закусил губу и заморгал. Майрон снова напомнил себе, каково ему сейчас: отец пропал, мать в клинике, у деда инфаркт, и, может, во всем этом он себя же и винит. А ведь ему всего пятнадцать лет. Майрон потянулся было к нему, но Микки весь так и напрягся. – Нет у нас ничего. – Ну что ж, нет так нет. – У нас вообще вещей мало, – ощетинился Микки. – Мы много ездим; к чему нам лишний багаж? – Хорошо, хорошо, я просто спросил. – Майрон поднял руки. – Папа велел не искать его. – Когда это было, Микки? – Оставьте его в покое, – покачал головой мальчик. Объясняться с пятнадцатилетним подростком не было ни нужды, ни времени. – Пожалуйста, окажи мне услугу. – Какую? – Побудь несколько часов с бабушкой, ладно? Не тратя времени на ответ, Микки вернулся в приемную и сел напротив нее. Майрон кивком пригласил Уина, Эсперансу и Верзилу Синди выйти. Им предстояло связаться с американским посольством в Перу – может, там что-то слышали о его брате. Далее надо было отыскать какого-нибудь умника, способного взломать компьютер и покопаться в почте Брэда. Эсперанса поспешила назад в Нью-Йорк. Верзила Синди задержится здесь, поможет, если понадобится, матери и, может, что-нибудь вытянет из Микки. – Я умею быть такой милашкой, – заметила она. Оставшись наедине с Уином, Майрон снова набрал номер Лекса. Телефон по-прежнему молчал. – Все это как-то связано, – сказал он. – Сначала исчезает мой брат. Затем Китти в страхе пускается в бега и оказывается здесь. Выкладывает на «Фейсбуке» послание о «чужом» ребенке вместе с татуировкой, какая имеется и у Сьюзи, и у Гэбриела Уайра. Встречается с Лексом. К ней, а затем к отцу Алисты Сноу приезжает Сьюзи. Что-то тут должно быть общее. – Я бы не стал говорить «должно», – поправил его Уин. – Все нити тянутся к Гэбриелу Уайру, так? Он был на месте гибели Алисты Сноу. У него явно была интрижка со Сьюзи Ти. Он по-прежнему работает с Лексом Райдером. – Нам необходимо до него добраться. Уин переплел пальцы. – Хочешь устроить охоту на процветающего короля эстрады, укрывшегося под усиленной охраной на маленьком острове? – А что делать, если ответов больше нигде не найдешь? – Да, задачка. – И как мы будем ее решать? – Надо продумать, – сказал Уин. – Дай мне несколько часов. Майрон посмотрел на часы. – Ладно, думай. А я наведаюсь в трейлер и займусь ноутбуком. Может, что и откопаю. Уин предложил Майрону машину с водителем, но тот отказался – езда за рулем, хотелось бы надеяться, поможет проветрить голову. Спал он в последние дни всего по нескольку часов, так что включил музыку на полную мощность. «Земной шар вращается как безумный», – доносилось из динамиков. Кину хотелось исчезнуть с кем-то куда-то, «где нас никто не найдет». Самое то. В юные годы Майрона его отец, когда вел машину, слушал радио только на средних волнах. Он держал ладони на руле и посвистывал. А по утрам, бреясь, папа слушал новости. Майрон ждал телефонного звонка. Уезжал он из больницы с большой неохотой. – А что, если, – спросил он мать, – отец очнется еще всего только раз? Тогда получится, что я упустил единственную возможность поговорить с ним. – А что ты ему можешь сказать такого, чего он уже не знает? – лаконично ответила мать. Она права. Главное, в конце концов, – желание отца. Что бы он предпочел: чтобы Майрон сидел в приемной и вытирал слезы или отправился на поиски брата? Если поставить вопрос так, ответ представляется очевидным. Майрон добрался до места и заглушил двигатель. Навалилась усталость. Потирая глаза, он с трудом выбрался из машины. О Господи, сейчас бы чашечку кофе. Или чего-нибудь еще. Майрон подергал ручку двери. Заперто. Неужели он забыл взять у Микки ключ? Майрон потряс головой, нащупал в кармане бумажник и вытащил кусочек целлулоида. Как и несколько часов назад, дверь бесшумно открылась. Ноутбук был на прежнем месте в гостиной, рядом с кушеткой Микки. Майрон включил его, и пока компьютер загружался, осмотрел помещение. Микки сказал правду. Вещей было не много. Одежда уже сложена. Телевизор, наверное, не свой, сдается в аренду вместе с трейлером. Майрон обнаружил коробку, набитую старыми бумагами и фотографиями. Он просто вывалил их на кушетку, и в тот же момент компьютер звякнул, сигнализируя о готовности к работе. Майрон сел рядом с кучей бумаг, придвинул ноутбук поближе к себе и вошел в Интернет. Так, вот и «Фейсбук». Из показаний «Гугла» явствует, что кто-то искал адрес ночного клуба «Даунинг, три» на Манхэттене и торгового центра «Гарден-стейт-плаза». На другом веб-сайте искали расписание городского транспорта по обоим адресам. Вот и все. Брэд уехал в Перу три месяца назад. А здесь записи совсем недавние. Зазвонил телефон. Уин. – Я все устроил. Вылетаем на остров Адиона через два часа из Тетерборо. Тетерборо – небольшой частный аэродром в северной части Нью-Джерси. – Ладно, буду. Майрон отключился и вернулся к компьютеру. Но никаких новых следов в Интернете не обнаружилось. Ну и что дальше? Надо попробовать другие опции. Майрон защелкал клавишами. В календаре и адресной книге пусто. В дневнике несколько школьных заданий Микки, последнее – по истории майя. Слайд с надписями на испанском. Производит впечатление, но к делу не относится. Майрон вошел в «Ворд». Тут тоже масса файлов, связанных со школьными делами Микки. Майрон уже готов был сдаться, когда заметил файл восьмимесячной давности под названием «Письма об отставке». Он вывел его на экран и прочитал: Куда: «Пристанище Абеоны» Дорогой Хуан! С тяжелым сердцем сообщаю тебе, старый мой товарищ, о прекращении своей деятельности в нашей замечательной организации. Мы с Китти навсегда останемся верными ее друзьями. Мы убеждены в правоте ее целей и немало послужили их достижению. В то же время, по правде говоря, мы сами получили от нее больше, чем молодые люди, которым мы помогали. Тебе это должно быть понятно. Мы навсегда сохраним чувство признательности. Однако же странствующим Болитарам пора наконец осесть. Я получил работу в Лос-Анджелесе. Нам с Китти нравится странствовать по свету, но слишком уж давно мы нигде не останавливались на время, достаточное для того, чтобы пустить хоть какие-то корни. Между тем, думаю, нашему сыну Микки это необходимо. Он-то в чем виноват? Всю свою жизнь он проводит в переездах с места на место, заводит и теряет друзей и ни одно место на земле не может назвать своим домом. Он нуждается в упорядоченном быте, он должен иметь возможность удовлетворять свои желания и интересы, прежде всего баскетбол. Так что, по здравом размышлении, мы с Китти решили, чтобы последние три года он проучился в одной и той же школе, а потом поступил в колледж. А там видно будет. Я, например, никогда не думал, что у меня жизнь сложится именно таким образом. Мой отец любил повторять еврейскую поговорку: человек предполагает, а Бог посмеивается. В один прекрасный день мы с Китти рассчитываем вернуться. Я знаю, что из «Пристанища Абеоны» никто по своей воле не уходит. Я знаю, что прошу о большом одолжении. Но, надеюсь, ты меня поймешь. И конечно, мы сделаем все от нас зависящее, чтобы расставание прошло максимально гладким образом. Твой товарищ по Братству Брэд. Пристанище Абеоны. Китти, посылая сообщение: «ЧУЖОЙ», подписалась «Абеона П.». Майрон быстро включил поисковую систему «Гугл». Пусто. Он повторил попытку и обнаружил, что это имя какой-то второстепенной римской богини, опекающей младенцев, только что оторванных от материнской груди. Майрон терялся в догадках, что это все может означать – если вообще что-то означает. Ладно, Брэд всегда был связан с некоммерческими организациями. Может, «Пристанище Абеоны» – одна из них? Майрон позвонил Эсперансе и продиктовал адрес Хуана. – Разыщи его. Порасспрашивай, может, ему что известно. – Ладно. Майрон? – Да? – Мне по-настоящему нравится твой старик. – Знаю, – улыбнулся он. Они помолчали. – Слышал такое выражение, – спросила Эсперанса, – для плохих новостей не бывает подходящего времени? Ого! – Что такое? – Никак не могу решить, – продолжала она. – Можно подождать, пока все устаканится, и уж потом сказать тебе. А можно все до кучи, тем более сейчас столько всего происходит, что ты и не заметишь. – Давай до кучи. – Мы с Томасом разводимся. – Этого еще только не хватало. – Майрон вспомнил фотографии, развешанные в ее кабинете: счастливая семья – Эсперанса, Томас и маленький Гектор. У него упало сердце. – Печально. – Очень хотелось бы надеяться, что все пройдет мирно, – сказала Эсперанса. – Но, честно говоря, боюсь, что не получится. Томас заявляет, что я плохая мать, слишком много времени провожу на работе, да и прошлое у меня сомнительное. Он хочет быть единственным опекуном Гектора. – Ничего у него не получится, – отрубил Майрон. – Можно подумать, от тебя тут что-нибудь зависит. – Она издала какой-то звук – слабый смешок, что ли. – Но мне нравятся такие решительные заявления. Майрону сразу вспомнился недавний разговор со Сьюзи: «У меня дурное предчувствие. Мне кажется, я вот-вот во что-то вляпаюсь». «Ничего с тобой не случится». «Нет, Майрон, все к тому идет». «Ничего не идет, по крайней мере сейчас. У тебя есть агент, он обо всем позаботится». Обо всем позаботится. И вот Сьюзи мертва. Майрон Болитар: большой человек, решительные заявления. – Полагаюсь на тебя, – сказала, не давая ему возможности передумать, Эсперанса и повесила трубку. Какое-то время Майрон просто тупо смотрел на телефон. Начинал сказываться недосып. Сердце колотилось так, что он подумал, нет ли у Китти в аптечке какого-нибудь лекарства. Майрон уже встал, отправляясь на поиски, когда что-то привлекло его внимание. Это была кипа бумаг и фотографий, валявшихся на кушетке. Внизу, справа. Всего лишь уголок торчит. Синий уголок. Майрон прищурился, потянулся и нащупал нечто твердое. Паспорт. Вчера в сумочке Китти он обнаружил два паспорта – ее и Микки. Брэда в последний раз видели перед его отъездом в Перу – стало быть, там, если верить Китти, и должен быть его паспорт. Отсюда естественный вопрос: а этой чей? Майрон быстро открыл паспорт и сразу же наткнулся на фотографии брата. У него закружилась голова, еще сильнее заколотилось сердце. Прикидывая, что следует предпринять, он вдруг услышал чей-то шепот. Бывают моменты, когда расшалившиеся нервы только помогают. Сейчас был как раз один из таких моментов. Не ожидая дальнейшего и не пытаясь понять, откуда исходит шепот и кто это там шепчется, Майрон автоматически вскочил на ноги, сбросил с кушетки бумаги и фотографии, и ту же услышал, как кто-то ломится в дверь трейлера. Майрон плашмя бросился на пол и заполз за спинку кушетки. В комнату ворвались двое с оружием в руках. Оба были молоды, бледнолицы, худощавы и явно обкурены. У того, что справа, от плеча к шее ползла, полыхая как пламя, гигантская, сложной формы, наколка. У другого была козлиная бородка, как у всех крутых парней. – Какого дьявола, – проговорил тот, что с бородкой, – мы же своими глазами видели, как он входит сюда. – Наверное, в соседней комнате. Вперед, я прикрою тебя. Скорчившись за кушеткой, Майрон про себя поблагодарил Уина за то, что тот дал ему пистолет. Времени было не много. Места в трейлере – кот наплакал, найти его – дело нескольких секунд. Может, выскочить из укрытия и заорать: «Стоять!» Но эти типы вооружены – кто знает, как они поведут себя. Судя по виду, публика это непредсказуемая, а ну как начнут палить? Нет, лучше как-то смутить их. Лучше отделить одного от другого. Майрон решился. Оставалось надеяться, что решение это правильное, подсказанное разумом, а не эмоциями, сильное своей внезапностью и потому эффективное, и это главное, потому что отец у него, возможно, умирает, а брат… Майрон метнул взгляд на паспорт Брэда и с новой силой осознал, что представления не имеет, где сейчас его брат, что он делает, какие опасности ему угрожают. «Соберись. Действуй разумно». Козел шагнул к двери, ведущей в спальню. Не разгибаясь, Майрон передвинулся к краю кушетки. Он выждал еще секунду, прицелился Козлу в колено и, не говоря ни слова, выстрелил. Раздался истошный вопль, и Козел рухнул на пол. Пистолет выпал у него из ладони и отлетел в сторону. Но Майрон не обратил на это внимания. Нырнув под кушетку, он наблюдал из укрытия за Наколкой. Начнет стрелять – Майрон возьмет его на мушку. Но стрельбы не последовало. Парень тоже заорал и, как Майрон и надеялся, отскочил в сторону, а после и вовсе развернулся и бросился прочь из дома. Теперь Майрон действовал быстро. Он вскочил и бросился туда, где корчился на полу Козел. Майрон нагнулся, с силой повернул его к себе и ткнул ему дулом в лицо. – Заткнись, иначе пристрелю. Вопли перешли в заунывный скулеж, как у зверя. Майрон живо подобрал пистолет этого типа и подбежал к окну. Наколка мчался к машине. Майрон посмотрел на номера. Нью-Йорк. Он живо забил их в телефонную память и переслал Эсперансе. Надо торопиться. Он вернулся к Козлу. – На кого работаешь? – Ты ранил меня! – по-детски захныкал тот. – Знаю. На кого работаешь? – Пошел к черту. Майрон присел на корточки и прижал дуло к здоровому колену Козла. – Слушай, у меня совсем нет времени. – Не надо, пожалуйста, не надо. – Теперь это был даже не скулеж, а тонкий визг. – Я ничего не знаю. – Как тебя зовут? – Что? – Как зовут, спрашиваю. Впрочем, не важно. Я буду называть тебя Козлом. Слушай, Козел, слушай и запоминай. Дальше будет так: сейчас я прострелю тебе второе колено. Потом примусь за локти. – Пожалуйста, не надо. – Рыдания. – И в конце концов ты мне все расскажешь. – Не знаю я ничего! Клянусь, не знаю. Кто-нибудь в парке вполне мог услышать выстрел. Наколка может вернуться с подкреплением. В любом случае Майрону необходимо как можно быстрее убираться отсюда. Надо показать этому типу, что он не шутит. С легким вздохом он уже потянул было курок – дошел уже и до этого, – когда здравый смысл возобладал. Даже если он сделает это, даже если выстрелит в безоружного, беззащитного человека, выстрел этот вполне может бумерангом вернуться к нему самому. От боли Козел скорее не заговорит, а просто вырубится. И все же до конца Майрон решиться никак не мог. – Даю тебе последнюю возможность… Козел пришел к нему на выручку. – Его зовут Берт! Это все, что я знаю. Берт! – Фамилия? – Не знаю! Это все Кевин организовал. – Кто такой Кевин? – Малый, который был здесь со мной. – И чего хотел от вас Берт? – Мы следили за тобой. От самой больницы. Он сказал, ты выведешь нас на Китти Болитар. Вот теперь Майрон понял, что он и впрямь не в себе. Эти два недоумка все время следовали за ним, а он даже не заметил «хвоста». Надо уметь. – Так, допустим, вы нашли Китти. Что дальше? – Ну пожалуйста. – Козел снова залился слезами. Майрон приставил ему пистолет ко лбу. – В глаза мне смотреть. – Пожалуйста. – Перестань ныть и посмотри мне в глаза. Тот в конце концов повиновался. Он хлюпал носом, тщетно стараясь успокоиться. Колено было разворочено. Майрон видел, что этот малый обречен хромать до конца жизни. Быть может, когда-нибудь Майрон его пожалеет, хотя это сомнительно. – Скажи мне правду, и покончим со всем этим. Может, тебе даже тюрьмы удастся избежать. Но соврешь – получишь пулю в голову. Свидетелей-то нет. Все ясно? – Ты так и так меня пришьешь. – Взгляд парня на удивление прояснился. – Нет. И знаешь почему? Потому что среди нас двоих я хороший парень. И хочу им остаться. Так что скажи мне правду, и ты спасешь нас обоих. Что вы должны были сделать после того, как найдете Китти? И тут, под звук сирен, свидетельствующих о приближении полицейских машин, Козел сказал то, что Майрон и предполагал услышать: – Мы должны были убить вас обоих. Майрон открыл дверь. Сирены звучали все громче. Времени добраться до своей машины не оставалось. Майрон кинулся налево, в сторону от входа в парк. В этот самый момент к трейлеру подъехали две полицейские машины. В глаза ему ударил яркий свет фар. – Стоять! Полиция! Майрон не остановился. Полицейские бросились в погоню – по крайней мере ему так показалось. Он даже не оглянулся – продолжал бежать. Люди выходили из своих трейлеров посмотреть, что происходит, но никто не преградил ему дорогу. Майрон засунул пистолет обратно за пояс. Теперь уж он к нему не прикоснется, чтобы не дать полицейским повод открыть огонь. Пока он не представляет собой физической угрозы, стрелять они не будут. Ведь правильно? На полицейской машине захрипел громкоговоритель: – Полиция. Остановиться и поднять руки. В какой-то момент Майрон едва не повиновался. Ведь он может все объяснить. Но на это понадобятся часы, возможно, даже дни, а столько времени у него попросту нет. Уин организовал рейс на остров Адиона. Майрон и раньше смутно догадывался, что ему еще предстоит туда вернуться, добраться до этого затворника Гэбриела Уайра. И уж теперь ему нельзя дать ускользнуть. Район, где стояли трейлеры, обрывался невысокими зарослями. Майрон отыскал тропинку и побежал по ней. Прозвучал очередной приказ остановиться. Майрон свернул налево. Позади затрещали кусты. Полицейские наступают на пятки. Стараясь восстановить дистанцию, Майрон увеличил скорость. На бегу он подумал было: может, стоит спрятаться за каким-нибудь валуном или деревом, пусть полицейские пробегут мимо. Но какой в этом толк? Нет, надо выбираться и двигать в аэропорт Тетерборо. Майрон снова услышал шум, но теперь значительно дальше. Он рискнул оглянуться. У полицейских был мощный фонарь, но слишком уж сильно он от них оторвался. Отлично. Не останавливаясь, Майрон ухитрился вытащить из кармана смартфон и набрал номер Уина. – Излагай. – Мне нужна машина, – сказал Майрон. Он в двух словах объяснил ситуацию. Уин слушал не перебивая. Майрону не было нужды говорить, где он. С помощью навигатора Уин и без того определил его местоположение. Надо просто найти укрытие и ждать его. Дав Майрону договорить, Уин скомандовал: – Ты сейчас примерно в сотне ярдов к западу от шоссе один. Двигай на север, и скоро попадешь в район розничной торговли. Лавок там полно, так что где-нибудь спрячешься. А я пошлю машину, она подберет тебя и отвезет в аэропорт. 