Перцев А.В. Беседы с врачами как философский жанр.


БЕСЕДЫ С ВРАЧАМИ КАК Философский ЖАНР
— Вы социалист?
Я доктор медицины.
Это не мешает.
Мешает, и очень. Быть разом больным и врачом — дело плохое. Одилон Барро говорил, что закон не знает бога, а уж врач и подавно не должен иметь никакой религии, иначе он неодинаково будет относиться к больным.
Л. И. Герце,Р'
Опаснейшие врачи — это те, которые в качестве прирожденных актеров умеют мастерски обманывать, подражая прирожденному врачу.
ф. Ницше•м
1
23 мая 1828 года канцлер фон Мюллер представил Гете рукопись небольшого произведения и пожелал знать, кто его автор. Произведение это впервые было опубликовано почти за полвека до описываемого события, в конце 1782 — начале 1783 года, в «Tiefurter јои rnal», распространявшемся в рукогтисном виде. Автором считали швейцарца Георга Христофа Тоблера, в 1781 году жившего в Ваймаре. Однако рукопись текста, сохранившаяся в архиве, была выполнена рукой Филиппа Зайделя, секретаря Гете, а правка на ней — рукой самого Гете.
Магия этого произведения, известного как фрагмент «При-











Герцен А. И. Доктор, умирающий и мертвые / / Герцен А. И. Соч.. В 9 т. М.: Гослитиздат, 1955—1958. Т. 8. С. 523.
ницше Ф. соч.: В 2 т. М.: мысль, 1990. Т. 1. С. 306.
75
рода», оказалась настолько сильна, что юный З. Фрейд, прослушав его в 1873 году на лекции, раз и навсегда решил отказаться от изучения права, чтобы стать врачом, и записался на медицинский факультет Университета города Вена. По одной этой причине текст стоит привести целиком.
«Природа! Мы окружены и объяты ею, не будучи в состоянии ни выйти из нее, ни проникнуть в нее глубже. Не спрашивая и не предупреждая, она вовлекает нас в круговерть своего танца и несется вместе с нами, пока мы не выбьемся из сил и не выпадем из ее рук.
Она создает вечно новые образы; то, что есть ныне, не бывало еще никогда, то, что было, никогда на вернется. Все ново, и все же всегда старо.
Мы живем среди нее и — чужие ей. Она беспрестанно говорит с нами и — не выдает своих тайн. Мы постоянно воздейснуем воздействуем на нее и все же не имеем над ней ни малейшей власти.
Она, кажется, готова на все ради того, чтобы произвести на свет индивидуальность и ни в грош не ставит индивида. Она постоянно строит и постоянно разрушает, и мастерские ее недоступны.
Она живет исключительно в своих детях, но их мать где же она? Она уникальная искусница: из наипростейших материалов — величайшие контрасты; без малейшего видимого напряжения — к величайшему совершенству, к точнейшей определенности, всегда облеченной во что-то пластичное, чуждое резкости. Каждое из творений ее имеет собственную сущность, каждое из явлений ее — наиотдельнейшее понятие, и тем не менее все это составляет одно.
Она разыгрывает спектакль; видит ли она его сама, мы не знаем, и все же она играет его для нас, стоящих где-то в уголке.
В ней — вечная жизнь, становление и движение, и все же она не продвигается вперед. Она вечно преображается, и ни на миг нег в ней покоя. Она и понятия не имеет о постоянстве и неизменности, а покой она удостоила своего проклятия. Она — крепка и незыблема. Поступь ее размеренна, исключения ее — редки, законы ее не подвержены изменениям. Она мыслит и чувствует постоянно, но не как человек, а как Природа. Она таит некий собственный всеохватный смысл, усмотреть который в ней не может никто.
Все люди в ней, и она во всех людях. Со всеми она ведет дружескую игру и радуется тем больше, чем больше
76
они у нее выигрывают. Со многими она играет столь неявно, что игра уже подходит к концу, а они все не замечают этого. И самое неестественное — это тоже Природа. Тот, кто не видит ее везде и всюду, не видит ее по-настоящему нигде.
Она любит сама себя и вечно не сводит с себя бесчисленных глаз, вечно прикована к себе множеством сердец. Она разделилась в себе, чтобы доставлять себе самой наслаждение. Она постоянно взращивает все новых любителей наслаждений, чтобы неутолимо передавать себя все дальше и дальше.
Она радуется иллюзии. Того, кто разрушает иллюзию в себе и в других, она карает, как самый жестокий тиран. Того, кто доверчиво принимает ее, она прижимает к своему сердцу, словно ребенка.
Детям ее несть числа. Ни с одним из них, где бы он ни был, она не бывает скаредна, но у нее есть любимцы, которым она дает поистине расточительно и ради которых готова на многие жертвы. Величие — вот условие для ее покровительства и защиты.
Она внезапно вызывает свои творения из небытия и не сообщает им, откуда они явились и куда направляются. Их дело идти. Путь ведом ей.
Пружин, приводящих в движение все, у нее не так много, но они не знают сносу, они всегда действенны, всегда разнообразны.
Ее спектакль всегда — премьера, потому что она создает все новых зрителей для него. Жизнь прекраснейшее ее изобретение, а смерть — просто уловка, на которую она пускается, чтобы иметь много жизни.
Она укутывает человека в глупость, и постоянно побуждает стремиться к свету. Она делает его приземленным и тяжеловесным, но снова и снова тормошит и встряхивает его.
Она дарует потребности, потому что любит движение. Чудо, что она добивается всего этого движения, используя столь немногие средства. Каждая потребность — во благо. Быстро удовлетворяется, быстро вырастает снова. Если она дает одной потребностью больше, то это — новый источник радости и наслаждения. Но она быстро восстанавливает равновесие. Каждое из мгновений она заставляет тянуться предельно долго, и в любое из них она — уже у цели.
Она — сама суета и пустое кокетство, но — только не для нас, для которых она поставила себя превыше всего.
77
Каждому ребенку она позволяет ломать голову над своими загадками, каждому глупцу - , выносить суждения о ней, тысячам — тупо проходить мимо и не видеть ровным счетом ничегои радуется в каждом, и каждого заставляет заплатить ей сполна.
Ее законам повинуются даже тогда, когда стремятся воспротивиться им, и действуют заодно с ней даже тогда, когда намерены действовать вопреки ей.
Все, что она дает, она превращает в благо, ведь она делает это поистине необходимым и незаменимым. Она не стремится вызвать страстное стремление к себе; она желает не вызвать пресыщения.
У нее нег ни языка, ни дара речи, но она творит языки и сердца, которыми она говорит и чувствует.
Венец ее — это любовь. Только благодаря любви можно стать ближе к ней. Она создает бездны и пропасти меж всеми существами, и все они страстно желают слиться друг с другом. Она разделила все, чтобы соединять все. Она полагает, что после нескольких глотков из кубка любви отнюдь не повредит потрудиться ради жизни.
Она — это все. Она вознаграждает себя сама и наказывает себя сама, сама радует себя и сама мучает. Она сурова и мягка, ласкова и пугающа, бессильна и всемогуща. Все и всегда суще в ней. Она не ведает прошлого и будущего. Настоящее — вот ее вечность. Она добра и благосклонна. Я пою хвалу ей со всеми ее творениями. Она мудра и тиха. У нее нельзя вырвать силой никакого объяснения, невозможно вынудить ее сделать какой-то подарок если только она не даст их добровольно. Она хитрит, но — ради благой цели, и будет лучше всего не обращать внимания на ее хитрости.
Она — цельна и все же всегда остается незавершенной. Так, как она дейсгвует, она может действовать всегда.
Каждому она является в особом обличье. Она скрывается за тысячыо имен и понятий, и она всегда — одна и та же.
Она ввела меня в игру, она и выведет меня из нее. Я вверяю себя ей. Она может располагать мною. Она не станет ненавидеть свое собственное творение. Это не я вел речь о ней. Нет, все, что исгинно, и все, что ложно, сказала она сама. Все — ее вина, все — ее .заслуга» 95










