Деревенский экстрасенс (1986) О сыроеде Сергее Торбине. Харазов В.Л



Предисловие читателя к советской повести о сыроеде
Книгу , в которой была напечатана в числе прочих и эта повесть, я подобрал на подоконнике в магазине старой книги на Большом проспекте Васильевского острова года два назад. Кто-то её принёс, но магазин её не принял, и дожидалась она того, кто возьмёт её бесплатно. Взял я.
Томик содержал несколько повестей антирелигиозной направленности, и повесть «Деревенский экстрасенс» была, очевидно, направлена против сыроедов. Но то ли у автора что-то не вышло, то ли не очень то и хотел он критиковать сыроедов, но главный её герой получился персонажем вовсе даже положительным. Написана повесть простым языком и написана как-то очень интимно, будто автор сам пережил те чувства, мысли, и сделал те же выводы, которые приписал затем главному герою.
Ничего об авторе, кроме его имени, мне так и не удалось узнать, и книг его в интернете я не нашёл. Поэтому я положил старый томик в мягкой обложке перед собой и переписал понравившуюся мне повесть от начала до конца для того, чтобы выложить её в интернет и донести до сыроедческой аудитории. Книга эта не только очень интересна, но содержит ещё и массу замечательных мыслей и начинаний, которые могут быть полезны всем, кто интересуется здоровым образом жизни и духовным развитием человека.
Рекомендую к прочтению всем, кто умеет читать.
С. Д.Ю., Ленинградская область. Август 2013 г.



Вячеслав Леонидович ХАРАЗОВ
ДЕРЕВЕНСКИЙ ЭКСТРАСЕНС (советская повесть о сыроеде)
Трофимыч умер в субботу, на четвёртый день, как и обещал
Перед утренней дойкой к нему забежала Марья, соседка. Она на всякий случай стукнула в дверь, хотя знала, что он и раньше-то дверь никогда не запирал, на стук не откликался, и, не дождавшись ответа, заглянула в избу.
Покойников Марья не боялась – и отца с матерью, и свёкра со свекровью сама обмывала и одевала, снаряжая в последний путь. Но в самой смерти крылось что-то непостижимое для неё, и потому к покойникам она относилась с почтительной настороженностью.
- Трофимыч, слышь, Трофимыч - позвала Марья, шагнув через порог и быстро глянув в угол, где на циновке , закрыв глаза и вытянув руки вдоль тела, неподвижно лежал хозяин.
Немного помедлив, она стала осторожно подходить к нему, пытаясь ещё издали определить, жив ли он или, не дай бог, уже умер.
Как и весь Торбин Бор, Марья в разговорах осуждала Трофимыча за очередную дурость, но в душе жалела и побаивалась, что его предсказание сбудется. Ошибался он редко.
Она глянула в изголовье на кружку с водой и с тревогой отметила, что, как и все эти дни, к воде Трофимыч не притронулся. Грудь и живот его сегодня были неподвижны, лицо заливала матовая белизна.
Встав на колени, Марья вынула зеркальце и поднесла его к губам хозяина. Зеркальце, как и вчера вечером, чуть запотело.
- Вот и слава богу, - обрадовалась Марья. – Сейчас я тебе, Трофимыч, свеженькой водички налью А, может, бульончика выпьешь, а, Трофимыч? Вчера бычка на ферме забили, я из парного мясца бульончик сварила, так Николай три миски разом выхлебал. Больно уж славный бульончик-то Слышь, Трофимыч, ты хоть слово-то скажи, а? Что ж ты сам-то себя убиваешь? Ведь грешно же это, Трофимыч, сам же говорил!.. Беде горем-то не поможешь
Немного выждав на всякий случай, Марья укоризненно покачала головой, обиженно поджала губы и хозяйским взглядом окинула избу. Всё было в том самом порядке, который она навела ещё третьего дня. Снова укоризненно покачав головой, Марья тихонько вышла, аккуратно притворив за собой дверь.
А в полдень, когда, вернувшись с поля, к Трофимычу заглянул муж Марьи, Николай, зеркальце уже не замутилось


Как утверждали старики, Торбин Бор основал разинский казак Иван Торба, раненный, пленённый и ухитрившийся бежать. На Дон и на Волгу пути ему были заказаны, и он пробрался в эти болотистые и пустынные когда-то края. Огромный красный бор, тянувшийся на десятки километров над светлой весёлой речкой, приглянулся ему красотой и возможностью надёжно укрыться в случае необходимости от царских соглядатаев.
Иван вырыл землянку и стал жить, пробавляясь рыбалкой, охотой и бортничеством. Вскоре около него осело несколько беглых семей.
Речка была богата рыбой, бор – зверьём, птицей, грибами да ягодами. Поселенцы, наладив по реке торговлю с дальним селом, постепенно обзавелись скотом и домашней птицей. Хлебопашествуя, рыбача, охотясь и бортничая, они зажили привольно и сытно, мало в чём имея нужду. Но самым рачительным хозяином оказался Иван Торба, которому везло во всём, за что бы он ни взялся.
Только не было удачи Ивану в наследниках. Из трёх сыновей лишь один дожил до собственной свадьбы. С тех пор и пошло у Торбиных из поколения в поколение – даже если нескольких сыновей рожали им жёны, наследника оставлял один.
Старики гордились тем, что основана деревня не кем-то без роду и племени, а сподвижником самого Стеньки Разина. И потому к Торбиным в деревне всегда относились с почтением, в любом деле их слово было самым весомым.
Торбин Бор стоял на отшибе, в стороне от оживлённых магистралей, райцентра и крупных сёл. Единственная дорога, что вела с одной стороны на центральную усадьбу собственного совхоза, а с другой – соседнего, была то заболоть, то песок. По ней с трудом, да и то в вёдро, проезжали даже свои, местные, а чужие вязли так, что без трактора и выбраться не могли. Потому-то Торбин Бор избежал многих городских веяний и сохранил некоторые самобытные, чисто деревенские устои и порядки, незаметно утраченные в крупных сёлах и деревнях. Из-за невеликости его жили здесь сообща, как сами говорили – миром. По праздникам да по дням рождения вся деревня, управив урочные дела, собиралась на сиделки. Старики с утра обходили дворы, наказывая, по достатку, кому что выставить на общий стол. Летом сиделки устраивались во дворе магазинчика, где под навесом были врыты столы и скамейки, а рядом сложена печь с широкой плитой. Зимой же сходились в клубе.
Приезжих в Торбином Бору почти не было. Девок часто выдавали на сторону – славились здешние девки и статью своей и покладистым, мягким характером, зато парни, отслужив в армии и отучившись, женились и оседали здесь же. Почти все в Торбином Бору приходились друг другу какой-то роднёй, и, может, поэтому, а может, и в силу давней привычки к старикам относились с глубоким уважением. И какие бы проблемы ни возникали в деревне: совхозные ли, чисто деревенские, а иной раз личные – между детьми и родителями, мужем и женой, - все они обсуждались на сиделках, и всегда решающее слово принадлежало старикам да ещё Торбиным.
Даже производственные собрания и те устраивали на сиделках. Начальству, когда Торбин Бор сделали отделением совхоза, это не понравилось, но ничего поделать с традицией оно не смогло. Один из директоров назначил было сюда управляющего со стороны, но тот оказался генералом без армии. Попробовали прикрыть сиделки, объявив их коллективными пьянками, но старики спросили: кто и когда видел в Торбином Бору пьяного или выпившего на работе? Начальство стало припоминать, пригласили даже участкового на помощь, но так ничего и не вспомнили.
Тогда ухватились за то, что в Торбином Бору не всегда прислушиваются к указаниям не только совхозного, но порой и районного начальства, что не раз и не два поступали там по-своему, решая, когда пахать, сеять или косить, и любое распоряжение становилось там предметом обсуждения. Вызвали из Торбина Бора управляющего и, обвинив в том, что развели, дескать, анархию, потребовали ликвидировать сиделки, заявив, что распоряжения даются не для того, чтобы их обсуждать и митинговать, а чтобы их выполнять.
- Воля ваша, - развёл руками управляющий, старший сын одного из самых уважаемых стариков Торбина Бора, - если есть за что – снимайте. А только мы и вы не работаем на земле, а руководим. Работает-то на земле народ – мир, по-нашему. Он и себя, и нас с вами, и страну кормит. И чтобы быть работником, хозяином, а не подёнщиком, мир, значит, точно должен знать, что, почему и зачем он делает. Никаких тайн от мира у нас нет и не может быть
В конце концов на Торбин Бор махнули рукой, тем более, что это было единственное отделение, где не встречалось ни прогулов, ни пьянок в рабочее время и которое по всем показателям из года в год оказывалось лучшим в совхозе.
Так Торбин Бор и остался жить наособицу, доставляя время от времени беспокойство не только совхозному, но и районному начальству. Даже в кинопрокате морщились, когда заходила речь о Торбином Боре, - не раз делегация стариков при всех орденах и медалях, оккупировав кабинет секретаря райкома, подвергала разгрому очередной кассовый фильм и грозила полным бойкотом:
- У ся чо хотите, то и крутите, пусть у вас девки да парни и дальше бегут за сладкой жизнью. А нас не трожьте У нас пока один токо Серёга Торбин за все годы в городе осел, да и то не по своей воле Но Серёга – это особ статья
Всё, что было связано с Серёгой Торбиным, было действительно, как говорили старики, особая статья.


Трофим Торбин ушёл воевать с фашистами в 41-м, оставив жену и годовалого сына. Всю войну прошёл пулемётчиком как заговорённый. Ни ранения, ни контузии. И когда уже отгремели победные салюты, когда с радостным нетерпением поглядывали на дорогу те немногие, кого обошла чёрная весть, пришла к Торбиным припозднившаяся где-то в пути похоронка. Схватилась Анна Торбина за сердце, побелела и рухнула замертво.
Похоронив Анну, земляки бросились искать какую-нибудь близкую родню Серёжки Торбина, но так никого и не нашли. Как Анна, так и Трофим были единственными детьми у своих родителей. Но и те и другие не пережили суровой военной поры. Первое время Серёжка жил наискосок от собственного дома – у Петровны, подруги Анны. Но у той, тоже вдовы, своих четверо, да и время тяжкое. И, обсудив всем миром дальнейшую Серёжкину судьбу, старики скрепя сердце сочли за лучшее отдать его пока в город, в детский дом. Так Серёжка стал общей болью и общей радостью Торбина Бора. Болью – потому что жалко было его и совестно, что не смогли поднять всем миром сироту, а отдали на сторону чужим людям. Да что поделаешь, смущённо разводили руками земляки, мужики-то хорошо если в каждом втором дворе остались, да и тех половина раненных да покалеченных А радостью оттого, что учился Серёжка отлично, шёл из класса в класс на одних пятёрках. И кто бы из Торбина Бора не ехал по какой нужде в город, обязательно заглядывал к Серёжке, передавая ему от земляков приветы, собранные всем миром гостинцы и малую толику деньжат.
Последнее известие Сергея гласило, что он с медалью закончил школу и уехал в Ленинград поступать в институт. На том его следы и затерялись, но ещё не один год земляки ожидали, что приедет Сергей студентом на каникулы, а когда все сроки вышли, стали поговаривать, что явится от однажды с дипломом – агрономом, зоотехником или инженером, а то поднимай выше – директором совхоза.
Но шёл год за годом, а Сергей словно в воду канул. Так и жил Торбин Бор без Торбиных. Только изба, получив по традиции название Торбина дома, стояла на самом видном высоком месте, глядя на дорогу бельмами линялых от дождей ставен.
Известно, дом без хозяина – сирота, и давно бы, наверно, рухнул он, если бы не упрямство стариков. Не раз всем миром меняли в нём венцы, перекрывали крышу, говоря, что вот, дескать, приедет Сергей, как ему в глаза-то смотреть будем, если не сбережём сироте его родное гнездо.
С отъезда Сергея прошёл не один десяток лет. Избу пытались купить под дачу пробравшиеся сквозь бездорожье горожане, но с ними разговор был короткий. Несколько раз о ней заводили речь директора совхоза. С жильём было плохо, и каждый директор либо пытался отдать пустующую избу приезжим специалистам, либо взять её на баланс совхоза. Однако жители Торбина Бора каждый раз дружно восставали против вселения кого бы то ни было без ведома хозяина, а купить её, естественно, было не у кого. И постепенно Торбин дом стал чем-то вроде местной реликвии.


Первым высокого, широкоплечего мужчину, шагавшего по Торбину Бору, заметили ребятишки. Случилось это в знойный полдень. Рабочий люд был кто в лугах, кто в поле, кто на ферме, а старики хоронились от жары в тенёчке.
Незнакомый человек был в Торбином Бору редкостью, и ребятишки, робко здороваясь и уступая дорогу, двинулись за ним, влекомые извечным детским любопытством. Вышли из калиток несколько стариков и старух, некоторое время пристально вглядывались из-под ладошек в спину незнакомца и, неторопливо переговариваясь, двинулись вслед за ребятишками.
Незнакомец медленно шагал по деревне, переводя взгляд с одного дома на другой. Светлые волосы его доходили почти до плеч, на крупном лице блуждала мягкая улыбка, голубые глаза светились блаженной безмятежностью.
Дойдя до Торбина дома, он постоял, внимательно огляделся вокруг, подошёл к калитке, повозился, открывая её, и зашёл во двор. Эскорт из старых и малых медленно подтянулся к Торбину дому и в нерешительности замялся, не зная, как реагировать на бесцеремонность незнакомца.
Первой, опираясь на палку, во двор проковыляла Петровна. За ней вошло ещё несколько человек. Остальные остались по ту сторону ограды.
Мужчина сидел на траве под ближней яблоней на скрещенных по-восточному ногах и смотрел на дом.
Петровна кряхтя опустилась на старое бревно, лежавшее возле стены. Незнакомец не шелохнулся. Застывшее лицо его было добрым и скорбным.
Время текло в полуденной тишине, нарушаемой лишь шелестом листвы да быстрым шёпотом ребятишек.
Наконец, не выдержав, Петровна кашлянула, кА бы прочищая горло. Незнакомец перевёл глаза на Петровну, но взгляд его прошёл сквозь неё, словно сквозь пустоту.
Петровна снова кашлянула. В незнакомце что-то неуловимо переменилось. Теперь он смотрел на Петровну, грустно смотрел и в то же время добро, словно спрашивая о чём-то обоим известном, но давно забытом.
Взгляд незнакомца обеспокоил Петровну. Она вдруг почувствовала, что происходит что-то очень важное, и показалось ей, будто она знает даже, что именно. Знает, но вот беда – никак не может вспомнить. Что-то давно уже забытое, но ещё бережно хранимое в дальнем закоулке памяти, к которому она и сама-то добиралась теперь с трудом, почудилось ей в незнакомце.
Она с трудом, налегая на палку, приподнялась и, ковыляя больше обычного, подошла к мужчине. Пристально вглядываясь в него, она ощущала, как всё быстрее поднимается что-то из глубин памяти, и когда оно вынырнуло, охнула, уронила палку и враз опустилась на ослабевшие ноги:
- Господи Трофим Трофим Чудо-то какое, господи
Незнакомец мягко подхватил её, усадил на траву и, придерживая за плечи, грустно ответил:
- Нет, бабушка, не Трофим Сергей Трофимыч


Появление Сергея переполошило весь Торбин Бор. И для молодых, и для тех, кто помнил его ещё мальчонкой, он давно уже был чем-то вроде легенды. Единственным свидетельством действительного существования Сергея являлся бережно хранимый Торбин дом.
Пока старики отперли избу, сняли ставни, добыли постельное бельё, набили сеном тюфяк и подушку, стал возвращаться с работы народ. Старики, обойдя избы, наказали, кому что нести, и вскоре весь Торбин Бор собрался на сиделки.
Сергей долго отнекивался, но его привели чуть не силой и усадили на почётное место, за торец среднего стола, рядом с Палычем.
Мужики налили себе по стопке водки, женщинам – портвейна, ребятишкам по кружке кваса. Палыч поздравил Сергея с возвращением на родину, сказав, что у каждого есть родина большая и малая и обе родины связаны воедино. И кто помнит и любит малую родину – то село, ту деревню, где издревле род его обихаживал землю, где предки его рождались, любили своих жён, растили детей и умирали, тот и большой Родине будет всегда верным сыном. А кто забыл свою малую отчизну, кто прыгает по жизни как перекати-поле, без корней и без памяти предков своих, тот уже не для мира живёт, а лишь сам для себя, а коли так, то при случае и большую Родину может забыть, как забыл малую.
За столом одобрительно зашумели. Тут-то и обнаружилась первая странность Сергея – пить налитую ему водку он категорически отказался, несмотря на уговоры. За столами поднялся лёгкий ропот, но Палыч встал, и все примолкли.
- Ты, Трофимыч, не боись, - сказал он, - мы тя не споим и сами не напьёмся. В Торбином Бору этого отродясь в заводе не было.
- Да ведь я совсем не пью! – мягко возразил Сергей.
- Опять же понятно, - кивнул головой Палыч и окинул строгим взглядом столы, за которыми раздались было смешки, - у нас вон и Николай не пьёт, у его печень больная, и Виктор, он почками мается. Для их выпивка – чистый яд. Вишь, с квасом сидят. Ежели болен, тоды и обиды нет, кваску с нами выпей!
- Да нет, здоров я, Палыч, только, кроме воды, ничего другого не пью
Тут даже Палыч развёл руками и огорчённо проговорил:
- Ну что ж Воды так воды
Сергею подали кружку с водой и, заминая возникшую неловкость, стали усиленно потчевать яичницей с салом, жареной курицей и домашней колбасой. Но и тут Сергей мягко, но решительно отказался. Со всего обильного праздничного стола, собранного хотя и на скорую руку, но из лучшего, что нашлось в каждом доме, он брал только помидоры, свежие огурцы, лук, варёную картошку, петрушку да укроп.
- Ты чо ж, Трофимыч, и мяса не ешь? – спросил озадаченный Палыч.
- Нет, ни мяса, ни рыбы, ни яиц, ни молочного, ни соли, ни сахара, - огорошил всех Сергей.
- Может, ты, Трофимыч, толстовцем стал? Или этим, как их, баптистом? – поинтересовался сидевший слева Петрович.
- Да нет, почему же?
За столами примолкли, жадно прислушиваясь к разговору.
- А как же ты, Трофимыч, по земле в таком разе ходишь? – удивился Палыч. – Тя ить ветром сдувать должно?!
- Хожу, как видите, - усмехнулся Сергей. – И Лев Толстой ходил, и Махатма Ганди, и тысячи, если не миллионы других. Это вегетарианством называется
- Слыхал, - понимающе кивнул Палыч. – Слыхал, однако сам не пробовал Несподручно чтой-то
- А ты, Трофимыч, где нонче робишь? – снова встрял Петрович.
- В кабэ.
- Это чо ж такое?
- Конструкторское бюро.
- И чо вы там мастерите?
- Станки.
- Это надо ж, - восхитился Петрович, - а ты сам-то кем робишь?
- Руководителем бригады.
- Стал быть, бригадиром, вроде Васьки нашего
Палыч поднял тост, помянул добрым словом Ивана Торбина и всех его потомков.
Бабы, прихватывая ребятишек и порожнюю посуду, заспешили по домам. Мужики придвинулись ближе к Сергею, закурили, кое о чём порасспрашивали и тоже разбрелись. Общаться с Сергеем им было трудновато. Сам Торбин ни о чём не спрашивал, а на вопросы отвечал хотя и мягко, доброжелательно, но как-то коротко и скупо. Народ в Торбином Бору был деликатный и, видя, что душевный разговор не заладился, счёл за лучшее отложить его до другого раза.