28 Майрон отыскал еще открытую булочную. Густой аромат кондитерских изделий напомнил ему, что он с утра ничего не ел. Майрон заказал кофе и пару бутербродов и сел у окна, рядом с боковой дверью – вдруг уходить придется срочно. Место было удобное, все видно, в том числе и подъезжающие к стоянке машины. Если одной из них окажется полицейский джип, ему не составит никакого труда исчезнуть в мгновение ока. Майрон отхлебнул кофе и надкусил бутерброд. Он задумался об отце. Ел отец всегда быстро, очень быстро. В давние времена он, бывало, по субботам брал его с Брэдом в закусочную Сеймура и заказывал на завтрак тарелку жареной картошки и взбитые сливки. Иногда еще покупал пачку бейсбольных карточек. Мальчики садились на табуретки и начинали их перебирать, а отец всегда становился у стойки, как будто так и надо. Когда приносили картошку, он опирался на стойку и поглощал еду буквально в один прием. Толстым отец никогда не был, но всегда оставался по ту сторону того, что называется «здоровым весом». Может, отчасти дело и в этом? Как бы все обернулось, питайся он правильно? Что, если бы отец больше зарабатывал, у него была не такая нервная работа, а сын не занимался делами, которые не давали отцу заснуть всю ночь? Что, если бы он не выскочил из дома на защиту того же самого сына? Довольно. Майрон снова сунул в уши наушники и позвонил главному следователю графства Лорен Мьюз. Дождавшись ответа, он лаконично бросил: – У меня проблема. – А именно? – У тебя есть какие-нибудь связи в Эдисоне, Нью-Джерси? – Это графство Миддлсекс. А моя территория – Эссекс и Гудзон. Но вообще-то да, есть. – Там сегодня вечером стреляли. – Это точно? – В принципе это мог быть я, стрелял в порядке самозащиты. – В принципе? – Разговор неофициальный, я не хочу, чтобы это было использовано против меня. – Знаю я вас, адвокатов. Выкладывай. Майрон еще не закончил рассказ, как к булочной плавно подкатил черный лимузин, на окне которого было написано: «Дом Делюз». Не прекращая разговора, Майрон поспешил наружу и нырнул на заднее сиденье. Водитель поздоровался. «Привет», – невнятно буркнул в ответ Майрон и указал на наушники, давая тем самым понять, что, с одной стороны, он важная шишка, а с другой – занят телефонным разговором. – Ну и что мне со всем этим делать? – уныло осведомилась Лорен Мьюз. – Проинформируй своих знакомых. – О чем именно? Что со мной связался стрелявший и что ему пока не хотелось бы иметь дело с законом? – Что-нибудь в этом роде. – А когда ты удостоишь нас своим присутствием? – поинтересовалась Лорен. – Скоро. – Звучит утешительно, все будут очень довольны. – Мне просто хочется избавить этих ребят от головной боли. – Ты можешь это сделать, явившись прямо сейчас. – Не могу. Молчание. Затем Мьюз спросила: – Это как-то связано со смертью Сьюзи? – Думаю, да. – По-твоему, те, кто жил в трейлере, поставляли ей наркотики? – Не исключено. – Ты по-прежнему считаешь, что это было убийство? – Вполне возможно. – И последний вопрос: ты что, рассчитываешь немного подстегнуть меня, посвящая во все это? Майрон прикинул: а может, стоит бросить Мьюз кость, рассказав о визите Сьюзи к Китти, и о том, что одноразовый сотовый, с которого Сьюзи звонила незадолго до смерти, принадлежал его свояченице, – но сразу понял, к чему это приведет. К новым вопросам, возможно, к поездке в медицинский центр «Каддингтон». Отбросив эту мысль, он ответил вопросом на вопрос: – У тебя не появилось каких-нибудь новых свидетельств в пользу того, что это была не просто передозировка? – Ясно-ясно, – протянула Мьюз. – Я тебе подкидываю все больше и больше, а ты мне в ответ ничего. Все за ничто. – Да мне самому ничего не известно. – Вечно ты напускаешь туману, Майрон. Впрочем, в данный момент меня это не волнует. В ответ же на твой вопрос могу сказать, что ничего, ни капли того, что могло бы вызвать подозрения относительно причин смерти Сьюзи Ти, не появилось. Доволен? – Честно говоря, нет. – Так где ты сейчас? – спросила Мьюз. – Ты что, всерьез? – насупился Майрон. – Не хочешь говорить? – Не хочу. – Стало быть, доверяешь мне только до определенной черты? – Как слуга закона ты обязана сообщить все, о чем я тебе говорю, – возразил Майрон. – Но как ты можешь докладывать то, о чем тебе неизвестно? – Как насчет того, чтобы сказать мне, кто жил в трейлере? Ведь я все равно узнаю. – Нет, этого я тебе не скажу, но… – Эту кость он ей бросит, даже вопреки данному обещанию. – Но?.. – Возьми ордер на арест некоего Джоэла Фишмена, учителя средней школы в Риджвуде. Он торгует наркотиками. – Майрон обещал старине Крашу, что не заложит его, но если грозишь пистолетом в стенах школы… Тут уж, Джоэл, извини, не до игр в благородство. Выложив все, что ему было известно о Фишмене, Майрон отключился. В больничном корпусе сотовая связь не допускалась, так что он позвонил в администрацию клиники. Там ему дали другой номер, затем еще один, пока наконец Майрон не добрался до дежурной сестры, которая согласилась проверить записи, после чего сообщила, что ничего нового о состоянии его отца в них не содержится. Потрясающе. Лимузин подъехал прямо к самолету. Никакой тебе регистрации багажа, никаких посадочных талонов, никакой очереди на досмотр, когда стоящий впереди, несмотря на сорок семь предупреждений, забывает вынуть из кармана мелочь, и металлоискатель начинает звенеть как сумасшедший. Когда летаешь частным самолетом, подъезжаешь прямо к трапу, поднимаешься, и вот ты уже в воздухе. Как любит повторять Уин, хорошо быть богатым. Он был уже на борту вместе с семейной парой, которую он представил как Сэсси и Синклера Финтроп. С ними летели сыновья-близнецы Биллингс и Блейкли. Майрон нахмурился. С чего это богачи балуются афроамериканскими именами? Муж и жена были одеты в одинаковые твидовые куртки. На Сэсси к тому же были брюки для верховой езды и кожаные перчатки. Светлые волосы туго связаны сзади в конский хвост. На вид ей лет пятьдесят пять, кожа от чрезмерного пребывания на солнце покрыта густой сетью морщин. Синклер лыс, полноват, в бриджах – прямо-таки настоящий завсегдатай скачек в Аскоте. Он от души смеялся при всяком удобном случае и буквально на каждое замечание отвечал: «Точно-точно». – Прямо дух захватывает, – сказала Сэсси сквозь зубы. – Правда, Синклер? – Точно-точно. – А вы что скажете, ребята? Здорово, верно? Биллингс и Блейкли посмотрели на нее с классическим отвращением подростков. – По этому поводу неплохо бы выпить. Майрону тоже предложили бокал. Он отрицательно покачал головой. Биллингс и Блейкли продолжали оглядываться вокруг высокомерно и презрительно, а может, такое выражение лица досталось им от природы, по наследству. У близнецов были вьющиеся, в стиле Джона Кеннеди, волосы, носили они белые тенниски и поверх них свитера с высоким воротом. Мир Уина. Все расселись по местам, и пять минут спустя самолет уже бежал по взлетной дорожке. Уин сел рядом с Майроном. – Синклер – мой кузен, – пояснил он. – У них на Адионе поместье, они завтра туда собирались. Ну я и попросил их перенести отъезд на день. – Чтобы Крисп не узнал, что и мы летим? – Именно. Полетели бы мы на моем самолете или на яхте пошли, пришлось бы договариваться с ним. Впрочем, может, у него и в аэропорту на Адионе есть свой человек. Так что сначала дадим выйти кузену с семьей, а уж потом сами как-нибудь незаметно выскользнем. – Есть идея, как проникнуть к Уайру? – Есть. Только на месте понадобится помощь. – Чья? – Это мое дело, – скупо улыбнулся Уин. – На острове сотовой связи нет, но у меня есть спутниковый телефон. Это на тот случай, если с нами захотят связаться из клиники. Майрон кивнул, откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. – Есть еще одна важная вещь, – сказал Уин. – Слушаю. – Эсперанса вычислила по номеру ту машину, что была в районе трейлеров. В настоящее время ее арендует некая компания под названием «Риджент рентал». Эсперанса занялась ею. И как думаешь, кто владелец? – Герман Эйк. – Майрон по-прежнему сидел с закрытыми глазами. – От меня ждут аплодисментов? – Но я прав? – Да. А как ты узнал? – Просто догадался. Все же связано. – И у тебя есть версия? – В какой-то степени. – Излагай. – Да мы уже, собственно, об этом говорили. От Фрэнка Эйка ты узнал, что у Уайра большие карточные долги, так? – Так. – Стало быть, отсюда и пляшем. Гэбриел Уайр и, возможно, Лекс задолжали Герману Эйку. Но мне почему-то кажется, что на самом деле Герман прихватил Уайра на случае с Алистой Сноу. – Оградив его от обвинения в преступных действиях? – Добившись того, что обвинения – любые – вообще не были выдвинуты. То, что происходит сейчас, так или иначе началось в ту ночь, когда погибла Алиста Сноу. Уин кивнул, обдумывая услышанное. – И это объясняет вчерашний визит Сьюзи к Карлу Сноу. – Верно, это еще одна ниточка, – согласился Майрон. – Сьюзи тоже имеет какое-то отношение к этой истории. Может, через Лекса. Может, через своего тайного любовника Гэбриела Уайра. Точно не скажу. Но, так или иначе, ей вдруг приспичило именно сейчас сказать правду. Она отправилась к Китти и призналась в том, что много лет назад подменила противозачаточные таблетки. Затем поехала к Карлу Сноу. Возможно, рассказала ему, что на самом деле случилось с его дочерью. Не знаю. Майрон замолчал. Что-то опять не сходится. Уин озвучил, что именно: – А потом, очистив совесть, беременная Сьюзи Ти покупает героин, возвращается в свое роскошное жилище и совершает самоубийство – так, что ли? – Наплевать мне на доказательства, – покачал головой Майрон. – Они ничего не объясняют. – У тебя есть другая версия? – Есть, – кивнул Майрон. – Ее убили по приказанию Германа Эйка. Убили профессионально, так что, по моему предположению, сделал это Крисп. Он умеет представить убийство так, словно смерть наступила от естественных причин. – А мотив? Майрон неопределенно пожал плечами: – Сьюзи что-то знала – наверное, то, что могло так или иначе повредить Уайру: скажем, против него могли задним числом выдвинуть обвинение в смерти Алисты Сноу. Вот Эйк и велел с ней покончить. А потом отправил двух головорезов, чтобы они расправились и с Китти. – А она-то тут при чем? – Не знаю. Может, простая зачистка. Может, Герман решил, что ей что-то известно, или испугался, что Сьюзи ей что-то наговорила. Словом, решил не рисковать. Тактика выжженной земли. Убить обеих – Сьюзи и Китти. – И тебя, – закончил за него Уин. – Ну да. – А как насчет твоего брата? Он-то с какой стороны ко всему этому имеет отношение? – Не знаю. – Слишком многого мы не знаем. – Почти ничего, – согласился Майрон. – Но вот еще что. Если Брэд уехал в Перу, почему в трейлере оказался его паспорт? – Самый естественный ответ: никуда он не уехал. В таком случае каков вывод? – Что Китти сказала нам неправду. Майрон попытался немного отвлечься – ведь им предстоит штурм замка. Он снова откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза. Самолет пошел на снижение. Пять минут спустя они уже были на земле. Майрон посмотрел на часы. В аэропорт Тетерборо он прибыл сорок пять минут назад. Все верно. Хорошо быть богатым. 29 Шторки на окнах самолета были задернуты, так что снаружи ничего не видно. Семейство Финторпов сошло вниз по трапу. Экипаж, выключив предварительно огни, – следом за ними. Майрон и Уин остались на борту. Спустилась ночь. Майрон попытался связаться с клиникой по спутниковому телефону. На сей раз трубку взял доктор Эллис. – Вашего отца увезли из операционной. Но операция была трудной: у него дважды останавливалось сердце. Майрон с трудом удержался от слез. – Я могу поговорить с матерью? – Мы дали ей успокоительное, она спит в кабинете. Ваш племянник тоже заснул, прямо в кресле. Ночь выдалась долгая. – Благодарю вас. Уин вышел из туалета, весь, с головы до ног, в черном. – Тебе тут смена белья приготовлена, – сказал он. – И душ прими, освежись немного. Наша группа поддержки будет через десять минут. Кабинка для душа была не приспособлена для рослых людей, но струя оказалась на удивление мощной. Майрон согнулся пополам и девять минут из отпущенных десяти стоял под душем, а одну потратил на то, чтобы вытереться и одеться, тоже в черное. Уин был прав – освежает. – Машина нас ждет, – сказал Уин. – Но для начала… Он протянул Майрону два пистолета. Один, тот, что побольше, был в наплечной кобуре. Ремень от кобуры маленького обматывался вокруг лодыжки. Майрон закрепил оба пистолета и пошел за Уином. Ступеньки трапа оказались скользкими – их обильно поливал дождь. Уин нырнул назад, вынул из чемоданчика очки ночного видения и надел их, сразу сделавшись похожим на водолаза. Затем он медленно огляделся. – Вроде никого, – сказал он и, сунув очки назад, в сумку, вынул мобильный телефон и нажал на клавишу. Экран осветился. Вдали вспыхнули фары автомобиля. Уин двинулся в ту сторону. Майрон следом. Аэропорт, если, конечно, в данном случае подходит это слово, представлял собой узкую посадочную полосу, упиравшуюся в бетонное здание. Вот и все. В конце полосу пересекала дорога. На ней не было никаких фонарей, даже ворот не было, так что, заключил Майрон, о приближении самолета можно только догадываться. А может, это очередная загадка острова Адиона. Ни о чем догадываться не надо, когда кто-то подходит, ты просто знаешь об этом. Дождь продолжал лить как из ведра. Гром раскалывал небо. Уин первым дошел до автомобиля и открыл заднюю дверь. Майрон залез в салон и сдвинулся вправо, оказавшись позади пассажирского места. Вскоре он с удивлением обнаружил, что впереди сидят Биллингс и Блейкли. – Это и есть наша местная группа поддержки? – Тебя она чем-то не устраивает? – ухмыльнулся Уин. – Дядя Уин объяснил, что вам нужно попасть в имение Уайра, – сказал один из близнецов. – Ты кто? – спросил Майрон. – Биллингс. – Юноша был явно