[Die Natur]: Fragment / / Goethes Werke in zwoelf Baenden. Berlin; Weimar, 1981. Bd. 12. S. 10—13.
78
Примечательно, что И. В. Гете вовсе не спешил безоговорочно подписаться под этими строками. На следующий день после получения запроса он дал следующие разъясгтения:
«Это сочинение только что поступило ко мне из архива писем вечно почитаемой герцогини Анны Амалии; оно написано хорошо знакомым почерком человека, к услугам которого я имел обыкновение прибегать в своих делах в восьмидесятые годы.
Я ли был автором этих размышлений, фактически припомнить, правда, не могу, но они вполне согласуются с представлениями, к которым пришел в своем развитии в то время мой дух... Заметна склонность к некоторого рода пантеизму — основой происходящего в мире мыслилась не поддающаяся исследованию, ничем не обусловленная, юмористичная (humoristisches), сама себе противоречащая сущность... В те годы, в которые, вероятно, было создано подразумеваемое сочинение, я занимался, главным образом, сравнительной анатомией...»96
Дальнейшие объяснения И. Г. Гете сводились к тому, что «некоторого рода пантеизм» был всего лишь предварительной ступенью в его идейном развитии, на которую сейчас, почти пятьдесят лет спустя, нельзя не смотреть свысока. Последующий прогресс привел мыслителя к признанию того, что «материя никогда не может существовать и действовать без духа, а дух — никогда не может существовать и действовать без материи» 97 . Без признания этого тезиса все происходящее в мире может показаться всего лишь «игрой, осуществляемой с угрюмой серьезностью», тогда как признание его наполняет происходящее духовным смыслом и идеей прогресса (Steigerung).
Итак, отметим: полвека назад Гете занимался, главным образом, сравнительной анатомией, то есть был почти врачом, и не верил в прогресс. Потом это прошло. И о природе как «юмористичной сущности» ему теперь остается только вспомнить «с улыбкой» 98 .
[Erlaeuterung dem aphoristischen Aufsatz «Die Natur»] / / Goethes Werke in zwoelf Baenden. Berlin; Weimar, 1981. [3d. 12. S. 14.
Ibid. S. 14. 1bid. S. 15.
79
Вспоминать с улыбкой о смехе значит впасть в убийственную серьезность. Прекратить врачевать мир смехом. Снова принимать его всерьез, как данность — «да, но. Понимать, а значит, прощать. Реформировать мир постепенно, в пределах во.зможного, жить «применительно к подлости» (М. Е. Салтыков-ГЦедршт), утешая себя мыслью, что все это временно и терпимо на пути несомненного движения к идеалу.
Вся эта «умеренность и аккуратность», конечно, никак не устроила приверженцев партии смеха, представляющих себя врачевателями общества и выступающих с позиций «философии жизни». Вот подтверждение:
«Да и должен ли был вселить Гете уважение к себе, подавить авторитетом человека, который рядом бедствий дошел до неуважения лучших упований своей жизни? ... Сверх того, не увлекаясь авторитетами, мы должны будем сознаться, что жизнь германских поэтов и мыслителей чрезвычайно одностороння; я не. знаю ни одной германской биографии, которая не была бы пропитана филистерством. В них, при всей космополитической всеобщности, недостает целого элемента человечности, именно практической жизни; и хоть они очень много пишут, особенно теперь, о конкретной жизни, но уже самое то, что они пишут о ней, а не живут ею, доказывает их абстрактность. Просим вспомнить, для того чтоб разом увидеть все необъятное расстояние между ими и людьми жизни, биографию Байрона.. .»
У Природы, как мы помним из приведенного фрагмента, нет будущего, равно как и прошлого. Она — вся в настоящем. Она требует жить и Действовать сейчас, не откладывая на потом. Она не знает реформ, медлительность и половинчатость которых оправдывается вымышленным идеалом, сияющим где-то на горизонте. Она вся — непрерывная революция. (Позднее Ф. Энгельс скажет: в природе потому и не заметно скачков, что она есть сплошная цепь скачков.)
Природа, как она описана в приведенном фрагменте, непрерывно создает противоречия, заставляя разрешать их немедленно. Она вся соткана из противоречий. Потому «философия жизни» жрецов юмористичной Природы была и могла быть только «негативной диалектикой», возникшей задолго до рождения Т. В. Адорно. Она допускала только одно отрицание. Она признавала только тезис и антитезис, непримиримо противостоящие друг другу. Она считала всякие разговоры о втором отрицании, об отрицании отрицания проявлением филистерства, трусливым замазыванием противоречий, попыткой примирить непримиримое в компромиссе синтеза.
Она была философским оправданием немедленной и перманентной революции, точнее, великой и веселой смуты, направленной против феодальных порядков. Их следовало просто смести именем ПрироДы, не примешивая сюда дух с его планами на дальнейшее и трусливыми синтезами. Смести, не задумываясь о том, что будет дальше. Об этом позаботится Природа.
«Действительно, смех имеет в себе нечто революционное. Пока люди верили в христианство — не было смеха. В церкви и во дворце НИКОГјда не смеются, по крайней мере открыто. Крепостные люди лишены права улыбки в присутствии помещиков. Одни равные смеются между собой. Смех Вольтера разрушил больше плача Руссо»
2
Фрагмент «Природа» был опубликован за семь лет до Великой французской революции. Скрытый социальный смысл этой разновидности Дореволюционного и предреволюционного пантеизма попытался реконструировать в философском романе «Волшебное дерево» «неокиник» П. Слотердайк. Глава «Страсбургский скелет, или Начала трансценДентальной ортопедии» повествует о встрече двух врачей — французского и австрийского. Первый — старый профессор по фамилии Ле Брассер. Второй — ван Лейден — совсем юноша, прибывший из Рудольфины '0 ' , чтобы продолжить учебу во Франции. Он еще наивно полагает, что медицина — всего лишь профессия. Масон-профессор представляет собой тип врача, воплотившийся в Парацельсе: «Искусство исцеления для него было неотделимо от бесконечно глубоких наблюдений над анало-
Герцен А. И. Письма из Франции и Италии / / Герцен А. И. Соч.:
213193109512В 9 т. Т. З. С. 92 (примеч.). Университет г. Вена.
гиями Большого и Малого миров» 102 . Он-то и открывает неофиту философию врачебного дела.
«Ле Брассер дождался, пока взор ван Лейдена остановится на возвышении у передней стены зала, предназначенном для демонстрации наглядных пособий. Там, меж двух больших анатомических карт, развешанных по стенам, взору открывался скелет. Во всем этом не было бы ничего необычного, если бы не поза скелета, которая показалась ван Лейдену несколько надменной, даже вызывающей. Он медленно подошел к скелету, сопровождаемый Ле Брассером, который незаметно поглядывал за его реакцией.
Скелет держался на чем-то вроде виселицы, от перекладины которой в череп уходила тонкая проволока. Искусно препарированные кости закреплялись в нужном положении с помощью почти невидимой системы проволочек и нитей. Впечатление было такое, будто скелет позирует художнику: свободная нога слегка выставлена вперед, опорная нога прямая, бедра слегка поданы в стороны, одна рука самоуверенно упирается в бок, а другая, с манерно разведенными пальцами, вытянута к зрителю — как бы во властном и снисходительном жесте. Подбородок приподнят, череп чуть-чуть наклонен набок. Вот только зубы скалятся слишком широко чересчур по-плебейски.
Симпатичный господин, правда? - сказал Ле Брассер. — Безупречно аристократического вила, вы не находите? Мы были просто обязаны придать ему позу, подобающую его сословию. И после смерти — как в жизни, не правда ли? Что вы думаете относительно дворянства среди скелетов?
Сентенции старого врача приводили Ван Лейдена во все большее замешательство. Он недоуменно смотрел на Ле Брассера и задавался вопросом, не безумец ли тот»
Продолжение лекции из области трансцендентальной ортопедии не оставляет никаких сомнений: Великая французская революция подготовлена пантеизмом как «философией жизни», первыми приверженцами которой выступали врачи. Весьма специфическая гносеология в ней совершенно неотделима от совершенно определенного взгляда на общество.










Sloterdijk Р. Пег Zauberbaum. Die Entstehung der psyhoanalyse im
Jahre 1785. Frankf. ат Main: Suhrkump, 1985. S. 36. Ibid. S. 39-40.-
82
— Слушайте, юный доктор, и тогда вы когда-нибудь начнете понимать, что к чему, коли уж решили приняться за врачевание подданных Габсбургов... Я спрашиваю: на чем, кроме логики, зиждется наука? Верно, на исследовании. А на что опирается исследование? На факты. А откуда берутся факты? Факты нам дают трупы. Нет трупов — нет фактов, заметьте себе это. Итак, остается один вопрос - а кто же обеспечивает нас трупами? Следите за моей мыслью? Кто снисходит до того, чтобы предоставить свои трупы для исследований, которые проводят doctores in spe? Кто прибывает сюда, в анатомический театр, на рандеву с фактами? Ворье, висельники, всяческое отребье, днем раньше снятое с веревки или выволоченное из подземелья замка какого-нибудь вельможи. Всю эту публику сваливают нам на задний двор перед люком, через который по желобу, обитому жестью, они отправляются в морг. Да-да, сильные мира сего от всего сердца споспешесгвуют научным исследованиям. Они поддерживают науку, неустанно поставляя трупы злодеев — так же, как Лукулл, тонкий гурман, откармливал мурен в своем пруду вышедшими из надобности рабами.
Ле Брассер рассмеялся нал своей собственной шуткой, а затем продолжил ворчливым и саркастическим тоном:
— Но, знаете ли, юный доктор, наука не только прожорлива, она порой бывает еще и не прочь полакомиться чем-нибудь изысканным. Когда мы желаем, чтобы наши studiosi узрели чувственный образ вечности и поняли устройство опорной конструкции человеческого тела, мы не можем предложить им ничего лучшего, кроме изношенных костей рабочей скотинки со всеми их происходящими от рабского положения деформациями — там сельские сколиозы, тут — артритные колени у прислуги, здесь — рахитичная грудная клетка какого-нибудь золотушного мажордома. Наука морщит нос, и можете судить сами, есть ли у нее на то основания или нет. Мы должны представить студентам imaginem hominis! Наш долг — показать им человека с хорошей осанкой, во всей его гибкости и подвижности, как его сотворил Бог, в наивысшем его ортопедическом изяществе, а мы преподаем, демонстрируя какие-то отбросы. Это — сущий скандал»