На следующее утро Торбин Бор был разбужен ни свет ни заря собачьим гвалтом. С грехом пополам попадая спросонья в штаны, чертыхаясь и недоумевая, что могло так взбудоражить обычно добродушных псов, мужики один за другим выскакивали на улицу. Кое-кто, предположив, что собаки держат волка, прихватили ружья.
На улице ещё не развиднелось, и все бросились на лай в дальний конец деревни. Примчавшись, мужики сначала оторопело уставились на открывшееся им зрелище, а потом принялись хохотать. Картина для Торбина Бора была действительно редкая. На высоких воротах Петровичева двора босиком, в одних трусах, поджав ноги, сидел Сергей Торбин. А внизу, заходясь в лае и прыгая на ворота, бесновались деревенские собаки.
Отсмеявшись, мужики отогнали псов и помогли Сергею слезть с ворот.
- Вот прихватили, - смущённо улыбаясь, оправдывался тот, - обложили, как медведя
- А чо эт ты, Серёга, босой да в одних трусах? До ветру, чо ли, выскочил?
- Да нет, пробежку сделать хотел. Пока огородами бежал, ничего, а на улицу попал, тут они одна за другой и примчались, как на зверя
- А куда ты бежал-то в таку рань? – озадаченно спросил Василий, сын Петровича.
- Да так просто Для тренировки Привычка у меня такая
- Ну-ну - неопределённо протянул Василий.
- Как же ты, Трофимыч, на ворота-то влез? Тут ить до верху-то и не допрыгнешь!
- Надо будет – допрыгнешь, - рассмеялся Сергей.
Мужики ещё пошуили и разошлись, разнося по деревне слух об очередной странности Сергея Торбина.


Сергей прожил в Торбином Бору неделю, удивляя земляков всё новыми и новыми странностями. День он начинал и заканчивал многокилометровой пробежкой, причём бегал босиком, в одних плотных трусах, которые называл шортами. После бега долго плавал, нырял и наконец, всё так же в шортах и босиком, бежал домой, около часа проделывал во дворе такие упражнения, что их никто и по телевизору-то никогда не видел. Самодельные кровати, что стояли в дальней половине избы, порубил на дрова, а сам спал на полу, подстелив под себя одеяло и ничем не укрываясь. Другому этого за глаза хватило бы, чтобы на него махнули рукой и стали держать за деревенского дурачка. Но это был Сергей Торбин, и потому на деревне, хотя и дивились его странностям, осуждать не спешили. Немало тому способствовали и старики, напоминая, что среди Торбиных люди были всякие, и замысловатые в том числе, но дурачков отродясь не водилось
- Ну, чудит мужик, - говорили они, - дак ить городской, там всё не по-здешнему, к тому же на отдыхе да без бабы – чо ж и не почудить? Да и то ещё посмотреть надо, может, в его дурости ума больше, чем в иной мудрости Он ить вон сколь всего знат!
Знал Сергей действительно много. Неизменно ровный, доброжелательный и улыбчивый, но сдержанный и скуповатый на слова, он несколько раз закатывал такие речи, что все только диву давались – куда там приезжему лектору из района и даже области
Сложно, по-разному относились земляки к Сергею. Но только Тоня, единственная на весь Торбин Бор, невзлюбила его. Впрочем, Тоня тоже была «особ статья». Когда-то ещё в детстве ей сделали неудачную операцию, повредили нерв, и у неё стала плохо сгибаться нога. Конечно, девку это не красит, но Тоня ещё в школе озлобилась на всех за своё несчастье да так и «застервозилась», как говорили мужики. Лишённая возможности участвовать во многих ребячьих забавах, она постепенно отдалилась от сверстников и замкнулась, проводя всё свободное время за чтением книг. Родители поощряли это увлечение, освобождая её от всех хозяйственных дел и надеясь, что чтение поможет учёбе и пробудит у Тони стремление получить высшее образование, которое, в свою очередь, компенсирует в глазах будущих женихов её физический недостаток. Какая-то часть их надежд исполнилась. Тоня хорошо закончила школу и поступила в медицинский институт. Более того, речь её совершенно избавилась от местного говора, стала грамотной и даже книжной. Но в её увлечении художественной литературой оказалась и обратная сторона. Её ровесники, да, впрочем, и все земляки, мало походили на героев Виктора Гюго, Александра Грина и Константина Паустовского, а увлекалась Тоня в основном романтиками. Сопоставляя книжный мир и реальный, она прониклась любовью и почтением к первому и презрением ко второму
Окончив институт, Тоня хотела было остаться в городе, но её распределили в дальний район. Тогда, добившись каким-то образом свободного диплома, она вернулась домой. Неудача добавила ей злости, а высшее образование – высокомерия и презрения к большинству земляков.
Поначалу Тоня устроилась в маленькой больничке на центральной усадьбе совхоза, но вскоре перессорилась со всем коллективом и перебралась в Торбин Бор заведующей медпунктом.
Замуж Тоню с таким нравом никто не взял, что опять-таки сказалось на её характере.
Первый раз увидев Сергея, статного, русоволосого, с голубыми глазами и добрым приветливым лицом, Тоня прямо-таки потянулась к нему. Она несколько раз пыталась завести с ним разговор, зашла даже однажды к нему в избу, рискуя вызвать осуждение всей деревни, но общения не получилось. Сергей был с ней ровен, добр и даже ласков, как и со всеми, но по тому, как вежливыми, необязательными фразами поддерживал он беседу, как здоровался и прощался, Тоня почувствовала в нём такое холодное равнодушие, что возненавидела его.
- Вы его не знаете, не понимаете, - яростно встревала она, если при ней заходил разговор о Торбине. – Ему на всех и на всё наплевать. Он может плакать, смеяться, шутить, обижаться, но это всё сверху, это маска. А сам он как сфинкс, пирамида, каменный валун. Он даже до презрения к дураку не позволит себе опуститься
Над Тониной горячностью посмеивались, но всерьёз её слова не принимали. «Остервенев», Тонька такого могла наговорить за пять минут, что потом всем миром за год не разберёшься.
Как-то во время вечернего купания Торбина окружили постепенно осмелевшие ребятишки.
- Дядя Сергей, а вы спортсмен?
- Спортсмен, спортсмен, - улыбаясь, ответил Сергей, прогибаясь поочерёдно вперёд и назад.
- Мастер спорта?
- Мастер Только не спорта, а здорового образа жизни!
- Вот видишь, Колька, - заспорили между собой ребята, - я те говорил
- А чо ты говорил? Это Вовка говорил
- Дядя Серёжа, - приступил к нему тот, кого звали Вовкой, - а зачем вы каждый день бегаете да ещё всякие упражнения делаете, если вы не мастер спорта?
- Чтобы долго жить и не болеть.
- А сколько это долго?
- Ну, до ста лет, как минимум!
- Так долго не живут, - недоверчиво протянул Вовка.
- Почему же не живут? На Кавказе есть люди, которым больше ста пятидесяти. А в Китае, например, один человек прожил двести пятьдесят два года!
- Долго жить плохо, - как-то не по-детски возразил белобрысый крепыш Колька.
- Это почему же? – удивился Сергей и даже перестал делать упражнение.
- У нас деду восемьдесят шестой год, - отвечал Колька, - так он даже с печки слезть не может. Лежит, кряхтит да бога молит, чтобы смерть ему послал. Пять лет лежит. Сам извёлся, и мать извёл, и всех вокруг. Чо ж хорошего?
За разговором Сергей не заметил, как спустились на берег и подошли, прислушиваясь к разговору, его сосед Николай и Палыч.
- Вот в том-то и дело, - ответил Сергей, - что мало долго прожить, нужно, Колч, прожить долго, но не дряхлым стариком, а здоровым, энергичным человеком. А для этого надо ничего другого не пить, кроме воды, не курить, есть только сырые овощи и фрукты, как можно больше двигаться и регулярно голодать.
- Кто не курит и не пьёт, тот здоровеньким помрёт, - сбалагурил Николай. – Так я говорю, Серёга?
- Правильно, - повернулся к нему Сергей, - кто аккуратно выполняет всё, что я говорю, тот помрёт здоровеньким, то есть умрёт естественной смертью, дожив до биологического предела человеческого возраста.
- Во чешет, а, Палыч, - восхитился Николай. –Чисто телевизор! Сразу и не поймёшь и не упомнишь!
Палыч постоял, опираясь на палку, подумал и спросил:
- И во сколько лет этот предел?
- Да уж не меньше двухсот пятидесяти.
- А скоко живут?
- Ну, у нас в стране лет семьдесят в среднем, а в целом в мире, я думаю, не больше пятидесяти.
Палыч подумал и опять спросил:
- Эт, значит, если бы все вроде тя жили, то на земле бы в пять раз больше народу было?
- Выходит, что так.
- А как бы они прокормились? Я от как-то телевизор смотрел, учёный выступал. Дак он, конечно, и о резервах говорил, но и о том, чо уже счас многие страны прокормиться не могут. Ну а если бы народу в пять раз боле было? По всему миру небось голодуха была бы, как опосля революции в Поволжье. Люди бы друг друга за кусок хлеба убивали, войной друг на друга бы пошли с атомными да водородными бомбами Нет, не нравится мне, Трофимыч, твоя идея. Не мирска она, а сяшна.
- Это как понять, Палыч?
- А так, чо для тя она хороша, а для мира в убыток. Я, Трофимыч, так думаю: человек должен ремеслу выучиться, вон их, детишек, на свет произвести, прокормить, обучить, на ноги поставить да обратно же ремесло им в руки дать, да ещё мир по силам своим поддержать – но тут уж кто чо может дать: кто деньги, кто хлеб, кто каку науку, кто каку технику. Потому как кады помирать человеку пора, завсегда он задуматся: а для чо я жил? И ежели токо для детей, опять выходит, сяшна жизнь его была. А ежели мир накормил, книгу или картину написал, машину изобрёл, научно чо сделал, в земле секрет открыл, чоб, значит, хлеба людям боле было, тады и может сказать – вот для чо я жил, для вас и для мира. А уж кады и детей на ноги поставил, и для мира чо-нибудь сробил, тут, Трофимыч, и шабаш, не заживай чужой век. Старик, он ить косить не косит, а есть просит. Вот и прикинь, чо народу в стране стало бы, а робить некому, почитай, одни дети да старики – один с сошкой, а десять с ложкой! Не удержать того, Трофимыч, ни земле, ни государству! Дак чо природа-то помудрей нас с тобой, Трофимыч, она всё по своим местам расставлят.
- Ну хорошо, вот вы, Палыч, уже детей на ноги поставили, и внуки подрастают, а для мира-то вы что сделали? Книгу написали, картину, открытие какое в науке, технике или технологии?
- А я, Трофимыч, для мира два дела сделал – кормил его и воевал за его.
- Так чего же не умираете? Не обижайтесь, но это же вы сами выдвинули только что принцип: сделал своё дело – уходи, не заживай чужой век!
- Вишь, - усмехнулся Палыч. – Словил ты меня. Токо смерть ить не скора помощь: вызовешь – и придёт. Это уж кому как на роду написано Для кого смерть – мать родна, тот в одночасье, ровно белый день, погаснет. А для кого она мачеха – тот и сам мукой изматся, и других измат, звать её будет, треклятую, годами, как, примерно, Степан, Колькин дед, - Палыч кивнул на белобрысого мальчугана, - и всё дозваться не может.
- А как вы считаете, почему такая несправедливость – одному лёгкая смерть, а другому мученическая?
- Кто ж знат? – пожал плечами Палыч и, помолчав, добавил: - Стары люди сказыват, чо бог каждому смерть по его грехам посылат. Токо ить быват, доброго-то смерть годами ломат, а подлеца враз прибират!
- Значит, Палыч, нет справедливости и со смертью?
- Дак смерть-то не купец, не сторгуесся
- А это, Палыч, оттого, что человек живёт, как трава растёт. А когда он станет жить по науке, то и над смертью своей хозяином будет!
- Ну, ты, Трофимыч, хватил! – поразился Николай. – Эт как же можно смертью распорядиться? Руки на себя, чо ли, наложить?
- Зачем? – спокойно возразил Сергейю – Индийские йоги, например, могут усилием воли остановить сердце. Увидел, что жизнь прожита, дальше одни страдания и тебе и близким, остановил сердце – и всё! Ну ладно, побежал я, а то совсем застоялся
_______________________________


Накануне отъезда Сергея все снова собрались на сиделки, на прощанье, чтобы не забывал Торбин родную землю, земляков и всегда помнил, что есть у него малая отчизна, родовое гнездо и мир, который в случае чего всегда и поддержит и выручит из беды.
Поужинав, все постепенно расшумелись, разговорились каждый о своём. Старики, подсев поближе, расспрашивали Сергея, когда приедет в следующий раз, не надо ли при случае подкинуть каких-нибудь деревенских гостинцев – грибов, ягод, и не может лт он, Трофимыч, достать в городе кое-что необходимое для деревенского хозяйства.
Народ начал было понемногу расходиться, когда Марья, соседка Сергея, подвела к Тоне Вовку, своего младшего.
- Тонь, а Тонь, - попросила она, - глянь-ка на ребятёнка. Второй день чтой-то куксится. Хотела градусник поставить, да всё руки не доходят
Тоня взяла Вовку за плечи и поставила перед собой:
- Болит что-нибудь?
-Не-а - вяло протянул тот.
Тоня попробовала тыльной стороной ладони лоб, осмотрела язык, горло, кожу на груди и на спине, слегка помяла живот и отстранила Вовку:
- Температура нормальная, язык чистый, горло не воспалено, сыпи нет, живот мягкий Купался вчера и сегодня?
- Купался Вчера утром Потом не хотелось
- Ну вот! Переохладился или перегрелся! Завтра будет скакать, как жеребёнок.
Сергей, поддерживая неторопливую беседу со стариками, с интересом наблюдал за осмотром Вовки. Когда Тоня безапелляционно объявила свой диагноз, Сергей вдруг извинился перед стариками, подозвал Вовку и, пристально поглядев на него, поднёс чуть согнутую ладонь к Вовкиной голове, держа её в нескольких миллиметрах от лба. Он весь напрягся, взгляд его застыл и словно ушёл куда-то внутрь. Через несколько секунд Сергей расслабился и уверенно сказал:
- А температурка-то у Вовки есть. Правда, небольшая – тридцать семь и три.
- Как же это вы, интересно, определили температуру с точностью до десятой? – вспыхнула Тоня. – Да ещё тут температуру, которой нет!
- Так ведь и ты, Тоня, тоже без термометра определила, что она нормальная. А мне и термометр не надо, я ладонью любую температуру чувствую.
- Тоже мне Кио нашёлся, - фыркнула Тоня, - решил удивить тёмную деревеньку дешёвыми фокусами?
- Антонина! – нахмурился Палыч. – Попридержи язык-то! Трофимыч тебе почти в отцы годится!
- Не-е-ет! – с наслаждением выдохнула та. – Не годится он мне в отцы! Я бы от такого папеньки и до бору не добежала – на первой же осине повесилась бы!
- Иваныч, - обратился, усмехнувшись, к завмагу Сергей. – У тебя термометр в хозяйстве есть?
- Как не быть!
- Достань-ка, проверим, кто из нас прав – я или Тоня.
- Правильно, правильно! – обрадовались мужики развлечению.
К всеобщему удивлению и радости, прав оказался Сергей.
Пока мужики отводили душу, подтрунивая над вконец обозлённой Тоней, Сергей принялся осматривать Вовку. Постепенно все оставили Антонину в покое и собрались вокруг Торбина, с любопытством наблюдая за его манипуляциями. Даже Тоня не усидела на месте и придвинулась ближе.
Между тем Сергей, сосредоточившись и отрешившись от всего, теперь уже двумя ладонями как бы ощупывал Вовкину голову – лоб, макушку, затылок, нос, щёки, рот Медленно поводив ладонями у шеи и горла, он велел Вовке снять майку.
- Чего колдовать-то7 – не выдержав, сорвалась Тоня. – Ну, ошиблась я, ну, небольшая температура у парня, так что с того? С детьми это часто бывает, все знают.
Окружающие зашикали на Тоню, а Сергей вообще не обратил на неё внимания. Медленно опустив ладони по Вовкиной спине чуть ниже лопаток, он весь напрягся, провёл ладонями по груди и животу и вновь вернулся к спине. Теперь одна его ладонь чуть заметно двигалась слева вверх и вниз, а другая то приближалась к ней, то удалялась к правой лопатке
Наконец Сергей выпрямился и с сочувствием глянул на Марью.
- Надевай майку, орёл, - сказал он Вовке, - докупался!
- Дак чо ты, Трофимыч, нашарил-то? – с явным беспокойством спросила Марья.
Все выжидательно глядели на Сергея. Тоня с иронической усмешкой ждала ответа.
- Потел сегодня днём или вечером? – спросил Сергей у Вовки. – Сильно, так что майка намокла?
Вовка, настороженно прижимаясь к матери, кивнул головой.
- А вчера?
Вовка снова кивнул.
- А когда первый раз так вспотел?
Вовка помялся, соображая, и буркнул:
- Дней пять назад
- После обеда эти дни знобило?
- Знобило Дак я на солнышке грелся
- Так я и думал, - помолчав, сказал Сергей. – У парня левостороннее воспаление лёгких. Причём не первый день.
- Да какая пневмония! – взвилась Тоня. – Вы что людям голову-то морочите своими фокусами? Ну-ка, Колька, - обратилась она к соседскому мальчишке, - знаешь, где у меня стетоскоп лежит?
- Это которым грудь и спину слушают?
- Ну! На ключи, принеси его быстренько Тоже мне, ибн Сина доморощенный, - накинулась она вновь на Сергея.
- Уймись, Антонина! – зашумели все вокруг. – Хватит тебе злобствовать
- Хоть при мире постыдилась бы свой норов показывать!..
- А чего он лезет, куда его не просят? – опять повысила голос Тоня. – Он же в медицине ничего не смыслит. Поводил руками и пневмонию установил! Шарлатан!
Отбушевав, Тоня обессиленно опустилась на лавку. Народ возмущённо гудел, Сергей смотрел на Тоню с обычной мягкой улыбкой. Марья, растерянно переводя глаза с Сергея на Тоню, машинально поглаживала Вовку по вихрастой голове.
Получив стетоскоп и тщательно прослушав Вовкины лёгкие, Тоня торжествующе вскочила:
- Ну! Ни единого хрипа! Нашли, кого слушать! Да у него ни стыда, ни совести! А вы и рты разинули – как же, Серёга! Трофимыч! Торбин! Конструктор! Жулик ваш Торбин!
Тоня крутанулась на месте и чуть не бегом бросилась домой.
- Ишь помчалась, как чёрт от ладана, - захохотали мужики.
- Ты, Трофимыч, не серчай, - смущённо сказал Палыч. – Ну что ты с проклятой девкой делать будешь Она девка ничо, тока зла, ровно оса, да горяча, как сковородка, - чуть чо не по ей, сразу раскаляется и шипит
- Да я и не обижаюсь, - усмехнулся Сергей. – У меня таких горячих в кабэ полбригады. А ты, Марья, вези-ка завтра парня в поликлинику да требуй, чтобы ему снимок лёгкого сделали. Они постараются просвечиванием обойтись, но ты стой на своём. Жаль, конечно, что мне ехать надо. Я бы твоего Вовку дней за пять без всякого рентгена и антибиотиков вылечил.
На следующее утро Марья с Вовкой и Сергей на попутной совхозной машине уехали в райцентр. Сергей рейсовым автобусом поехал дальше, а Марья повела Вовку в поликлинику.
Как и предсказывал Сергей, просвечивание ничего не показало, а снимок не хотели делать, ссылаясь на отсутствие необходимости. Однако Марья своего добилась, и на следующий день диагноз Сергея полностью подтвердился
Сергей давно уже уехал, а разговоры о нём долго ходили по деревне, словно круги по воде. Обсуждали самого Сергея, странные его привычки и высказывания. И если поначалу многие, особенно молодёжь, склонны были воспринимать его как городского чудака, заучившегося до сдвига по фазе, как выразился его сосед Николай, то теперь, после случая с Вовкой, все, за исключением Тони, приняли сторону стариков, окончательно утвердившись в мнении, что и этот Торбин, как и многие его предки, мужик весьма замысловатый. В этом определении была изрядная доля почтительности, и потому многие стали его уважительно называть Трофимычем.