оскорблен. – А я Блейкли. – Ясно, ясно, прошу прощения. – Мы с Блейкли ездим на этот остров сколько себя помним. Надоело уже, скучно, право. – Девушек мало, – добавил Блейкли. – И это тоже, – подтвердил Биллингс и тронулся с места. Других машин на дороге не было. – В прошлом году мы принялись выдумывать страшные истории про самых уродливых здешних гувернанток. – Чтобы их выкинули, – пояснил Блейкли. – Вот именно. – К тому же никто из этих наседок не желает присматривать за своим отродьем. – Видит Бог. – И их надо заменить другими гувернантками. – Покрасивее. – Классный замысел, верно? Майрон покосился на Уина. Тот лишь ухмыльнулся. – Допустим, так. – И все равно здесь скучно, – сказал Блейкли. – Скука-сити, – подтвердил Биллингс. – Уныло. – Тоскливо. – От такой скуки умереть можно. Между прочим, по правде говоря, ни у кого тут нет уверенности, что Гэбриел Уайр действительно живет на острове. – Мы, например, никогда его не видели. – Хотя и близко к дому подъезжали. – Руками, можно сказать, стены трогали. Блейкли повернулся и ослепительно улыбнулся Майрону. – Понимаете, мы сюда куколок привозим. Говорим, что это дом Гэбриела Уайра и он строго охраняется. – Опасность возбуждает. – Если сказать девчонке про опасность, она сама трусики снимает. Понимаете, что я хочу сказать? – Допустим, так, – повторил Майрон и снова скосился на Уина. Тот по-прежнему ухмылялся. – Получилось не сразу, мы действовали методом проб и ошибок, – продолжал Биллингс. – Но в конце концов нашли укромную дорожку к берегу недалеко от дома Уайра. – Ни разу не попались. – По крайней мере в последние два лета. – Идем на пляж. Иногда прихватываем с собой девчонок. – В ваши времена, – посмотрел на Майрона Биллингс, – это, наверное, называлось Любовным уголком или чем-нибудь в этом роде. – Как в старом кино. – Точно. Сначала ведешь ее куда-нибудь в кондитерскую, а потом в Любовный уголок. – Ну да, – согласился Майрон. – В экипаже подвозишь. – Вот-вот. Пляж у дома Уайра – это наш вариант Любовного уголка. – У нашего Биллингса классно с дамами получается, – сказал Блейкли. – Старина Блейкли слишком скромен. Оба заулыбались во весь рот. Блейкли вытащил из кармана свернутую сигаретку и чиркнул спичкой. Он затянулся и передал сигарету брату. – Ну и косячки здесь крутим. – Травка. – «Дурь». – Палево. – Анабол. – Леди Хэмп. – Марихуана, – прервал их Майрон. – Я понял. Ребята захихикали. Это была явно не первая их сигарета нынче вечером. – Блейкли и Биллингс проведут нас своей тайной тропой, – сказал Уин. – Куда мы водим девушек. – Куколок. – Телок. – Чувих. – Бубликов. – Кобылок. – Слушай, – повернулся Майрон к Уину, – а не слишком ли они молоды, чтобы мы втягивали их в такую заваруху? – Да нет, круто, – возразил Биллингс. – Ничего с нами не случится. – К тому же мы храбрые ребята. – Особенно после того, как травки накуритесь. – Лепешку проглотим. – Маленькую такую донью Хуаниту. – Мэри Джейн. – Панамскую девчонку. Теперь они хохотали на грани истерики, насколько это возможно при стиснутых челюстях. Майрон посмотрел на Уина, соображая, можно ли полагаться на этих двух балаболов. Правда, вторжение на чужую территорию – даже наилучшим образом охраняемую – всегда было сильной стороной Уина. У него есть план. И Майрону остается лишь следовать ему. Они беспрепятственно проехали мимо двух постов охраны посредине дороги. Близнецы и их насквозь пропахшая травкой колымага явно были хорошо известны на острове. Никто даже не посмотрел в их сторону. Вел машину Биллингс – или это был Блейкли, Майрон снова запутался – кое-как, виляя из стороны в сторону. Майрон пристегнулся. В дневное время остров казался почти безлюдным. Ночью, особенно в дождь, – совершенно опустевшим. Биллингс – Майрон сообразил, что это все же был он – свернул с мощеной дороги на проселочную, всю, казалось, состоявшую из ухабов. Пока машина пробиралась сквозь густые заросли, Майрона болтало из стороны в стороны. Наконец они выбрались на гладкое место. Машина затормозила у самого пляжа. Блейкли обернулся и предложил Майрону затянуться. Тот отрицательно покачал головой. – Уверены? Классная штука. – Прима. – Супер. – Ясно, ясно, – сказал Майрон. – Хорошая вещь. Близнецы откинулись на спинку, и некоторое время в машине царило молчание. – Оказываясь на пляже, – заговорил Биллингс, – я всякий раз подбираю песчинку. – Только не это, – перебил его Блейкли. – Надоело, право. – Нет, серьезно. Сам подумай. Одна-единственная песчинка. Я подбираю ее и думаю, сколько таких песчинок на этом пляже. А дальше – сколько их на целом острове. И наконец, во всем мире. И мне становится… ну, не знаю, как сказать. Майрон в очередной раз посмотрел на Уина. – Но самое – самое-самое – интересное заключается в том, что вся наша планета меньше, чем эта крохотная песчинка, затерянная среди других таких же песчинок. Понимаете? В сравнении со Вселенной наша Солнечная система меньше песчинки. – Сколько этой дряни ты выкурил сегодня? – осведомился Майрон. – Да бросьте вы, – усмехнулся Биллингс. – Ладно, сейчас покажем вам дорогу к этой рок-знаменитости. – Ненавижу его музыку, – рубанул Блейкли. – Полная чушь. – Лажа. – Претенциозное кривляние. Братья вышли из машины. Майрон потянулся к ручке, но Уин положил ему руку на колено. – Погоди. Пусть пройдут первыми. Нам не надо светиться. – Ты действительно так доверяешь этим ребятам? – Они свое дело сделают. Не беспокойся. Минуту спустя Уин кивнул – пора. Дождь продолжал лить как из ведра. Братья шли по дорожке, уводящей от пляжа. Майрон и Уин следовали за ними, отставая на добрых пятьдесят ярдов. Видно из-за дождя было плохо. Они вышли на тропинку, вьющуюся через холмистую, густо поросшую деревьями местность. Тропинка оборвалась, и теперь им приходилось подныривать под ветви и перешагивать через валуны. Иногда сквозь прогалы в деревьях слева мелькала полоска пляжа. В какой-то момент Уин, вытянув руку, преградил Майрону путь как шлагбаумом. Они остановились. Близнецов не было вино. – Они на территории Уайра, – пояснил Уин. – Надо глядеть в оба. Майрон пропустил Уина вперед. Оба замедлили шаг. Проход походил на черную дыру. Майрон стер с лица капли дождя. Уин нагнулся, достал очки ночного видения и нацепил их на нос. Сделав Майрону знак подождать, он растворился в темноте и тут же возвратился, махнув Майрону рукой: пошли, мол. Майрон вышел на ровное место и увидел при лунном свете, что снова очутился на пляже. Ярдах в пятидесяти впереди них, слева, на больших валунах распластались Биллингс и Блейкли. Они лежали на спинах и, не обращая внимания на дождь, передавали друг другу самокрутку. На валуны обрушивались потоки дождя. Уин скосился направо. Майрон проследил за его устремленным наверх взглядом и увидел то, что привлекло внимание его друга. Да, не слабо. Стоя в полном одиночестве, дворец Гэбриела Уайра свысока поглядывал на воды Атлантики. Построенный в стиле викторианской неоготики из красного кирпича и камня, с терракотовой крышей и кафедральными шпилями, этот дом с его сладострастием и раскинувшимся вокруг обширным поместьем наилучшим образом воплощал эго рок-звезды, ничуть не походя на дома других, не столь знаменитых аристократов, разбросанные по всему острову. Спереди он напоминал крепость с арочным входом – увеличенной копией того, что украшал террасу в жилище Лекса и Сьюзи. К ним неслышно подошли Биллингс и Блейкли. Какое-то время все просто глазели на открывшееся им зрелище. – Разве мы вам не говорили? – спросил Биллингс. – Мне лично эта махина кажется вульгарной. – Чистая показуха. – Театр. – Претензия. – Бахвальство. Братья захихикали. Затем, уже с некоторой завистью, Блейкли сказал: – Но что за Девчатник. – Любовное гнездышко. – Райский уголок. – Дворец услад. – Бобриный силок. Майрон подавил вздох. Этот молодежный сленг изрядно утомил его. Он повернулся к Уину, собираясь расспросить о подробностях операции. – Иди за мной, – лаконично бросил тот. По дороге к роще, откуда вилась вверх ведущая к дому тропа, Уин пояснил, что Биллингс и Блейкли воспользуются парадным входом. – К самому дому, – сказал он, – братья подходили не раз, но внутри не бывали. Звонили в звонок. Пытались проникнуть через окно, но их заметил и отогнал охранник. Ребята утверждают, что ночью в доме дежурит он один, второй сторожит ворота. – Но твердой уверенности у них нет. – У нас тоже. Майрон задумался. – Значит, охранник всякий раз замечал их только у самого дома, так? Выходит, детекторов нет. – А они вообще крайне редко устанавливаются в больших, обширных поместьях, – подтвердил Уин. – Слишком много зверья, в любой момент может подняться ложная тревога. На окнах – другое дело, там всякая аппаратура наверняка установлена. Но нас это волновать не должно. Такие устройства, и Майрону это было, конечно, известно, надежно действуют против грабителей-любителей, мелких воришек, но Уина с его аппаратурой они не остановят. – Стало быть, главный и единственный риск, – продолжал Майрон, – состоит в том, сколько людей охраняют сам дом, так? Уин улыбнулся. В глазах у него появился странный блеск. – Без риска – что за жизнь? Майрон и Уин остановились ярдах в двадцати от дома, не выходя из рощицы. Уин знаком велел Майрону пригнуться и прошептал, указывая на боковую дверь: – Вход для прислуги. Им мы и воспользуемся. Он вытащил сотовый и посигналил им, как фонарем. В тот же момент Биллингс и Блейкли начали карабкаться вверх по склону в сторону главного входа. Их подгонял дувший в спину сильный ветер. Вскоре, наклонив головы, они приблизились к дому вплотную. Уин кивнул Майрону. Оба припали к земле и поползли к боковой двери. Хотя свет внутри и не горел, Майрон увидел, что ведет она то ли в кухню, то ли в кладовку, что-то в этом роде. Земля после дождя пропиталась водой, так что, пробираясь ползком, он чувствовал себя улиткой. Под животом чавкала грязь. Добравшись до двери, Майрон и Уин не стали подниматься, решив выждать. Майрон повернул голову в сторону и уткнулся подбородком в мокрую землю. Отсюда был хорошо виден океан. Молния расколола небо надвое. Раздался мощный раскат грома. Они пролежали минуту, другую. Майрону становилось не по себе. Вскоре, сквозь шум ветра и дождя, до него донесся слитный крик: – От твоей музыки тошнит! Это были Биллингс и Блейкли. Затем последовало: – Кошмар! – Дерьмо! – Бред собачий! – Какофония! Уин уже был на ногах, проворно действуя небольшой отверткой. Сам замок не должен был составить проблемы, но Уин вовремя заметил магнитное устройство. Он вытащил из сумки с инструментами небольшой кусок специальной фольги и сунул его, как изоляционную ленту, между двумя полюсами. Сквозь струи дождя Майрон различил силуэты близнецов. Они мчались к берегу. Их преследовал охранник, остановившийся, едва они достигли кромки воды. Он прижал что-то ко рту – микрофон внутреннего переговорного устройства, решил Майрон, – и произнес: – Опять эти полоумные близнецы. Уин открыл дверь. Майрон живо скользнул внутрь. Уин последовал за ним и запер дверь за собой. Они оказались в суперсовременной кухне. В центре возвышалась гигантская плита с восемью конфорками и отходящей вверх серебристой трубой. С потолка в художественном беспорядке свисали всевозможные кастрюли и сковородки. Майрон вспомнил, что читал где-то, будто Уайр – большой гурман и сам любит готовить. Выходит, это правда. Кастрюли и сковородки выглядели как новенькие – либо их редко использовали, либо просто хорошо содержали. Майрон с Уином простояли на кухне целую минуту. Никаких шагов не слышно, ни шорохов, ни треска переговорного устройства – ничего. Лишь издали, скорее всего сверху, доносились едва различимые звуки музыки. Уин кивнул Майрону – пошли. План действий внутри дома они выработали заранее. Майрон примется за поиски Гэбриела Уайра. Уин будет его страховать на случай чьего-либо появления. Майрон включил переговорное устройство и сунул наушник в ухо. Уин последовал его примеру. Теперь они смогут предупреждать друг друга о надвигающейся опасности. Пригнувшись, Майрон толкнул дверь, ведущую из кухни в соседнее помещение, – возможно, когда-то его использовали как танцевальный зал. Свет был выключен, мерцали только защитные экраны на мониторах двух компьютеров. Майрон ожидал большего изыска, но помещение выглядело так, словно его переделали в приемную зубного врача. Белые стены. Кушетка и просторное кресло какими-то особыми формами не отличались, лишь отвечали своему предназначению – такие можно купить в любом универмаге. В углу – картотека, принтер, факс. Оттуда же вверх вела широкая лестница с фигурными деревянными перилами и кроваво-красной дорожкой. Майрон двинулся по ступеням. Музыка, все еще слабая, зазвучала несколько громче. Он поднялся наверх и пошел по длинному коридору. Стена справа была уставлена пластинками и альбомами «Лошадиной силы» в роскошных обложках. Слева – фотографии с видами Индии и Тибета, куда любил ездить Гэбриел Уайр. Можно предположить, что у него был роскошный дом где-нибудь в южной части Мумбая и что нередко он инкогнито останавливался в монастырях Восточного Тибета. Совсем не исключено, подумал Майрон. Ведь этот дом на редкость уныл. Да, сейчас снаружи темно и погода не из лучших, но неужели Гэбриел Уайр действительно провел здесь взаперти последние пятнадцать лет? Впрочем, все может быть. Но может быть и иначе – может быть, Уайр просто хочет, чтобы все так думали. Может быть, он и впрямь сумасшедший, на весь мир известный затворник в духе Говарда Хьюза. А может быть, ему просто надоело быть знаменитым, всегда при свете софитов, Гэбриелом Уайром. Может, верно говорят, что Уайр вовсе не торчит все время дома, а, переодевшись, чтобы не быть узнанным, ездит на Манхэттен, в Метрополитен-музей, или прогуливается по парку Фенуэй. Может быть, в какой-то момент он задумался, когда же и как его жизнь сорвалась с нарезки – наркотики, карточные долги, слишком юные девушки, – и вспомнил, как все начиналось, что подталкивало его, что делало счастливым. Сочинение музыки. И может быть, попытки Уайра избежать света рампы не такое уж безумие. Может, только так ему удается выживать и поддерживать форму. Может быть, подобно любому, кто когда-либо менял свою жизнь, ему надо было достичь дна, а разве опустишься ниже, чем ощущая ответственность за гибель шестнадцатилетней девушки? Майрону бросился в глаза альбом «Взоры Юноны» – первый диск «Лошадиной силы». Как и всякому, даже не слишком большому любителю музыки, ему была известна легендарная история знакомства Гэбриела Уайра и Лекса Райдера. Как-то субботним вечером Лекс выступал в каком-то занюханном пабе в Сен-Килде, неподалеку от Мельбурна, играя под недовольный гул изрядно набравшейся грубой публики нечто медленное и лирическое. Среди посетителей был и симпатичный молодой певец Гэбриел Уайр. Впоследствии он говорил, что, несмотря на оглушительный шум, был покорен, даже заворожен и музыкой, и словами. Наконец, когда гул превратился во всеобщий ор, Гэбриел Уайр поднялся на эстраду – главным образом ради того, чтобы поддержать беднягу исполнителя. Он начал подпевать ему, меняя на ходу слова, убыстряя темп; даже нашел барабан и барабанщика. Райдер не смутился. Он принялся импровизировать, сменил клавиши на гитару, потом снова сел за пианино. Один заводил другого. Публика одобрительно зашушукалась, словно понимая, свидетелем чему является. Так родилась «Лошадиная сила». Как лирически сформулировал Лекс всего несколько дней назад в клубе «Даунинг, три», это «поверхность колеблется». Да, там, в заплеванном баре, на другом конце света, более четверти века назад все и началось. Майрон мгновенно перебросился мыслью к отцу. Он пытался отбросить эти мысли, сосредоточиться исключительно на том, ради чего здесь оказался, и все же вдруг увидел отца – не сильным, здоровым человеком, а инвалидом, распластавшимся на полу подвала. Ему захотелось сбежать отсюда. Захотелось снова