Sloterdijk Р. Der Zauber•baum. S. 40—41.
83
Разоблаченный до последнего предела простолюдин преврагцается в ортопедическое обвинение противоестественным феодальным порядкам. Какой же урок должен дать лишенный плоти аристократ, представить на всеобщее обозрение скелет которого старый французский врач считает исполнением «справедливого притязания науки»?
«Ле Брассер некоторое время взирал на скелет, затем продолжил:
Если вы пожелаете видеть, как выглядело все остальное, вам, конечно, придется взглянуть на портрет этого господина. Он висит менее чем в двадцати милях к западу от Страсбурга в галерее предков, которая находится в замке благородного семейства С. Однако субстрат, составляющий суть, стоит с триумфальным видом перед нами, открытый взору каждого, у кого есть глаза. Он стоит здесь ad maiorem sapientiae g!oriam и здесь, и там, и в галерее предков, и в учебном зале, где преподается анатомия. У него благородная осанка, которая воздействует на нас назидающе и возвышает нам душу, у него тонкая ирония жеста и нгччем не нарушаемая свободная поза...
Готов спорить, что этот объект для изучения фактов нам ни при каких условиях не передали бы добровольно, как полакаете? Должен заметить, что портрет в галерее изображает графа, который распускает после охоты толпу своих загонщиков. А кого он может распускать здесь — жестом своих великоленно препарированных костей? Быть может, это освобождение от всякой службы, которая оглупляет и лишает свободы? Оно действительно так — утонченный господин говорит, что старая власть закончилась, все повинности исполнены. То, что в остатке — принадлежит науке антропологии. Наш симпатичный господин не имеет более никаких функций, кроме одной — он демонстрирует идеальной образчик архитектуры человеческого тела. Это — свобода, которая видима всем и каждому. На какие привилегии он может претендовать в своем редуцированном виде, когда от него осталась только самая суть? Скелеты со всех кладбищ Франции встали бы из своих могил и обратили его в бегство своим хохотом, сопровождаемым Клацаньем челюстей»
Труп отпрыска славного рода был подменен масонами во










Sjoterdijk Р. Оег ЕаиЬегЬаит. S. 41.
84
время похорон на тело крестьянской девочки, надышавшейся пылью на гумне и умершей от скоротечной чахотки. Именно ее погребли с почестями: кто был ничем, стал всем. Тело аристократа на простой телеге было отвезено в университетскую клинику и препарировано. Выставленный на всеобщее обозрение скелет, по замыслу Ле Брассера, должен был раз и навсегда покончить с оглупляющим народ воздействием пышных церемоний, устраиваемых феодальными властителями ради демонстрации социального неравенства, и вернуть народу его естественного союзника — Смерть.
« — Если вы однажды постигнете это, никакие спектакли, разыгрываемые властью, уже не произведут на вас впечатления...
Великие господа, юный доктор, — продолжил Ле Брассер несколько более любезным тоном, указывая на скелет, — переманили у народа его самого главного союзника. Ни за что в мире не дозволяется видеть смерть власть имущих. Когда умирают великие, черни завязывают глаза, а если этого сделать невозможно, то знатный труп приходится изменять до неузнаваемости, обряжать его, бальзамировать и гримировать, бить в барабаны и объявлять траур по всей стране, везти его по городу на катафалке, запряженном дюжиной одров, а в самых крайних случаях даже отправлять в могилу вместе с господином самых верных его слуг, Раз вы прибыли из Вены, то знаете, что такое настоящая помпа. Габсбурги с давних пор понимают толк в карнавалах такого рода, когда сильные мира сего, даже перейдя в иное состояние, демонстрируют свое неравенство с другими. И на кладбище вы отличите их сразу же. Они обитают в своих мавзолеях, под резиденции им отводятся часовни, они занимают лучшие места в кафедральных соборах под алтарями.
Поезжайте в Париж, юный доктор, и поглядите разок, что происходит, когда великий муж отходит в мир иной. Во дворце и в городе переполох, на домах — огромные транспаранты, а все стены обклеены сообщениями о смерти. В день церемонии на похороны в собор собирается все, что желает именоваться grande soci6t6. Покойник лежит на своем катафалке во всей красе, словно бриллиант на свадебном торте, вознесенный под самые своды храма, украшенный бесчисленными фигурами и свечами, в окружении четырех скелетов, которые принимают на себя его смерть, словно слуги, которые, раздевая господина, держат, перекинув через руку, снятые одеяния. Над скелетами видны — как вы думаете, кто? ну конечно же, фигуры, изображающие четыре искусства, которые безутешны, ибо утратили своего покровителя, а еще выше — четыре Главных Добродетели, которые спешат к своему любимцу, и, наконец, на самом верху четыре ангела принимают его душу. Наилучшие художники города наперегонки предлагали проекты декораций. »
Смерть не просто покончила с социальным неравенством. Она заставила гордого аристократа служить науке, которую он высокомерно третировал при жизни. Затейливая диалектика врачебной философии такова, что сведенный к последней сущности простолюдин иллюстрирует искажение Природы противоестественным «старым порядком», тогда как скелет арйстократа служит ее торжеству. Описанная лекция происходит в 1785 году. Смерть аристократов есть великий гимн Природе, и в этом — главный урок врачебного пантеизма, который всего четыре года спустя усвоит французский народ, устроив Великую французскую революцию.
«Я позволил себе увезти высокородный труп на телеге. Кто знает, держал ли он при жизни в руках хотя бы одну книгу? Я сделал его после смерти преданным служителем науки, лишив истину последних покровов и тем самым приведя ему самые неприкрытые доказательства равенства людей. Мне кажется, я его убедил. — Народ, вероятно, снова откроет для себя своего союзника. И сможет узнать от него о своих правах. Вероятно, в один прекрасный день такой великий урок еще состоится. Смерть — это республиканец, и под его знаменем одурманенные и угнетенные народы, возможно, придут к постижению себя и истины. Смерть сможет показать им, как им надлежит действовать. Сегодня мы видим прежде всего две вещи, которые вызывают несправедливость и глупость неравенство по рождению и богатство. Бороться против первой сегодня вполне возможно. Спектакли, разыгрываемые господами, уже давно пусты... Предпринять что-то против больших денег будет потруднее, дорогой коллега, но для нас это — сига posterior!
Ле Брассер хихикнул.
— Вы должны признать, юный доктор, что умение хранить










306 Sloterdijk р. [)ег 7-auberbaum. S. 42 — 43.
Вб
34335771617152секреты это добродетель. Теперь вы знаете тайну, опасную для жизни, Храните ее хорошо. Что до меня, то я рискую не особенно многим — и, кроме того, что терять старому человеку? Перед своими студентами мне нег нужды говорить expressis verbis, для .этого я завел себе содокладчика — вот этого очаровательного господина. Вот уже некоторое время мы преподаем с ним на пару, причем я беру на себя анатомические частности , а он растолковывает вопросы более общего плана. Он доносит до студентов свой республикански-ортопедический тезис (l'outre-tombe с образцовым стоицизмом. Возможно, после .этого даже удастся доказать, что от res publica post mortem не так уж далеко до республики для живых?»
з
Мы, разумеется, далеки от того, чтобы однозначно связывать все учения пантеистов с прямой проповедью революции, немедленного сокрушения феодальных порядков. Судя по числу отечественных публикаций — хотя бы в сравнении с тем их количеством, которое посвящено классической немецкой философии — мы достаточно мало знаем о европейском культе Природы, да и не особенно хотим знать о нем. Он нам мало интересен, поскольку не созвучен российскому менталитету. Ведь россиянин изучает западную философию главным образом для того, чтобы узнать что-то о себе. (В этом он, разумеется, отнюдь не исключение.) Интерес у него вызывает то, что созвучно его собственным представлениям. А пантеизм его мироощущению не созвучен, поскольку выражает отношение союзничества с Природой.
Такого союзничества у россиянина никогда не было. В обществе традиционном, да еще и хозяйствующем в суровом климате, россиянин знал природу как своенравную стихию, суровую и жестокую, карающую за ошибки голодом и смертью. В обществе «догоняющем», в котором одна часть членов прыгнула вперед, к индустриальному развитию, оттолкнувшись от другой и тем отбросив ее назад, у сельской части страны такое же отношение к природе сохранилось по сию пору, а у городской , промышленной части сразу же сменилось на идеологию властного «покорения природы», на стремле-










SIoterdijk Р. Пег 7-auberbaum. S : 44—45.
87
ние к «эксплуатации природных ресурсов». Одна часть общества так и не дошла до пантеистического диалога с Природой как могущественным Богом-союзником, а другая в «дото няющем» скачке перемахнула через этот диалог, сразу же усвоив от Европы по.зднетехнократическое высокомерное отношение к природе как сырью, к тому собранию несовершенных полуфабрикатов, которые только после переработки их человеком становятся достойными его вещами.
По этой причине наше представление о европейском пантеизме остается недифференцированным, а потому противоречивым и неудобопонятным. Оно ставит в тупик, поскольку разговор о «пантеизме вообще» столь же невразумителен и пуст, сколь и разговор о «христианстве вообще». Ведь были у пантеизма как новой философской веры и свои мученики, и свои крестоносцы, и свои инквизиторы, и свои богословы, и свои отшельники, и своя умеренная паства, не склонная впадать в крайности и стремящаяся извлечь из веры пользу. От имени Природы вершили скорый суд и убивали, с Природой вели размеренные беседы в келейном уединении, на помощь Природы уповали в предельно практических делах, созерцанием Природы упивались, впадая в эстетические экстазы.
Вариантов христианства столько же, сколько хрисгиан. Точно так же обстояло дело и с пантеизмом. Представление о Природе как Боге всегда говорит скорее не о Природе самой по себе, а о психологических особенностях личности пантеиста. Как религия теологическая, так и религия философская, каковой является пантеизм 108 , во все времена решают главную задачу — позволяют своему приверженцу обрести психологическую устойчивость. Говоря иными словами, религия позволяет человеку создать себе такой автопортрет на фоне мира, который вполне удовлетворит его главному притязанию притязанию на значительность, а также избавит от беспокойства и страха оказаться незначительной фигурой.
На «психологические корни» философской пантеистичес-