В следующий раз он появился месяца через три, уже осенью. И снова ошеломил весь Торбин Бор.
Теперь Трофимыч приехал с дочкой и двумя огромными рюкзаками. Старики тот же, конечно, организовали сиделки, тем более что Петровна разнесла по всей деревне диковинный слух, будто Трофимыч всегда теперь будет здесь жить и работать. Никто, конечно, этому не поверил. Решили, что Петровна по старости что-то недослышала или недопоняла. Кто же это бросит такой город, как Ленинград, и поедет в тьмутаракань! Ведь даже самые горячие патриоты Торбина Бора, считавшие его лучшим местом на планете, и те, когда заходила речь о Москве или Ленинграде, сокрушённо разводили руками и говорили:
- Дак чо уж тут! Москва она и есть Москва. Питер он и есть Питер.
Чтобы ни с того ни с сего бросить хорошую трёхкомнатную ленинградскую квартиру, прекрасную работу, должность начальника с трёхсотрублёвым окладом, не считая премий и прогрессивок, и уехать в дальнюю деревню, хотя и в Торбин Бор, для этого, рассуждали земляки, надо быть либо окончательным дураком, либо просто сумасшедшим.
Был уже конец октября, но на дворе, припозднившись, стояло ещё бабье лето, и потому собрались не в клубе, а под навесом. Тут-то и выяснилось, что ничего Петровна не напутала.Трофимыч действительно всё бросил: и работу, и квартиру, и ленинградскую прописку, о чём о сообщил на сиделках со своей неизменной спокойной и доброй улыбкой на лице. Известие это на какое-то время ошеломило всех присутствующих. Каждый, пытаясь понять Трофимыча, старался поставить себя на его место, но ничего путного из этого не выходило. И даже старики, всегда бравшие под защиту любой поступок, любую странность Торбина, смущённо молчали, изредка переглядываясь между собой. Одна лишь Тоня сидела, словно именинница, полупрезрительно, полуторжествующе оглядывая всех, будто хотела сказать: вот видите, я же предупреждала, что он наврал вам с три короба и про институт, и про КБ, и про станки, и про всё остальное!
- Ну вот, - нарушил общее молчание Сергей. – Задал я вам задачку? Небось думаете: либо я всё наврал о себе, либо умом тронулся! Так или нет?
Он окинул взглядом столы, но земляки делали вид, что усиленно едят или сконфуженно отводили глаза. Ситуация была деликатная. Кто его поймёт, этого Торбина, что у него на уме. Недаром старики называют его замысловатым. Вылезешь со своим мнением или вопросом, а он вдруг так ответит, что перед всем миром оскандалишься
- Так, Трофимыч, - рассёк тишину звонкий голос Тони. – Именно так все и думают. И склоняются скорей к первому предположению, чем ко второму. Потому что на сумасшедшего ты, Серёга, не тянешь!
Выпад Тони разрядил обстановку. Одни стали её увещевать, другие принялись уверять Сергея, что он не прав, что, дескать, ни то, ни другое никому и в голову не могло прийти. Молчали лишь старики, выжидательно и требовательно поглядывая на Палыча. Наконец тот встал, опершись о стол, и нестройный хор голосов сразу стих.
- Те, Антонина, - тихо, но твёрдо произнёс Палыч, - скоко разов было сказано – придержи свой норов, ни себя, ни нас не срами. Не доводи, Антонина, до греха. Осерчает мир – куда денесся? Коль свои не вытерпят – чужи тем боле терпеть не будут. Пойдёшь перекати-полем за стервозность свою
Палыч помолчал, потом повернулся к Сергею:
- И тебе скажу, Трофимыч у всех нас, кто здесь сидит, были в роду женщины из Торбина дома. И твой род, Трофимыч, продолжали женщины из всех родов Торбина Бора. Всем ты здесь родня и тебе все родня. И по крови, и по отчизне нашей малой. Чо осиротило тебя – то война виновата. Чо в детский дом отдали – дак то и война, и худо наше житьё, и, может, сами мы Токо свою судьбу ещё никто наперёд не щупал Может, оно и к лучшему получилось. У нас все твои одногодки из семилетки кто в поле, кто на ферму, а кто и в город, в ремеслуху У многих вечерку кончить уж и сил и времени недостало. И мы за тебя, Трофимыч, до сей поры рады, чо выучился, справным инженером стал, коль бригадиром поставили Чо город бросил и к нам подался – то дело твоё. Тут мы не судьи. Эт быват, чо душа поворота жизни требоват
Палыч помолчал, посмотрел на земляков и продолжал:
- У нас, Трофимыч, испокон веков миром жили и на миру. Тем держались и на том стоим. Всяки времена бывали, и завсегда мир кажному подсоблял и кажный миру, чем мог, тем и способствовал, и никто себя выше мира не ставил, потому как мир – это народ, а народ, он завсегда прав, ежели он един. Молодёжь, она завсегда вперёд рвётся, и её хуже нет на месте стоять или назад оглядываться. Дай ей полну волю, АОН тако наворотит, чо потом всю жизнь разбирать будет, чо ж она тако наворотила! Но зато в ей сила и смелость! Матёрый мужик – он дому хозяин. Ему дай полну волю, дак он всё, чо сможет, во двор затащит. Для его сёдний день важен. Он ещё и назад глядеть не привык, но и вперёд рваться притомился А старик хоть сам робить не силён, зато опытом крепок, о смысле всего думат. Старику самому мало чо надо, окромя правды, чобы душа была чиста. От кады эти три силы за едино держатся, друг друга подталкиват да сдерживат, тады и мир по справедливости живёт, тады он и есть народ. А кады одна сила другу пересиливат, то тады уже и не мир будет и не народ.
Ты, Сергей, миру загадок назагадывал. А мы к ним не дюже приучены Хотим, чобы был ты, как испокон веков все Торбины, и на виду и в уважении!
Сергей улыбался, кивал головой, как бы соглашаясь с мыслями Палыча, и поглядывал по сторонам отсутствующим взглядом, словно представитель со стороны на скучном и нудном совещании


В конторе совхоза долго рассматривали трудовую книжку и паспорт Торбина. Пока Трофимыч сидел на крылечке, документы побывали и в отделе кадров, и у директора, и у парторга, и даже у главного бухгалтера. Все придирчиво осматривали их и недоумённо пожимали плечами. В конце концов сошлись в кабинете директора и пригласили Сергея, попросив объяснить причину столь крутого и странного поворота в жизни. Сергей пожал плечами:
- Документы у вас, там всё, что вам необходимо, написано. А подробности личной жизни вам ни к чему. Я не в зятья прошусь, а на работу нанимаюсь.
- Что нам к чему, а что ни к чему, это нам знать, - нахмурившись, отрубил директор. – А вы потрудитесь ответить на вопрос.
В глазах Сергея появилось любопытство.
- А если я не отвечу?
- Тогда скатертью дорога.
- А вы ведь себя, наверно, этаким удельным князем сейчас чувствуете? – с интересом спросил Сергей. – Что хочу, то и ворочу! Захочу – возьму к себе на работу, а захочу – не возьму!
- Всё! – сказал директор и протянул Сергею его документы. – Разговор окончен.
- Вы забыли резолюцию на заявление наложить, - усмехнулся Сергей.
- Зачем вам резолюция, если мы вас не берём на работу? – с подозрением спросила кадровичка.
- Так ведь без резолюции в суде целая морока будет, - ответил Сергей, явно инсценируя удручённый вид.
- В каком суде? – не поняла кадровичка.
- При чём тут суд? – перебил её директор.
- Как при чём? Вы нарушили моё конституционное право – право на труд и необоснованно отказали мне в приёме на работу.
- У нас нет для вас работы по специальности, - нашёлся главбух.
- А я её и не ищу. Я прошу зачислить меня плотником, а плотники вам нужны, я точно знаю.
Сергей смотрел на директора с лёгкой усмешкой, но вдруг на несколько секунд напрягся, пристально глянул на его лицо и, уже расслабившись, равнодушно заметил:
- С почками, Николай Александрович, шутить нельзя. Вам не в Крым надо было ехать, а в Трускавец. «Нафтуси» попить вволю. Или в Туркмению, в Байрам-Али, на арбузы.
- Вы что, Торбин, иллюзионист? – мрачно спросил директор.
Про свои почки знал он один и никому, даже жене, говорить о них не собирался, считая это возрастным недомоганием, которое как возникло, так со временем и исчезнет.
- Почему иллюзионист? – усмехнулся Сергей. – Будущий плотник четвёртого разряда вверенного вам совхоза. Вот, кстати, и давняя справка, подтверждающая мою квалификацию.
Сергей вынул ветхую, протёртую на сгибах бумажку и положил её на стол. Директор устало провёл рукой по лицу, внимательно поглядел на Сергея и примирительно сказал:
- Ну ладно Показали характер, и будет. Все свободны. А вы, Торбин, задержитесь.
Николай Александрович достал пачку «ВТ», закурил и, спохватившись, предложил сигарету Сергею.
- Спасибо, не курю, - отказался тот.
- А я дымлю, как паровоз, - с сожалением заметил директор. – Иной раз по две пачки в день высаживаю. Несколько раз бросал, да всё без толку Живёшь на нервах да вот ещё на никотине Бумаги, совещания, заседания До работы руки не доходят Работаю утром с шести до восьми, да вечером с семи до девяти!..
- Надо разделять обязанности, - вяло отозвался Сергей, - бумаги должен подписывать ответственный исполнитель и на совещания ездить либо он, либо зам.
- Ишь ты! – теперь уже Николай Александрович с усмешкой глянул на Торбина. – Тут тебе, брат, не Ленинград, тут всем инстанциям нужно, чтобы и подпись и присутствие обязательно на высшем уровне. Я как-то зама делегировал на два совещания – такую нахлобучку получил, будь здоров! Восприняли как пренебрежение к руководству и недооценку вопроса
- Вы действительно хотите бросить курить?
- Хотеть-то хочу, да что толку? Ну, продержусь до первой нервотрёпки и опять закурю Меня уж и таблетками какими-то кормили, и жевательной резинкой специальной, а пользы – чуть.
- Могу предложить кое-что получше. Получасовой сеанс, от силы два – и как отрубит.
- Я в чудеса не верю, - усмехнулся Николай Александрович.
- А зря!
- Это почему же?
- Потому что без веры чудес не бывает. А без чудес жизнь пресна, как дистиллированная вода.
- Ну а если верить, то, по-твоему, можно чудеса творить?
- Можно. Если, конечно, под чудом понимать не вмешательство сверхъестественных сил, а нечто выходящее за рамки привычного. Для вас, например, бросить курить за один сеанс – чудо. Так?
- Так
- Я бы совершил это чудо сейчас, но нужен инструмент, а он дома остался.
- В Ленинграде?
- Нет, в избе.
- Ну, это не проблема. – Директор нажал на кнопку. – Люда, попросил он секретаршу, - Виктора позови. Сейчас поедешь на моей машине за инструментом.
- Лучше я дам водителю ключ, - возразил Сергей, - и объясню, где что лежит. А сам тем временем займусь оформлением документов. Вы ведь мне ещё заявление не подписали
- Хорошо, - согласился директор. – Люда, пока Виктор не вернётся, ни с кем меня не соединяй и никого ко мне не пускай! Если какое ЧП, замкни на Петрова. Это мой зам, - пояснил он Сергею.
Директорский газик уехал в Торбин Бор, а Николай Александрович, повертев в руках заявление Сергея, отодвинул его в сторону.
- Бумагу я тебе завизирую. Но ты всё-таки объясни, Сергей Трофимович, чем вызвана такая перемена в жизни. С начальством разругался? Другую работу нашёл бы. В Ленинграде фирм много. С женой разошёлся? Из-за этого с работы не уходят. Квартиру разменял бы и новую жену завёл – мужик ты видный, в самом, как говорят, соку. Может, начудил чего по пьяной лавочке? Так ведь тебя и здесь найдут. Позже, правда, но найдут! Вот хоть убей не могу я тебя понять, а ведь нам работать вместе.
- Это уж ты, Николай Александрович, в демагогию ударился, - усмехнулся Сергей, - какое там вместе работать! Ты – директор, а я – плотник. И демократию, я смотрю, ты любишь одностороннюю – пока на «ты» меня величал, а я тебя на «вы», всё было в порядке, а как только и я на «ты» перешёл – сразу нахмурился!
- Извини, Сергей Трофимыч, привык, а вернее, приучили Зови меня тоже на «ты» Но вернёмся к нашим баранам. Мне подробностей личной жизни не надо. Ты давай суть, в общих чертах, но откровенно.
- Так ведь настоящая откровенность возможна только взаимная. Согласен?
- Не задумывался. Ну ладно, давай взаимно!
- А тогда, если хочешь, чтобы я тебе откровенно рассказал, скажи мне откровенно – тебе твоя жизнь нравится?
- То есть как это? – недоумённо наморщил лоб Николай Александрович.
- А вот так! Посмотри, куришь ты – дым из форточки, как из котельной валит. Живёшь на одних нервах, сам говорил. Спишь мало, ешь как придётся, семью практически не видишь, читаешь только по обязанности. Так ведь? Вот я и спрашиваю: нравится тебе такая жизнь?
- А ты можешь другую предложить?
- Сначала ответь на мой вопрос!
- Нет, Сергей Трофимович, не нравится мне такая жизнь.
- Вот и мне такая жизнь однажды не понравилась. А жил я точно, как ты. И курил, и ел кое-как, и на службе согласовывал, увязывал, руководил, совещался, а работал до службы и после службы да ещё в субботу и воскресенье, урывками между домашними делами. А домашних дел тоже хватало – квартира, машина, дача То тут ремонт нужен, то там Значит, свою работу по вечерам в сторону, бери на дом переводы, чужие расчёты Так и мчался я, как белка в колесе Даже в отпуск, бывало, уйдёшь, дня три-четыре поблаженствуешь, а потом маяться начинаешь, тосковать, нервничать, злиться, а возьмёшь калькулятор да карандаш, начнёшь кое-что просчитывать, кое-какие идеи обкатывать, и всё как рукой сняло. А там уж и сам не заметишь, как в привычный ритм войдёшь Да разве я один так? У нас многие и руководители бригад, и главные, и даже замы директора шутили: ну, слава богу, до отпуска дотянул, теперь наконец-то можно и поработать от души. Так я и мчался всё время куда-то сломя голову, не имея времени и даже не желая задуматься, куда же это я и зачем мчусь, пока не приключилось однажды у меня воспаление лёгких. Поначалу худо мне пришлось, даже в больницу уложили. Почти двое суток был в беспамятстве. Всё рвался куда-то. То с замом директора спорил, то запчасти для машины доставал, то доски для дачи, то моющиеся обои для квартиры Очнулся весь в поту и совершенно без сил. Ничего мне не хотелось и ничего не надо было. Полная апатия. На следующий день жена пришла. Притащила уйму еды и всяких новостей – о работе, о знакомых, а я смотрю на неё, машинально киваю, и какое-то раздвоение во мне происходит. Понимаю, что это моя жена, что у нас с ней дочь, квартира, дача, машина, общая работа, но в то же время кажется, что это посторонняя женщина по ошибке села ко мне на койку и рассказывает то, что предназначено совсем для другого, неизвестного мне человека Несколько дней эта раздвоенность меня не покидала. А потом к нам положили журналиста, примерно моих лет. Привезли его тоже в тяжёлом состоянии. Он давно заболел, ещё в командировке, но к врачам не обращался, думал, так, простуда. Да и некогда, говорит, надо было материал для очерка собирать. Когда вернулся из командировки, тоже некогда – очерк нужно в редакцию сдать. Даже когда его к нам положили, всё писать пытался, хотя уже и ручку-то в руке не держал и в забытье то и дело впадал. На следующий день его уже в реанимацию перевели. А ещё через два дня вышел я во двор, смотрю – везут кого-то на каталке, укрытого с головой простынёй. Как нарочно, порыв ветра край простыни поднял. Гляжу – наш журналист! Тут вдруг у меня в голове словно бы щёлкнуло, будто какое-то реле сработало. Вспомнил я, как он всё спешил, всё торопился. Вот, думаю, и всё, брат. И некуда уже спешить! Прибыл на конечную станцию! Тут-то я и задумался: а куда же я-то всю жизнь тороплюсь, зачем? Конец-то всё равно один!
И знаешь, Николай Александрович, засела во мне эта мысль, как заноза. За что ни возьмусь – сразу думаю: а зачем? И ни в чём смысла не вижу! И принялся я искать его. С кем только не беседовал – с философами и со старушками, с атеистами и с верующими
- Ну и как, нашёл? – спросил Николай Александрович, вновь закуривая.
- Нашёл. Понял, что для каждого он свой. Но для того, чтобы осознать его, надо правильно жить, надо точно настроить плоть и дух. Тогда твой смысл тебе и откроется. А при неправильной жизни плоть и дух всегда в разброде.
В дверь осторожно постучали.
- Входи, входи, - крикнул Николай Александрович вставая. – Виктор приехал, - пояснил он.
Водитель положил на стол продолговатую шкатулку и вопросительно глянул на директора.
- Заправляйся пока, - кивнул ему Николай Александрович, - через час в район поедем.
Сергей вынул из шкатулки пучок тонких, толщиной в человеческий волос проволочек, отобрал часть и протёр их ваткой, смочив её какой-то жидкостью из лежавшего в шкатулке пузырька.
- Ну и что же ты со мной делать будешь? – слегка обеспокоенно спросил Никалай Александрович. – Резать, жечь или колоть?
- Колоть, - спокойно ответил Сергей. – Элементарное иглоукалывание. Известно более двух тысяч лет.
- Ну-ну, - задумчиво протянул директор, потирая затылок. – И куда же будешь колоть?
- В ушную раковину. Это совсем не больно. Может, только чуть неприятно. И лёгкое раздражение появится, вроде жжения. Откиньтесь на спинку кресла и постарайтесь не шевелить головой Когда почувствуете раздражение, скажите.
Сергей спокойно, одну за другой словно бы ввинчивал проволочки в директорские уши.
- Когда под какой-то иглой раздражение будет утихать, предупредите. Нужно, чтобы раздражение было постоянным.
- Защёлкни-ка дверь на замок, - попросил Николай Александрович, - а то не ровен час прорвётся кто-нибудь, а я, как папуас, - с иголками в ушах.
Закончив сеанс, Сергей вытащил иголки и предложил закурить. Николай Александрович поводил головой из стороны в сторону, потёр уши и шею, достал сигареты и решительно щёлкнул зажигалкой. Сделав пару затяжек, поморщился и примял сигарету в пепельнице.
- Курить, в общем-то, можно, - подвёл он итог эксперимента, - но, честно говоря, неприятно.
- Постарайтесь дня три-четыре. Пока действует привычка автоматически хвататься за сигареты, не держать их при себе и не брать у других. А теперь – подпишите заявление.
- Ладно, - махнул рукой директор, - хотя и не договорили мы с тобой, Сергей-чудотворец, получай визу. Если ты и топором орудуешь не хуже, чем иголками, то и сыт будешь. Договорим мы с тобой в следующий раз. Иди оформляйся.
Топором Сергей владел хотя и не мастерски, но вполне сносно. Впрочем, тонкую работу ему в бригаде и не поручали. Зато там, где требовались сила и выносливость, Сергей был вне конкуренции. Конечно, и здесь, в бригаде, собранной с разных отделений, его странности поначалу всех озадачивали. Выражений в разговоре плотники особенно не выбирали, а тут, увидев укоризненные взгляды Торбина, человека необычного, к тому же образованного, как-то вдруг, к собственному удивлению, застеснялись непотребных слов, которые обычно употребляли автоматически. Однако без них говорить было как-то непривычно. Плотники маялись, подбирая то или иное слово, подсмеивались друг над другом и втихомолку досадовали на Торбина.
В первый же день, выложив в обед снедь на расстеленные газеты, пригласили Сергея, но он отказался. Его начали было уговаривать, но он мягко улыбнулся и сказал:
- Спасибо, ребята. Не обижайтесь, я есть не буду. Не обедаю.
- Ты чо ж это, - удивился кто-то, - экономишь?
- Экономлю, - согласился Сергей, - только не деньги, а здоровье. Есть надо два раза в день – до работы и после.
- И не проголадываешься? – полюбопытствовал бригадир.
- Проголадываюсь. Но именно это-то и полезно.
Плотники переглянулись, пожали плечами и принялись за обед. Сергей же отошёл в сторону, сел не скрещенные ноги, достал из кармана нечто вроде бус и замер, уставившись в одну точку и медленно перебирая бусины. Мужики вновь переглянулись, но неизбежных, казалось бы, шуток не последовало. Полная неподвижность, окаменелость Торбина, при которой пальцы его жили как бы сами по себе, вызвала не веселье, а лёгкую оторопь и недоумение. Но постепенно замерли и пальцы. Так, не шелохнувшись, Сергей просидел весь обед. Обычно сопровождавшаяся шумом, весельем и подначками, трапеза на этот раз прошла при мёртвой тишине. Плотники косились на Сергея, покачивали головами, пожимали недоумённо плечами, а кто-то украдкой даже покрутил пальцем у виска.
- Ну что ж, - нарочито громко сказал бригадир, когда все отобедали и перекурили, - бог напитал, никто не видал. Навались, мужики, на топор, пока сон не подпёр
Все принялись разбирать инструмент. Сергей по-прежнему сидел не шелохнувшись, с каким-то странным, словно устремлённым внутрь самого себя взором.
- Эй, Торбин! – позвал бригадир.
Сергей сидел будто мертвец.
- Вот чёрт, - озадаченно сказал кто-то, - столбняк его хватил, ли чо?
Бригадир огляделся, вздохнул и, медленно подойдя к Сергею, с опаской тронул его за плечо.
- Слышь, Трофимыч
Сергей вдруг глубоко вздохнул, словно просыпаясь, незряче глянул вокруг, снова вздохнул, взгляд его постепенно прояснился, он медленно поднялся и, смущённо улыбнувшись, пояснил:
- Уснул, да так крепко, что еле проснулся
Мужики недоверчиво переглянулись, но ничего не сказали.
___________________________