сесть в этот чертов самолет и вернуться в клинику, где ему сейчас самое место, но он тут же подумал, насколько лучше получится, насколько больше это будет значить для отца, если Майрон окажется там вместе со своим младшим братом. Каким же образом Брэд оказался связан с Гэбриелом Уайром и гибелью Алисты Сноу? Ответ представляется очевидным и отрезвляющим: Китти. Майрона охватила знакомая ярость – муж Китти пропал, а она получает наркотики взамен на сексуальные услуги. По мере того как Майрон продвигался по коридору, музыка становилась все слышнее. Гитара и мягкий мужской голос. Голос Гэбриела Уайра. Он проникал в самые глубины души. Майрон остановился и прислушался: Любовь моя, у нас уж завтра нет, Один я этой неизбывной ночью… Мелодия и слова доносились откуда-то из конца коридора, где ступени лестницы уходили вверх, на третий этаж. Глаза мне застилают слезы, И холода не ощущаю я, И дождь как будто не меня стегает… Майрон прошел мимо незапертой двери, рискнув исподтишка заглянуть внутрь. Эта комната тоже была меблирована удручающе стандартно и безлико; пол застлан серым, от стены до стены, ковром. Ничего неожиданного, оригинального, ничего, свидетельствующего о вкусах хозяина. Странно. Величественный, сногсшибательный фасад и интерьер какой-нибудь средней руки конторы. Эта конкретная комната, прикинул Майрон, – либо гостевая, либо помещение для охраны. И тем не менее. Майрон двинулся дальше. В конце коридора оказалась еще одна узкая лесенка. К ней он и подошел, вслушиваясь в печальные звуки: Ты помнишь нашу последнюю встречу, Тоской подернутый взгляд?.. Все ушли, лишь мы вдвоем остались, А теперь нет и тебя… Рядом с лестницей оказалась еще одна открытая дверь. Майрон заглянул внутрь и застыл на месте. Детская. Над плетеной, в викторианском стиле, колыбелью с поднятым верхом висела вертящаяся детская игрушка с разноцветными уточками, лошадками, жирафами. Света ночника хватало, чтобы Майрон разглядел рисунок на обоях – герои «Винни-Пуха», не новомодные, а старые, классические. В углу на стуле дремала женщина – судя по одежде, няня. Майрон на цыпочках зашел в комнату и заглянул в колыбель. Новорожденный. Он решил, что это его крестник. Стало быть, вот куда скрылся Лекс. Или по крайней мере вот где находится сын Сьюзи. Но как это получилось? Майрону хотелось сообщить о своей находке Уину, но он не решился даже шептать. Отключив звук, он отправил сообщение: «На втором этаже младенец». Здесь делать больше нечего. Майрон осторожно отступил в коридор. От тусклого света ложились длинные тени. Возможно, узкая лесенка впереди вела в служебные помещения на чердаке. Ковра не было, голые ступени, подниматься приходилось очень осторожно. Пение сделалось еще слышнее, совсем рядом: В тот миг погасло мое солнце, Полился вечный дождь, И в бесконечности времен Тот миг застыл навек. Майрон добрался до верхней площадки. В домах поменьше на этом уровне обычно располагается чердак. Здесь находилось обширное помещение, занимавшее весь этаж. Тут тоже было довольно сумрачно, но в дальнем углу светилось три больших телевизионных экрана, что придавало обстановке несколько таинственный вид. На всех трех был включен спортивный канал, передавали бейсбольный матч команд высшей лиги. Звук приглушен. По виду – явно комната отдыха. Сбоку Майрон заметил небольшой кегельбан. Кроме того, в комнате имелся бар со стойкой из красного дерева, немалым количеством бутылок и запотевшим зеркалом. На полу тут и там были расставлены роскошные, с витыми ручками, кресла гигантских размеров – на таких только оргии устраивать. Одно из них стояло напротив телевизоров. За спинкой угадывалась человеческая голова, рядом на полу стояли бутылки, явно со спиртным. Но вот и ты ушла, И время под дождем застыло, И без тебя… Музыка оборвалась, словно кто-то выключил проигрыватель. Майрон увидел, что человек в кресле замер, – а может, ему только показалось. Непонятно, что делать: то ли звать на помощь, то ли подкрасться неслышно, – но не понадобилось ни того ни другого – все решилось само собой. Человек, сидевший в кресле, с трудом поднялся на ноги и повернулся к Майрону; лицо его по-прежнему оставалось в тени – только силуэт на фоне тускло светящихся телевизионных экранов. Майрон автоматически сунул руку в карман, где лежал пистолет. – Привет, Майрон. Это не Гэбриел Уайр. – Лекс? Райдер на ногах держался нетвердо – видимо, выпил слишком много. Если Лекса и удивило появление Майрона, то он никак этого не выказал. Опять-таки, возможно, реакции замедлила бутылка. Лекс раскинул руки и шагнул к Майрону. Тот двинулся навстречу и едва успел подхватить Лекса, не дав ему рухнуть на пол. Лекс уткнулся лицом в плечо Майрона и проговорил сквозь слезы: – Моя вина. Это я во всем виноват. Майрон принялся его успокаивать. Это заняло некоторое время. От Лекса густо несло виски. Майрон дал ему выплакаться, затем усадил на стул у стойки бара. В наушниках послышался голос Уина: «Мне пришлось вырубить охранника. Не беспокойся, с ним все в порядке. Но тебе стоило бы поторопиться». Майрон кивнул, словно Уин мог его видеть. Лекс пребывал в довольно плачевном состоянии. Майрон решил не тратить времени на предисловия и сразу перешел к сути дела. – Зачем ты позвонил Сьюзи? – Что-что? – Слушай, Лекс, у меня совершенно нет времени, так что слушай меня внимательно. Вчера утром ты позвонил Сьюзи, после чего она помчалась к Китти и отцу Алисты Сноу. Затем вернулась домой и приняла дозу, слишком большую. Что ты ей сказал? – Это я, я во всем виноват, – снова разрыдался Лекс. – Что ты ей сказал? – Я последовал собственному совету. – Какому совету? – Помнишь, что я говорил тебе в клубе «Даунинг, три»? – Никаких секретов от тех, кого любишь, – кивнул Майрон. – Вот именно. – Лекса повело в сторону. – Ну вот, я и сказал любимой правду. До этого много лет молчал. Надо было, конечно, раньше все выложить, намного раньше, но я думал, Сьюзи и так все знает. Догадываешься, о чем я? Майрон ни о чем не догадывался. – В глубине души я думал, что она знает правду. Вроде как это не было простой случайностью. Трудно все-таки разговаривать с пьяными. – Что не было случайностью, Лекс? – Что мы влюбились друг в друга. Вроде как это было предначертано. Вроде как она всегда знала правду. В глубине души знала, понимаешь? И может быть – кто знает? – может быть, действительно знала. Подсознательно. А может, она увлеклась не человеком, а музыкой. Как будто они были единым целым. Как отделить музыканта от его музыки? Понимаешь? – Что ты ей сказал? – Правду. – У Лекса опять потекли слезы. – А теперь ее нет. Все было неправильно, Майрон. Правда нас ни от чего не освободила. Слишком трудно ее оказалось принять. Этого я не учел. Правда способна сближать, но ее слишком трудно вынести. – Какая правда Лекс? Он разрыдался. – Что ты сказал Сьюзи? – Не важно. Она мертва. Какое это теперь имеет значение? Майрон решил зайти с другого конца. – Ты помнишь моего брата, Лекс? Лекс потер слезы и растерянно посмотрел на Майрона. – Мне кажется, из-за всего этого он мог попасть в беду. – Из-за того, что я сказал Сьюзи? – Да. Вполне может быть. Потому я и здесь. – Из-за своего брата? – Лекс задумался. – Не вижу никакой связи. Впрочем, погоди. – Он помолчал, а затем сказал такое, от чего у Майрона кровь застыла в жилах: – Да. Много лет прошло, но все равно, пожалуй, верно: нити тянутся назад, к твоему брату. – Каким образом? – Моя Сьюзи… – Лекс покачал головой. – Лекс, пожалуйста, скажи мне, о чем вы говорили? Новые всхлипывания. Новые содрогания. Надо как-то сдвинуть его с места. – Сьюзи ведь была влюблена в Гэбриела Уайра, не так ли? Лекс шмыгнул носом и рукавом отер слезы. – Как ты об этом узнал? – Татуировка. – Ну да, ну да, конечно, у Сьюзи тоже была такая наколка. Это буквы на иврите и галльском, а в комбинации они представляют собой любовный сонет. У Сьюзи была артистическая натура. – Так они были любовниками? – Сьюзи думала, я не знаю, – нахмурился Лекс. – Это была ее тайна. Она любила его. – В голосе Лекса прозвучала горечь. – Все любят Гэбриела Уайра. Знаешь, сколько было Сьюзи, когда она начала с ним встречаться? – Шестнадцать. – Уайр всегда любил соблазнять молоденьких, – кивнул Лекс. – Не девочек, конечно, до этого он не опустился. Просто молоденьких. Вот он и начал – вместе со мной – приглашать Сьюзи, Китти, других теннисисток на вечеринки. Знаменитости встречаются со знаменитостями. Звезды рока с теннисными звездочками. Так сказать, пиршества равных на небесах. Мне-то лично на все это было, в общем, наплевать. Мало, что ли, девушек вокруг, зачем же вступать в конфликт с законом? Понимаешь, о чем я? – Вполне, – кивнул Майрон. – Я нашел фотографию, на которой у Гэбриела такая же татуировка, как у Сьюзи. – А-а, эта, – фыркнул Лекс. – Она легко стирается. Ему просто нужна была еще одна галочка – знак победы над очередной знаменитостью. А Сьюзи так в него втрескалась, что даже после того, как он убил Алисту Сноу, не отставала. Ничего себе. – Минуточку, минуточку, Лекс, – остановил его Майрон. – Я не ослышался, ты действительно сказал, что Гэбриел Уайр убил Алисту Сноу? – А ты разве не знал? Конечно. Подсыпал ей какой-то дряни, но только, мерзавец тупоголовый, недостаточно. А потом изнасиловал. Ну, она вконец голову потеряла. Стала грозить, что все расскажет. В оправдание Уайра – хотя нет, какое это оправдание? – должен сказать, что и он запаниковал. И столкнул ее с балкона. Это все есть на видео. – Каким образом? – В номере была спрятана видеокамера. – И у кого сейчас запись? – Этого я тебе сказать не могу, – покачал головой Лекс. Но Майрон знал ответ и просто констатировал: – У Германа Эйка. Лекс не ответил. Да в том и нужды не было. Два и два сложить нетрудно, подумал Майрон. – Мы оба сильно задолжали Эйку, – сказал Лекс. – Главным образом Гэбриел, но ответчиками Герман сделал нас обоих – «Лошадиную силу». И приставил к нам своего человека – чтобы присматривал за его деньгами. – И поэтому Эван Крисп все еще здесь? Услышав это имя, Лекс содрогнулся – в самом буквальном смысле. – Я боюсь его, – прошептал он. – Сначала я даже подумал, что это он убил Сьюзи. То есть я хочу сказать, что ей стало все известно, и Крисп мог убрать ее – просто в качестве предупреждения всем нам. Слишком много денег стоит на кону. А он расправится со всяким, кто станет у него на пути. – Ну и почему ты решил, что это все же не он? – Он поклялся, что это не его рук дело. – Лекс откинулся назад. – Да и к чему? Она ведь и без того накачалась «дурью». Эта следовательница, как ее там… – Лорен Мьюз. – Точно. Она ведь четко сказала, что нет никаких следов убийства. Все указывает на передозировку. – А ты сам когда-нибудь видел эту запись? – Много лет назад. Ее показали нам с Гэбриелом Эйк и Крисп. Уайр сразу заорал, что это была случайность, он вовсе не собирался сталкивать Алисту с балкона, но какое это имеет значение? Он убил эту несчастную девочку. Через два дня – я ничего не выдумываю – он пригласил к себе Сьюзи. И она пришла. Она думала, Гэбриел стал жертвой прессы. Прямо как слепая, но много ли с нее возьмешь – всего шестнадцать лет. А вот как всех остальных оправдать? Потом он ее бросил. Ты знаешь, как мы сошлись – я и Сьюзи? Майрон покачал головой. – Это случилось десять лет спустя, на гала-концерте в Музее естественной истории. Сьюзи пригласила меня на танец и, поклясться готов, по одной-единственной причине – надеялась, что я снова сведу ее с Уайром. Все никак не могла его забыть. – А получилось так, что запала на тебя. – Да. Точно. – Лекс выдавил слабую улыбку. – Всерьез, по-настоящему. Мы были родственными душами. Сьюзи любила меня, в этом я твердо уверен. А я любил ее. И думал, что этого достаточно. Но на самом деле, если подумать, Сьюзи уже давно на меня запала. Это я и имел в виду, когда сказал, что западаешь на музыку. Она увлеклась красивым фасадом, это верно, но еще больше – музыкой, словами, всем смыслом исполнения. Как в «Сирано де Бержераке». Помнишь эту пьесу? – Да. – Там все без ума от бьющей в глаза роскоши. Весь мир – право, мы без ума от внешней красоты. Ну да, это не сенсация, не так ли, Майрон? Мы все смотрим по верхам. Замечаешь кого-то – например, какого-нибудь парня, – и уже по лицу понимаешь, что это мерзавец и сукин сын. А с Гэбриелом Уайром все было наоборот. Он выглядел таким одухотворенным, таким поэтичным, прекрасным, чутким. Но то фасад. А за ним – распад и гниение. – Лекс? – Да? – Что ты сказал Сьюзи по телефону? – Правду. – Что Гэбриел Уайр убил Алисту Сноу? – Да, и это тоже. – А что еще? – Я сказал Сьюзи правду, – покачал головой Лекс, – и это ее убило. А мне теперь нужно думать о сыне. – А что еще, Лекс? – Я сказал ей, где можно найти Гэбриела Уайра. – И где же, Лекс? – Майрон затаил дыхание. И тут случилось нечто поразительное. Лекс совсем успокоился, улыбнулся и перевел взгляд на стоявшее перед телевизором кресло. Майрон снова почувствовал, что у него в жилах стынет кровь. Лекс молчал. Просто не сводил взгляда с кресла. Майрон вспомнил то, что слышал, поднимаясь по лестнице. Пение. Пел Гэбриел Уайр. Майрон поднялся со стула и подошел к креслу. Перед ним на полу лежал необычной формы предмет. Он подошел поближе, пригляделся и понял, что это такое. Гитара. Майрон круто повернулся к Лексу Райдеру. Тот по-прежнему улыбался. – Но ведь я слышал его, – сказал Майрон. – Кого – его? – Уайра. Я слышал, как он поет, когда поднимался по лестнице. – Нет, – возразил Лекс. – Это ты меня слышал. И раньше всегда я пел. Именно это я и сказал Сьюзи. А Гэбриел Уайр уже пятнадцать лет в могиле. 