Если признать вслед за К. Ясперсом существование философской веры, то отчего же не признать и существование основанной на этой философской вере философской религии, допускаклией наличие могущественного трансцендентного субъекта, который создает мир и человека, властно распоряжается этим миром и не может быть познан без остатка с помощью опыта и разума?
кой веры указывают авторы монографии «Философия .эпохи ранних буржуазных революций»:
«Едва только утвердив мысль о... зависимости человека от законов природы, философы сразу же спеншли убедить человека, что этой идеи ему не следует страшиться. Недаром же природа как «причина самой себя» у Спинозы так и не утратила ореола божественности. И дело было не в опасении придать учению о природе прямую антирелигиозную, антитеологическую форму... Если бог, как у Спинозы, — синоним природной закономерности, то это оставляет человеку надежду на прочность его положения в мире. Признание человеком своей слитности с природой, своей зависимости от нее Спиноза толкует как естественный акт «богослужения», приближающий человека к природе и в то же время порождающий в нем веру в свои силы... Идея о всеобщем закономерном единстве природы и человека научает индивида, отмечает Спиноза, не ненавидеть ближних, не гневаться на них, а содействовать общему благу. Эта же мысль внушает отдельному индивиду чувсгво прочности, устойчивости , смелости: он смотрит на природу (бога) доверчиво, без страха, ибо понимает: люди — все мы, «живущие в нем» (в боге). ..» '09
Почему прежнее представление о Боге перестало придавать человеку душевное равновесие, необходимое для успешной деятельности в мире? Почему умер Бог теологов и родился новый Бог — Природа? В поисках ответа на этот вопрос мы выходим за пределы психологизма, сосредоточенного на переживаниях индивида, и вступаем в область ментальной истории.
Доминирующий менталитет общества изменяется вместе с изменением образа его жизни. К началу нового времени европейское общество уже неузнаваемо изменило своим трудом окружающую среду, в которой протекала его жизнь. Это была уже не «дикая» , «объективная» природа, раз и навсегда сотворенная Богом, а природа очеловеченная, природа, в которую посредством труда уже вложено достаточно человеческого здравого смысла. Эта природа сильно отличалась от сибирской тайги или аравийской пустыни. Едва ли не ко всему в ней не










НУА Философия эпохи ранних буржуазных революций. М.: Наука. 1983. с. 492.
89
000бенку и в голову не приходит, что здания, среди которых он вырос, были когда-то кем-то построены.)
В понятии «природа» к новому времени уже явственно доминирует совершенно новое содержание. То, что подразумевалось под природой ранее, в традиционном обществе, теперь кажется дикой стихией и представляется неестественным. Естественно, что на поле растет рожь. А вот пырей, абориген здешних мест, на поле противоестественен.
Нерефлектируемые самоочевидности, составляющие менталитет, изменились. Значение понятия «естественное», «природное» , коак видим, отныне меняется на противоположное в сравнении с тем, какое оно имело в философии традиционного общества. Природа в средние века понималась как нечто вековечное, созданное Богом. Естественное право у Фомы Аквинского — это установленные Богом навеки законы мироздания и человеческой жизни. Но в новое время тот порядок, который казался естественным, «прироДосообразным» в средние века, уже представляется искусственным. Естественное теперь полно рассудка и смысла, а вот нечто «богоустановленное» и не тронутое рассудочной предпринимательской деятельностью представляется теперь столь же неестественным, надуманным, искусственным, сколь и уголок дикого дремучего леса среди ухоженного парка. Сохранение его — явная причуда хозяина. Такая же причуда — сохранение власти людей, которые только и отличаются, что своим благо-родством. Философы зарождающегося предпринимательства доказали, что такое благо-родство вовсе не означает наследования каких-то особых интеллектуальных способностей или врожденных идей (все люди рождаются равными, с одинаковыми стартовыми возможностями, в чем и состоит суть положения Д. Локка о «чистой дощечке»!). Стало быть, благое рождение «благородных» — искусственно сохраняемый реликт, кусок дремучего леса среди возделанных полей, мешающий сообразному природе хозяйству.
Поскольку природой отныне именуется то, что наполнено здравым смыслом, остается привести в соответствие с ней, сделать естественными и социальные порядки в обществе. Старьгй порядок неестественен, противен природе. Противен потому, что искусственно установлен людьми. Людьми средневековой церкви.
91
Для понимания менталитета становящегося индустриального общества крайне важно учитывать, что вся тормозящая его развитие регламентация воспринималась не как идущая от Бога, а как установленная церковью, узурпировавшей право общения с Богом. «Основой основ теологического мирово.ззрения была апология церкви: и.зображение ее как инстанции, аккумулирующей в себе мистическое присутствие бога в мире и выступающей в качестве непременного посредника между богом и человеком. Этот церквоцентризм отличает теологическое мировоззрение от просто религиозного (богословски необработанного) миросозерцания первых христиан, отстаивавших идею церкви невидимой, которая есть просто духовное единение людей по выбору веры»
Церковь навязала себя обществу как непременную посредницу между ним и Богом. Всякие попытки самостоятельно искать путь к Богу и на основании диалога с Ним определять свою жизнь сурово порицались как проявления греха «гордыни». Лишь люди церкви могли знать, чего на самом деле хочет человек, который не может самостоятельно отличить свои боговнушенные побуждения от сатанинских искушений:
«Вводя представление о персонально неосознаваемых душевных тенденциях, теология полагала свое толкование человека как в принципе неопровержимое, ибо во всяком личном свидетельстве, противоречащем этому толкованию, могла подозревать психологическую, интроспективную иллюзию и присутствие особой инстанции (дьявола), преднамеренно искажающей «действительное обстояние дел»: чего мирянин «хочет нехотя» , того церковь хочет для него сознательно, ибо мыслит и знает за него. Это лишало мирянина права голоса во всех касающихся его смысложизненных вопросах. Оно налагало на священника обязанность опекающей (пастырской) любви, но вмес1•е с тем подразумевало, что мирянин становится достойным этой любви лишь в силу безусловной покорности церковному авторитету, перед властью которого должно отступить все, вплоть до свидетельств совести... Покорность, которой требовала от мирянина средневековая церковь, с полным основанием может быть названа рабской. «Раб божий раб церкви» — в рассматриваемую эпоху эта формула имела










по Философия эпохи ранних буржуазных революций. С. 162.
92
отнюдь не метафорический смысл: приверженцы теологичес• кого мировоззрения буквально и всерьез предполагали, что верующий должен отдать церкви (перенести на нее) свое первоначальное отношение к богу»
Социальные гторядки , регламентирующие жизнь и тормозящие развитие, сковывающие инициативу, все более воспринимались, таким образом, как искусственные установления людей, монополизировашпих право говорить от имени Бога и искажающих своекорыстно его подлинные требования. (Уместна поясняющая аналогия: в обществе «зрелого социализма» его рядовые члены воспринимали многочисленные ограничения и регламентации как исходятцие от людей партии, а не от Саморазвивающейся Материи, священным писанием о которой были «диамат» и «истмат», и даже не от вестников и пророков этого божества — Маркса, Энгельса и Ленина. Напротив, в борьбе с партийными бюрократами то и дело слышались призывы «вернуться к ленинским нормам жизни», к «аутентичному марксизму» , очигценному от бюрократических искажений. )
Растущее недовольство регламентацией жизни было поэтому направлено не на Бога, а на людей, захвативших право говорить от его имени. Что имело под собой все основания: «Церковь мечтала о том, чтобы многообразные, профессионально и сословно дифференцированные мирские занятия выполнялись различными группами этого населения так, как невольник выполняет принудительный труд. Идеалом теолога было такое состояние общества, при котором бы каждый (государь, как и подданный; сеньор, как и вассал; мастер, как и подмастерье; крепостник, как и крепостной) осуществлял свою сословно устоявшуюся роль в качестве церковного задания. Идеал этот, иными словами, предполагал такое отношение одной категории людей к другой, которое не обязательно выражается в жестокой эксплуатации, изнурении, скотском существовании и тем не менее означает полную гетерономию воли (жизнь по чужому распоряжению)» 1 12
Именно потому стремление освободиться от старых порядков выражалось на заре нового времени не в требовании освободиться от Бога, а в требовании вернуться к Нему, отвергая своекорыстных посредников. Протестантизм был од-
45110494689Философия эпохи ранних буржуазных революций. С. 163— 164. Там же. С. 164.
93
ним из вариантов такого возвращения. Пантеизм — другим, во многом более радикальным вариантом. Он требовал не просто дешевой церкви, а отвергал церковь как специальный храм вообще, объявляя храмом Природу.
Бог, представляемый в виде Природы, был столь же всесилен, сколь и прежний, умерший в теологии и церковной бюрократии, но он имел целый ряд ощутимых преимуществ. Он постоянно находился рядом. Он был равно доступен всем и каждому, во всякое время. Он не заставлял ждать мига откровения, поскольку непрерывно обращался к человеку тысячами голосов всех живых существ. Он ничего не запрещал и не разорял без всяких объяснений, из чистого самодурства. Напротив, логика его действий была вполне постижима с помощью науки. Он позволял делать не только то, что уже было разрешено им ранее, но и то, что им не было запрещено, Он поощрял поиск нового и даже специально загадывал нам загадки — «загадки Природы», — чтобы поддерживать в нас любознательность. Он ощути,уо вознаграждал за познание себя — и вознаграждал, не откладывая, уже в этом мире.
Именно такой Бог требовался тому, кто хотел преобразовать этот мир, отвергнуть тесноту порядков традиционного общества и прийти к власти в мире новом, «техногенном». Он нуждался в таком Боге- Природе и неизбежно должен был получить его.
Но мог ли этот новый Бог по имени Природа — вернее, не новый, а самый изначальный, впоследствии обманом подмененный, но счастливо обретенный вновь, — обойтись совсем без служителей? Разумеется, нет. Пророками его выступили философы, которые были не чужды естественных наук. (Уместно напомнить, что в описываемый период не было «чисТых» естествоиспытателей позитивистского толка, каждый из них философствовал, а философы и поэты не считали зазорным заниматься естественно-научными исследованиями; различие было, так сказать, только в процентном соотношении философа и ученого.) Новая вера была возвещена. Но пантеисты так и оставались бы узким кругом людей, предающихся ей втайне и гонимых за это, подобно первым христианам, если бы новая вера не попыталась опереться на широкие круги в народе и открыто сразиться со старой. Если бы она не попыталась стать верой государственной.
Можно усомниться в правоте Герцена, утверждавшего, что
94
смех Вольтера разрушил больше, чем плач Руссо. Смех необходим на первой стадии развития пантеи.зма когда он разрушает старую державную идею. Но после того, как Вольтер был бит палкой, а обидчик его — дворянин — не принял вызова на дуэль, поскольку не счел возможным биться с человеком худородным, время смеха прошло. С этого момента пантеистский смех мог либо превратиться в убийственную серьезность Руссо, подготовившую Великую французскую революцию, которая не шутила, либо стушеваться перед властями и превратиться в иронию, «к которой мы столько же привыкли, как Езоп, раб Ксанфа, —е к аллегории» ИЗ
Если пророком пантеизма был философствующий природовед, точнее, дилетантски нахватавигийся верхушек естествознания философ, то его рыцарем-крестоносцем стал революционер робеспьеровского образца. Провал пантеистской революции состоял в том, что она так и не обеспечила религии Природы полного контроля над обществом, Но революция, пусть и неудачная, позволила пантеизму утвердиться в обществе наряду с другими религиями и легализовать служителей нового Бога-Природы. Монашеством пантеизма стали ученые, добровольно заточившие себя в кельях лабораторий, а его белым духовенством — врачи, всюду вхожие, знающие все секреты, неусыпно пекущиеся о пастве, несущие ей благую весть от Природы, подающие страждущим надежду на помощь этого божества.
4
Ж.-Ж. Руссо был, пожалуй, самым грозным пророком новой веры в Природу, возвестившим, что он принес от нового божества не мир, но меч, — и в то же время великим отступником от истинного пантеизма, его еретиком (об этом позже). Именно его учение превратилось в практическую философию Великой французской революции. Именно его идеи воплощали в жизнь М. Робеспьер и якобинцы. Заслуги Руссо перед революционным народом считались столь великими, что Законодательное собрание революционной Франции приняло в 1791 году решение о переносе его праха в Париж. «В годы французской буржуазной революции 1789— 1794
350520-113337