Вставал Сергей всегда в четыре утра. Его натренированный организм не нуждался ни в часах, ни в будильнике. Если он почему-либо хотел проснуться раньше или позже, то, засыпая, просто представлял себе циферблат часов, стрелки которых показывали намеченное время. Больше того. В любую погоду и в любой момент суток он мог определить время с точностью до пяти минут.
В Торбином Бору некоторые старики всегда могли сказать, который сейчас час. Но такой точности, как Торбин, никто добиться не мог, и его определение времени воспринималось земляками как цирковой фокус.
Просыпался Трофимыч мгновенно, садился и чуть слышно произносил:
- Галк
Дочка его, Галя, сначала открывала глаза, несколько секунд смотрела перед собой, потом с улыбкой садилась на застланную простынёй циновку, на которой они спали при открытых окнах в трусах и майках, ничем не укрываясь до самых заморозков.
- Если вы рано и весело встали - начинал Трофимыч.
- Встретит вас утро из бронзы и стали! – заканчивала Галя.
- Вставайте, граф! – с пафосом восклицал отец.
- Вас ждут великие дела! – отчеканивала с улыбкой дочь.
Они одновременно, резким рывком, без помощи рук вскакивали и выбегали во двор.
Памятуя первый опыт, Трофимыч избрал для бега торную тропу, вьющуюся по бору. По его просьбе Николай проехал по ней на мотоцикле, отметив колышком ровно три и пять километров от Торбина дома. По этой тропе они и бегали каждый до своей отметки. Первое время десятилетняя Галка побаивалась, когда отец, всё больше опережая её, скрывался в предрассветных сумерках. Но вскоре с ними повадился бегать огромный соседский пёс Дунай, с которым Галка сдружилась сразу, как приехала в Торбин Бор, и проблема была решена.
Бег занимал у них около часа. Потом не задерживаясь, они принимались за упражнения хатха-йоги, после чего бежали на речку и купались; вернувшись, Галка садилась за уроки, а Трофимыч переходил на раджа-йогу и наконец погружался в транс, застыв, словно изваяние, в позе лотоса.
Без четверти семь на центральную усадьбу из Торбина Бора отправлялся трактор, а через пятнадцать минут – крытая грузовая машина.
К этому времени Трофимыч выходил из «погружения». Он доставал из печки поставленные с вечера кружки со льдом, превратившимся за ночь в талую воду, и чугунок с чуть распаренной проросшей пшеницей. Галка тем временем нарезала капусту, морковь и лук, крошила в салат немного чеснока, заменявшего соль, и они принимались за еду.
Когда около дома раздавался гудок грузовика, они уже были одеты. Поначалу Трофимыч, отправляясь на центральную усадьбу, закрывал избу на замок, но вскоре счёл это излишним.
Возвращались они обычно тоже вместе, ужинали пророщенным зерном, овощами и талой водой, читали, сначала каждый своё, а потом вслух, по очереди, после чего повторяли весь утренний ритуал.
Отшуршала жухлой листвой осень, холодные обложные дожди незаметно перешли в снег, а Торбины, к изумлению всей деревни, по-прежнему бегали по тропе босиком, в одних шортах, и купались в реке. Обсуждая чудачества Трофимыча, бабы жалостливо охали, мужики озадаченно пожимали плечами, а Тоня сатанела при одном упоминании его имени. Поначалу вся деревня с замиранием сердца ожидала, что Галка или Трофимыч, а то и оба разом со дня на день свалятся с ангиной, жесточайшим воспалением лёгких или ещё чем-нибудь. Однако время шло, ударили морозы, лёд покрыл речку, а Трофимыч с Галкой как ни в чём не бывало и бегали и купались, вырубив во льду большую прорубь и каждый день очищая её. Первое время поглядеть на такое чудо сбегалась чуть не вся деревня. Но постепенно Торбин Бор свыкся и с этим, дивясь лишь тому, что и Галке и Трофимычу все их безумства сходят с рук. И только Тоня то требовала от стариков, чтобы они урезонили Трофимыча, то, не найдя у них поддержки, металась по кабинетам районного начальства, рассказывая им о безобразиях Торбина. Ей выслушивали, изумлённо поднимали брови, осуждающе покачивали головами, но, уразумев, что речь идёт о том самом знаменитом Торбине, что без рентгена определяет воспаление лёгких и при помощи каких-то прОволочек вылечил такого отпетого курильщика, как Николай Александрович, беспомощно разводили руками: мол, всё правильно, варварство какое-то, изуверство над собой и ребёнком, но, увы, вмешиваться нет оснований. Никаких законов Торбин не нарушает. То, чем он занимается, - это закаливание, хотя и доведённое до крайних пределов.
- Да вы что? Не понимаете русского языка? – выходила из себя Тоня. – Это уже не закаливание! Это убийство! Он же в конце концов убьёт либо дочь, либо себя!
- Вы излишне драматизируете ситуацию, - отвечали ей. – «Моржей» даже по телевизору показывают, а вы хотите, чтобы мы Торбина привлекли к какой-то ответственности. Вот если бы он врачеванием занимался, тогда другое дело
- А он и занимается, - не отступала Тоня. – Директора совхоза от курения иглоукалыванием вылечил. Да и у нас в Торбином Бору раньше с флюсом в поликлинику ездили, а теперь все к Торбину бегут. Это же чистое знахарство – марлю с чесноком за щёку!
- Ну? И помогает? Надо попробовать! – оживился заместитель председателя райисполкома, постоянно маявшийся флюсами, но тут же спохватился: - Ну, это уж вы хватили, Антонина Ивановна! Это не знахарство, а народная медицина. К тому же он лечит бесплатно.
И лишь у Константина Константиновича Тоня встретила поддержку.
Константин Константинович Костин, несмотря на молодость, слыл человеком влиятельным. Благодаря огромной энергии, безукоризненной исполнительности и в немалой степени поддержке отца, занимавшего в Ленинграде столь ответственный пост, что с ним считались и в соседних областях, Константин Константинович делал, по местным понятиям, блестящую карьеру: за три года преодолел солидную дистанцию между приехавшим по распределению молодым специалистом и заведующим райздравом. Опытные люди утверждали, что Костин и на этой должности долго не задержится, а переберётся вскоре на ещё более солидный пост в области, а то и прямо в Ленинграде или Москве. И надо отметить, что опытные люди были недалеки от истины. Константин Константинович действительно готовился к следующему броску. В этот-то момент и появилась в его кабинете Тоня со своим требованием унять Трофимыча. Такая колоритная фигура сразу заинтересовала Костина. Он ещё не знал, как именно можно использовать Торбина – поддержать или, наоборот, заклеймить. Всё зависело от того, как будут складываться обстоятельства. Но Торбин мог произвести сильное впечатление на нужных людей. Поэтому Константин Константинович к возмущению Тони отнёсся благосклонно и попросил держать его в курсе всех фортелей, которые будет впредь выкидывать Трофимыч.
Тоня сразу уловила, что сочувствие Константина Константиновича неискренне и что её хотят использовать в какой-то сложной игре. Да и роль соглядатая была ей не по душе. Холодно распрощавшись, она торопливо покинула кабинет.
Костин внимательно поглядел ей вслед, пожал плечами, мол, ничего не поделаешь, записал в перекидном календаре: «Торбин Бор. Торбин Сергей Трофимович. Йог? Знахарь?» И дважды жирно подчеркнул красным карандашом.


Николай Александрович, директор совхоза, никак не мог выделить время для разговора с Торбиным. Ему хотелось понять Трофимыча: с таким человеком судьба столкнула его впервые. А уж людей Николай Александрович повидал разных. Но Торбин ни на кого из них не был похож. О людях, подобных Трофимычу, ему лишь доводилось читать несколько раз в «Литературке» - инженер, ушедший в слесари, врач, переквалифицировавшийся в грузчики, научный работник, устроившийся сторожем У Николая Александровича эти статьи чаще всего вызывали досаду
За авторскими описаниями и рассуждениями не было видно главного – причин и мотивов этих поступков. С бывшим инженером, а ныне слесарем Николаю Александровичу всё было ясно – уронили престиж профессии и материальную заинтересованность инженерного корпуса. Ясен был и случай с врачом. Но вот почему научный сотрудник подался в сторожа? Зачем? Что это – уникальный случай или тенденция, социальное явление? Из статьи Николай Александрович этого не понял, хотя и прочёл её несколько раз. И вот теперь Торбин, ещё более загадочный, чем научный работник из «Литературки». Однако если бы не ЧП на молочной ферме, неизвестно, когда бы удалось директору выкроить время для продолжения беседы с Торбиным.