30 Внизу Уин поднял на ноги охранника. Охранник широко открыл глаза. Он был связан, во рту кляп. – Добрый вечер, – улыбнулся Уин. – Кляп я сейчас выну. Ты ответишь мне на несколько вопросов. Подмогу вызывать не будешь. Если откажешься, убью. Вопросы? Охранник покачал головой. – Начнем с самого простого, – сказал Уин. – Где сейчас Эван Крисп? – Мы действительно познакомились в баре под Мельбурном. Но это все, остальное – легенда. Они снова уселись на табуреты перед стойкой. Майрону тоже неожиданно захотелось выпить. Он плеснул в бокалы виски «Маккалан». Лекс пристально посмотрел на дно бокала, словно там таился ответ на все вопросы. – К тому времени я уже выпустил свой первый диск. Успеха он не имел ни малейшего, и я начал подумывать о том, что надо бы собрать группу. В общем, я пел в том баре, когда туда ввалился Гэбриел. Было ему тогда восемнадцать лет. Мне – двадцать. Он только что окончил школу и уже успел дважды угодить в полицию: один раз за хранение наркотиков, другой – за какое-то мелкое нарушение. Но стоило ему войти в бар, повернуть голову… понимаешь, о чем я? Майрон просто кивнул, ему не хотелось прерывать Лекса. – Петь он вообще не умел. Не играл ни на одном инструменте. Но если сравнивать рок-группу с кинофильмом, то я сразу понял, что его надо брать на главную роль. Ну мы и придумали целую историю о том, как играл в баре, как меня зашикивали, а он пришел мне на выручку. Вообще-то половину этой истории я украл из фильма «Эдди и другие участники круиза». Слышал про такой? Майрон вновь молча кивнул. – Я до сих пор встречаю людей, которые уверяют, что были в тот вечер в баре. Не знаю уж, что это – похвальба или самообман. Может, и то и другое. Майрон вспомнил собственное детство. Тогда все его друзья уверяли, будто собственными глазами видели выступление Брюса Спрингстина в Эсбери-Парке – мол, это был «сюрприз». У Майрона были на этот счет серьезные сомнения. Сам он, будучи школьником, когда до него дошли эти слухи, трижды ездил в Эсбери-Парк, но Брюса так ни разу и не увидел. – В общем, так возникла «Лошадиная сила», но каждую песню – каждую ноту, каждую стихотворную строку – писал я. Я научил Гэбриела подпевать, но чаще всего потом перезаписывал исполнение в студии. Лекс замолчал и сделал большой глоток виски. Выглядел он совершенно измученным. – А зачем? – спросил Майрон, просто чтобы снова разговорить его. – Зачем – что? – Зачем он тебе вообще понадобился? – Не задавай глупых вопросов, – отмахнулся Лекс. – У него была внешность. Говорю же – Гэбриел выглядел душевным, поэтичным юным красавцем. Фасад. Я рассматривал его как самый главный свой музыкальный инструмент. И все получалось. Ему нравилась роль звезды, перед которой млеют все девчонки, а деньги текут рекой, стоит лишь пальцем щелкнуть. Ну и я тоже был доволен. Мою музыку теперь все слушали. Целый мир. – Только лавры доставались не тебе. – Ну и что? Для меня это никогда большого значения не имело. Главное – музыка. Больше ничего не надо. А тот факт, что публика считает меня вторым номером… что же, это ее проблема. Разве не так? Может, и так, подумал Майрон. – Сам-то я знал, что и как, – продолжал Лекс. – И мне этого хватало. К тому же в каком-то смысле мы действительно были настоящей рок-группой. Гэбриел был мне нужен. Разве в известном роде красота – это тоже не талант? Успешные дизайнеры сначала примеряют свои костюмы на красивых моделях. Разве те не исполняют отведенную им роль? Крупные компании нанимают привлекательных пресс-секретарей. И разве они тоже не способствуют успеху дела? Вот такую роль играл в «Лошадиной силе» Гэбриел Уайр. И играл, судя по результату, хорошо. Послушай мои сольные выступления до того, как я познакомился с Уайром. Музыка ничуть не хуже. Но успеха никакого. Помнишь «Милли-ванилли»? Да, Майрон помнил этот дуэт. Двое натурщиков, Роб и Фаб, нота в ноту исполняли чужую музыку и добились огромной популярности. Даже «Грэмми» выиграли. – А помнишь, что было, когда все выплыло наружу? – Их просто в прах стерли, – кивнул Майрон. – Вот именно. Люди просто вдребезги разбивали их диски. С чего бы это? Разве музыка стала другой? – Да нет. – А знаешь, почему поклонники разом сделались ненавистниками? – хитро подмигнул Лекс. Майрон отрицательно покачал головой. Ему было важно, чтобы Лекс продолжал говорить. – Да просто потому, что эти славные ребятишки раскололись: на самом деле мы – пустое место. Музыка «Милли-ванилли» – чистая халтура. А ведь за нее «Грэмми» дали! А слушали Роба и Фаба лишь потому, что у них внешность была подходящая. Хиппари такие. А скандал, который разразился тогда, ведь не только маску с этих ребят сорвал – в нем еще, как в зеркале, отразились сами фанаты. Стало ясно, какие это полные идиоты. Есть многие вещи, которые мы готовы простить. Но тех, кто раскрывает нам нашу собственную глупость, мы не прощаем. Нам не нравится видеть в себе пустышку. Но таковы мы и есть. С виду Гэбриел Уайр казался человеком глубоким и незаурядным, а на самом деле ничего подобного, все наоборот. Всем казалось, что он не дает интервью, потому что выше этого, – на самом деле Гэбриел не давал их потому, что был слишком глуп. Я знаю, что надо мной смеялись, и порой это меня задевало – а кого бы не задело? – но, в общем, я понимал, что это неизбежно. Коль скоро я затеял всю эту игру, коль скоро создал Гэбриела Уайра, избавиться от него я могу, лишь избавившись от самого себя. Майрон пытался переварить услышанное. – Ты ведь это имел виду, когда говорил, что Сьюзи то ли на тебя самого запала, то ли на музыку? И про Сирано. – Ну да. – Тогда я не понимаю. Ты сказал, что Гэбриел Уайр мертв. – Да он-то мертв в буквальном смысле. Кто-то его убил. Вероятно, Крисп. – Зачем? – Точно не знаю, но предположить могу. Когда Гэбриел убил Алисту Сноу, Герман Эйк, видно, решил, что на этом можно хорошо поживиться. Если вытащить его из ямы, не только большой долг за карты вернется – Уайр всю оставшуюся жизнь будет ему обязан. – Ясно. – Таким образом они с Криспом спасли его от костра. Запугали свидетелей. Откупились от отца Алисты Сноу. А вот что дальше случилось, я в точности не знаю. По-моему, Уайр слегка чокнулся. Начал выкидывать всякие штучки. А может, они просто решили, что больше в нем не нуждаются. Я, мол, и в одиночку справлюсь. И вообще всем нам будет лучше, если Гэбриел Уайр исчезнет. Майрон задумался. – Но ведь это очень рискованно. К тому же вы, ребята, со своих нечастых выступлений неплохой навар снимали. – Гастроли – тоже рискованное дело. Гэбриел хотел ездить побольше, к тому же с течением времени использовать саундтреки становилось все труднее. Дело того не стоило. – Все равно непонятно. Гэбриела-то зачем убивать? И кстати, раз уж на то пошло, когда он был убит? – Через несколько недель после убийства Алисты Сноу, – сказал Лекс. – Тогда он сразу же уехал из страны – в этом отношении все, что говорят, правда. И если бы его не удалось отмыть, думаю, Гэбриел так и остался бы за границей. Но дело удалось развалить, и как раз тогда Гэбриел вернулся. Свидетелям заткнули рот. Видеозапись пропала. Гэбриелу оставалось только встретиться с Карлом Сноу и сунуть ему в карман побольше денег. После того как все это было сделано, пресса и полиция исчезли со сцены. – А потом Крисп прикончил Гэбриела Уайра? Лекс пожал плечами. Действительно, что-то не сходится. – И все это ты рассказал Сьюзи по телефону? – спросил Майрон. – Не все. Хотя и собирался. Понимаешь, я отдавал себе отчет в том, что теперь, когда в нашей жизни снова появилась Китти, все выйдет наружу. Ну и решил, что лучше сам расскажу. Тем более что давно уж собирался, а тут еще ребенок вот-вот родится… Надо было полностью очиститься от лжи, чтобы ничего недосказанного не осталось. Понимаешь? – Понимаю. А когда тебе попалось на глаза это послание – «ЧУЖОЙ», – ты ему не поверил. – Точно. – Почему же ушел из дома? – Я же тебе все объяснил в клубе. Мне просто нужно было время подумать. Сьюзи ничего мне не сказала об этой записке. Почему? Ведь она ее прочитала. Понимаешь, я сразу же подумал: здесь что-то не так. И знаешь, к тебе она пошла не за тем, чтобы разыскать меня. Ей нужно было знать, кто автор. – Лекс склонил голову набок. – Зачем бы, как тебе кажется, ей это понадобилось? – Думаешь, она так и не смогла забыть Гэбриела? – Я не думаю. Я знаю. А тебе она ничего не сказала, потому что… разве бы ты стал что-нибудь делать, чтобы помочь ей отыскать другого мужчину? Конечно, нет. – Ты ошибаешься. Она любила тебя. – Ну разумеется, любила, – рассмеялся Лекс. – Ведь я и есть Уайр. Неужели ты не понимаешь? В общем, прочитав это послание, я был буквально в шоке. И мне надо было подумать, что делать дальше. За тем я и поехал сюда, немного позанимался музыкой. А после, повторяю, позвонил Сьюзи, чтобы все рассказать. Начал я с того, что Уайр мертв, уже пятнадцать лет как мертв. Но она мне не поверила. Ей были нужны доказательства. – А ты сам труп видел? – Нет. – Ну так вот, – развел руками Майрон, – для твоего и всех остальных сведения: он жив. Может, уехал в Европу. Может, ходит среди нас переодетым. А может, живет в Тибете, в какой-нибудь общине. – Ты сам-то в этот бред веришь? – засмеялся Лекс. – Забудь. Это ведь мы распространяем такие слухи. Это мы дважды просили старлеток подтвердить, что они провели ночь с Гэбриелом. А те согласились, чтобы набить себе цену. Нет, Гэбриел мертв. – Откуда ты знаешь? – Забавно, – покачал головой Лекс. – Что забавно? – Сьюзи спрашивала меня о том же: «Почему ты так уверен?» – Ну и что ты ей сказал? – Я сказал ей, что есть свидетель. Живой свидетель убийства Гэбриела. – И кто же это? Но Лексу не было нужды отвечать, Майрон и сам все понял. Кому Сьюзи позвонила сразу после разговора с Лексом? Кто послал записку, заставившую Лекса подумать, что правда выйдет наружу? И кто, если уж на то пошло, перебросил мостик от всего этого к его брату? – Китти, – сказал Лекс. – Китти видела его убитым. Оставив охранника связанным и слыша в наушниках голоса Майрона и Лекса Райдера, Уин подошел к столу, на котором стояли компьютеры. Теперь ему стало ясно, отчего дом так скудно обставлен. Лекс наведывался сюда только ради студии звукозаписи. Крисп или доверенные охранники, случалось, оставались на ночь. Но тут никто не жил. В доме ощущалась гулкая пустота. Охранник – гора мышц, работает на старого Эйка. Умеет держать язык за зубами. К тому же и ему известно далеко не все. Охрану меняют каждые несколько месяцев. Всем понятно, что верхний этаж – табу, вход воспрещен. Данный конкретный охранник, разумеется, в глаза не видел Гэбриела Уайра, да никогда и не интересовался им по-настоящему. Думал, что тот много разъезжает по свету. Ему сказали, что Уайр – затворник, параноик. Приближаться к нему не следует. Ну вот он и делает как велено. Сначала Уина удивило практическое отсутствие охраны, но теперь все стало ясно. «Уайр» жил на острове, немногие обитатели которого либо избегали публичности, либо просто жаждали одиночества. И даже если образуется щель, даже если кто-то умудрится проникнуть в дом, что с того? Никакого Гэбриела Уайра в нем не обнаружится, но опять-таки что из этого следует? Эйк, Крисп и Райдер напридумывали множество историй про тайные поездки и переодевания, чтобы объяснить его отсутствие. Все просто. Не то чтобы Уин так уж хорошо разбирался в компьютерах, но элементарные вещи знал. А остальное, поддавшись убеждениям, объяснил ему охранник. Уин вывел на экран и просмотрел файлы, с которыми работал Крисп. Крисп не дурак. Он никогда не оставлял ничего компрометирующего, ничего такого, что могло быть использовано в суде. Но насчет суда Уин не беспокоился. Покончив с этим, Уин сделал три телефонных звонка. Первый – своему пилоту. – Как вы там, все на месте? – Да. – Тогда взлетайте. Я дам знать, когда можно будет приземлиться. Второй – Эсперансе. – Как там дела у мистера Болитара? Эл Болитар всегда настаивал, чтобы Уин звал его по имени. Но Уин никак не мог себя заставить. – Его только что снова срочно перевезли в хирургическое отделение, – сказала Эсперанса. – Неважно, кажется, дело. Уин отключился. Третий звонок был в федеральную тюрьму в Луисбурге, Пенсильвания. Закончив разговор, Уин откинулся на спинку стула и прислушался к разговору Майрона и Лекса Райдера, прикидывая возможные дальнейшие шаги. Хотя о чем думать? Остается, по правде говоря, только одно. На сей раз они зашли слишком далеко. Остановились на краю пропасти и отступить можно одним-единственным способом. Ожил радиотелефон охранника. – Билли? – пробился сквозь треск статического электричества чей-то голос. Крисп. Уин улыбнулся. Выходит, Крисп где-то неподалеку. А стало быть, большое представление вот-вот начнется. Об этом предупреждал еще Фрэнк Эйк во время свидания в тюрьме. Уин пошутил тогда, что заснимет его на видеокамеру, но нет, придется Фрэнку удовлетвориться устным пересказом. Уин поднес радиотелефон охраннику. При его приближении тот задрожал. Уин все понял. Он вынул из кармана пистолет и прижал дуло ко лбу охранника. Может, это и лишнее, но пусть почувствует. Ведь этот парень пробовал играть в героя. Правда, недолго. – Наверное, у тебя есть какое-то кодовое слово, при помощи которого ты можешь дать Криспу знать, что тебе прижали хвост, – сказал Уин. – Так вот, стоит тебе его произнести, и сам будешь умолять, чтобы я спустил курок. Все ясно? Охранник энергично закивал. Уин прижал радиотелефон к его уху и надавил на кнопку. – Билли слушает. – Ситуация? – Все тихо. – Со всем там разобрались? – Да. Как я и сказал, это были близнецы. Стоило мне появиться, как они бросились наутек. – Да, из другого источника мне подтвердили, что они уехали, – сказал Крисп. – Как там наш гость? – Все еще наверху, работает, музыка слышна. – Очень хорошо, – сказала Крисп. – Я скоро буду. Билли? – Да? – Не обязательно говорить ему, что я к вам еду. Щелчок. Разговор окончен. Крисп едет. Надо подготовиться к встрече. – Китти? – переспросил Майрон. Лекс Райдер кивнул. – И как же она узнала о смерти Уайра? – Сама видела. – Видела, как его убивают? – Я узнал об этом только несколько дней назад, – снова кивнул Лекс. – Она позвонила мне по телефону и вроде попыталась шантажировать. Знаю, говорит, что ты сделал с Гэбриелом. Ну, я понял, что это туфта. Ни черта ты, сказал, не знаешь, и повесил трубку. Я никому ничего не рассказывал, решил, что все – она оставит меня в покое. А на следующий день вижу: она выложила в «Фейсбуке» эту татуировку и написала: «ЧУЖОЙ». Вроде как предупреждение. Я ей позвонил и предложил встретиться в ночном клубе «Даунинг, три». Как только увидел, смотрю, ей плохо, совершенно не в себе. Вообще-то я бы, наверное, мог бы дать ей денег сколько нужно, но она уже стала законченной наркоманкой. С такими дела иметь нельзя. Все закончилось тем, что Баз позвонил Криспу и доложил, о чем она болтает. Тут появился ты, и началась свара. Я тогда сказал Китти, чтобы она убиралась отсюда ко всем чертям и не смела больше появляться. А она ответила, что занимается этим уже шестнадцать лет, с тем самых пор как стала свидетельницей убийства Уайра. Выходит, подумал Майрон, никакая это не паранойя. Китти все знала, и это знание могло стоить Герману Эйку и Эвану Криспу миллионы долларов. Теперь понятно, почему Козел и Татуировка следовали за ним по пути в трейлер, где жила Китти. Эйк сообразил, что именно Майрон может привести его в нужную точку. Он приставил к нему «хвост», а дальше все ясно: как только найдете, кончайте с обоими. Да, но почему бы не послать Криспа? Ответ очевиден: Крисп занят чем-то другим. Майрон – только часть сложной комбинации. Здесь можно обойтись более дешевой рабочей силой. – Ну что, со всем разобрался? – прозвучал в наушниках голос Уина. – Более или менее. – Крисп сюда направляется. – План есть? – Есть. – Моя помощь требуется? – Требуется, чтобы ты оставался на месте и никуда не двигался. – Уин? – Да? – Крисп может знать, что стряслось с моим братом. – Это я понимаю. – Не убивай его. – Хорошо, – согласился Уин. – С этим повременим. 