Герцен А. И. Письма из Франции и Италии. С. 92.
95
годов Руссо был признанным идеологом якобинцев, решительпых борцов против феодальной реакции. Многие исторические выступления вождей якобинской диктатуры, программные ее документы, и в особенности Конституция 1793 года, пронизаны идеями Руссо. Произведения таких представителей утопического коммунизма XVIll века, как Мабли, Морелли, и их единомышленников свидетельствуют о бесспорном влиянии на них взглядов Руссо... Социально-экономические и демократические идеи Руссо получали восторженную оценку во многих странах, где развивалась борьба против средневековья, феодального порабощения , абсол ютных монархий »
Чем же привлекло французских революционеров учение Ж.-Ж. Руссо? Именно тем, что он противопоставил идее Бога теологов, легитимировавшей феодальный режим, идею БогаПрироды, легитимирующую его свержение. На Бока теологов ссылались те, кто веками оправдывал абсолютизм во Франции тот «негодный порядок» , при котором «горсть могущественных и богатых находится на вершине величия и счастья, тогда как толпа пресмыкается в безвестности и нищете» 115 . Именно ссылкой на Бот теологов оправдывалось социальное неравенство.
Ж. -Ж. Руссо возвестил о Боге-Природе, который желал для народа именно того, чего народ желал себе сам. Именно Природа изначально создала людей равными, создала людей братьями, создала их свободными. Таким образом, все последующие лозунги Великой французской революции представляли собой лишь призывы к восстановлению того, что изначально существовало от Природы.
На первоначальной, естественной стадии в жизни человечества не было социальных конфликтов, привилегий, пороков, угнетения и несчастья. Природой было определено лишь минимальное неравенство между людьми «неравенство... которое я назову естественным или физическим, так как оно установлено природой, состоит в различии возраста, здоровья, телесных сил и умственных или душевных качеств» 16 . Столь











Мо,чДжян Х- Н. Французское Просвещение XV111 века: Очерки.
м.: мысль, 1983. с. 133.

Руссо Ж.-Ж. Трактаты. М.. 1969. С. 94.

Руссо Ж.-Ж. Рассуждение о происхождении и основания неравенства между людьми / ( Литология мировой философии, М.: Мысль, 1970. с. 561.
96
минимальное «неравенство едва заметно в естественном состоянии и его влияние там почти ничтожно» ”: Им можно было пренебречь: в природном состоянии существовало равенство между людьми.
Отношения людей на естественной стадии в истории человечества характеризовались их братством, погому что «человек по природе добр» всегда готов к взаимопомощи и пониманию. Скромные потребности людей легко удовлетворялись Природой: при минимальных усилиях они могли обеспечить себя необходимым для жизни, Человек не производил сверх необходимого, значит, не было излишков, которые можно было присвоить, не было имущественного неравенства как основания для конфликтов.
Кроме того, на природной стадии жизни человечества лодям была свойственна свобоДа: их не угнетали никакие тираны, не сковывали надуманные условности общества. Написанные под влиянием учения Руссо романы про благородных индейцев, вольных, как ветер, сынов Природы, были призваны воссоздать этот изначальный идеал свободного человека. Им, правда, противостояли индейцы злобные и коварные, но они стали такими только потому, что люди цивилизации испортили их. Ни деспотического государства, ни церкви, жизнь в Боге-Природе и постоянное общение с ним — вот образ жизни Чингачгука, Ункаса, Оцеолы и прочих святых Пруроды, жития которых с увлечением читала новая пантеистская паства, от мала до велика.
Руссо полагал, что «природа создала человека счастливым и добрым, но общество искажает его и делает несчастливым» 1 19. Вся беда заключалась в том, что Природа заложила в человека способность к развитию, однако он злоупотребил ею. Его потребности возросли чрезмерно, и это породило науку, заставило развивать технику. Появились излишки, которые присвоили с помощью насилия или обмана наихудшие из людей. Неравенство породило насилие, привилегии, стремление угодничать перед богатыми и лгать. В итоге был заключен «об-











Руссо Ж. -Ж. Рассуждение о происхождении и основания неравенства между людьми. С. 562.

469392211656Письмо Руссо к Ф. Крамеру от 13 окт. 1764 г. / / Ж.-Ж. Руссо об искусстве. М., 1959. С. 108 Там же. С. 11 1.
97
щественный договор», который привел к созданию монархического строя — договор лицемерный и неискренний, совершенно неестественный и лживый, поскольку он признавал людей неравными от рождения.
Не Природа, а люди искусственно установили социальное неравенство, которое является принципиальным и качественным, в отличие от природного, несущественного и чисто количественного. «Другое же (то есть отличное от природного неравенство, А. П.) может быть названо нравственным или политическим, так как оно зависит от своего рода договора и установлено или по крайней мере стало правомерным с согласия людей. Оно состоит в различных привилегиях, которыми одни пользуются к ущербу других, в том, например, что одни более богаты, уважаемы и могущественны, чем другие, или даже заставляют их повиноваться себе»
Это противоестественное социальное неравенство развивалось и развивалось, пока не дошло до крайней степени: тиран присвоил себе все права и сделал всех остальных равными в их бесправии. Столь чудовищное положение ужасно, но нет худа без добра: это удобный случай восстановить исходное, сообразное Природе состояние. Нужно всего лишь свергнуть тирана и его приспешников, чтобы снова получить сразу после этой процедуры общество равных по Природе людей.
Да, тирания, при которой все равны в своем бесправии, есть удобный случай для относительно легкого восстановления исходных естественных порядков: «Это последний предел неравенства и крайняя точка, которая замыкает круг и смыкается с нашею отправною точкою. Здесь отдельные лица вновь становятся равными, ибо они суть ничто; а так как у подданных нет иного закона, кроме воли их господина, а у него нет другого правила, кроме его страстей, то понятие о добре и принципы справедливости вновь исчезают; здесь все сводится к одному только закону более сильного и, следовательно, к новому естественному состоянию, отличающемуся от того состояния, с которого мы начали, тем, что первое было естественным состоянием в его чистом виде, а это последнее плод крайнего разложения» 121