Молочная ферма на центральной усадьбе была оснащена знаменитой «ёлочкой». Хлопот с ней хватало, но местные умельцы успели изучить её капризы и обычно довольно быстро справлялись с ними.
Так всё и шло своим заведённым порядком, пока вдруг, без всяких видимых причин, не начали резко падать удои. Стали искать причину и вскоре обнаружили, что «ёлочка» не выдаёт полностью молоко. Поначалу это не вызвало серьёзного беспокойства. Заведующий фермой пригласил механика, тот прихватил двух слесарей, и они принялись за дело. Однако сколько ни бились, найти причину неисправности так и не смогли. Позвонили главному инженеру. Тот приехал, но диагноз тоже не установил. «Ёлочка» работать, как ей положено, не желала. Назревало ЧП. Позвонили директору.
- Что вы предлагаете? – помолчав, спросил Николай Александрович.
- Придётся приглашать «Сельхозтехнику»
- Пока они заявку примут, пока выберутся да починят, мы в трубу вылетим!
- Другого выхода не вижу, - уныло ответил главный инженер и вдруг оживился: - Николай Александрович, а если этого чудика, Торбина, позвать, а? Чем чёрт не шутит?
- Он же станкостроитель
- Всё равно инженер!
- Ты у меня тоже «всё равно инженер» Ладно, попробуем
Торбина привёз на ферму к полуночи сам директор. Недовольно щурясь, Торбин несколько раз прошёлся по ферме, внимательно вглядываясь в злополучную «ёлочку» и выслушивая пояснения главного инженера.
Наконец, составив общее представление о принципе её действия, спросил:
- Чертежи есть?
- Какие чертежи!.. – кисло отозвался главный инженер. – Тут тебе, брат, совхоз, а не кабэ
Трофимыч ещё раз прошёлся по ферме, подумал и сказал:
- Ладно, одна голова хорошо, а две ещё хуже. Оставьте мне механика, одного слесаря и отправляйтесь спать. Попробуем что-нибудь придумать
- Попробуй, Сергей Трофимыч, - сказал директор, пристально глядя в глаза Торбину. – Попробуй, дорогой. Я знаю, что ты справишься. В конторе будет дежурить диспетчер. Требуй всё, что нужно. Если что – звони мне домой
Проснувшись, как обычно, в пять утра, директор тут же позвонил диспетчеру. Телефон ответил долгими, продолжительными гудками. Тогда он набрал номер фермы. Там тоже долго не снимали трубку. Наконец отозвался чей-то простуженный голос.
- Что с «ёлочкой»? – торопливо спросил директор.
- А чо ей делается? Тянет как следоват
- Наладили? – обрадовался Николай Александрович. – Где Торбин?
- А дома. Часа три как уехавши.
«Вот чёрт, - с восхищением подумал директор, положив трубку. – Ведь золотая же голова у мужика. Первый раз увидел эту «ёлочку» и за два часа наладил. Вот бы мне его в главные инженеры или хотя бы в механики! Да нет, не пойдёт, будет своим топориком тюкать. И добро бы плотник был хороший, а то так, ни богу свечка, ни чёрту кочерга! Понять бы, на чём он свихнулся, может, и вытащу как-нибудь».
Придя в контору, Николай Александрович вызвал главного инженера:
- Составишь Торбину, механику и слесарю наряд на разборку, ремонт и сборку «ёлочки». Двадцать процентов за качество и двадцать за срочность. И всех троих в список на премию. А себе напишешь приказ на выговор и отдашь Люде. Я подпишу.
- За что же выговор-то, Николай Александрович?
- Это ты уж сам подумай и сформулируй. У меня всё.
Когда главный инженер ушёл, Николай Александрович попросил Люду найти Торбина.
- Ну спасибо, Сергей Трофимыч, - встретил он Торбина, вставая навстречу. – Теперь я вдвойне твой должник. Я уж и не знаю, как рассчитываться: коньяк ты не пьёшь, ничего не просишь, а я ведь в должниках-то ходить не привык. Так как же мне тебя отблагодарить, скажи на милость? Может, хоть чайку с лимоном выпьешь со мной? Не как знак благодарности, конечно, а в порядке гостеприимства! Да ты садись, в ногах, говорят, правды нет
Он нажал кнопку.
- Людочка, чайку нам с лимоном. Индийского завари со слонами из энзе. И никого ко мне не пускай, замыкай всех на Петрова.
Сергей сел на стул, задумчиво глядя на директора. За здешней хлопотливостью и добродушием Николая Александровича он ощутил сосредоточенность и напряжённый поиск чего-то, но вот чего именно?
А Николай Александрович действительно словно бы примерял к Торбину различные варианты беседы, быстро, но тщательно перебирая их и бракуя один за другим. Так ничего и не найдя, он решил не мудрствовать лукаво, положившись на интуицию.
- Мы с тобой, Сергей Трофимыч, в то раз так и не договорили. Если мне не изменяет память, ты сказал, что нашёл свой смысл в жищни. В чём же он, если не секрет?
Сергей помолчал, всё так же задумчиво глядя на Николая Александровича, и медленно сказал:
- Не знаю, стоит ли нам договаривать.
- Почему же не стоит?
- Боюсь, не поймёшь ты меня, Николай Александрович. Вернее, не захочешь понять
- Вот те и раз! – удивился директор. – Зачем бы я тогда заводил весь этот разговор, время зря тратил? Времени-то у меня лишнего, сам знаешь, нет.
- Знаю
Неслышно вошла Люда, неся на подносе два стакана крепкого, ароматного чая, сахарницу и вазочку с печеньем. Поставив поднос на журнальный столик, она так же бесшумно удалилась.
- Ну, пересаживайся и угощайся, - широким жестом пригласил Николай Александрович. – Или ты и чай не пьёшь?
- Вообще-то, кроме талой воды, я ничего не пью, - рассеянно ответил Торбин. – Но уж если за компанию, то можно слегка и согрешить.
Он снова помолчал, испытующе посмотрел на Николая Александровича и медленно, словно размышляя вслух, заговорил:
- Смысл жизни, Николай Александрович, для каждого свой и в то же время один для всех – в постижении истины. Но это в теории. В идеале. А в жизни всё совсем иначе получается. Без смысла человек жить не может. Кто утратил его, а нового не приобрёл, тот либо кончает самоубийством, либо сходит с ума, либо спивается. Это уж в зависимости от темперамента, склада психики и прочих обстоятельств Но ведь у праведника и грешника, философа и повесы – свой смысл. Значит, бывает он истинный и ложный. Получается, Николай Александрович, что опять мы к проблеме истины пришли.
К тому времени, когда и я об неё споткнулся, меня уже из больницы выписали. Приехал я домой. Жена, конечно, обрадовалась. И тут же уйму неотложных дел выложила. Раньше я бы по инерции схватился за них и завертелся бы, как белка в колесе. Но в том-то и дело, что я совсем другим человеком из больницы вернулся. И если мне теперь о чём-то говорили «надо», то я тут же задавал себе вопрос: «А зачем?»
Посмотрел я вокруг себя и вспомнил фразу древнего философа: «Как много есть вещей, которые мне не нужны». Вижу, оброс я вещами, людьми и связанными с ними обязанностями, словно мхом. Я на них не просто время и силы трачу, а жизнь, половина которой уже прожита впустую, потому что я сам не знаю, во имя чего я прежде жил! Я вдруг почувствовал себя, как Гулливер в стране лилипутов, привязанным за каждый волос! Ведь каждую из этих паутинок он мог бы оборвать, даже не заметив этого, но все вместе они сковали его крепче, чем железные кандалы. Так вот и со мной – каждая вещь, каждый человек сам по себе, в отдельности вроде бы ничем меня не связывали, даже иллюзию свободы порождали – захочу, мол, и выкину эту вещь или продам, захочу, и не стану поддерживать отношения с тем или другим человеком. Но на самом-то деле каждая вещь и каждый человек были связаны с другими вещами и людьми, и сковали они меня так же крепко, как Гулливера паутинки
Первым делом я продал машину. По дешёвке продал – лишь бы с рук сбыть. Жена, конечно, в истерику – она, мол, не привыкла в городском транспорте пуговицы рвать. Однако машина была моя, куплена ещё до женитьбы. Жена побушевала и смирилась. Тем более что деньги за машину я ей отдал.
Следующим пунктом моей программы стала дача. Пользовались мы ею мало, только летом, да и то в основном по субботам и воскресеньям, когда жена собирала там друзей, а точнее сказать – полезных людей.
Тут-то и нашла коса на камень – дача-то была свадебным подарком её родителей. Старики жили на ней практически круглый год, но поскольку она была подарена нам, то и заботиться о ней приходилось мне. Короче, забрала жена Галку и перебралась в квартиру родителей, заявив, что о даче сама позаботится Так вот и расчистил я себе, по выражению классика, пространство для развития личности
На работе я бывал теперь от и до, да и то постоянно отпрашивался, а на совещаниях в основном читал постороннюю литературу. Но вот поди ж ты, каким-то странным образом всё это совершенно не отразилось на успехах моей бригады. Помню, даже обидно стало. Получалось, что во всём моём прежнем усердии не было ни смысла, ни нужды! Это я уж потом где-то прочитал, что хорош не тот руководитель, которого никто заменить не может, а тот, в отсутствие которого производство продолжает работать, как часы.
Стал я читать философов. Начал с самых древних. Причём не интерпретацию их, не комментарии, а первоисточники. Поначалу тяжело пришлось. Терминология давила, путала приблизительность её. В технике-то что главное? Точность! А тут каждый в одно и то же понятие свой смысл вкладывает
Однако постепенно втянулся. Но чем больше вникал, тем сильнее недоумевал. Получалось, что каждый философ по-своему прав и по-своему не прав. А мне ведь не игра философской мысли – мне истина нужна была! В общем, кое-что полезное я, конечно, извлёк, но решил плюнуть на эти эмпиреи и обратиться к вечнозелёному древу жизни. Стал я у разных, главным образом оригинальных, людей выпытывать, как и для чего они живут, в чём втдят смысл и личной жизни и существования человечества, что такое, по их мнению, истина и в чём она заключается. И снова – ответов много, порой неожиданных и любопытных, но того, единственного, который мне нужен, и у них нет
Тогда я к религии обратился. Побывал у православных, баптистов, пятидесятников, беседовал подолгу с буддистами, поклонниками спиритизма, чёрных дыр, летающих тарелок, со сторонниками гипотезы, что все люди – биороботы
- И даже такие есть? – изумился Николай Александрович.
- Каких только нет, - усмехнулся Торбин. – Если бы мне раньше о них сказли, ни за что в жизни не поверил бы. Да и приведись столкнуться с кем из них, принял бы за сумасшедших. А тут – расспрашивал, вникал Какой только ахинеи не наслушался. И каждый утверждал – уверуй, и откроется тебе истина
Веровал. Искренне. Чуть не до фанатизма И всё казалось, что вот-вот, ещё одно усилие, ещё одна самозабвенная молитва – и действительно откроется! В православии крещение принял, Библию проштудировал, Соловьёва, Флоренского и прочих не просто читал – конспектировал. Богословов слушал, с монахами беседовал Потом к баптистам перешёл, к пятидесятникам На ревнительных собраниях по восемь часов молил: дай, излей И опять понял, что не то. Изучил «Махабхарату», особенно «Бхагавадгиту». И опять – не то!
Перечёл всё, что советовали, и уйму всякой рукописной литературы – и пришёл к неожиданному выводу, что и наука и религия – два разных способа постижения абсолютной истины. Один – чувственный, а другой – логический.
Ты, Николай Александрович, когда-нибудь задумывался, почему религия вообще, как идея, была во все времена так притягательна для человечества, почему она до сих пор так крепко держит верующего?
- Ну, специалисты на этот счёт, наверно, давно уже высказались?
- Это само собой, - усмехнулся Торбин. – Столько навысказывались, что жизни не хватит всё перечитать. Но, как обычно, в основном – интерпретации интерпретаторов. Оригинальных, пусть даже спорных идей и на тонкую ученическую тетрадочку не наберётся. Да тебе, Николай Александрович, это тоже, наверно, знакомо по сельскохозяйственной литературе.
- Знакомо, - кивнул директор. – Оно у меня, это знакомство, вот где сидит! – показал на шею. – Получаешь стопку новых книг или брошюр, садишься с карандашом, чтобы отметить новое и на досуге обдумать, смотришь, а карандаш-то и не понадобился – авторы разные, а информация у каждого на уровне «Волга впадает в Каспийское море»
- Вот-вот, почти по Маяковскому: перерываешь единой мысли ради тысячи тонн словесной и не руды даже, а пустой породы. И хорошо ещё, если на всю брошюру или книгу автор где-то одну свою мыслишку выдаст. Но если и случится такое, то уж так её припрячет, так закопает, словно заранее боится – не дай бог, кто-нибудь догадается, что он её ни у кого не украл. Впрочем, это общая беда. Богословам тут тоже похвастать нечем
Так вот, Николай Александрович, учёные объясняют притягательность религии её функциями. И это, в общем-то, правильно. Но все функции, которые они называют, - условие, выражаясь языком математики, необходимое, но недостаточное. Главная притягательность религии в чувстве возможного или близкого соприкосновения с откровением, которое, если очистить его от богословских словесных пируэтов, и есть не что иное, как бог. Я не слишком сложно объясняю?
- Как тебе сказать Логика твоей мысли мне ясна. А вот что касается сути
- Суть ещё вся впереди Впрочем, суть в том, что понятия «откровение», «бог» и «абсолютная истина» - тождественны. Изначально, не зная самого понятия абсолютной истины, но интуитивно ощущая её существование, человечество обозначило её словом «бог». Стремясь к познанию бога, оно, само не понимая того, стремилось к познанию именно абсолютной истины, которая хотя и неизвестна нам и, может, даже недоступна во всей её полноте, но безусловно существует, так же как существовали до Ньютона закон притяжения, а до Эйнштейна – теория относительности. Вот эту-то абсолютную истину все религии и называют по-своему, одни – абсолютом, другие – мировым разумом, третьи – богом
- Любопытно у тебя, Сергей Трофимыч, получается, - воспользовавшись паузой, заметил Николай Александрович, прихлёбывая чай. – Наука доказала, что бога нет, и, следовательно, если принять твою систему рассуждений, то нет и абсолютной истины?
- Наука этого пока не доказала. По научной логике отсутствие доказательств существования чего-либо не является доказательством отсутствия. Но того бога, которого имеют ввиду все религии, которому служат церкви и поклоняются верующие, действительно не существует. Представление о боге оторвалось от первоначального понятия и существует ныне само по себе
Сергей помолчал, встал, прошёлся по комнате, спросил:
- Ты никогда не интересовался Древним Египтом, Шумером и так далее?
- Только в школе, - улыбнулся Николай Александрович.
- Знаешь, я заметил такую любопытную вещь: на заре человеческой истории религия и наука были одним целым – единым методом познания абсолютной истины. Но люди всё больше приписывали абсолютной истине, которую они именовали богом, собственные черты, пока не превратили бога в свой образ и подобие. Именно это и стало поводом сначала для разделения, а затем и вражды между наукой и религией. Наука хотя и медленно, но двигалась по пути познания абсолютной истины, а служители религии, почувствовав возможность сделать её главным регулятором и законодателем жизни общества, свернули в сторону.
Обрати внимание, Николай Александрович, что все религии мира призывали и призывают верующего овладеть особым состоянием духа, а это и есть не что иное, как чувственный метод познания. Но поскольку изменилось содержание понятия «бог», то изменилась и цель познания. Получилось, что все религии ведут верующих не к постижению истины, а к укреплению собственных иллюзий.
- Ну, это не открытие, - усмехнулся Николай Александрович. – О том, что религиозное мировоззрение иллюзорно, написано даже в школьных учебниках.
- Согласен, - кивнул Торбин. – Только одно дело что-нибудь в учебнике прочитать и совсем другое – дойти собственным умом, всё проверив и выверив.
- Да какой же смысл велосипед-то изобретать?
- А ты никогда не замечал, что от готовых истин у большинства людей несварение ума начинается? Что, привыкнув к подобной пище, они уже не мыслят, а просто формируют блоки из готовых, но непереваренных истин? Говоришь с таким человеком, и скулы от тоски сводит, потому что заранее знаешь, что именно и как он скажет по тому или иному поводу. Всё правильно до банальности! А что касается изобретения велосипеда, то в детских технических клубах и кружках только этим, по существу, и занимаются. Но порой такие неожиданные решения находят, что опытные специалисты только руками разводят. Думать, изобретать всегда полезно! Даже перпетуум-мобиле!
Так я пришёл к выводу о двух путях познания абсолютной истины. Первый из них – научный – очень долог и медлителен. Это всё равно что лететь на современной ракете, скажем, в созвездие Андромеды. Кстати, любопытная коллизия для научно-фантастического рассказа: огромная ракета отправляется в далёкое созвездие. На ней экипаж из семей космонавтов, ибо никто из тех, кто стартовал, не доживёт до прибытия. Не доживут даже их дети, и лишь внукам суждено достичь цели. И вот эти самые внуки завершают своё легендарное путешествие. И что же они видят? Обитаемые планеты! Оказывается, пока корабль летел, люди научились мгновенно перемещаться в пространстве и уже давно заселили эту часть Галактики.
Так вот, Николай Александрович, может оказаться, что чувственный метод познания по своей эффективности отличается от научного так же, как мгновенное перемещение в пространстве от полёта в ракете.
- А ты, Сергей Трофимыч, что же, сумел этот метод отыскать? – осторожно, стараясь не обидеть Торбина, спросил Николай Александрович.
- Собственно говоря, он был найден ещё когда-то в далёкой древности, но, очевидно, тут же и утрачен. Люди того времени не способны были воспринять абсолютную истину и поняли её превратно. Отсюда и пошло искажение понятия «бог». Я же лишь вышелушил те рациональные зёрна, что донесли до нашего времени философы и религия.
Николай Александрович давно уже украдкой поглядывал на часы, но прервать разговор не решался. Он чувствовал, что в следующий раз Торбин вряд ли пойдёт на такую откровенность, и боялся спугнуть его, хотя многое в рассуждениях Сергея было ему непонятным, а порой казалось просто-таки бредом.
- Так в чём же практически, Сергей Трофимыч, заключается твой метод?
- В гармонии разума, духа и тела. Человек извратил свою изначальную сущность и потому утратил подлинный смысл жизни.Человек, Николай Александрович, сложный инструмент, и когда он точно настроен, возможности его становятся беспредельными. Но мы сами – собственные убийцы, мы сами разрушаем и свой дух, и свою плоть. Короче, человек должен так жить, чтобы его воля полностью управляла его телом, рассудком и чувствами. Только тогда при помощи специальных приёмов он сможет постичь абсолютную истину.
- А для этого жить надо так, как ты?
Сергей подумал и смущённо развёл руками:
- Этого я пока утверждать не могу. Может, мой образ жизни и не панацея. Но мне кажется, что это верный путь. И основан он, между прочим, не на каких-то глупостях, не на знахарстве и шарлатанстве, а на выводах специалистов, признанных современной наукой. Только я, не копируя никого из них в отдельности, взял у каждого то, что мне казалось разумным, и проверил на себе. Кое-что отбросил, кое-что усвоил. Что табак и алкоголь – яды, с этим ты, наверное, не будешь спорить?
- Ну, допустим
- Против закаливания тоже никто из учёных ещё не выступал.
- Но, Сергей Трофимыч, во всём, и в закаливании тоже, надо знать чувство меры!
- Согласен. Но мера-то эта сугубо индивидуальна. Один может целый час пролежать на снегу голышом – и хоть бы лёгкий насморк.
- Ну, это уж из области ненаучной фантастики
- Я лично таких людей видел! А другому достаточно зимой в одной рубашке выскочить на мороз – и воспаление лёгких гарантировано. Пределов закаливания никто не знает! Поэтому любые рассуждения о чувстве меры вообще, а не конкретно – о том или ином человеке – не более, чем демагогия Пойдём дальше. Пользу физической активноститоже никто не возьмётся отрицать.
- Ну, тут я не специалист.
- Специалисты тоже не отрицают. А для того, чтобы понять преимущества твёрдого режима жизни, чистого воздуха перед загазованным, отсутствия шума и нервных перегрузок, не надо быть специалистом.
- Ну, а насчёт питания, самогипноза и прочего? Тут тоже не надо быть специалистом?
- Ты и об этом знаешь! – усмехнулся Торбин. – Тут действительно ещё не всё до конца ясно и нет единого мнения. Однако польза строго дозированного и проводимого по определённому методу голодания – научно доказанный факт. Система питания, которой я придерживаюсь, испытана тысячелетиями и признана многими авторитетными специалистами. Что же касается, как ты выразился, самогипноза, то есть транса или медитаций, то тут наука – не судья!
- Это почему?
- Да потому, что есть области, с которых методы современной науки неэффективны.
- Это уж становится интересно, - усмехнулся Николай Александрович. – Ну-ка назови хоть одну такую область!
- Да мало ли их? Ну, к примеру, все учёные мира со всеми своими гипотезами, теориями и электронно-счётными машинами никогда не смогут объяснить, почему юноша Витя влюбился в девушку Таню, а не Лену. И точно так же не смогут они дать обоснованный прогноз, сколько дней, месяцев или лет будет продолжаться его влюблённость и ответит ли ему девушка Таня взаимностью.
- М-да! – огорчённо крякнул Николай Александрович. – Очко в твою пользу. Но не кажется ли тебе, что от твоих рассуждений
- Пахнет агностицизмом? – подхватил Сергей. – Но ведь агностицизм отрицает возможность познания мира, а я говорю о возможности и необходимости его познания, но методом, отличным от традиционной науки.
- То есть ненаучным, а следовательно, антинаучным, - усмехнулся Николай Александрович.
Сергей помолчал, прикрыл глаза, несколько раз глубоко вздохнул и медленно, размеренно ответил:
- Ненаучный метод и антинаучный, как говорят в Одессе – две большие разницы. Антинаучный – значит противостоящий науке и, следовательно, неистинный. А ненаучный – значит не совпадающий с принятым в современной науке. Ты что же, Николай Александрович, не признаёшь иных форм познания, кроме научных?
- Да какие же иные формы-то могут быть? Метафизика? Алхимия?
Николай Александрович понимал, что оказался совершенно неподготовленным к разговору. Он чувствовал, что многие суждения Торбина поверхностны, эклектичны, но доказать этого не мог, и от сознания своего бессилия начал злиться. И в то же время чувство справедливости уважения к собеседнику вынуждали его давать искренние ответы на вопросы Торбина, от которых он в иной обстановке, сознавая свою неподготовленность к ним, предпочёл бы уклониться.
- Зачем же так примитивно? – укоризненно ответил Торбин. – Я ведь предупреждал, что ты просто не захочешь меня понять. Видишь, так оно и получается.
- Не обижайся, Сергей Трофимыч, но я действительно не представляю иных форм познания, кроме научных!
- Знаешь, Николай Александрович. Просто забыл в пылу полемики. А литература, искусство?
- Вот чёрт! Не уверен, что их можно считать формами познания, но будем считать ещё очко в твою пользу
- Есть формы, отличные от научной, есть и методы, не совпадающие с научными. Например, интуитивный метод. А я хочу доказать, что есть ещё и чувственный.
Щёлкнул селектор.
- Николай Александрович, извините, - раздался голос Люды, - звонил Анатолий Семёнович, сказал, что едет к нам от соседей, просил вас разыскать.
- Хорошо. Спасибо, Люда. Заместитель председателя райисполкома, - пояснил Николай Александрович. – Надо нам с тобой закругляться Опять недоговорили Впрочем, я, честно сказать, и не готов был к такой беседе. Ты ведь вон сколько времени, причём совсем недавно, на философскую литературу потратил, а я, считай, с институтской скамьи за неё не брался Времени нет, да и не моя это область. Тебе бы с моим комиссаром поговорить. А впрочем, нет смысла. Ты и его забьёшь. У него тоже уже который год одни центнеры и гектары на уме Видишь, Сергей Трофимыч, что получается: чувствую я, во многом ты не прав, что куда-то в сторону тебя занесло, а не то что доказать тебе это, даже возразить ничего не могу. И, ты уж извини, не потому, что ты прав или блестяще образован, а потому только, что сам я в этой области некомпетентен. Но одно слабое место я в твоей идее нашёл. И если ты будешь честен перед самим собой, то вынужден будешь это признать. Итак, позиция первая: ты в село пербрался потому, что в городе воздух загазованный и, следовательно, вреден для здоровья. Так?
- Так, - кивнул Торбин.
- А если все горожане наподобие тебя озаботятся собственным здоровьем и бросятся в сельскую местность, что произойдёт?
- Ну, это уже демагогия, - раздражённо возразил Торбин, - все не побегут
- А представь себе, что побегут! Ведь если ты признаёшь за собой такое моральное право, то надо признать его и за другими. Позиция вторая: ты инженер, и хороший инженер, но, перебравшись на село, стал плотником. Почему? Молчишь? Иди ко мне в главные инженеры! Я серьёзно говорю, мой уже давно в район просится. Снова молчишь?
Сергей с интересом посмотрел на директора.
- А я ведь знаю, почему ты молчишь, Сергей Трофимыч, понял из твоих рассуждений. Инженер, а главный тем более – руководитель, он с людьми имеет дело, а тебе нервную энергию беречь надо. А ну как я твоей идеей увлекусь, другой директор, третий, кто будет совхозами и предприятиями руководить?
- Других пришлют, - усмехнулся Сергей, - свято место не бывает пусто. Что-то я ещё ни разу не читал и не слышал про объявления: требуется начальник или директор.
- Юродствуешь, Сергей Трофимыч, - огорчённо вздохнул Николай Александрович, - а юродствуешь оттого, что по существу-то тебе нечего возразить. Ты уверен, что на твоё место в кабэ подобрали такого же талантливого инженера, как ты?
- Откуда я знаю? – пожал плечами Торбин.
- Вот видишь, тебе с твоей идеей на общее дело уже наплевать. Именно в этом её главный порок, а не в том, правильна ли она с философской точки зрения или нет. Я, Сергей Трофимыч, не возражаю против закаливания, свежего воздуха, йоги, философских поисков, наиболее рационального и здорового образа жизни, систем питания и так далее. Но, как всякий здравомыслящий человек, я всё это оцениваю с позиций не только личной, но и общественной пользы. Ты сказал, что разговоры о чувстве меры вообще – демагогия. Может, тут ты и прав. Будем говорить конкретно. И получится, что это самое чувство меры именно тебе и изменило. Впрочем, в такой ситуации, когда думаешь только о себе, о собственном здоровье, не соотнося свои стремления с общественными возможностями и потребностями, ничего иного и не может получиться, кроме оголтелого индивидуализма. От твоей идеи тебе, может быть, и польза, а обществу – ущерб. Тебе – добро, обществу – зло. Как говорят старики у вас в Торбином Бору, - сяшная у тебя идея, Сергей Трофимыч
- Я бы много чего мог возразить тебе, Николай Александрович, - спокойно, даже несколько отрешённо ответил Торбин, - но времени уже нет ни у меня, ни у тебя. Польза и вред, добро и зло – категории далеко не такие простые и однозначные, как тебе кажется
- А я без доклада, Людочка, - донеслось из приёмной, и, распахнув дверь, в кабинет стремительно вошёл плотный мужчина лет сорока. – Здорово, Николай Александрович, с рабочим классом беседуешь?
- А ты, Анатолий Семёнович, вроде с одной стороны поправляться начал? – с лёгкой ехидцей заметил директор, пожимая руку гостю.
- Да вот, опять флюс проклятый замучил, - пожаловался тот, - давно бы зуб удалить надо, да всё не до того Касков, - представился он, здороваясь с Сергеем.
- Торбин, - ответил Сергей.
- Тот самый? Сергей Трофимович?
- Он самый. – усмехнулся директор. – Бывший руководитель бригадыв ленинградском кабэ, автор целого ряда изобретений, а ныне плотник четвёртого разряда!
- О вас, Торбин, целые легенды по району ходят, - окинув Сергея цепким взглядом, заметил Касков. – Кстати, говорят, что вы флюс чесноком в марле лечите.
- Это не я лечу, - хмуро отозвался Сергей. – Это чеснок лечит Пойду я, Николай Александрович?
- Постойте, Торбин, - остановил его Касков. – Я с вами поближе познакомиться хочу.
- А зачем? – в упор глядя на Каскова, спросил Сергей. – Вы что, со всеми плотниками в районе, кроме меня, уже знакомы? Или желаете на диковинный экземпляр человеческой природы подивиться?
- Сергей Трофимович! – укоризненно воскликнул директор.
- Вы, Торбин, - неожиданно рубанул Касков, - сами сделали из себя диковинный экземпляр. И глупо теперь обижаться из-за этого на людей. Никто вас к этому не принуждал. Ну, а раз уж назвался груздем – полезай в кузов! Вам теперь либо уезжать, либо привыкать. Третьего не дано. Но уехать вам некуда – везде люди. И реакция на вас везде будет примерно одна и та же Но я с вами не из праздного любопытства хочу познакомиться. Вы мне интересны как человек, как незаурядная личность. Я ведь вас по слухам-то давно знаю, всё встретиться хотел, побеседовать, да вот случая не было. А тут, как говориться, на ловца и зверь бежит Так что давай мириться, Сергей Трофимович, и давай сразу на «ты», чтобы потом не путаться. Ну, согласен?
Сергей промолчал, снова несколько раз глубоко вздохнул, прикрыл глаза, медленно выдохнул и только тогда ответил:
- Ладно Согласен
- Так как ты флюс-то чесноком лечишь? Что надо делать?
- Чесночница есть?
- Это вроде щипцов, чеснок давить?
- Вот-вот. Несколько долек чеснока надо раздавить осторожно, чтобы сок выступил, но не потёк, завернуть раздавленные дольки в марлю, один слой марли к десне, а три – к щеке и положить на флюс.
- Так и ходить?
- Зачем ходить? Приедешь домой вечером, положишь чеснок и ложись на эту щёку. Будет щипать, зудеть, жечь, может даже болеть, но к утру должно прорвать. Тогда полощи чесночной водой и марганцовкой.
- А если к утру не прорвёт?
- Следующим вечером повторить.
- Слушай, Сергей Трофимыч, а может, ты и бородавки умеешь сводить, а? Понимаешь, девка у меня, скоро замуж, а у неё руки в бородавках. Ты вот улыбаешься, а для девки трагедия.
- Летом привезёшь на неделю – сниму А теперь пойду я, а то перед юригадой неудобно
- Ты, Николай Александрович, про его изобретения-то – всерьёз? – спросил Касков после ухода Торбина.
- Знаешь, не удержался, навёл в Ленинграде справки через знакомых. В кабэ все в один голос говорят – способный мужик, хотели его даже на главного пробовать. Но вот свихнулся на своей абсолютной истине