31 Два часа спустя они прибыли в маленький аэропорт острова Адиона, где их ждал «боинг» Уина. У трапа их приветствовала Ми в кричаще-красной, соблазнительной, увенчанной плоской шляпкой-таблеткой униформе стюардессы. – Добро пожаловать на борт, – заученно произнесла она. – Осторожно, ступеньки. Добро пожаловать на борт, осторожно. Лекс первым тяжело поднялся по трапу. Он постепенно трезвел, но выглядел от этого не лучше. За ним проследовала няня с младенцем на руках. Оставались Майрон, Уин и все еще покачивающийся из стороны в сторону Эван Крисп. Его руки были связаны за спиной несколькими слоями скотча. Уин знал, что кое-кому удается избавиться от подобных «наручников». Попадаются и такие, хотя их единицы, что могут избавиться от двойного или тройного слоя, особенно когда более широким скотчем схвачены предплечья и грудь. Так что на всякий случай Уин поддерживал края скотча дулом пистолета. Пусть Крисп рискует – он, Уин, не может себе этого позволить. Майрон обернулся и посмотрел на Уина. – Минуту, – сказал тот. Ми подошла к двери и коротко кивнула. – Ладно, двинулись, – сказал Уин. Майрон шел впереди, волоча за собой Криспа, Уин замыкал шествие, подталкивая его вперед. Чуть раньше Майрону уже пришлось тащить на себе бесчувственного Криспа, но сейчас к этому типу начало возвращаться сознание. Уин купил свой роскошный авиалайнер у некогда знаменитого исполнителя рэпа, который, подобно многим звездам, лидировавшим одно время в рейтингах самых популярных исполнителей, вышел в тираж и был вынужден расстаться с плодами своей славы. В главном пассажирском салоне стояли массивные откидывающиеся кожаные кресла, мягкий ковер на полу, телевизор с широким экраном, стены отделаны деревом. Помимо того, на борту были отдельная столовая и, в хвостовой части, спальня. Лекса и няню с младенцем поместили в столовой. Уин и Майрон предпочитали, чтобы они летели отдельно от Криспа. Эвана усадили в кресло. Уин не стал его развязывать. Крисп помаргивал, все еще находясь под действием транквилизатора. Уин воспользовался водным раствором эторфина – седативом, которым обычно пользуются для усыпления слонов. Для человека же он в принципе смертельно опасен. В кино седативы оказывают мгновенное воздействие. Но в жизни на это полагаться нельзя. В конце концов Крисп оказался не так уж неуязвим. Неуязвимых вообще нет. Как метафорически выразился Герман Эйк, никто – включая Майрона и Уина – не пуленепроницаем. На самом-то деле, когда убирают лучших, происходит это обычно очень просто. На крышу твоего дома падает бомба, и не важно, насколько ты хорош в рукопашном бою, – ты мертв. От Билли, охранника, Уин узнал, каким путем Крисп ходит к дому Уайра, и выбрал идеальную позицию. При нем было два пистолета – один заряжен пулями, другой эторфином. Действовал он мгновенно. Вытянув руку с настоящим пистолетом, Уин выстрелил из другого, и, пока Крисп не вырубился окончательно, не двинулся с места. Уин и Майрон сели рядом, через два ряда от Криспа. Ми, как и положено профессиональной стюардессе, исполнила весь ритуал – последовательно показала, как пользоваться привязными ремнями, кислородными масками, спасательными поясами. Уин наблюдал за ней с обычной сладострастной усмешкой. – А ну-ка покажи еще раз, как надувать эти пояса, – сказал он. Уин есть Уин. Взлет получился таким гладким, что даже у звукозаписывающей компании «Мотаун» не было бы претензий. Майрон позвонил Эсперансе. Услышав, что отца снова положили в хирургическое отделение, он закрыл глаза и просто попробовал вздохнуть поглубже. Нужно настроиться на позитив. Отцу обеспечен наилучший медицинский уход. И если можно сделать что-то еще, так это найти Брэда. – Что-нибудь про «Пристанище Абеоны» нарыла? – спросил он. – Ничего. Такое ощущение, что его просто не существует. Майрон отключился и заговорил с Уином о том, что им удалось узнать и что из этого следует. – Лекс мне ответил с самого начала, – сказал он. – Секреты есть у всех супружеских пар. – Вряд ли это открытие можно назвать таким уж сногсшибательным, – усмехнулся Уин. – А нас с тобой есть секреты? – Нет. Но мы и не супружеская пара. – Думаешь, дело только в сексе? – А ты нет? – Мне всегда казалось, что секс ведет к большей близости. – Ха-ха. – Ха-ха? – Нельзя быть таким наивным. – Как это? – Разве мы только что не выяснили нечто противоположное? Именно у супружеских пар – вроде Лекса и Сьюзи – есть секреты. А что, верно. – Ну и что мы имеем? – Погоди, увидишь. – А я думал, у нас нет секретов друг от друга. Крисп заерзал на месте. Открыл один глаз, потом другой. Похоже, он не мог понять, где находится и что делать. Он оглянулся и увидел Майрона и Уина. – Вы хоть представляете, что с вами сделает Герман Эйк? – спросил он и, помолчав, добавил: – Нельзя быть такими глупцами. – Нельзя? – удивленно вскинул брови Уин. – Не такие уж вы и крутые, ребята. – Нам все время об этом говорят. – Герман расправится с вами. Со всей семьей расправится. Он сделает так, что последними словами всех ваших близких будет проклятие вам и мольба о смерти. – Так-так, – вставил Уин, – смотрю, у нашего Германа есть чувство драматического. К счастью, я тут кое-что придумал. Небольшой сюрприз для всех заинтересованных, включая тебя. Крисп промолчал. – Мы собираемся нанести визит нашему славному Герману, – продолжал Уин. – Посидим вчетвером. Попробуем договориться. Мы выложим все карты на стол. А потом достигнем взаимопонимания, так чтобы все были довольны. – То есть? – Разрядка. Слышал о такой? – Я – да, – кивнул Крисп. – А вот слышал ли Герман – не уверен. О том же подумал и Майрон. Но Уина это ничуть не смутило. – Герман – душка, вот увидишь, – сказал он. – Ну а пока хотелось бы узнать, что там случилось с братом Майрона. – С тем малым, что женат на Китти? – нахмурился Крисп. – Вот-вот. – А мне-то откуда знать? – Давай договариваться, – вздохнул Уин. – Карты на стол. Не забыл еще? – Я серьезно. Мы и о том, что Китти где-то здесь, не знали, пока она не связалась с Лексом. А уж у том, где ее мужа искать, вообще понятия не имею. Майрон задумался. Конечно, Крисп может солгать – и вполне возможно, лжет, – но, с другой стороны, то, что он говорит, вполне вяжется с историей, рассказанной Лексом. Уин расстегнул привязной ремень, подошел к Эвану Криспу и протянул ему сотовый телефон. – Мне надо, чтобы ты позвонил Герману Эйку. Скажи ему, пусть ждет нас через час у себя в конторе, в Ливингстоне. – Это что, шутка? – скептически процедил Крисп. – Вообще-то я пошутить не прочь. Но в данном случае нет, не шутка. – С оружием он вас в дом не пустит. – Ну и прекрасно. Нам и не нужно оружие. Если у нас с головы хоть волос упадет, все узнают про то, что произошло с Гэбриелом Уайром. И прощайте, большие деньги. А помимо того, мы укроем в надежном месте Лекса Райдера, вашу, можно сказать, дойную корову. Все ясно? – Договоримся, – сказал Крисп. – Карты на стол. – Обожаю взаимопонимание. Крисп набрал номер. Уин не сводил с него глаз. Выслушав Криспа, Герман Эйк поначалу недовольно заворчал, но, в конце концов, все же согласился на встречу. – Прекрасно, – сказал Уин. Майрон посмотрел на улыбающееся лицо Криспа и перевел взгляд на Уина. – Не могу сказать, что мне нравится эта игра втемную, – сказал он. – Ты мне не доверяешь? – спросил Уин. – Тебе виднее. – Вот именно. И не беспокойся, у меня все под контролем. – Ты тоже не святой, Уин. – Верно. Но и не вечный тебе дублер. – Ты можешь поставить нас в опасное положение. – Нет, Майрон, все не так. Это ты уже поставил нас в такое положение. Когда согласился помочь Сьюзи, да, раз уж на то пошло, и всем остальным, кто был до нее. А я пытаюсь найти из этого положения выход. – Ах вот так, значит. – Правда глаза колет, дружище. И то верно. – Что ж, если это все… – Уин посмотрел на часы и улыбнулся своей любимой стюардессе. – У нас еще полчаса до посадки. Ты побудь здесь, присмотри за этим типом, а мы с крошкой Ми ненадолго уединимся в спальне. 32 В аэропорту Колдвелла, графство Эссекс, штат Нью-Джерси, их встретила Верзила Синди. Лекса и няню с младенцем она усадила в спортивный автомобиль, который должен был доставить их к Зорро, бывшему агенту «Моссада», а уж тот поместит их в укромное местечко, не известное никому, в том числе Майрону с Уином. Нужно это, пояснил последний, для того, чтобы, если что-нибудь пойдет не так и Герман Эйк захватит их и подвергнет пытке, они не смогли сказать ему, где искать Лекса. – Звучит весьма утешительно, – буркнул Майрон. Уина ждала машина. Обычно он пользовался услугами водителя, но к чему подвергать опасности еще кого-то? Крисп уже окончательно пришел в себя. Они запихнули его на заднее сиденье, покрепче стянув руки, а заодно и ноги. Майрон сел на пассажирское место, Уин – за руль. Герман Эйк жил в своем легендарном особняке, неподалеку от того района Ливингстона, где вырос Майрон. Когда он был ребенком, поместье принадлежало знаменитому мафиози. Какие слухи о нем в ту пору только не распускали. Один паренек утверждал, что, если пересечь границу имения, по тебе откроют огонь самые настоящие живые гангстеры. Другой – что за домом скрывается крематорий, где главарь мафии сжигает тела своих жертв. Между прочим, последнее соответствовало действительности. Столбы ворот были увенчаны бронзовыми львиными головами. Уин объехал ограду и припарковал машину – дальше проезда нет. Майрон увидел приближавшихся к ним троих крупных мужчин в плохо сидевших костюмах. Тот, что шел посередине, по-видимому, главный, отличался особенной статью. Уин вынул из кармана оба своих пистолета и положил их в бардачок. – Оставь оружие, – бросил он Майрону. – Нас обыщут. – Здесь ты тоже знаешь, как действовать? – покосился на него Майрон. – Да. – Не поделишься? – Я уже поделился. Мы поболтаем вчетвером. Вести себя будем разумно. Узнаем все, что нам нужно, про твоего брата. Пообещаем не наносить ущерба деловым интересам наших собеседников, если и они пообещают не вмешиваться в наши дела. Что тебя не устраивает? – То, что веришь, будто такой психопат, как Герман Эйк, способен вести себя разумно. – Для Германа главное – интересы дела и видимость законности. Убивая нас, он ставит под удар и то и другое. Главарь отморозков, настоящий мясник ростом не меньше шести футов семи дюймов, а весом – трехсот фунтов, постучал в окно кольцом, сидевшим на указательном пальце. Уин опустил стекло. – Чем могу быть полезен? – Вылезайте. Шевели задницей. – Мясник посмотрел на Уина как на кусок собачьего дерма. – Стало быть, ты и есть знаменитый Уин. Уин лучезарно улыбнулся. – Что-то на знаменитость ты не похож, – бросил Мясник. – Я мог бы поучить расхожим вещам – не суди о книге по переплету, не все то золото, что блестит, и так далее, – но у тебя ведь, наверное, в одно ухо влетит, в другое вылетит, так ведь? – А ты, как я посмотрю, шутник. – Вовсе нет. Мясник сдвинул брови и сразу стал похож на неандертальца. – Оружие есть? – Нет. – Уин стукнул себя кулаком в грудь. – Я ведь Уин. А ты вооружен? – Что-что? Вздох. – Нет, у нас нет оружия. – Все равно мы вас обыщем. С ног до головы. – Так я и думал, малыш, – подмигнул ему Уин. Мясник сделал шаг назад. – Вылезайте из машины, иначе я вам обоим головы продырявлю. Живо. Гомофобия. Никак не могут от нее избавиться. Обычно Майрон участвовал в таких играх наравне с Уином, но сейчас, кажется, не до шуток. Уин оставил ключ в замке зажигания. Они с Майроном вышли из машины. Мясник указал им, где встать. Оба повиновались. Двое других охранников, орудуя опасными бритвами, освободили Криспа от пут. Он энергично потер руки, чтобы восстановить кровообращение, затем подошел к Уину и встал прямо напротив него. Оба пожирали друг друга глазами. – На сей раз тебе меня врасплох не захватить, – прошипел Крисп. – Ты хочешь к нам присоединиться? – улыбнулся Уин. – Очень хочу. Только сейчас времени совсем нет, так что эти ребята подержат твоего приятеля под прицелом, а я тем временем тебе ноздри пощекочу. А то за мной должок. – Мистер Эйк дал четкие инструкции, – вмешался Мясник. – Не трогать этих молодцов, пока он не переговорит с ними лично. С этими словами он двинулся вперед. Майрон и Уин – за ним, а замыкали шествие Крисп и два громилы. Впереди Майрон различал контуры темного величественного особняка, архитектуру которого один старый гангстер назвал трансильванской классикой. В общем, определение удачное. Подумать, чтоМЃ эти стены видели, так прямо мурашки по коже бегут. Чем ближе они подходили к дому, тем отчетливее – Майрон готов был в этом поклясться – слышались предупреждающие стенания давно почивших. Мясник пропустил гостей через заднюю дверь в прихожую. Там он заставил их пройти через металлическую рамку и дважды провел снизу вверх и обратно металлоискателем. Майрон старался сохранять спокойствие, гадая, где Уин спрятал оружие. Не может быть, чтобы он пришел сюда с голыми руками. Отложив в сторону металлоискатель, Мясник принялся за ручной досмотр. Сначала обыскал Майрона, затем, более тщательно, Уина. – С головы до ног, как и обещано, – хмыкнул тот. – Рюмка за послушание не полагается? – Шутник. – Покончив с обыском, Мясник отступил на шаг и открыл дверцу шкафа. В нем висели два серых тренировочных костюма. – Раздевайтесь догола. Потом наденете это. – Шерсть чистая? – поинтересовался Уин. – А то у меня кожа чувствительная. Ну и о репутации высокой моды не грех подумать. – Шутник, – повторил Мясник. – И еще мне совершенно не идет серое. При моем цвете лица выгляжу я как призрак. – Теперь даже в голосе Уина угадывалась некоторая напряженность. Он словно насвистывал в темноте. Громилы негромко заржали и вытащили пушки. Майрон оглянулся на Уина. Тот пожал плечами: выбора у них практически не осталось. Оба разделись до нижнего белья. Мясник заставил снять и его. Об… э-э… осмотр, к счастью, много времени не занял. Шуточки Уина, видимо, не понравились, и это удержало от чрезмерной пунктуальности. Покончив со своим делом, Мясник протянул костюм Майрону, затем – Уину. – Одевайтесь. Они молча повиновались. – Мистер Эйк ждет вас в библиотеке, – сказал Мясник. Крисп с улыбкой прошел вперед. Мясник со своими громилами остался позади. Ничего удивительного. То, что случилось с Гэбриелом Уайром, должно остаться тайной, известной, подумал Майрон, лишь Эйку, Криспу, ну, может, еще адвокату, которому хорошо заплатили за услуги. – Не против, если разговор начну я? – спросил Майрон. – Валяй. – Знаешь, ты прав. Герман Эйк прежде всего подумает о своих интересах. А у нас в руках курочка, которая несет ему золотые яйца. Герман Эйк действительно ждал их в библиотеке. Прислонившись к старинной стойке бара, он вертел в руках бокал с виски. У Уина дома тоже был такой бар, и вообще вся комната выглядел так, словно обставлял ее именно Уин. Вдоль стен до самого потолка высились стеллажи с книгами, тут же стояла раздвижная лестница, позволяющая добраться до самой верхней полки. Кожаные клубные кресла вишневого цвета, на полу – восточный ковер, на потолке – широкие деревянные панели. Седой хохолок на голове Германа Эйка сегодня вечером что-то слишком блестел. На нем была спортивная рубашка с глубоким вырезом и эмблемой гольф-клуба на груди. – Разве я тебе не говорил: забудь об этом деле? – Герман Эйк прицелился в Уина указательным пальцем. – Не могу отрицать. – С этими словами Уин потянулся к поясу, вытащил пистолет и всадил Герману Эйку пулю между глаз. Эйк тяжело рухнул на пол. Майрон, оцепенев от неожиданности, посмотрел на Уина, который теперь целился в Эвана Криспа. – Не надо, – грозил ему Уин. – Если бы я хотел тебя убить, ты был бы уже мертв. Так что не подталкивай меня под локоть. Крисп застыл на месте. Майрон молча озирал комнату. Герман Эйк мертв. Тут сомнений нет. – Уин? – позвал он. Уин не сводил глаз с Криспа. – Обыщи его, Майрон. Тот, словно лунатик, приблизился к Криспу. Как выяснилось, тот был без оружия. Уин велел Криспу встать на колени и закинуть руки за голову. Тот повиновался. Уин прижал дуло пистолета к затылку Криспа. – Уин? – Майрон, у нас не было выбора. В данном случае мистер Крисп прав. Герман расправился бы со всеми, кто нам близок. – А как насчет интересов дела? Ты же сам говорил. Как насчет разрядки? – Это бы только ненадолго оттянуло развязку. И ты сам это знаешь. Как только мы узнали, что Уайр мертв, вопрос стал так: либо мы, либо он. Герман не мог позволить себе жить под дамокловым мечом. – Но, убив его, – Майрон потряс головой, пытаясь привести мысли в порядок, – даже тебе отсюда просто так не выбраться. – Об этом сейчас не беспокойся. Крисп неподвижно стоял на коленях со сплетенными за головой руками. – Ну и что дальше? – осведомился Майрон. – Возможно, мне придется убить нашего друга мистера Криспа, – сказал Уин. – Прямо сейчас, на месте. Крисп закрыл глаза. – Уин? – подал голос Майрон. – Впрочем, не бойся, – сказал Уин, не отрывая пистолет от затылка Криспа. – Мистер Крисп всего лишь наемник. Эй, ты ведь ничем не обязан Герману Эйку, верно? – Верно, – в первый раз за все это время открыл рот Крисп. – Ну вот видишь. – Уин перевел взгляд на Майрона. – Валяй спрашивай. Майрон встал перед Эваном Криспом. Тот поднял голову и встретился с ним взглядом. – Как все это было? – спросил Майрон. – Что было? – Как ты убил Сьюзи? – Я ее не убивал. – Ну вот, – вмешался Уин, – выходит, мы оба лжем. – Как это? – не понял Крисп. – Ты лжешь, что не убивал Сьюзи, – пояснил Уин. – А я солгал, сказав, что не убью тебя. Где-то вдалеке начали бить старинные часы. Герман Эйк, лежа на полу, продолжал исходить кровью, вокруг головы образовалась целая лужа. – Я вот что думаю, – продолжил Уин, – может, ты вовсе не наемник, а полноправный партнер. Это даже более вероятно. Впрочем, не важно. В любом случае ты очень опасен. Тебе не нравится, что я тебя переиграл. Впрочем, если бы наши роли перевернулись, мне бы тоже не понравилось. Так что ты должен меня понять. Я не могу оставить тебя в живых. Крисп, повернувшись к Уину, пытался поймать его взгляд, так, будто это хоть чем-то могло ему помочь. Напрасные