Руссо Ж.•Ж. Рассуждение о происхождении и основания неравенства между людьмц. С- 560.
Руссо Трактаты. С. 95—96.
98
Революция должна дать лишь легкий толчок, нужный, чтобы человечество смогло вернуться назад, к исходным принципам разумной и справедливой Природы. «Восстание, которое приводит к убийству или к свержению с престола какогонибудь султана, это акт столь же закономерный, как и те акты, посредством которых он только что распоряжался жи.зныо и имуществом своих подданных. Одной только силой он держался, одна только сила его и низвергаете
Вера в Г1рироду оправдала Великую французскую революцию .
Вера в Природу и погубила ее.
Посушила потому, что свела все человеческие действия только к насилию, к политическому перевороту, запретив предпринимать что-либо дальше. Свергнув тиранию и восстановив естественное состояние, последователи Руссо должны были сложить руки и предоставить остальное Природе. Революции не придется созидать. Созидать будет сама освобожденная от оков Природа. Она сразу возьмет свое, сама построит естественные отношения между людьми. Но, может быть, надо помочь Природе после свержения тирании? Нет, и еще раз нет! Вмешиваться в дела Природы не следует: ведь люди уже один раз проявили свою волю, преобразовали установленные Природой порядки и обрели несчастье на многие века. Совершив революцию, самые активные и просвещенные люди в обществе должны сложить руки и отражать в своем сознании, словно в зеркале, созидательную деятельность освобожденной от оков Природы, периодически повторяя с глубоким удовлетворением: «Процесс пошел!»
Собственно говоря, культ Природы, которая сделает все сама и сделает много лучше, чем сознательно действующие люди, стал развиваться в западной философии нового времени задолго до Руссо. На 70 лет его опередил Джон Локк, заявив в педагогическом трактате «Мысли о воспитании» ( 1693): «Предоставим природе возможность формировать тело так, как она считает лучшим: предоставленная сама себе природа работает гораздо лучше и точнее, чем работала бы тогда, если бы следовала нашим указаниям» Руссо всего лишь сделал культ самостоятельно действующей Природы всеобъ-

Руссо Ж.-Ж. Трактаты. С. 96.
Локк Д. Педагогические сочинения, М., 1939. С. 77.
99
емлющим: он предоставил ей формировать не только тело человеческое, но и тело социальное.
Террор, череда войн, деспотия Бонапарта, реставрация монархии были тяжким ударом по пантеизму. Но уроки Великой французской революции были восприняты, как это всегда бывает, по-ра.зному — каждым учеником по-своему, в зависимости от темперамента, от его жизненной ситуации и представления о желательной судьбе собственной страны.
Один вывод из этих уроков был сделан представителями немецкой классической философии. Религия Природы была признана ими недостаточно радикальной для преобразования общества. Зависеть от Бога, .зависеть от Природы — все равно зависеть и быть пассивным. Заклеймив такую пассивность как «Догматизм», И. Г. Фихте принялся за создание наукоучения, призванного окончательно освободить человечесгво от власти вещей-в-себе, утвердить абсолютную свободу деятельного сознания от природы.
О том, что наукоучение создавалось как философское осмысление уроков Великой французской революции, говорят строки из письма Багезену, написанного И. Г. Фихте в апреле 1795 года: «Моя философия первая система свободы; как эта нация (революционные францу.зы. — А. П. ) избавит человечество от материальных цепей, моя система избавит его от ига «вещи-в-себе», внешних влияний; ее первые принципы делают из человека независимое существо. «Основа общего наукоучения» родилась в те годы, когда французская нация своей энергией добилась торжества политической свободы; она родилась в результате моей внутренней борьбы с самим собой и со всеми укоренившимися во мне предрассудками, и эта. победа свободы способствовала появлению «Основы всякого наукоучения». Доблести французской нации обязан я тем, что поднялся еще выше; я обязан ей пробуждением во мне энергии, необходимой для постижения этих идей. Когда я писал труд о Революции, первые намеки, первые предчувствия моей системы возникали во мне как бы в виде награды. Таким обра.зом, эта система принадлежит французской нации»
Но едва .ли, читая эти строки, можно присоединиться к мнению, будто Фихте просто «обобщил опыт» деятельности











Цит. по: Жорес Ж. Социалистическая история Французской револю[ши. М.: Прогресс, 1981. Т. 4; революция и Европа. С. 213, 215 (примеч.).
100
французских революционеров и таким образом создал «немецкунз теорию французской революции». Напротив, опыт французов был признан им никуДа не аоДным. В этом не позволяет усомниться чеканная формулировка из работы «К исправлению суждений публики о Французской революции» (1793):
«Французская революция, как мне кажется, имеет огромное значение для всего человечества... Пока люди не станут более мудрыми и справедливыми, тщетны будут все их усилия стать счастливыми. Едва вырвавшись из тюрьмы деспотов, они начинают убивать друг друга обрывками своих разбитых цепей»
Французская революция, эта великая воспитательница человечества, показала, как не надо переустраивать общество. Ответственность за то, что революционеры после свержения тирании не переходят к строительству нового мира, а убивают друг друга обрывками оков, лежит именно на философии Догматизма, которой они руководствовались. Этого бы не произошло, если бы они предварительно стали «более мудрыми и справедливыми», усвоив философию критическую, то есть наукоучение. Она есть «первая система свободы» именно потому, что философия, двигавшая французскими революнионерами, философией свободы не была. Это была философия зависимости от Природы. Новой пассивносги и нового рабства.
М ышление «догматиков»-пантеистов выражает их духовное «несовершеннолетие» то самое, о котором говорил И. Кант. Они продолжают оставаться детьми, поскольку полатают, что все в мире происходит не по их собственной воле, а по воле какой-то «родительской» силы. Эта сила и обозначается понятием «Природа». Она — субстанция, то есть единственная причина самой себя. Она порождает людей. Она дает им способности и таланты, которые могут использоваться во благо, а могут — во вред. Природа — это все, что происходит, происходит само собой, а мы можем лишь ловить момент, удобную ситуацию, когда положение дел само складывается так, что это лает нам шанс достичь нашей цели. Вернее, даже и эта цель не наша. Она тоже определена Приро-











Пит. по: Жорес Ж. Социалистическая история Французской ренолюции. С. 217.
101
дой. Мы лишь возвращаемся к исходным принципам, данным Природой от века, восстанавливаем ту форму ее самоорганизации, которая была вначале, но от которой мы отклонились, неправильно использовав свои способности, опять же данные нам Природой. Мы восстанавливаем природный порядок. Можно даже сказать, что мы есть лишь средство, с помощью которого Природа восстанавливает сама себя. А к человеку нельзя относиться как к средству.
С безграничной властью Природы, как полагали представители немецкой классической философии, должно быть покончено. Этот неоязыческий Бог оказался склонным к кровавым жертвоприношениям и к устройству бессмысленной «борьбы борьбы с борьбой» (Ю. И. Коваль). О чем, собственно, уже было ясно сказано во фрагменте «Природа» — священном писании пантеизма. По этой причине Природу, играющую в свои бессмысленные и жестокие игры, немцы вначале попытались одухотворить, дабы соединить ее мощь с прозорливостью и целесообразностью Разума, подчинить Природу Разуму. (Это противоестественное соединение вполне соответствовало идее просвещенной монархии, демократии с королем во главе.)
И. Г. Фихте первым признался, что не знает, как соединить идею Природы и идею Разума. Наиболее темными для читателя — и, вероятно, для самого автора — остаются места, где речь заходит о сочетании природного и разумного:
«Я — некоторое определенное всей Вселенной проявление естественной силы, определяющей саму себя. Рассмотреть мои особые личные свойства и указать их причины невозможно, ибо я не могу проникать во внутреннюю сущность природы. Но я имею о них непосредственное понятие. Ведь я хорошо знаю, что я такое в настоящий момент; большей частью я могу припомнить, чем я был прежде, и я узнаю, чем я стану» т
Я не могу осознать себя, не могу разумно судить о своей индивидуальности, поскольку мною движет природная, непостижимая сила. Я у.знаю, чем я стану, только после того, как стану. Но стану я этим не по своему разумному выбору, а по воле Природы. Этот вывод пугает. Поэтому Природу требу-










Фихте П. Г. Назначение человека / / Фихте И. Г. Факты сознания. Назначение человека. Наукоучение. Минск: Харвест; М.: АСТ, 2000. с. 587.
102
ется срочно дополнить разумом, отыскать в ней мышление. Как мышление совмещается с и как порождается ею? Судя по фрагменту «Природа», никак. Но так быть не должно! Поэтому объяснять ничего не будем, а просто скажем, что это — так. (Способ решения всех проблем при просвещенном абсолюти.зме.) ч Естественный удел растений — правильный, закономерный рост, животных — целесообразное движение, человека мышление. Почему я должен колебаться признать последнее таким же проявлением первоначальной силы природы, как второе и первое? Действительно, мышление представляет собой проявление силы природы, гораздо более высокое и сложное, чем определенная форма у растений или произвольное движение у животных... Конечно, я не могу объяснить, как сила природы производит мысль; но разве лучше обстоит дело с объяснением формы растений или движения животных?... Эти первоначальные силы природы вообще никогда не будут объяснены, да и не могут быть объяснены, ибо они сами представляют собой то, из чего надо объяснить все объяснимое. Надо просто признать, что мышление существует, и ограничиться этим; мышление существует точно так же, как существует образующая сила природы; оно существует в природе, ибо мыслящее существо появляется и развивается согласно законам природы; следовательно, оно существует через природу. В природе существует первоначальная сила мышления, так же как существует первоначальная образующая сила» 1
Мышление требует осмысленного развития как доказательства своего существования, поскольку мышление, которое вечно топчется на месте, мышлением не является. «Первоначальная образующая сила Природы», впоследствии ставшая известной под именем шопенгауэровской Воли, никакого развития не допускает: «борьба борьбы с борьбой» в лучшем случае порождает устойчивый жизненный круговорот, в худшем кровавый хаос. Ни в том, ни в другом ничего качественно нового не возникает, и развития, следовательно, не тлроисходит. Здесь вечно воспроизводится равенство — итоговое равенство скелетов.
435296-114619