Тоня ещё на студенческой скамье твёрдо усвоила, что нет ничего вреднее для здоровья людей, чем самолечение и знахарство. К знахарям и шарлатанам она относила всех, кто занимался каким-либо врачеванием или давал любые советы медицинского характера знакомым и близким. Сама Тоня оказывала только первую помощь, направляя больных в поликлинику или больницу. С институтских времён в ней сохранилось преклонение перед медицинской наукой. Во время учёбы ей всё казалось достаточно ясным и простым, но первая же практика повергла её в тайную панику. Диагностика ей явно не давалась. Она вызубрила наизусть все симптомы основных болезней и чётко отбарабанивала их на зачётах, но, видя перед собой живого пациента, либо не могла установить у него ни одной болезни, либо, к собственному ужасу, находила их столько, что по всем медицинским канонам пациент давно уже должен был лежать в могиле.
Наверно, практическая работа после окончания института под руководством квалифицированного заведующего отделением позволила бы ей накопить опыт и приобрести уверенность в себе. Но такой практики у Тони не было, и потому, чем беспомощнее чувствовала она себя перед пациентами и их недугами, тем более недосягаемым казалось ей искусство медицины, и тем нетерпимее относилась она ко всем, кто, не имея даже её знаний и специальной подготовки, покушался, по её мнению, на причастность к этому искусству и, пользуясь доверчивостью и простодушием людей, наносил непоправимый вред их здоровью.
Правда, если бы Тоню вдруг попросили привести конкретные примеры такого вреда, она не сумела бы этого сделать. И не потому, что их не существовало, а потому, что никогда в жизни с ними не сталкивалась и никаких различий между знахарством и народной медициной не признавала. Свою неистовую борьбу против всего, что не укладывалось в прокрустово ложе её медицинских познаний, Тоня считала святой борьбой за жизнь и здоровье людей.
В первый приезд Торбина она восприняла его ежедневный моцион как чудачество типичного горожанина, приехавшего вкусить прелести природы и попутно избавиться от последствий сидячего образа жизни. Эрудиция Сергея, его ровный характер, независимость от мнения земляков в суждениях и поступках вызвали у Тони явную симпатию. Торбин показался ей тем типом мужчины – умным, сиьным, волевым, уверенным в себе, способным на серьёзные чувства и поступки, о котором она нередко мечтала, задумавшись над очередным романом Джека Лондона или Александра Грина. Как многим людям, неуверенным в себе, а оттого резким, категоричным, порывистым и мятущимся, Тоне всегда хотелось опереться на чьё-нибудь сильное и надёжное плечо. Но в том-то, может быть, и кроется трагедия подобных натур, что подчинить такой тип мужчины им просто не под силу, а иной, готовый подчиниться, они откровенно презирают. И не потому возненавидела Тоня Сергея, что не встретила в нём ответного чувства приязни, а оттого, что ощутила собственное бессилие перд ним, невозможность как-либо воздействовать на него. Этого Тоня, конечно, не сознавала, как, впрочем, не сознавала и того, что развязанная ею война против Сергея и в Торбином Бору, где она всем пыталась доказать, что он просто ловкий шарлатан и проходимец, и в районе, где она требовала найти на него управу, не что иное, как попытка заставить Торбина признать её как личность, с которой ему необходимо считаться.
Так ничего и не добившись в районе, Тоня решила переменить тактику и, подружившись с Галей, пресечь сумасбродство Сергея, воздействуя на него через дочь.
Может потому, что в Тоне сильна была нереализованная жажда материнства, а может потому, что, только общаясь с детьми, она чувствовала себя взрослой, умной и сильной, Тоня легко и быстро находила с ними общий язык. Так же легко и быстро надеялась она поначалу сблизиться и с Галей Торбиной. Однако осуществить это намерение оказалось далеко не просто. Почти всё время, за исключением занятий в школе, отец и дочь были неразлучны. Да и какого-либо интереса к дружбе Галя, в отличие от своих сверстников, поначалу не проявляла, несмотря на все старания Тони, тем самым сильно задев её и без того болезненное самолюбие.


Галя Торбина была худощавой, голенастой девочкой. Светлые, как у отца, волосы красиво обрамляли симпатичное лицо с большими серыми глазами. И в школе, среди сверстников, и в Торбином Бору держалась она непривычно для окружающих – с серьёзной вежливостью и в то же время с некоторой отчуждённостью. В школе, да и в деревне быстро заметили, что Галя никогда не смеётся взахлёб, от души. То, от чего её ровесников разбирал смех, вызывало у неё вежливое подобие улыбки, и даже шутка, встречаемая самозабвенным детским хохотом, лишь на короткое время оживляла её лицо.
Галя ко всему относилась со столь недетской серьёзностью, что даже взрослым людям становилось от этого как-то не по себе. Впрочем, особой общительностью Галя не отличалась, предпочитая в разговоре больше слушать, чем спрашивать, отвечать и рассказывать.
В Торбином Бору появление Сергея с дочкой, но без жены было поначалу встречено спокойно. Все ожидали, что вот-вот приедет и жена Сергея, уладив какие-то дела в городе. Однако время шло, а Торбины жили вдвоём. И когда кто-то из земляков пошутил, что, мол, нельзя так долго оставлять жену без присмотра, Сергей спокойно ответил, что они уже несколько лет разведены.
Сообщение это вызвало у земляков жалостливое сочувствие к Сергею и Гале и резкое осуждение Галиной матери. За всю историю Торбина Бора здесь был всего один настоящий развод, да и то бывшие супруги, не выдержав стойкого осуждения окружающих, вынуждены были каждый сам по себе уехать из деревни.
Во всех же остальных случаях возникшие между мужем и женой раздоры так или иначе всегда улаживались. А если даже кто-то из супругов, разругавшись, перебирался на время к родителям, то дети всегда были с матерью. Забрать ребёнка у матери или оставить его с отцом – такого вопроса в Торбином Бору не существовало. И потому бывшая жена Сергея, бросившая, как здесь считали, ребёнка на мужа, казалась всем каким-то чудовищем.
Однако Сергей, когда с ним однажды заговорили об этом, только пожал плечами:
- Человек может прожить только одну жизнь – свою. Заставлять другого жить так, как считаешь нужным ты, а не он, - значит лишить его собственной жизни. И никто из нас в этом не виноват. А Галка Галка ыбрала мою жизнь. И Наташа поступила в высшей степени достойно, решив не навязывать дочери своих представлений
Сердобольные бабы, жалея Галю, поначалу заговаривали с ней о матери, но вскоре перестали. На все вопросы Галя отвечала спокойно, серьёзно и несколько отрешённо:
- У мамы своя сансара


Тоне долго не удавалось завязать более близкие отношения с Галей Торбиной, пока она не заметила, что девочка довольно охотно говорит только на две темы – о смысле жизни и о будущем. Тоня сразу же ухватилась за своё открытие, но тут же чуть было не испортила всё, вступив с Галей в спор. В ответ Галя, точь-в-точь как отец, лишь пожала худенькими плечиками и отрешённо умолкла. Тоня сразу оценила свою ошибку и сделала выводы на будущее. Чтобы в чём-то переубедить ребёнка, подумала она, сначала надо завоевать его доверие. Спорить будем потом
Сергей к наметившейся дружбе Тони с дочерью отнёсся настороженно, хотя вмешиваться не стал и даже разрешил, чтобы Галя, вопреки установившемуся правилу, иногда не дожидалась его после уроков, а сразу же ехала домой, где её уже встречала взрослая подруга
Постепенно Тоня, чувствовавшая себя совершенно одинокой, и Галя, ощущавшая такое же одиночество в отсутствие отца, по-настоящему подружились. Неизменно спокойный, серьёзный тон девочки, необходимость постоянно держать себя под контролем, чтобы ненароком не обидеть Галю и не испортить с таким трудом налаженную дружбу, оказали на Тоню благотворное воздействие. Она стала уравновешеннее, сдержаннее, научилась выслушивать собеседника, не перебивая его, вдумываться в чужие доводы и аргументы. Сначала странное сочетание детской наивности в Галиных рассуждениях с весьма сложными представлениями забавляло Тоню, отвлекая от мрачных мыслей о своей неудавшейся жизни. Но однажды, во время одной из таких бесед, у Тони так разболелась голова, что не помогли ни анальгин, ни седалгин.
- Зачем ты пьёшь таблетки? – с удивлением спросила Галя. – Это же химия, она отравляет организм.
- Голова болит, Галочка, - объяснила Тоня. – А эти лекарства помогают
- Лекарства, - серьёзно возразила Галя, - только разрушают тело и дух. Человек должен сам восстановить в себе гармонию.
- Как же это? – поинтересовалась Тоня, морщась от боли.
- Усилием воли, - просто объяснила Галя. – Головная боль, мне папа объяснял, чаще всего от сужения или расширения сосудов. Надо сосредоточиться, представить их себе, а потом, когда ощутишь их, мысленно попробовать расширить или сузить сосуды. Это очень просто
- А если я этого не умею?
- Тогда нужно нажать на точки
- На какие точки?
Галя замялась:
- Вообще папа мне не разрешает. А очень больно?
- Очень
Галя помолчала, что-то обдумывая.
- Ладно Это же доброе дело Папу не послушалась – плохо. Добро сделала- хорошо Согни средний палец правой руки
Тоня внутренне усмехнулась – скажи ей кто-нибудь, что она сама станет объектом знахарства, никогда в жизни бы не поверила. Но боль обессилила Тоню, и ей легче было подчиниться Гале, чем пытаться уклониться от её помощи под каким-нибудь благовидным предлогом.
Галя кусочком бумаги замерила какое-то расстояние на пальце Тони.
- Закрой глаза
Тоня прикрыла глаза, почувствовала, как Галя то ли надавливает, то ли поглаживает с обеих сторон сначала около висков, затем надбровья и переносицу. Странное дело – боль заметно убывала, и когда Галя разрешила открыть глаза, оставалась лишь лёгкая тяжесть, но и та постепенно уходила
- Больше не болит? – спросила Галя.
- Не-ет - медленно ответила озадаченная Тоня.
- Ты только папе не говори
- Почему?
- Папа не разрешает мне вмешиваться в чужую сансару. Он говорит, что я многого ещё не понимаю и поэтому вместо добра могу сделать зло.
- А папа не может вместо добра причинить зло?
- Папа старается не вмешиваться в чужие дела и болезни. А мне жалко тех, у кого что-нибудь болит. Конечно, они сами виноваты
- Разве я, Галочка, виновата, что у меня разболелась голова?
- А кто же виноват? Ты, Тоня, совсем как Петька Прошин из нашего класса. Он, когда ему ставят двойку, всегда хнычет, что не виноват. Люди неправильно живут, оттого и болеют Но мне всё равно их жалко, и я иногда уговариваю папу помочь им.
- Ну а если бы ты не уговаривала, - заинтересовалась Тоня, - пап не стал бы им помогать?
- Конечно, нет Во всяком случае, очень редко. Он говорит, что нельзя тратить энергию на ничтожное улучшение чужой сансары А ведь болезни – это то, чем наказывается человек за измену своему жизненному предназначению.
- Но ведь твой папа, как говорят, вылечил нашего директора от курения!
- Это дурная привычка. Папа говорит, что болезни – последствия дурных привычек и плохой жизни. Нужно помогать людям избавиться от дурной жизни
Оставшись одна, Тоня задумалась над своим открытием. Получалось, что Торбин занимался знахарством вопреки своему желанию и убеждениям, только из-за того, что иногда уступал просьбам дочери! Это было для Тони такой неожиданностью, что поначалу она даже усомнилась в правильности своего вывода. Однако чем больше она размышляла над тем, что ей было известно, тем сильнее убеждалась – так оно и есть. Торбин редко отказывался, если просили помочь ребёнку. Правда, его главные методы – холодные обливания и обёртывания, как правило, отпугивали родителей, и тогда он, пожав плечами, советовал им те или иные травы. И, что для Тони было самым удивительным, ни за советы, ни за лечение платы не брал. Впрочем, подумала Тоня, ему и платить-то нечем. Пить он не пьёт, ест только зерно да овощи, которых у него хватает, да и смешно расплачиваться морковкой и капустой, а что касается денег, так они ему вроде бы и не нужны!
Тут Тоня вспомнила, как легко и быстро сняла Галя её головную боль, и как-то вдруг не по себе ей стало. Ведь никто пока от его советов и помощи не умер, даже не заболел! Конечно, посмотреть на Трофимыча с Галкой, когда они по снегу, босиком, в одних шортах бегут – ужас берёт! И ли как в проруби резвятся – дух захватывает. Но ведь всю зиму бегали, купались – и хоть бы насморк!
Долго маялась Тоня, не зная, как совместить свою ненависть к знахарству с тем, что случайно открылось ей в Трофимыче