надежды. Но Майрон почувствовал, что от Криспа исходят волны страха. Можно быть сильным. Можно быть самым крутым в округе. Но когда смотришь смерти в лицо, думаешь только об одном: «Я не хочу умирать». Мир становится очень простым. Выжить. Мы втайне молимся не о том, чтобы встретиться с нашим Создателем. Мы молимся о том, чтобы не встретиться с ним. Крисп лихорадочно думал, как ему выпутаться. Уин выжидал, явно наслаждаясь ситуацией. Он загнал добычу в угол и теперь играл с ней как кошка с мышкой. – На помощь! – заорал Крисп. – Они застрелили Германа. – Ну к чему это? – зевнул Уин. – Не поможет. Крисп изумленно заморгал, но Майрон все понял. Только одним способом Уин мог добыть оружие: у него в доме свой человек. Мясник. Это Мясник сунул пистолет за пояс спортивных брюк Уина. Уин снова поднял ствол на уровень головы Криспа, на сей раз целясь ему в лоб. – Ну как там насчет последнего слова? Глаза у Криспа заметались как подстреленная птица. Он завертел головой в надежде найти сочувствие у Майрона. И, глядя на него, предпринял последнюю отчаянную попытку: – Я спас жизнь твоему крестнику. Услышав такое, даже Уин поперхнулся. Майрон же придвинулся к Криспу и наклонился, чтобы посмотреть прямо в глаза. – О чем это ты толкуешь? – У нас все было налажено, – начал Крисп. – Мы зарабатывали много денег, и, между прочим, кому от этого было хуже? А потом Лекс увлекся религией и все испортил. Молчал-молчал годами, а тут вдруг взял и все выложил Сьюзи. Интересно, подумал он, что на это скажет Герман. – И тебя послали, чтобы заткнуть ей рот, – сказал Майрон. – Да, я полетел в Джерси-Сити, – кивнул Крисп. – Спрятался в гараже и схватил ее, когда она ставила машину. Приставил пистолет к животу и заставил подняться не на лифте, а по лестнице. Там нет видеокамер. Это заняло какое-то время. Когда мы вошли в квартиру, я велел ей принять лошадиную дозу героина, иначе – пу-пу – всажу пулю в голову. Мне хотелось, чтобы это выглядело как случайная передозировка либо самоубийство. Можно, конечно, и пушку пустить в ход, но лучше не поднимать шума. Учитывая ее прошлое, копы легко поверят в передоз. – Но Сьюзи отказалась, – сказал Майрон. – Да. Она предложила сделку. Происходящее как наяву стояло у Майрона перед глазами. Сьюзи немигающим взглядом смотрит на убийцу. Да, он с самого начала все верно понял. Она бы сама себя не убила. И не подчинилась такому приказу, даже под дулом пистолета. – Что за сделка? Крисп опасливо обернулся на Уина. Он знал, что тот не блефует. Уин и впрямь решил, что оставлять его в живых слишком опасно. И все-таки при любых обстоятельствах человек цепляется за жизнь. В данном случае последней соломинкой для него стала попытка убедить Майрона в своей гуманности, чтобы он заставил Уина опустить пистолет. Майрон вспомнил звонок по номеру 911 от какого-то рабочего-ремонтника, говорившего с иностранным акцентом. – Так, – сказал он. – Сьюзи согласилась принять большую дозу героина взамен на звонок в Службу спасения. Крисп кивнул. Как же он сразу не догадался? Просто так принять героин Сьюзи не заставишь. Она тоже стала бы цепляться за последнюю соломинку. Если бы только не одно обстоятельство. – Сьюзи согласилась на твое требование, – продолжал Майрон, – при условии, что ты дашь ребенку шанс выжить. – Да. Мы заключили сделку. Я дал слово позвонить по девять-один-один сразу, как только она вкатит себе дозу. У Майрона снова защемило сердце. Он почти воочию видел, как до Сьюзи доходит, что, если ей выстрелят в голову, ее нерожденный ребенок погибнет вместе с ней. Выходит, да, она боролась до конца, но не за себя, а за ребенка. И ей это удалось. Это был большой риск. Если она умрет от передозировки сразу же, на месте, то и младенец может уйти вместе с ней. Но это оставляло хоть какую-то надежду. Скорее всего Сьюзи знала, как действует героин, его разрушительное воздействие сказывается не сразу, постепенно, какое-то время есть. – И ты выполнил свое обещание? – Да. – Зачем? – попытался понять Майрон. – А почему бы и нет? – пожал плечами Крисп. – Зачем убивать невинное дитя, если в том нет необходимости? Нравственные устои убийцы. Ладно, теперь Майрону почти все известно. Они пришли сюда за ответами. Осталось получить еще один. – А теперь выкладывай все, что знаешь о моем брате. – Я уже сказал. Ничего не знаю. – Но ведь ты разыскивал Китти. – Верно. Как только она вернулась и начала дергаться, пришлось за ней погоняться. Но про твоего брата я и слыхом не слыхивал. Клянусь. В этот самый момент Уин нажал на курок и выстрелил Эвану Криспу в голову. Майрон испуганно отскочил в сторону. Тело мешком сползло на пол, на восточный ковер брызнула кровь. Уин быстро осмотрел тело. В повторном выстреле нужды не было. И Герман Эйк, и Эван Крисп были мертвы. Майрон просто тупо смотрел перед собой. – Ну и что дальше? – А дальше, – сказал Уин, – отправляйся к своему отцу. – А ты? – Об этом можешь не беспокоиться. Какое-то время я буду отсутствовать. Но это не важно, со мной все будет в порядке. – Как прикажешь это понимать – «какое-то время буду отсутствовать»? Ты в этом забеге не один участвуешь. – Вот именно что один. – А как же я? – А тебя здесь нет. Я все устроил как надо. Возьмешь мою машину. Потом я с тобой свяжусь, но не сразу. Майрон хотел было возразить, но передумал: это только затянет, а то и испортит дело. – Не сразу – это как долго? – Не знаю. Сегодня у нас с тобой не было выбора. Эта парочка ни за что не оставила бы нас в покое. Ты должен это понять. Майрон понимал. Ему также стало ясно, почему Уин не посвятил его в свои планы. Майрон принялся бы искать другой выход, а его не было. При свидании в тюрьме Фрэнк Эйк и Уин договорились обменяться услугами. Уин извлек из этого максимум, и в результате их с Майроном жизни оказались спасены. – Поезжай, – сказал Уин. – Мы свое дело сделали. – Не до конца, – покачал головой Майрон. – Мне еще надо Брэда найти. – Крисп сказал правду, – возразил Уин. – Что бы твоему брату ни угрожало, это совсем другое дело, к этому оно отношения не имеет. – Знаю, – кивнул Майрон. Они приехали сюда за ответами, и Майрону показалось, что вот теперь он и впрямь получил их все, до последнего. – Поезжай, – сказал Уин. Они крепко обнялись и долго не отпускали друг друга. Не прозвучало ни единого слова – любое было бы лишним. Но Майрону вспомнилось, что сказал ему Уин, когда Сьюзи впервые появилась у них и попросила помочь: мы склонны думать, что хорошее пребудет с нами вечно. Это не так. Мы склонны верить в то, что навсегда останемся молодыми, что мгновения счастья и люди, которые нам дороги, не исчезнут никуда и никогда. Но и это не так. Обнимая друга, Майрон чувствовал, что, как прежде, у них отныне не будет. Что-то изменилось в их отношениях. Что-то ушло навсегда. Оторвавшись наконец от Уина, Майрон пошел назад по коридору и переоделся в свои вещи. Мясник был здесь. Два громилы исчезли. Их судьба осталась Майрону неизвестна, да и не особенно его интересовала. Мясник кивнул Майрону. Тот подошел к нему и сказал: – Хочу попросить тебя еще об одной услуге. – И объяснил, о чем идет речь. Мясник явно удивился, но кивнул: «Сию минуту». Он вышел в соседнюю комнату и тут же вернулся, передав Майрону то, о чем тот просил. Майрон кивнул в знак благодарности, вышел наружу, сел в машину Уина и завел двигатель. Ну вот, теперь почти все. Не проехал он и мили, как позвонила Эсперанса. – Твой отец очнулся, – сказала она. – Он хочет тебя видеть. – Скажи, что я люблю его. – Так ты едешь сюда? – Нет, – сказал Майрон. – Пока еще не могу. Надо сначала выполнить его просьбу. Он отключился, и из глаз у него покатились слезы. 33 Кристин Шиппи встретила Майрона в вестибюле лечебного центра. – Ну и вид у вас, словно со смертного одра поднялись, – присвистнула она. – А я уж, поверьте, знаю, что говорю, столько пришлось здесь навидаться. – Мне надо поговорить с Китти. – Я ведь вам уже все объяснила по телефону. Это невозможно. Вы ведь доверили мне ее, так? – Мне нужна информация. – Неотразимый аргумент. – Не хотелось бы впадать в чрезмерный пафос, но речь, возможно, идет о жизни и смерти. – Поправьте меня, если я ошибаюсь, – сказала Кристин, – но вы ведь обратились сюда за помощью, разве не так? – Так. – И помещая ее сюда, вы ознакомились с нашими правилами? – Да. И я хочу, чтобы вы оказали ей помощь. Мы оба знаем, что она в ней нуждается. Но сейчас, в эту самую минуту, мой отец, возможно, умирает и ждет, что я приеду с ответами на кое-какие, совсем не праздные вопросы. – И вы считаете, что Китти эти ответы известны? – Да. – Она сейчас в ужасном состоянии. Вы, должно быть, знаете, как это бывает. Первые сорок восемь часов – настоящий ад. Она ни на чем не может сосредоточиться. Все, что ей сейчас нужно, – это доза. – Знаю. – В вашем распоряжении десять минут. – Кристин покачала головой, открыла ему дверь и повела по коридору. В здании царила мертвая тишина. Словно читая его мысли, Кристин Шиппи пояснила: – Палаты у нас звуконепроницаемые. Дойдя до места, Майрон остановился и сказал: – Еще одно. Кристин выжидательно посмотрела на него. – Мне надо поговорить с ней наедине, – сказал Майрон. – Это невозможно. – Разговор конфиденциальный. – Я ничего никому не скажу. – Не в этом дело, – возразил Майрон. – Это юридический вопрос. Если вы что-то услышите и потом вам вдруг придется свидетельствовать в суде, я не хочу, чтобы вы лгали под присягой. – О Господи. И о чем же вы ее собираетесь расспрашивать? Майрон промолчал. – Она может сорваться, – предупредила Кристин. – Может начать все крушить вокруг себя. – Я большой мальчик. Кристин ненадолго задумалась, потом со вздохом открыла дверь и сказала: – Ну что ж, вся ответственность на вас. Майрон вошел в палату. Китти лежала на кровати, кажется, в полудреме, всхлипывала. Он закрыл дверь и подошел поближе. Включил свет. Китти была вся в поту, выглядела она ужасно. – Майрон, это ты? – Пора кончать с враньем, – сказал он. – Мне нужна доза, Майрон. Ты понятия не имеешь, каково мне сейчас. – Ты видела, как убивают Гэбриела Уайра. – Убивают? – Она вроде удивилась, но потом, словно подумав немного, уступила: – Да. Видела. Я пошла к Сьюзи, мне надо было кое-что ей рассказать. Она все еще любила его. У нее был ключ от его дома. Я незаметно вошла через боковую дверь. Услышала выстрел, спряталась. – Ну да, а потом скрылась вместе с моим братом. Ты должна была бежать, чтобы спасти свою жизнь. А Брэду не терпелось куда-нибудь уехать из дома. На всякий случай ты еще подкинула эту выдумку про меня – чтобы вбить последний клин между ним и мной. Пожаловалась, будто я подкатываюсь к тебе. – Майрон, умоляю тебя! – Китти отчаянно вцепилась ему в руку. – Я не выдержу. Еще одна доза, только одна, а потом пусть делают со мной что хотят. Обещаю. Нельзя позволять ей отвлекаться. Майрон понимал, что времени у него совсем немного. – В общем-то мне на это наплевать. И на то, что ты наговорила Сьюзи, – тоже. Скорее всего просто подтвердила сказанное Лексом – что Уайра давно нет на свете. А потом выложила в Интернете свое послание, желая отомстить, ну и дать Лексу понять, чтобы пришел тебе на выручку. – Нет, мне просто было нужно немного денег. Я дошла до края. – Ну конечно, нет слов. И этот стоило Сьюзи жизни. Китти разрыдалась. – Впрочем, это больше не имеет никакого значения, – сказал Майрон. – Сейчас меня интересует только одно. Китти зажмурилась изо всех сил. – От меня ты ничего не услышишь. – Открой глаза, Китти. – Нет. – Открой глаза. Она приоткрыла один глаз – как ребенок, – потом изумленно воззрилась на него. Майрон помахивал прямо перед ее носом пластиковым пакетиком с героином – тем самым, что недавно передал ему Мясник. Китти попыталась выхватить его, но Майрон вовремя отдернул руку. Она принялась царапаться, выкрикивать что-то невнятное, но он оттолкнул ее. – Ты скажешь мне правду, – произнес Майрон, – а я дам тебе это. – Обещаешь? – Обещаю. Китти снова разрыдалась. – Я так тоскую по Брэду. – Знаю. Потому и подсела снова на наркотик, верно? Тебе и жизнь без него не в жизнь. Как говорит Микки, есть люди, которые жить друг без друга не могут. – И чувствуя, как слезы вновь заструились из глаз, вспоминая, как пятилетний малыш надрывал тогда глотку на стадионе, Майрон спросил: – Брэд ведь умер, правда? Китти была не в силах пошевелиться. Она рухнула на подушку, невидяще глядя перед собой. – Как это произошло, как он умер? Китти лежала на спине, сомнамбулически уставившись в потолок. А когда наконец заговорила, голос ее зазвучал мерно и словно издалека: – Они с Микки ехали по Пятому шоссе в Сан-Диего, на матч по бейсболу. Машина потеряла управление и врезалась в разделительный барьер. Брэд погиб на месте – на глазах у сына. Микки три недели пролежал в больнице. Вот, стало быть, как. Майрон попытался взять себя в руки. Он давно ожидал чего-то в этом роде, но все равно словно получил удар обухом по голове. Майрон отошел в противоположный угол палаты и бессильно откинулся на спинку стула. Его брат, его братишка умер. И в конечном счете его смерть никак не связана ни с Германом Эйком, ни с Гэбриелом Уайром, ни даже с Китти. Просто несчастный случай. Но вынести это почти невозможно. Майрон издали посмотрел на Китти. Теперь она лежали неподвижно, судороги прошли. – Почему ты никому из нас ничего не сказала? – Ты сам знаешь почему. Это верно. Он знал, и, собственно, это помогло ему связать концы с концами. Ей все подсказал Гэбриел Уайр. Она стала свидетельницей его смерти, но гораздо важнее – свидетельницей того, как Лекс и другие скрывают факт его гибели и делают вид, будто он жив. Она извлекла из этого урок. Если можно прикинуться, будто жив Уайр, почему нельзя сделать то же самое по отношению к Брэду? – Ты бы постарался отнять у меня Микки, – сказала Китти. Майрон покачал головой. – После гибели твоего брата… – Китти запнулась и с трудом проглотила слюну, – после гибели Брэда я сделалась как кукла-марионетка, только нитки, за которые дергают, внезапно перерезали. Я стала совсем никакая. – Ты могла постучаться к нам. – Ничего подобного. Я ведь понимала, что будет, если я тебе все расскажу. Ты бы полетел в Лос-Анджелес и увидел меня в том же состоянии, в каком увидел вчера. И не надо мне лгать, Майрон. Сейчас – не надо. А потом сделал бы то, что счел правильным. Обратился бы суд за правом опеки. Ты бы заявил – точь-в-точь как вчера, – что я наркоманка, которой нельзя доверить воспитание ребенка. И отнял бы у меня моего мальчика. И не надо это отрицать. Майрон и не отрицал. – И ты решила заставить всех поверить, будто Брэд просто исчез? – И ведь, согласись, получилось. – А на Микки, на то, что нужно ему, тебе наплевать? – Ему нужна мать. Неужели ты не способен это понять? Отчего же, вполне способен. Майрон вспомнил, как Микки уверял, какая у него замечательная мать. – А как же с нами? Как насчет семьи Брэда? – Какой семьи? Его семья – мы с Микки. А вы… так в последние пятнадцать лет никого из вас и близко не было. – И кто же в этом виноват? – Вот именно, Майрон, кто? Он промолчал. Он считал, что виновата она. Она – что он. А отец… как это он выразился? Каждый идет своим путем. Брэд, сказал папа, не из тех, что остаются дома и оседают на месте. Но папа исходил из того, что сообщил ему Майрон, а он сказал неправду. – Я знаю, что ты думаешь, – продолжала Китти. – Ты думаешь, я его обманула, чтобы заставить уехать со мной. Может быть. Но все равно я все сделала правильно. Брэд был счастлив. Мы оба были счастливы. Майрон вспомнил фотографии, улыбающиеся лица. Тогда ему показалось, что все это игра, что они только прикидываются счастливыми. Но это не так. В данном случае Китти права. – В общем, да, это был мой план. Просто потянуть время и рассказать обо всем попозже, когда приду в себя. Майрон молча покачал головой. – Ты ждешь от меня извинений, – сказала Китти, – но их не будет. Бывает, делаешь