Фихте И. Г. Назначение человека. С. 577—578.
103
Сочетание идеи равенства (от Природы) и развития (от Разума) приводит Фихте к жутковатой и абсурдной идее в духе оруэловского коммунизма, не реализовавшейся даже в обществе «развитого социализма», несмотря на усилия могучей образовательной системы:
«Если предположить, что существует много разумных существ, то в требовании, чтобы в каждом были однообразно развиты все его задатки, должно заключаться требование, чтобы все различные разумные существа были бы также однообразно развиты и в отношении друг друга. Если задатки всех в себе равны, как это есть на самом деле, потому что они основываются на одном чистом разуме, они должны быть развиты у всех ОДИНаКОШЗЫМ образом, что является содержанием указанного требования; таким образом результат одинакового развития одинаковых задатков должен быть всюду равен себе; и здесь мы приходим другим путем к установленной в прошлой лекции последней цели всякого общества: полному равенству всех его членов»
Итак, идеал Фихте — строго единообразное всестороннее развитие всех, достижение одинаковости их разума ради равенства. Впрочем, в иные минуты его охватывает скепсис. Он оказывается во власти ужасного подозрения, что эта цель недостижима, что все происходящее в мире — все же бессмысленная игра, которую затеяла сама с собой Природа:
«Внутри самих государств, где, казалось бы, люди объединены законом во имя равенства, господствует, под почетным именем законов, насилие и коварство. Здесь война ведется еще постыднее, потому что она не называет себя открыто войной... Более мелкие общественные группы открыто радуются невежеству, глупости, пороку и нищете, в которые погружено большинство их собратьев, открыто стремятся удержать их в этом состоянии и еще глубже погрузить в него, чтобы они вечно были их рабами; они губят каждого, кто решается просветить эти массы и улучшить их положение. Стоит только появиться где-нибудь проекту каких-џшбо улучшений, сейчас же приходят в волнение и готовы на борьбу самые разнообразные эгоистические стремления. Против него объединяются в единодушной борьбе самые разнообразные и противоре-










Фихте И. Г. Назначение человека. С. 747 — 748,
104
чащие друг другу мировоззрения. Добро всегда слабее, потому что оно просто и может быть любимо только ради самого себя. Зло привлекает каэкдого отдельного человека самыми соблазнительными обещаниями, и совращенные, находящиеся в постоянной борьбе между собой, заключают перемирие, как только увидят добро, чтобы противодействовать ему объедиHeHH0ii силой собственной испорченности. Впрочем, едва ли для уничтожения добра нужно это противодействие, так как люди, стоящие за добро, сами борются между собой вследствие недоразумений, заблуждений, недоверия, тонкого самолюбия... Они сами уничтожают в борьбе друг с другом собственную силу, которая, даже объединившись, едва ли могла противостоять силе зла... Вечно будет так совершаться? Никогда, если только все человеческое существование — не бесцельная и бессмысленная игра»
Противоестественный альянс Природы и Разума неизбежно должен распасться. Либо деспотия Разума, внедряемого тоталитарным государством, либо хаотичные и бессмысленные игрища Природы. И ра.зумная воля Фихте неизбежно распалась на гегелевский Разум и шопенгауэровскую Волю.
5
Но это все — дела политиков и философов. А что же врачи? Как правило, они поглядывают на заваренную их лекциями о скелетах кашу издалека, со стороны — разумеется, если остаются правоверными пантеистами и не вступают на путь доктора Гийотена, и.зобретение которого поставило революционный террор на конвейер.
Придумывая гильотину, Гийотен изменил истинно врачебной религии, стал, вслед за Руссо, отступником от пантеизма. Метафизический смысл гильотины прямо вытекал из философии Руссо, который нахватался верхушек медицинских знаний, но не проникся, не пожелал проникнуться истинным духом врачебного мировоззрения. Попробуем прочесть следующий пассаж «великого педагога» , имея в виду это изобретение: «Пусть он... с ранних пор чувствует над своей гордо поднятой роловой жестокое иго, налагаемое на человека природой, тяжелое uzo необходимости, под которым должно










Фихте И. Г. Назначение человека. С, 669—670.
105
склоняться всякое ограниченное существо. Пусть он виДит эту необходимость в вещах, а не в капризе людей... ЫЗО
Конечно же, «выдающийся гуманист» и излюбленный автор «Детгиза» писал это вовсе не о гильотине. Он писал это о воспитании детей, предварительно воскликнув: «Люди, будьте человечны! Это ваш первый долг... Любите детство, будьте внимательны к его играм и забавам, к его милому инстинк-
Но после этих сладостных причитаний и умилений Руссо возвращался к суровой логике собственного учения. Если ребенок — это маленький дикарь, которого надо максимально долго сохранять в лоне Бога-Природы, то и обращаться с ним надо, как с дикарем. Надо поменьше с ним разговаривать, потому что доводов разума он еще не понимает. Ему надо демонстрировать грубую силу — для его же блага. Иначе ра.зум до срока наскучит ребенку, который еще не понимает разумных доводов.
«Поступайте противно обычаю, и вы почти всегда будете поступать хорошо. Так как из ребенка хотят создать не ребенка, а ученого, то отцы и наставники только и делают, что журят, исправляют, дают выговоры, ласкают, угрожают, обегцают, наставляют, приводят резоны. Поступайте лучше этого: будьте рассудительны и не рассуждайте с вашим воспитанником, особенно с целью заставить его согласиться на то, что ему не нравится, ибо вечно приводить таким образом доводы разума в вещах, неприятных для ребенка, это значит наскучить ему этим разумом и заранее уничтожить к нему доверие в душе еще не способной понимать его. Упражняйте тело ребенка, его органы, чувства, силы, но оставляйте его душу в бездействии, пока можно... Не спешите делать добро, чтобы помешать возникнуть злу, ибо добро только тогда бывает таковым, когда его освещает разум»
Итак, общение с ребенком и с дикарем должно быть основано на насилии, которое лежит по ту сторону Добра ц В,дц — ведь эти блаженно-природные существа еще не [Гонимают, что такое добро и зло, ибо неразумны!