Трофимыч выполнил своё обещание. Прожив две недели в деревне, дочь Каскова, Вера, уехала счастливая и чуть ли не влюблённая в своего исцелителя и его идеи. Благодаря ей слухи о Торбине приобрели новую окраску. О нём и раньше-то поговаривали в районе как о богоугодном человеке, ибо, как известно, с точки зрения верующих людей все способности, а тем более не совсем обычные, либо от бога, либо от нечистой силы. Восторженные, но путаные рассказы Веры, пройдя сквозь восприятие верующих людей, превратили Сергея чуть ли не в святого.
Приезд Сергея разрушил былую уединённость Торбина Бора. Но добраться сюда было непросто, да и Трофимыч, как правило, вместо обычных наговоров, молитв и настоев потчевал гостей лекциями о здоровом образе жизни, пропагандируя свои приёмы питания, голодания и закаливания, и потому посторонние наведывались к нему лишь от случая к случаю.
Теперь же в деревню началось чуть ли не паломничество. И хотя одни уезжали, разочарованные лекцией, на смену им уже спешили другие, а слухи о «чудесах» исцеления, которые, казалось бы, должны сами по себе увять от деятельности, а вернее, от бездеятельности «чудотворца», обрастали всё новыми и новыми подробностями.
Однажды в Торбин Бор пожаловал даже отец Василий, настоятель местной церкви. Несмотря на цивильное платье, старики сразу узнали священника благодаря длинным волосам, усам и бороде. Батюшка был молод, энергичен и сразу повёл речь о вере и спасении грешной души. Сергей, сидя, как обычно, на скрещенных ногах, задал несколько коварных вопросов. Отец Василий степенно, не распознав подвоха, ответил в меру своего разумения. Тогда Торбин, цитируя то отцов церкви, то современных богословов, вогнал собеседника в пот и в смущение, уличив его в неправильном толковании священного писания, а затем изложил собственные взгляды, предложив батюшке поразмыслить на досуге о схоластике христианства и подлинном откровении божьем. Священник уехал раздосадованный, проклиная себя за доверчивость и простодушие, но через некоторое время нанёс новый визит, потом ещё, да так и зачастил Стали приезжать к Торбину и другие, отнюдь не местного обличья, люди.
В Торбином Бору гость испокон веков был общим, к кому бы он ни приехал. Первое время земляки, видя, что Сергей сиделки, как это было заведено, не собирает, сами шли к нему в дом послушать нового человека. Однако лекции Торбина всем быстро приелись, а с гостями у Сергея шёл всегда столь непонятный разговор, что вскоре его оставили в покое.
_______________________________________________


Листая как-то настольный календарь в поисках нужного телефона, Константин Константинович наткнулся на давнюю запись о Торбине. Конечно, кое-какие слухи о местном «чудотворце» до него доходили, но, занятый собственными проблемами, он отмахивался от них, как от досужей болтовни. И только теперь, вспомнив возмущённые рассказы Тони, Константин Константинович сообразил. Что Торбин и «чудотворец» - одно и то же лицо. А Константин Константинович как раз разыгрывал тонкую и сложную партию, целью которой было солидное перемещение в должности. Фигура, подобная Торбину, была ему сейчас очень кстати. Но масштаб, размышлял Константин Константинович, масштаб, конечно, мизерный. Фигура-то он фигура, но, в лучшем случае, только для района И бить такого – лавров не пожнёшь, и в целители вывести – благодарности не получишь. Впрочем
- Андрей Николаевич? – набрал он телефон редактора районной газеты. – Как жив-здоров? Что значит не очень? Не очень жив или не очень здоров? А почему я не знаю, что у редактора сердечко опять пошаливает? Ах, тебе по врачам ходить некогда? Ну, значит, скоро будут тебя на каталке по операционной возить! Или ты на торбиноборского чудотворца надеешься? Что я о нём думаю? А мне, брат, о каждом знахаре да о каждой бабке некогда думать, у меня своих проблем хватает Что значит не знахарь? А кто же он, доктор медицинских наук? Вот вы и разберитесь, вы глас народа, а я бюрократ. У меня пока нет сигналов, нет и претензий Что значит у меня специалисты? Они же не по знахарям специалисты. Тут комиссия нужна, а для этого у меня должны быть основания создать её Вот ты мне и дай эти основания, если они есть. Ты выступишь – я обязан реагировать Договорились А к кардиологу зайди – с сердчишком шутки плохи


Корреспондент районной газеты Элла Васильевна приехала в совхоз без звонка. Редактор просил внимательно и тщательно разобраться в том, что за человек Торбин, действительно ли помогает больным или же знахарствует, и любой вывод, любую фразу обосновать фактами, но Элла Васильевна ещё по дороге в совхоз создала собственный образ Торбина и даже придумала кое-какие удачные фразы. Она давно мечтала о таком громком, разоблачительном материале, чтобы его перепечатала областная, а то и центральная газета. Собственно говоря, материал уже был практически готов, Элле Васильевне было ясно, что это будет фельетон, яркий, хлёсткий. И даже какие именно факты она использует, знала уже Элла Васильевна. Осталось только коротко побеседовать с Торбиным да выудить эти факты.
- Здравствуйте, Николай Александрович, - весело поздоровалась она, войдя вслед за Людой, которая хотела доложить о визите корреспондента, - я в совхоз ненадолго, а у вас отниму не больше пяти минут
- А хотя бы на весь день, - вынужденно улыбнулся директор. – Прессе всегда рады. Хвалить будете или ругать?
- А есть за что?
- Ну, вы всегда найдёте за что!
- Кокетничаете, Николай Александрович!
- Так вы уж не томите
- Меня, Николай Александрович, Торбин интересует.
- С какой стороны? – нахмурился директор.
Элла Васильевна поняла, что Николай Александрович ей не союзник.
- Говорят, он вас от курения вылечил?
- Вылечил!
- Ну вот видите, интересный человек! А где его можно найти? Он молодой, пожилой?
- Он сейчас в совхозных мастерских работает. Там и найдёте Только учтите, я Торбина в обиду не дам!
- За то, что он вас вылечил?
- И за это тоже.
- Это, Николай Александрович, уже попытка использовать служебное положение в корыстных целях, - мило пошутила Элла Васильевна. – Да не бойтесь вы, никто вашего Торбина не съест.
- А я этого и не боюсь, - хмуро отозвался директор. – Он далеко не всякому по зубам. Съесть-то не съедят, а вот покусать могут. Как шавки – медведя
- Николай Александрович, - скорчила гримасу Элла Васильевна, - вы не джентльмен. Обозвать даму шавкой.
- Да я не о вас, - досадливо поморщился директор.
_________________________________________


Торбина Элла Васильевна в мастерских не нашла – он отпросился на полчаса в школу. Впрочем, это Элле Васильевне было даже на руку. Она побеседовала с плотниками, посмеялась вместе с ними над чудачествами Сергея, записала с их слов несколько случаев, когда Сергей помог кому-то избавиться от хвори, и, поскольку все плотники были из других отделений, попросила показать ей кого-нибудь из Торбина Бора.
Бригадир окинул взглядом двор, припоминая, но тут ему на глаза попалась Тоня, ожидавшая попутную машину.
- А вон врачиха сидит!
Элла Васильевна обрадовалась: медик из Торбина Бора! Это была удача.
Тоня отвечала сначала неохотно, но, узнав, что перед ней корреспондент газеты, да ещё собирающийся писать о Торбине, оживилась и откровенно стала делиться своими сомнениями и размышлениями


Прочитав фельетон, редактор хмыкнул и внимательно поглядел на Эллу Васильевну.
- Написано лихо! Только мне так и не понятно, кто же он на самом-то деле?
- Как это кто? – обиделась Элла Васильевна. – Самый обычный шарлатан, только на современный манер.
- Вот этого-то вы и не доказали
Он кое-что подправил, подписал бланк и задумался:
- Пусть пока полежит
К концу дня редактора вызвали в райком, на полосе оказалась «дырка», ответственный секретарь, как обычно, пошёл по отделам смотреть, чем эту «дырку» заткнуть. Тут-то Элла Васильевна и вручила ему свой фельетон. Секретарь обрадовался, посмотрел его и поставил в номер. Подписывая поздно вечером газету, редактор, к своему удивлению, обнаружил в ней фельетон Эллы Васильевны. Он рассердился было, но, вспомнив, который час, махнул рукой. Не ломать же теперь номер! В типографии тоже люди работают, за что же им ночь не спать? В конце концов давно уже пора долбануть по знахарству. А что перехлёст с этим Торбиным может получиться, так тут уж пусть райздрав ставит точки над «i». Лес рубят – щепки летят
______________________________________________


Как правильно рассчитал Константин Константинович, фельетон в районной газете, вместо того чтобы развеять слухи, только прославил Торбина на весь район. Продолжая начатое, Константин Константинович в тот же день, приведя в действие все свои связи, то откровенно прося об услуге, то пылая праведным гневом против знахарей и шарлатанов, добился, чтобы фельетон Эллы Васильевны перепечатали в областной газете. Вот так-то, с удовлетворением подумал он, теперь бы ещё пробить ответ под рубрикой «Меры приняты»
Среди районного руководства отношение к фельетону оказалось разным. Одни, и в том числе Касков, возмущались его бездоказательностью. Другие фельетон хвалили, находя его по-настоящему боевитым и требуя прижать «чудотворца».
Николай Александрович с досады скомкал номер газеты, позвонил первому секретарю райкома и попросил срочно принять его.
Сергей Трофимович Торбин лишь привычно пожал плечами и грустно усмехнулся.
Галя Торбина ушла с третьего урока и в школу всю неделю не ходила, сказавшись больной.
Старики в Торбином Бору, надев ордена и медали, отправились в райком. Вместе с ними поехала в район и Тоня. Разыскав в редакции Эллу Васильевну, Тоня закатила ей такой скандал, какой и в Торбином Бору редко кто от неё слышал. Отбушевав, Тоня заявила:
- Я на вас в суд подам за клевету. Я никому не позволю мои слова перевирать
Элла Васильевна сидела красная и растерянная. Такой реакции на своё творчество она не ожидала.
- А если действительно подаст в суд? – задумчиво спросил редактор. – То-то шуму будет И ведь не хотел я его ставить. Ох не хотел


Шум, вызванный фельетоном, мало-помалу утих, и всё вернулось на круги своя. Всё, кроме слухов о «чудотворце» из Торбина Бора. Теперь не проходило дня, чтобы либо на центральную усадьбу совхоза, либо на дом к Сергею не приезжал кто-нибудь из страждущих. Торбина это хотя и не радовало, но и не огорчало. Он по-прежнему ни на йоту не отступал от своего образа жизни, крайне редко и неохотно брался за какую-либо практическую помощь посетителям, но пропагандировал свои взгляды не без удовольствия.
Двойная публикация фельетона, как и думал Николай Александрович, доставила ему немало беспокойства.
Фельетон Эллы Васильевны, как уже говорилось, никого ни в чём не убедил, но многих заинтриговал. Директору совхоза начали время от времени звонить солидные, уважаемые люди из других районов и даже из областного центра. Николай Александрович хотя и досадовал в душе, что отрывают от дела, но отвечал честно: да, кое-кому Торбин действительно помогает, но делает это, как правило, очень неохотно, никакой платы не берёт, саморекламой не занимается. Человек он очень своеобразный, талантливый инженер, обладает большой эрудицией во многих областях, но увлёкся философскими поисками и свихнулся на этой почве. Да, действительно бегает вдвоём с дочерью по снегу, только в сильные морозы надевая кеды и тренировочный костюм, и всю зиму вместе с ребёнком купается в проруби Какие именно болезни Торбин лечит, он, Николай Александрович, точно сказать затрудняется
Сведения, сообщаемые директором, как правило, заинтересовывали его собеседников. У каждого оказывалась либо собственная хворь, либо болел кто-нибудь из родственников или друзей, и все просили поговорить с Торбиным, не возьмётся ли тот чем-либо помочь. Просьбы эти каждый раз ставили Николая Александровича в сложное положение. Отказывать было неудобно, да порой и небезопасно, особенно людям, к которым ему самому приходилось обращаться за помощью по совхозным делам. Кроме того, уламывать каждый раз Торбина директор считал и унизительным, и неправильным: во-первых, он сам как бы подталкивал Сергея к знахарству, а во-вторых, брал на себя моральную ответственность за исход лечения. И не будь Николай Александрович директором большого хозяйства, для слаженной и успешной работы которого всё время требовалось что-то «пробивать» и «доставать», он бы, ни минуты не колеблясь, отвечал твёрдым отказом. Однако он был именно директором, а его собеседники, как правило, людьми, умудрёнными жизненным опытом. Они понимали, в чём нуждается хозяйство, и предлагали Николаю Александровичу посильную помощь. Тот обычно некоторое время отказывался, но в конце концов директорские чувства брали верх, и он, сокрушаясь, иногда брался за переговоры с Торбиным. Тот поначалу тоже отнекивался, но в конце концов шёл в контору и подробно расспрашивал звонившего. Чаще всего разговор кончался отказом – Торбин ссылался на то, что в этом случае ничем не может помочь. Николай Александрович обычно в решения Торбина не вмешивался.
Тех же, кому Торбин под влиянием настойчивой просьбы Николая Александровича брался помочь, помещали в конторе, в небольшой комнате с кухней, имевшей отдельный вход и громко именовавшейся «гостиницей». Сам ездить к пациентам Торбин категорически отказывался, несмотря на самые выгодные предложения.
Перед пациентом, если он соглашался его лечить, Торбин ставил два обязательных условия – будете делать всё, что я скажу, как бы неприятно вам это ни показалось, и уедете только тогда, когда я вас отпущу
В совхозе, конечно, быстро заметили, что «гостиница» время от времени стала превращаться в «рабочий» кабинет Торбина. Люди приезжали, жили какое-то время и уезжали, даже не подозревая того, что каждый из них оказывался занесённым аккуратной рукой Константина Константиновича на отдельную карточку с названием болезни, её симптомами, состоянием до приезда в совхоз и после отъезда, описанием, правда весьма приблизительным, тех приёмов и средств, которые использовал Торбин. Все эти сведения, по указанию Константина Константиновича, собирали его доверенные лица из совхозной больнички, сводя вроде бы случайное знакомство с гостями Торбина и пользуясь естественной для больного человека склонностью поговорить о своих недугах.
Конечно, никто из тех, что звонили Николаю Александровичу с просьбой поговорить с Торбиным и в благодарность помогали то в одном, то в другом, не совершали никаких злоупотреблений. Просто Николай Александрович постепенно обнаружил, что в некоторых инстанциях и организациях он вдруг получил, как модно теперь говорить, режим наибольшего благоприятствования.


Как-то, ещё до публикации фельетона, Николаю Александровичу позвонил под вечер Касков, предупредил, что едет в совхоз, и попросил пригласить для серьёзного разговора Торбина.
Стремительно войдя в кабинет, он пожал всем руки и с лёгким удивлением посмотрел на Галю Торбину.
- Это дочка Сергея Трофимовича, - пояснил директор.
- А Здравствуй, - погладил её по голове Касков. – Мне Вера о тебе рассказывала. Кстати, за Веру огромное спасибо, Сергей Трофимыч. Девка просто счастлива, да и от тебя без ума. Глядишь, ещё, чего доброго, заставит сватов к тебе засылать! Ну ладно, шутки шутками, а я к вам, братцы, по очень серьёзному делу. Звонил мне сегодня один из руководителей области. Фамилию пока называть не буду. Не в ней суть. Мы с ним когда-то вместе работали. И моя Верка с его Андреем дружила, хотя тот на пять лет старше её. Ну, поговорили по делу, он, как обычно, о Верке спросил, как, мол, замуж ещё не вышла? А я возьми да и расскажи про историю с бородавками. Он заинтересовался, стал про тебя, Сергей Трофимыч, расспрашивать. Тут я и вспомнил, что его Андрей астмой мучается. Чем его только не лечили! Но так по сей день вылечить и не могут. Немного подлатают, а потом всё по-новой начинается. А отец в Андрее души не чает. Я, конечно, про тебя всё, что знал, рассказал. И он попросил меня, Сергей Трофимыч, поговорить с тобой, может, ты возьмёшься Андрея на руки поставить. Отец ради сына ничего не пожалеет. Только учти, дело это серьёзное. Тут ни с какой точки зрения рисковать нельзя. Сумеешь помочь – и себе и району сделаешь доброе дело, об Андрее я уже не говорю.
- Зачем вам рисковать? – пожал плечами Сергей. – Скажите, что я отказался. Не умею, не могу, не хочу, в конце концов
- Постой, Сергей Трофимыч. Не можешь или не хочешь?
- Какая разница?
- Большая. Если не можешь, то и говорить не о чем. А если можешь, но не хочешь помочь страдающему человеку, тогда Тогда тоже не о чем говорить. Тогда тебе, Торбин, как человеку, грош цена в базарный день. И всем твоим рассуждениям, от которых Верка в восторге, - тоже грош цена
- Интересно - усмехнулся Сергей.
- Что именно интересно?
- Интересно, что вы не медицину ругаете, а меня, никакого отношения к ней не имеющего. Йоги лечат многие виды астмы, об этом даже «Литературка» писала.
- Значит, йоги умеют лечить астму? – задумчиво повторил Касков.
- Ну, не всякую, конечно
- А ты их метод знаешь?
- Чего ж не знать
- И ту астму, которую можно вылечить, от той, которую нельзя, умеешь отличать?
- Ну и что? Вы понимаете, что толкаете меня на преступление? Да меня же могут посадить за незаконное занятие медицинской практикой!
- Папа, а что такое астма? – спросила вдруг Галя.
Касков, зная от Веры о том, что Сергей самозабвенно лбит дочь и почти всегда уступает её просьбам, тут же среагировал:
- Астма, Галочка, это такая болезнь, при которой человеку очень трудно и больно дышать. Тебе приходилось так поперхнуться, чтобы было трудно дышать?
- Приходилось - серьёзно кивнула Галя.
- А ты представь, каково человеку в таком состоянии жить постоянно? Неужели тебе, Галочка, не жалко было бы такого человека? Он ведь, по существу, ни жить как следует, ни учиться, ни работать не может!
- Пап! – умоляюще поглядела на Сергея дочь.
- Галка, маленькая, нельзя этого делать, понимаешь, нельзя!
- Папочка, ты ведь добрый, ну пожалей его, пожалей, пожалуйста. Он ведь плохо живёт, а ты ему объяснишь, как надо жить, ведь это же можно Ну, пожалуйста
- Ну хорошо, Галчонок, хорошо - Сергей провёл рукой по лицу и устало кивнул Каскову. – Пусть приезжает
Торбин поселил Андрея у себя, посадил на особый режим и обучил гимнастике йогов. Мало-помалу болезнь начала отступать. Через месяц Андрей хотя и не абсолютно здоровым, но уже совсем другим человеком уехал домой.
- Теперь, - сказал ему на прощанье Сергей, - всё зависит от тебя самого. Будешь выполнять всё, чему я тебя научил, от астмы и следа не останется. Нарушишь режим – ко мне больше не приезжай
Андрей стал часто появляться у Сергея. Не забывала своего исцелителя и Вера. И постепенно вокруг Сергея образовался небольшой кружок из Тони, Андрея и Веры.