все, как нужно, а результат получается дурной. А бывает… да возьми хоть Сьюзи. Она хотела поломать мне карьеру, подменила противозачаточные таблетки – и что же? Родился Микки. Попытайся меня понять. Все перемешано. Мир не делится на черное и белое. Просто цепляешься за то, что тебе особенно дорого. Я потеряла главное в своей жизни из-за какой-то дурацкой аварии. Разве это справедливо? Разве это правильно? И если бы ты, Майрон, был чуть добрее… Если бы ты просто принял то, что мы с Брэдом – семья, тогда, может, я бы и пришла к тебе за помощью. Но ведь не пришла – ни тогда, ни сейчас. Снова поверхность колеблется. Возможно, он мог бы помочь им пятнадцать лет назад. А может, они бы в любом случае скрылись. Может, если бы Китти ему доверяла, если бы он не взорвался тогда, давно, когда узнал, что она забеременела, то сейчас она бы кинулась не к Лексу, а к нему. И может, Сьюзи осталась бы жива. И Брэд тоже. Может быть. Слишком много «может быть». – У меня еще только один вопрос, – сказал Майрон. – Ты сказала Брэду правду? – Правду о чем? О том, что ты накачивал меня «дурью»? Сказала. Сказала, что ничего подобного не было. Он мне поверил. Майрон глубоко вздохнул. Нервы у него были напряжены, обнажены. Когда он заговорил, голос его сорвался: – Брэд меня простил? – Да, Майрон. Он тебя простил. – Но ведь он даже не попробовал связаться со мной. – Тебе не понять нашей жизни, – возразила Китти. – Мы были странниками. И нам это нравилось. А для Брэда это была одновременно жизнь и работа. И он любил ее, был рожден для нее. А потом мы вернулись, и я думала, он свяжется с тобой. Но… Китти замолчала, покачала головой, закрыла глаза. Пора к отцу. В руках у Майрона был пластиковый пакетик с героином. Он с сомнением посмотрел на него. – Ты мне не поверил, – сказала Китти. – Что Брэд тебя простил. Майрон промолчал. – Ты нашел паспорт Микки? – спросила Китти. – Нашел. – Майрон вопросительно посмотрел на нее. – В трейлере. – Посмотри повнимательнее. – На паспорт? – Да. – Зачем? Китти не ответила. Она по-прежнему лежала с закрытыми глазами. Майрон снова посмотрел на пакетик. Он дал обещание, но не хотел его выполнять. Однако в тот самый момент, когда он готов уже был протянуть пакетик Китти, она пришла ему на выручку. Китти отрицательно покачала головой и жестом велела ему уходить. Майрон осторожно открыл дверь в палату, где лежал Эл Болитар. Было темно, но он увидел, что отец спит. Рядом с его кроватью сидела мать. Она повернулась и увидела Майрона. И все поняла по выражению его лица. Она негромко вскрикнула и тут же прижала ладонь ко рту. Майрон едва заметно кивнул ей. Мама встала и вышла следом за ним в коридор. – Говори, – бросила она. Мама с достоинством выдержала удар. Она пошатнулась, заплакала, но тут же взяла себя в руки и поспешно вернулась в палату. Майрон последовал за ней. Глаза отца оставались закрытыми, дыхание было шумным и прерывистым. Трубки, казалось, тянулись к нему со всех сторон. Мама присела рядом с кроватью и дрожащей рукой – Паркинсон – накрыла его ладонь. – Ну что, – негромко сказала она, поворачиваясь к Майрону, – мы поняли друг друга? Он не ответил. Несколько минут спустя ресницы у отца затрепетали. Открылись глаза. Глядя на человека, дороже которого у него не было, Майрон почувствовал, что вот-вот снова польются слезы. Отец глядел на него с умоляющей, почти детской растерянностью. Отец проговорил: – Брэд… Майрон усилием воли подавил рыдание и уже приготовился было изложить какую-то выдумку, но, положив ладонь ему на руку, мама его остановила. Они встретились взглядами. – Брэд, – повторил папа, на сей раз более требовательно. По-прежнему не сводя глаз с Майрона, мама покачала головой. Он понял ее. При любых условиях она не хотела, чтобы он лгал отцу. Это было настоящим предательством. Она повернулась к человеку, который вот уже сорок три года оставался ее мужем, и крепко сжала ему руку. Отец заплакал. – Успокойся, Эл, – проговорила мама. – Успокойся. Эпилог Шесть недель спустя Лос-Анджелес, Калифорния Отец оперся на палку и двинулся первым. После операции на сердце он потерял двадцать фунтов. Майрон предложил ему подняться на вершину холма на кресле-каталке, но Эл Болитар и слушать не захотел. К месту последнего упокоения сына он пойдет на своих ногах. Разумеется, мама была с ними. И Микки тоже. Костюм он одолжил у Майрона. Нельзя сказать, что он ему был вполне по росту. Майрон замыкал процессию – наверное, чтобы убедиться, что никто не отстанет. Беспощадно палило солнце. Майрон поднял голову и прищурился. Глаза у него увлажнились. Так много изменилось в жизни с тех пор, как Сьюзи пришла к нему в кабинет за помощью. За помощью. Смешно, право, если хорошенько подумать. Муж Эсперансы не только подал на развод, но действительно добивался того, чтобы стать единственным опекуном Гектора. Претензии свои он отчасти обосновывал тем, что Эсперанса слишком много времени уделяет работе, пренебрегая при этом материнскими обязанностями. Эсперанса настолько испугалась такой перспективы, что попросила Майрона отпустить ее, но он и помыслить не мог, чтобы работать без нее или Уина. В конце концов после долгих разговоров они решили продать агентство. Купивший его огромный холдинг решил слить несколько компаний и избавиться от старого названия. Верзила Синди предпочла потратить свое выходное пособие на небольшой отпуск и написание мемуаров. Мир с нетерпением ожидает их появления. Уин все еще пребывал в бегах. За последние шесть недель он только раз вышел на связь с Майроном – прислал по электронной почте сообщение: «Ты в моем сердце, но ниже Ми и Ю. Уин». Тереза, невеста Майрона, все еще не могла уехать из Анголы, а он, в свою очередь, когда многое в его жизни столь внезапно переменилось, не мог отправиться туда. Пока не мог. Хотя, возможно, скоро получится. Невдалеке от места захоронения Майрон остановился и повернулся к Микки: – Ты как? – Все в порядке. – Микки ускорил шаг и немного оторвался от дяди. Минуту спустя все остановились. Могила Брэда пока не была отмечена никаким надгробием. Только табличка с именем. Долгое время все четверо молчали и просто смотрели перед собой. По проходившему невдалеке шоссе неслись машины, и никому не было дела до того, что всего в нескольких ярдах оттуда застыла в скорбном молчании обездоленная семья. Отец вдруг начал читать по памяти кадиш – заупокойную еврейскую молитву. Болитары не были религиозными людьми, совсем нет, но ведь есть вещи, которые делаешь, следуя традиции, ритуалу, они словно бы сами собой получаются. «Да будет велико и свято имя Его в мире, который создал Он своей волей…» Молитва начинается словами, основанными на стихах из книги пророка Иезекиля (38:23). Майрон незаметно посмотрел на Микки. Пытаясь сохранить хоть видимость семьи, мальчик долго жил во лжи. Сейчас, стоя у могилы отца, он оставался спокоен. Голова поднята. Сухие глаза. Может, только так и можно выдержать обрушивающиеся на тебя удары. Выписавшись из клиники, Китти избегала встреч с сыном и думала только о том, как бы раздобыть дозу. Как-то ее нашли в бессознательном состоянии в дешевом мотеле и отвезли назад в реабилитационный центр. Там она снова прошла курс лечения, но, по правде говоря, смерть Брэда надломила ее, и у Майрона не было никакой уверенности в том, что она сумеет избавиться от наркотической зависимости. Когда он предложил Микки стать его опекуном, тот решительно воспротивился. Этого следовало ожидать. Он никого не допустит на место матери, и если Майрон будет настаивать, подаст в суд, чтобы ему дали возможность жить самостоятельно, а то просто сбежит. Но по дороге в Лос-Анджелес вместе с родителями Майрона они пришли к чему-то вроде соглашения. Микки идет на то, чтобы жить в Ливингстоне под одной крышей с Майроном, который будет его неофициальным опекуном. Он ходит в местную школу, которую некогда окончили его отец и дядя и где в ближайший понедельник у него должен начаться учебный год. В свою очередь, Майрон не вмешивается в его дела и не возражает против того, чтобы Китти, несмотря ни на что, оставалась его единственным опекуном. Это было непрочное и трудное примирение. Сцепив руки за спиной и опустив голову, отец Майрона закончил долгую молитву словами: «Устанавливающий мир в Своих высотах, Он пошлет мир нам и всему Израилю». «Амен», – эхом отозвались Майрон с матерью. Микки не произнес ни слова. Какое-то время все стояли неподвижно. Майрон не отводил глаз от исхоженной земли и все пытался представить себе, как это здесь, в глубине, лежит его младший брат. И у него это не получалось. Зато мелькнула в памяти картинка последнего, шестнадцатилетней давности, свидания с Брэдом, когда Майрон, старший брат, всегда старавшийся защитить младшего, разбил ему нос. Китти права. Брэду не терпелось оставить школу и уехать в неведомые края. Когда отец узнал об этом, он отправил Майрона поговорить с младшим братом. «Ступай к нему, – сказал он, – и извинись за то, что ты говорил о ней». Майрон заспорил, настаивая, что Китти лжет насчет противозачаточных таблеток и вообще у нее дурная репутация, – словом, весь тот вздор, который, как теперь стало понятно Майрону, не имел ничего общего с действительностью. А отцу это было ясно уже тогда. «Ты что, хочешь навсегда оттолкнуть его? – спросил он. – Иди извинись и приведи их обоих домой». Но стоило Майрону появиться, как Китти, которая только и мечтала поскорее убраться отсюда, придумала историю о том, как он подсовывает ей наркотики. Брэд пришел в ярость. Слушая его бессвязные восклицания, Майрон понял, что всегда был прав насчет Китти. Начать с того, что идиотизмом со стороны Брэда было вообще с ней связываться. Майрон принялся упрекать Китти во лжи и коварстве, а под конец выкрикнул слова, которые при других обстоятельствах никогда бы брату не сказал: «Неужели ты веришь не своему родному брату, а этой лживой потаскушке?» Брэд выбросил вперед кулак. Майрон поднырнул под удар и, сам закипая от ярости, ответил мощным свингом. Даже сейчас, на месте последнего упокоения брата, у него стоял в ушах влажный, хлюпающий звук, с которым сломалась переносица Брэда. А перед глазами до сих пор стояла картина – картина его последнего свидания с братом. Тот лежит на полу, с ужасом глядя на Майрона, а Китти пытается остановить льющуюся у него из носа кровь. Вернувшись домой, Майрон не решился рассказать отцу о случившемся. Даже просто повторить чудовищную ложь Китти означало бы, что в нее хоть на минуту можно было поверить. Так что Майрон почел за благо увильнуть: «Я извинился, но Брэд и слушать меня не захотел. Поговорил бы ты с ним сам, папа. Тебя он послушает». Но отец покачал головой: «Если Брэд так ко всему этому относится, стало быть, так тому и быть. Может, нам просто надо дать ему самому найти свой путь в жизни». На том и порешили. А теперь они впервые, все вместе, пришли на могилу, затерявшуюся в трех тысячах миль от дома. Постояв еще минуту в молчании, Эл Болитар покачал головой: – Так не должно быть. – Он поднял голову и посмотрел на небо. – Отец не должен читать кадиш на могиле сына. С этими словами он повернулся и пошел назад. Отправив родителей из Лос-Анджелеса в Майами, Майрон и Микки сели на самолет до Ньюарка. Во время полета они не обменялись ни единым словом, а приземлившись, сели в машину Майрона, ожидавшую на долгосрочной стоянке при аэропорте, и поехали по Гарден-Стейт-паркуэй. Первые двадцать минут оба продолжали хранить молчание, и лишь заметив, что они проехали мимо поворота на Ливингстон, Микки заговорил: – Куда это мы? – Увидишь. Через десять минут они подъехали к стоянке торгового центра. Майрон припарковал машину и с улыбкой посмотрел на Микки. Тот вгляделся в лобовое и стекло и повернулся к Майрону: – Вы хотите угостить меня мороженым? – Пошли, – предложил Майрон. – Что за шутки? Буквально на пороге кафе-мороженого Сноу их с широкой улыбкой встретила Кимберли: – Смотрите-ка, это снова вы! Что предложить? – Принеси моему племяннику вашего фирменного, а мне тем временем надо поговорить с твоим отцом. – Конечно, конечно. Он у себя. Когда Майрон вошел в кабинет, Карл Сноу изучал накладные. Он посмотрел на него поверх очков. – Вы ведь обещали не возвращаться. – Прощу прощения. – И что же привело вас сюда? – Вы сказали мне неправду. Вы уверяли, будто исходили из чисто практических соображений. Мол, дочери больше нет, говорили вы, и назад ее ничто не вернет. И Гэбриела Уайра в тюрьму за это преступление не засадишь. Вот и взяли выкуп – ради Кимберли. Вы так красиво и разумно все объяснили – но только я ни единому слову не поверил. Достаточно было посмотреть на вас с Кимберли. А потом я подумал о последовательности. – Последовательности чего? – Лекс Райдер звонит Сьюзи и говорит, что Гэбриел Уайр мертв. Сьюзи в шоке. Она не верит услышанному и едет к Китти, чтобы та подтвердила слова Лекса. Это мне понятно. – Майрон склонил голову набок. – Но почему, повидавшись с ней – единственной свидетельницей гибели Уайра, – она сразу бросается к вам? Карл Сноу промолчал. Да ему и не было необходимости ничего говорить. Майрону и так все стало ясно. Лекс почему-то решил, что Уайра убили Эйк и Крисп, но им-то зачем нужна была его смерть? Они ведь имели с «Лошадиной силы» приличный навар. – Гэбриел Уайр был богат, у него имелись обширные связи, так что смерть Алисты скорее всего сошла бы ему с рук. Вы это понимали. Вы понимали, что до суда дело не дойдет. И решили взять дело в свои руки. Есть в этом некая ирония судьбы. – Да? И в чем же она заключается? – В том, что весь мир считает, что вам просто заплатили за гибель дочери. – Ну и что? Вы считаете, что меня это хоть сколько-нибудь интересует? То, что думают по этому поводу люди? – Да нет, наверное. – Я ведь уже говорил вам. Бывает, когда любить ребенка хочется наедине с собой. И бывает, когда оплакивать его тоже хочется наедине с собой. И бывает, когда дело справедливости берешь в свои руки. – Теперь вы все всем расскажете? – осведомился Карл Сноу. – Нет. Судя по виду, ответ его не успокоил. Быть может, он думал о том же, о чем и Майрон. Поверхность колеблется. Если бы Сноу не встал на защиту правды – не убил Гэбриела Уайра, – Китти не стала бы свидетельницей этого и не бросилась в бега. И тогда, вполне возможно, брат Майрона остался бы жив. И Сьюзи Ти тоже. Но тут и кончается действие такого рода логики. Отец Майрона в отчаянии от того, что пережил собственного сына. Дочь Карла Сноу убита. И как рассудить, кто тут прав, кто виноват? Майрон поднялся и направился к выходу. У двери он обернулся, чтобы попрощаться, но Карл Сноу уже опять погрузился в свои бумажки – быть может, несколько демонстративно. Сидя за столиком, Микки с аппетитом поглощал мороженое. Рядом на кресле-каталке сидела Кимберли. Понизив голос, она что-то прошептала ему на ухо. Микки расхохотался. Майрон вернулся мыслями к брату. Теперь многое стало на свои места. Паспорт. Майрон не забыл слова Китти и тщательно перелистал его. Для начала – визы и отметки паспортного контроля, свидетельствующие о том, что владелец паспорта побывал во многих странах. Но Китти не это имела в виду. Главное – первая страница, с фотографией и именем. Полным именем. Раньше Майрон думал, что «Микки» – уменьшительное от «Майкл». Оказалось, это не так. Полное имя Микки – Майрон. Кимберли сказала что-то еще, заставившее Микки отложить ложку, откинуться на спинку стула и залиться безудержным смехом, – таким Майрон племянника еще не видел. У него защемило в груди. Смех был таким знакомым, он звучал так неотличимо от смеха Брэда, будто возник где-то в глубинах памяти, пробился эхом через толщу лет, проник в сердце сына и нашел выход в этом кафе. Майрон стоял и слушал, понимая, что эхо в какой-то миг рассеется, умолкнет, и в то же время надеясь, что не умрет.

Приложенные файлы

  • rtf 7755920
    Размер файла: 637 kB Загрузок: 0

Добавить комментарий