Сосед Торбиных, Николай, перебрался в Торбин Бор из города. Приехав как-то в совхоз на картошку, он так влюбился в Марью, что наведывался сюда каждый выходной, пока не уговорил её выйти за него замуж. Однако Марья, жившая со старухой матерью, перебираться в город отказалась наотрез. Как ни уговаривал её Николай, Марья стояла на своём, и Николаю ничего другого не оставалось, как самому перебраться в деревню. Привыкнув к городской жизни, Николай томился местными порядками и при каждом удобном случае либо сам выбирался в город, как он говорил, отвести душу, либо приглашал к себе бывших дружков. В такие вечера из распахнутых окон дома Марьяшиных, как именовали их в деревне, неслись на улицу шум и удалое пение. Старики осуждали эти гулянки и всякий раз пеняли Марьяшиным, но те отделывались шутками.
Как-то утром Торбина окликнул Николай. Дело было после гулянки, Николай с дружками маялись с похмелья.
- Слушай, Трофимыч, - смущённо сказал сосед, - головы болят – спасу нет. А Иваныч, как назло, в город уехавши Будь человеком, попроси у Тони стакан спирта. Тебе она не откажет. Выручи, Трофимыч, по-соседски А когда что надо будет, только скажи
- Вы же знаете, дядя Коля, - сказала подошедшая Галя, - что алкоголь – яд! Вы убиваете себя! Зачем вы его пьёте?
- Да как тебе, Галка, сказать?.. – окончательно смутился Николай. – Душа иной раз требует
- Душа, дядя Коля, - возразила Галя, - требует гармонии, а не яда Сильно болит?
- Ох, сил, Галочка, нет
- Пап, а?
- Нельзя, Галчонок, ты же сама знаешь, что нельзя
- Дядя Коля, дайте честное слово папе, что больше не будете пить!
- Честное слово, Трофимыч Чтоб ещё хоть раз Да пропади она пропадом, проклятая Так выручишь, а? Трофимыч?
- Пап, а?
- Ну ладно - недовольно поморщился тот.
- Вот спасибо, - обрадовался Николай, считая, что речь идёт о его просьбе.
Однако Сергей усадил Николая рядом с дружками и стал медленно водить полусогнутыми ладонями около его головы. Поманипулировав минут пять, спросил:
- Ну как, болит?
- Не-е - ответил Николай с весёлым удивлением.
Сергей принялся за следующего
- Ну, ты, мужик, даёшь, - изумлённо ахнул последний исцелённый. – Чисто этот, как его экстрасенс
- Это чего такое? – заинтересовались остальные.
- Ну, это который биологическим полем вылечивает. Мне знакомый недавно рассказывал. Поводит вот так же ладошками – и болезни как не бывало
Случай этот, конечно же, быстро стал достоянием всего Торбина Бора. Диковинное словечко мужики покрутили на языке и так и сяк, первую часть – «экстра» - тут же отбросили, потому что она ассоциировалась у них либо с солью, либо с водкой, а ни того, ни другого Трофимыч не употреблял, зато вторая часть – «сенс» - пришлась им почему-то по душе, да так и прилипла к Торбину. Обращались к нему по-прежнему – Трофимыч, но за глаза теперь чаще звали Сенсом.


Размышляя о том, как бы вернуть Торбина к нормальной, активной жизни, Николай Александрович вспомнил, как однажды, будучи по делам в Ленинграде, зашёл в Музей истории религии и атеизма. Зашёл лишь бы убить время, но, присоединившись к экскурсии, так заинтересовался, что даже познакомился с экскурсоводом, научным сотрудником музея, кандидатом наук. Тот оказался страстным охотником, бывал несколько раз в их области, даже в соседнем районе, и остался очень доволен. Николай Александрович похвастался обилием дичи, пригласил Бориса Васильевича (так звали того) в гости и обменялся с ним адресами. На том знакомство и закончилось. Борис Васильевич, насколько помнил директор, занимался восточными религиями.
Приближалось как раз открытие охоты, и Николай Александрович написал Борису Васильевичу письмо, вновь пригласил в гости, заодно попросив помочь разобраться в идеях Торбина и побеседовать с поклонником йоги и абсолютной истины. На ответ Николай Александрович особо не рассчитывал и был приятно удивлён, когда через несколько дней Борис Васильевич без всякого предупреждения появился в конторе совхоза. Устроив гостя в «гостинице», Николай Александрович рассказал ему всё, что знал о Сергее, и как бы невзначай познакомил их.
С раннего утра Борис Васильевич бродил по лесу, а вечера просиживал у Сергея, откуда его уже чуть не за полночь доставлял в «гостиницу» директорский газик.
Перед отъездом Борис Васильевич поделился своими впечатлениями с Николаем Александровичем.
- Конечно, каши у вашего экстрасенса в голове хватает. Сплошная эклектика. Тут тебе и буддизм, и индуизм, и чего только нет. Короче говоря, кое-что от классической религии, кое-что от внеисповедной мистики, кое-что от научной фантастики, а кое-что собственное, доморощенное
- Ну и что теперь делать? Ведь мужик-то и умный, и талантливый, да и на необыкновенные вещи способен! Я же вам рассказывал, как он без всякого рентгена и анализов воспаление лёгких одними ладонями у ребёнка установил! Меня отучил от курения за полчаса!
- Ну, Николай Александрович, это для вас необыкновенные вещи. А для меня ничего в этом необыкновенного нет. Термочувствительность у него действительно редкая, можно сказать, уникальная. Только какой в этом смысл? Есть приборы – тепловизоры, в десятки, а то и в сотни раз более чуткие! А дальше просто хорошее знание анатомии – и всё чудо! Больной орган всегда воспаляется. Точно так же можно объяснить и все другие «чудеса». Беда в том, что он по образованию не философ, а технарь. Мы с ним говорим как бы в разных плоскостях. Он пытается к философии, которую знает плохо, мозаично, подойти с позиций технического мышления, а мне приходится к его техническому мышлению и проблемам, которые я тоже плохо знаю, подходить с философских позиций. Наш разговор с ним похож на беседу немца с англичанином, объясняющихся на французском, который оба знают очень слабо.
- Так что же вы мне посоветуете как специалист?
- Это, Николай Александрович, доведённое до крайности блуждание технического интеллигента, пытающегося создать собственную картину мироздания. Ия вам скажу, что Торбин ещё не самый тяжёлый случай. Мне доводилось от подобных «экстрасенсов» слышать такую чушь, что только диву даёшься. А Торбин Самое главное это не загнать его в угол и не выставить на посмешище. Тогда он либо озлобится, либо утратит смысл жизни и, чего доброго, руки на себя наложит. Он ведь больной человек, хотя ни одна область медицины, включая и психиатрию, таковым его ни за что не признает. Он живёт в своём собственном мире, уверенный, что как минимум доживёт до двадцать второго века, а как максимум постигнет абсолютную истину. Мы для него примитивны и скучны. И всё, что его по-настоящему интересует, это только его собственные идеи
- А дочь? – возразил Николай Александрович.
- Да, ещё дочь. Честно говоря, чуть ли не первый раз вижу такую поразительную привязанность отца к ребёнку. Но и дочь его боготворит. Собственно говоря, каждый из них – это единственное, что есть у другого в этом мире Страшновато а, Николай Александрович?
- Да вы уж прямо апокалипсическую картину нарисовали
- И тем не менее всё так и есть Знаете, у меня идея. В следующий раз я приеду со своим товарищем. Он физик-теоретик, но и восточную философию неплохо знает. Попробуем мы за вашего Торбина этаким тандемом взяться, а?
- Что ж Буду очень рад Вы только заранее предупредите.
- Большое вам спасибо, Николай Александрович, за гостеприимство!
- Это вам спасибо, что откликнулись на мою просьбу. Машина утром вас отвезёт прямо к автобусу, билет я заказал.


Константин Константинович сидел над пасьянсом из карточек, как полководец накануне генерального сражения. Все карточки были заполнены, все связи каждого из пациентов Торбина выявлены. Это стоило Костину немалого труда, но теперь он твёрдо знал, кто из числящихся в карточках кому приходится родственником или приятелем. Костин был уверен, что благодаря его собственным и отцовским связям желанный пост начальника облздрава ему почти обеспечен. Но последнее слово оставалось за бюро обкома, а это в расчётах Константина Константиновича было самым слабым звеном. Здесь ни Костин-младший, ни даже старший никаких ходов отыскать не сумели. И потому пасьянс, над которым сейчас он размышлял, был последней козырной картой. Костин-старший уже договорился, что в одной из республиканских газет появится критическая статья против «неознахарей», то бишь экстрасенсов, в которой ключевой фигурой будет Торбин. В ней упомянут и о странном замалчивании в районе и области критических выступлений на эту тему. Косвенно под удар попадут все, кто лечился у Торбина, и те их родственники и знакомые, кто им составил протекцию. В первой статье никого из них не назовут, но все они через третьих лиц будут знать, что готовится вторая статья, а у него, Константина Константиновича есть точный список всех, кто пользовался услугами Торбина и так или иначе покровительствовал ему. И все они поймут, не могут не понять, что если новым начальником облздрава станет не он, Костин, а кто-то другой, то вторая статья обязательно появится, т все в ней будут названы поимённо. А если на него покатят бочку за бездействие, то он прикроется двумя докладными Каскову и ещё одной – бывшему начальнику облздрава. Костина даже передёрнула, когда он вспомнил резолюцию Каскова на своей докладной: «Лучший способ борьбы со знахарством – не тратить время специалистов на малопродуктивные экспертизы и обследования, а поставить медицинское обслуживание населения так, чтобы оно на собственном опыте убедилось в преимуществе медицины. Именно на этом и сосредоточьте свои силы и энергию. Именно ради этого народ содержит вас на свои трудовые рубли!»


Сергей с Галей собирались ехать домой, в Торбин Бор, когда его окликнули:
- Торбин, директор срочно требует
Едва они вошли в кабинет, как Николай Александрович протянул Сергею телефонную трубку:
- Тебя Отец Андрея
Сергей Трофимович, - зарокотал в трубке низкий взволнованный голос. – Это с вами говорит отец Андрея Иванова. Вы уж извините, но вынужден вас побеспокоить. Понимаете, у Андрея сильные боли, подозрение на аппендицит, а он упёрся и без вашей консультации не желает признавать ни врачей, ни диагнозов Дикость, конечно, но согласитесь, Сергей Трофимыч, к этому и вы причастны, ведь именно вы увлекли его своей системой.
- Но я ведь не господь бог, - растерянно возразил Сергей, - я не могу по телефону устанавливать диагнозы
- Сергей Трофимович, я уже всё организовал. Директорский «газик» довезёт вас до района, оттуда «Волга» Каскова за два с половиной часа доставит прямо к нам
- Да не могу я прямо вот так я не одет
- Можете, Сергей Трофимыч, можете Вы же не на банкет едете. А если Андрей и дальше будет упрямиться – вдруг перитонит начнётся? Неужели вам не жалко парня?
- Да и дочь у меня - беспомощно отбивался Сергей.
- Дочь берите с собой. Или, если хотите, оставьте. Николай Александрович о ней позаботится Да решайтесь же вы наконец, время же уходит!..
- Ну хорошо - вяло согласился Сергей и положил трубку.
- Галка, я в город поеду, к Андрею. Поедешь со мной?
- Пап, я лучше у тёти Тони побуду. Хорошо?
- Ты, Сергей Трофимыч, не беспокойся, - сочувственно сказал Николай Александрович. – Я тут тоже буду за Галей приглядывать


Сергей вернулся через пять дней. У Андрея действительно оказался аппендицит, ему сделали операцию, и Торбин, как добрая нянька, всё это время провёл около него. Вернулся он усталый, в смятении. Городская жизнь выбила его из привычной колеи, тем самым лишив и привычного душевного равновесия. Но дома его ожидали безрадостные новости


Узнав, что Торбин уехал в областной центр, Константин Константинович, припомнив, что именно Тоня приходила когда-то жаловаться на Сергея, распорядился срочно вызвать её. Он понимал, что разговор предстоит сложный, но был уверен, что сумеет выжать из Тони всё, что ему нужно.
Тоня приехала во второй половине дня, но не одна, а с Галей. Константин Константинович попросил Галю остаться в приёмной.
Когда сквозь плотно закрытую дверь стали доноситься раздражённые голоса, Галя насторожилась. Голоса становились всё громче, хотя разобрать ничего было нельзя. Девочка стала нервничать, с надеждой поглядывать на секретаршу Костина, но та невозмутимо печатала что-то на машинке.
Наконец Галя не выдержала и, приоткрыв дверь, заглянула в кабинет. Костин и Тоня стояли друг против друга, оба злые и всклокоченные
- Запомни: или – или! – кричал, потеряв всякое самообладание, Костин. – Или ты подпишешь это заявление с компроматом на Андрея и других или я загоню тебя, куда Макар телят не гонял. На, читай! – Он выхватил из письменного стола несколько листов бумаги. – Читай! Это копии докладных о том, как ты вместе с Торбиным знахарством занималась!
- Но ведь это же всё ложь - осёкшимся от ненависти голосом тихо сказала Тоня. – Ложь
- Вы подлый Вы злой и подлый - бросилась вдруг на Костина побледневшая как снег Галя. – Я папе о вас скажу
- Это ещё что такое? – завопил в ярости Костин, резко оттолкнув Галю так, что она отлетела в сторону
Тоня молча бросилась к девочке, схватила её и, вытащив из кабинета, стала одевать, пытаясь успокоить


Попутной машины в совхоз долго не было, и Галя с Тоней продрогли на пронизывающем морозном ветру. Галя уже не всхлипывала, только нервная дрожь то и дело подёргивала её.
- Да забудь ты его, подлеца, - уговаривала её Тоня. – Ну, подумаешь, наорал, ничего он не сделает
Ехали в кузове, крытом брезентом, но пронизывающий ветер доставал их и там.
Когда они наконец добрались до дома, Галю уже сильно лихорадило. Но она, несмотря на все уговоры Тони, полностью проверила все вечерние процедуры
Утром Галя проснулась в жару. Тоня померила ей температуру и ахнула – 39,9!
- Воды из проруби принеси - попросила спёкшимися от жара губами Галя.
Тоня бросилась с вёдрами к проруби.
Пить какие-либ отаблетки Галя категорически отказалась, зато, встав нагишом в жестяное корыто, поросила Тоню облить её водой из проруби. Тоня с ужасом отказывалась. Тогда Галя подтащила корыто к ведру и стала обливаться сама. Тоня вырвала у неё ковш. В этот момент и вошёл Сергей. Отправив Тоню домой, он долго пытался установить диагноз, но так ничего и не смог понять. Тогда Сергей начал делать ей обёртывания простынями, намоченными в ледяной воде. Так прошёл день, другой Гале становилось всё хуже, она начала впадать в беспамятство.
Тоня пыталась несколько раз поговорить с Сергеем, но тот молча выставлял её за дверь.
Тогда Тоня бросилась к Николаю Александровичу. Тот крякнул, выслушав её рассказ, позвонил Каскову, рассказав о сцене в кабинете Костина, и вызвал «скорую».
Когда «скорая» и Николай Александрович на своём «газике» прибыли в Торбин Бор, Галя лежала без сознания. Около неё, гладя её по голове и что-то бессвязно бормоча, сидел постаревший, осунувшийся Сергей. «Скорая» увезла обоих
Через три дня Торбин Бор облетело страшное известие – Галя умерла от отёка лёгких
Сергей вернулся домой через неделю. Все уже знали, что он похоронил Галю на кладбище в райцентре. В деревне народ вообще сердобольный, а в Торбином Бору – тем более, и хотя между собой все винили Торбина в Галиной смерти, тем не менее старались, как могли, утешить его. Одна лишь Тоня так ни разу и не подошла к нему, не сказала ни слова участия
Постаревший, осунувшийся и потухший, Торбин жил теперь, словно в полусне, забросив все свои былые привычки. На работу он больше не ходил, весь день просиживал дома, уставившись взглядом в одну точку.
К нему неоднократно заезжали и Николай Александрович, и Касков, и Андрей м Верой, но Сергей никак на их визиты не реагировал.
Лишь однажды, когда те собрались у него все вчетвером и начали говорить о том, что надо встряхнуться, прийти в себя, надо жить, Сергей поднял на них безжизненные глаза и глухо спросил:
- А зачем?
Все принялись объяснять, каждый по-своему, но Сергей каждый раз отвечал всё тем же ровным и глухим голосом:
- А зачем?
После этого визита директор и Касков, посоветовавшись, решили пригласить к Сергею психиатра. Андрей взялся привести лучшего специалиста из областного центра.
В тот вечер под навесом собрались очередные сиделки. К общему удивлению, приплёлся и Трофимыч. Земляки решили, что он мало-помалу начал отходить о своего горя. Но тот, посидев какое-то время, встал, тяжело опершись на стол, и когда кто-то спросил, мол, куда же ты Трофимыч, тихо ответил:
- Помирать пойду
- И скоро помрёшь? – не удержалась Тоня.
Трофимыч отрешённо, словно откуда-то издалека, глянул на неё и глухо ответил:
- Через три дня Нет, через три дня пятница все на работе На четвёртый день помру в субботу


Хоронили Торбина всей деревней. Приехали Николай Александрович, Касков с Верой, Андрей с отцом.
Крашенный суриком гроб глухо стукнулся о дно могилы, заголосили старухи, засморкались, утирая глаза, старики. Каждый бросил в могилу по горсти смёрзшегося песка, замелькали лопаты, и на старом деревенском кладбище, где у каждого рода было своё, строго отведённое место, вырос ещё один могильный холмик. Мужики деловито подровняли его, и все опять молча застыли на морозном ветру
- Вот и всё - нарушил наконец тишину Палыч. – Пусть те, Трофимыч, земля будет пухом - Он помолчал и тихо добавил: - Прошу всех на сиделки Помянем покойника
Гости хотели было тут же и уехать, но решили уважить просьбу стариков, посидеть за общим столом.
- От и кончился род Торбиных, - горько сказал Палыч, когда все положили себе блинов и налили стопки.
- От и кончился род Торбиных - повторил он, махнул рукой и добавил: - И сам Торбин Бор, почитай, тоже кончился
Он хотел ещё что-то сказть, но заплакал и мелкими глотками опустошил стопку.
- Так ведь не деревня же, Палыч, померла, не мир помер, - возразил Петрович. – Человек, он завсегда рано или поздно помират. А мир, он-то ить живёт! Трофимыч от мира отбился, сяшной жизнью над им подняться думал. Дак ить кто о тмира оторвался, тот хоть и живёт, да не жилец Но и мир, Палыч, тоже умират В каждом из нас умират
- Да не от мира он оторвался, - сердито возразила Тоня. – От себя он оторвался и Галку погубил
Вскоре гости уехали. Морозный ветер мёл через деревню позёмку. В домах зажглись огни. И лишь на высоком, красном месте пустыми глазницами тёмных окон мёртво смотрел на улицу Торбин дом


Конец



(В. ХАРАЗОВ «ДЕРЕВЕНСКИЙ ЭКСТРАСЕНС», «Лениздат» 1986 г. Тираж 100 000 экземпляров. Цена 50 коп.)










13 PAGE 144115 из 13 NUMPAGES 144115 стр.



Рисунок 1E:\I , me , mine\ФОТО АРХИВ\Sony\DSC00118й.jpg15

Приложенные файлы

  • doc 4293224
    Размер файла: 624 kB Загрузок: 1

Добавить комментарий