618149206442130 Руссо Ж. •Ж. Эмиль, или О воспитании / / Руссо Ж.•Ж. Избранное. М., Дет. лит. , 1976. С. 94. Там С. 94. Там же. С. 95.
106
«Обра1цаЙтесь с вашим воспитанником сообразно с его возрастом. Поставьте прежде всего его на должное место и умейте удержать на нем так искусно, чтобы он не пытался покинуть его- Тогда, не зная еще, что такое мудрость, он на практике получит самый важный урок ее. Никогда не приказываЙте ему, ничего в свете, решительно ничего! Не допускайте в нем даже представления, что вы претендуете на какую-то власть над ним. Пусть он знает только, что он слаб и что вы сильны, что, по взаимному вашему положению, он необходимо зависит от вас. Пусть он это .знает, пусть научится этому, пусть чувствует это; пусть с ранних пор чувствует над своей гордо поднятой головой жестокое иго, налагаемое на человека природой, тяжелое иго необходимости, под которым должно склоняться всякое ограниченное существо. Пусть он видит эту необходимость в вещах, а не в капризе людей; пусть уздою, его удерживающею, будет сила, а не власть. Не запрещайте ему того, от чего он должен воздерживаться; поставьте ему только препятствия, без объяснений, без рассуждений.
Пусть не поколеблет вас никакая настойчивость; пусть сказанное вами «нет» будет медною стеной, так, чтобы, испытав пять- шесть раз над ней свои силы, ребенок не пытался уже опрокинуть ее»
Г1ризрак гильотины уже маячит за этими словами, которые представляют опасную ересь псевдоврача, отпавшего от истинного пантеизма. Или, вернее, использовавшего пантеистскую религию смирения перед Природой для собственного возвышения. Все дело в том, что правоверный пантеист считает, что наказывать гг поощрять должен не человек-воспитатель, а сама ПрироДа. Следовательно, истинный пантеист в педагогике — это не прикидывающийся врачевателем человечества Руссо, а настоящий врач Б. Спок, который полагает, что воспитатель ничего не Должен запрещать ребенку, полностью вверяя еао ПрироДе. Она сама накажет и все сама запретит ему. А вот еретик от пантеизма Ж.-Ж. Руссо сам берет на себя роль Природы, демонстрируя ребенку свою силу от ее имени. Он наказывает и поощряет от имени божества. Он сам решает, что соответствует Природе, а что — нет.
107
И Ж, Гийотен, врач неподлинный, а только прикидывающийся врачом, впадает в ту же ересь. Раньше преступника казнили «именем короля», то есть по человеческому решению. Мы знаем, что пантеист не признает человеческие установления, поскольку считает их ложными, противоестественными, искажающими веления Природы, Спрашивается: как он должен постутшть с преступником? Он должен сказать ему: «Иди с миром, Бог, то есть Природа, тебе судья». Для истинного врача нет преступника или законопослушного гражданина. Для него есть только больные и здоровые. Пока человек болен, то есть находится под врачебной опекой, он не может быть выдан закону- Обратившись к врачу, он прибег к заступничеству Природы, которая, по выражению Гиппократа, лечит, а врач только наблюдает, Так и в прежние времена, при господстве прежней религии, преступник мог найти прибежище в церкви, у Бога, откуда не мог быть выдан властям светским .
Но врач опасный, не прирожденный, лишь притворяющийся врачом, в гордыне своей решает взять на себя роль Природы. Он изобретает гильотину. Смысл ее — вроде бы пантеистский. Казнить должен не человек-палач, а сама суровая природная необходимость. Но это лишь кажущийся пантеизм. Потому что казнит не Природа, а созданный человеком механизм, вещь. Это не Природа изобрела гильотину. Гильотину изобрел еретик от пантеизма, возомнивший себя в гордыне помощником Бога. Страшная, чудовищная ересь его заключалась в том, что он уже подменил пантеизм механицизмом. Механицист полагает, что он постиг Бога-Природу, все понял в нем, узнал законы, которым он повинуется. Он не благоговеет перед Богом-Природой, полагая, что пути его неисповедимы, непостижимы. Нет, он задумал сравниться с Богом-Природой, взяв на себя его роль. Руссо полагал, что помогаег Богу-Г1рироде, демонстрируя, подобно сержанту, свою воспитательную силу — ребенку. Гийотен полагал, что помогает Богу-Природе покарать отпавшего от нее аристократа. Да что там — помогает! Он сам создал карающего Бога-Природу — в виде гильотины.
Но истинный врач-пантеист знал: Бог по имени Природа всемогущ. Он в самозванных помощниках не нуждается. Однако до самого Ницше не случилось пантеистского Августина, чтобы открыто сказать об этом.
Настоящие, прирожденные врачи остаются скептиками и насмешниками по отношению к человеческим, слишком человеческим, а не природным делам. Что, собственно, и не дает им стать ни пророками, ни крестоносцами Природы. Ведь пророк должен истово верить, что возвещаемая им истина единственная, что она никогда не может стать поводом для зубоскальства. Крестоносец должен истово верить, что именем божественной истины он преобразует мир, огнем и мечом воздвигая вековечную империю,
Но стоит вникнуть в слова из фрагмента «Природа», чтобы усомниться во всем этом. Природа непостижима и изменчива, чересчур глубоки тайны ее, а потому всякая человеческая истина, высказываемая о ней, относительна. Все созданное человеком рано или поздно станет тленом. Как, впрочем, и созданное муравьем. Или паучком. Здесь нет особой разницы. Перед ликом Природы все — тщета, суета и ловля ветра. Вечна только Природа, но не плоды деяний ее многочисленных детей.
Говоря так, истинный пантеизм сокрушает идеологии. Но именно это и не позволяет ему сделаться идеологией самому . Все суета в сравнении с Природой, и пантеизм — тоже. Изреченное пантеистское слово тоже есть ложь. Замереть в благоговейной немоте перед Природой или усмехнуться вместе с ней — только это и есть подлинный пантеизм.
Тот, кто хорошенько вник в его суть, никогда не станет великим энтузиастом, пророком и крестоносцем. Пророк и крестоносец никогда не смогут отнестись к своим деяниям как к суете, не смогут свершать что-либо, думая втайне: «И это пройдет». Они неестественно серьезны и никогда не смогут ггосмеяться над собой.
Все это сможет сделать только врач — самый последовательный из пантеистов. К смирению перед Природой постоянно подвигают его результаты собственной деятельности. Пройдет все — и пациенты, и он сам. Конечно же, истинный врач — скептик, и разговоры с ним перед революцией могуг побудить кого-то к разрушению старых, противоестественных порядков. Но вот 80 время утверждения порядков новых даже именем Природы — скептик-врач уже не нужен, даже опасен. Он должен уйти в тень, из которой выйдет только тогда, когда Природа вернется на круги своя, как на круги своя возвращается ветер. Только тогда, когда окажется, что
109
суетой было и стремление преодолеть суету, что пустым спектаклем была попытка покончить с пустыми спектаклями. Тогда, когда сама Природа покончит с гордецами, которые думали, что постигли ее, выступали от ее имени и помогали ей.
Настоящий врач не вещает, не призывает, не агитирует, а тем более не изобретает машины для казни. Всем этим заняты те, кто претендует на роль вождей или их ближайших помощников. Они вначале доказывают, что смысл жизни — в будущем, Затем говорят, что путь в это будущее известен только им. И заканчивают тем, что предлагают в вожди себя. А настоящий врач знает, что будущего времени у Природы нет. Она вечное настоящее. Стало быть, настоящим и должен жить человек. А для этого идти никуда не надо: мы уже пришли, мы здесь, в сегодняшнем дне. Значит, не надо никаких вождей. Вместо того, чтобы заботиться о потомках, лучше позаботиться о Природе в себе самом. О собственном здравии и здравии близких. Покажите-ка язык, голубчик! Что-то не нравится мне ваш цвет лица и какие-то судорожные действия!
Человечество жило и живет иллюзиями. Только врач знает, как все обстоит на самом деле, от Природы. И, разумеется, знает лишь в той малой мере, которая определена человеку Природой. Зато его знания ничем не искажены и лишены иллюзий.
«Медицинская практика — великое дело. Нас зовут, когда машина совсем испортилась, так, как часы отдают чистить, когда колеса свинтились да перетерлись; а с нами не худо бы было советоваться прежде болезней, а не об одних завалах да почечных расстройствах. Если б перед революциями, вместо того чтоб собирать адвокатов и журналистов, делать консилиумы, не было бы столько промахов? Люди, видящие сотни человек в день — не одетых, а раздетых, — люди, щупающие сотни разных рук, ручек, ручонок и ручищ, поверьте мне, знают лучше всех, как бьется общественный пульс. Публично, на банкетах и собраниях, в камерах и академиях, все театральные греки и римляне, что тут узнаешь? Посмотрите-ка на них с точки зрения врача. Куда денутся ваши Бруты и Фабриции! Гнилого зуба, мигрени достаточно, чтобы их свести ап natu rel Доктору все раскрыто; что больной не доскажег, то здоровые добавят; что и здоровые умолчат — стены,










134 Начисто (франц.).
110
мебель, лица дополнят. Духовника боятся, с ним и умирающиЙ и все другие кокетничают, с доктором никто. Ему ничего не говорят на духу, но во всем исповедуются» 135
Это говорит уже другой врач — врач герценовский. Один из целой череды врачей, которые проходят через произведения А. И. Герцена — от самого первого и до самого последнего, написанного за несколько месяцев до смерти. Философская беллетристика Герцена обильно населена докторами. Российскими и европейскими. Почти всегда — старыми. Чаще всего — достойными уважения. Их устами сказывает себя Природа, Их язык — место ее прояснения. Но тяжесть их кинической мудрости велика.
Герцен просто оДержим докторами.
Голос Бога-Природы постоянно звучит в нем — то глуше, то громче, мешая представлять себе светлые идеалы в грядушем. И говорит Бог•Природа этим голосом Герцену примерно то же, что уже было сказано человечеству давным-давно:
«Всё суета! Что пользы человеку от всех трудов его, которыми трудится он под солнцем? Род проходит, и род приходит, а земля пребывает во веки... Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем... Нет памяти о прежнем; да и о том, что будет, не останется памяти у тех, которые будут после». Соломон тоже был врач 'З6 . Он знал, что в мире ничего не меняется.
Но ведь с таким настроением никакую великую революцию готовить невозможно! Нельзя даже мечтать о новом, светлом мире. С таким настроением жизнь вообще невыносима!
Бог-Природа знает это, а потому укутывает человека в защитный кокон глупости и иллюзий. В каждом возрасте свой. Старику, которому то и дело приходится общаться с врачами, она дает для компенсации образы прекрасного прошлого. «Видели бы вы эту луну до войны!» Пылкий юноша окутан другим защитным коконом глупости. Ему нравится скептический взгляд пантеиста-врача на вечные ценности











Герцен Л. И. Доктор, умирающий и мертвые. С. 493—494.
«Соломон обладал обширными познаниями и в медицине. Он написал также трактаты о всех животных, птицах, деревьях, растениях. которые, к сожалению, не дошли ло нас. но которые н то время должны были пролить свой свет на состояние наук» (Библейская энциклопедия. Изд. Свято-Троице-Сергиевой Лавры. 1990. С. 671).
111
все это человеческое, чересчур человеческое, а не природное! Он готов отринуть старую мораль. Но — только старую! Уж его-то поколение создаст новую, настоящую, прекрасную и высокую! Разделять скептичный врачебный взгляд на все ценности в юности невозможно, невыносимо. Потому юноша, которого жизнь по какой-то своей причине свела с доктором слишком рано, до срока, лихорадочно стремится восстановить равновесие, из которого был выведен им, развивая в себе дерзновеннейшие и возвышеннейшие мечты о будущем. Чем сильнее было влияние доктора, тем сильнее порыв унестись к сияющим на горизонте горним вершинам. Ведь не может, не может быть бессмысленной вся грядущая жизнь! И так хочется подольше поддерживать в себе эти прекраснейшие, светлые мечты, оставаясь ребенком. «Человек до ста лет — дитя, да если бы он и до гтятисот лет жил, все был бы одной стороной своего бытия дитя, И жаль, если б он утратил эту сторону, она полна поэзии» '
Столкнувшись, как и Руссо, с медицинским кинизмом уже в ранней юностищ, Герцен усиленно пытается залечить эту травму, заделать зияющую брешь в защитном коконе иллюзий, усиленно изобретая светлые картины прекрасного будущего. Но брешь заделывается чересчур непрочно. Глас Бога-Природы снова и снова звучит в его душе, и избавиться от сказанного им можно только одним путем — выплеснув все это из себя на бумагу. Так и возникают образы герценовских врачей. Все они — вестники пантеизма, но — в разное время, в разных странах, в разных обстоятельствах. Потому речи их несколько различаются. Но — не настолько, чтобы их невозможно было свести воедино, в один образ Герценовского Врача.










137 Герцен Л. И. Кто виноват? / / Герцен А. И. Соч.: В 9 т. Т. 1. С. 220.

А. И. Герцен, как и Ж.-Ж. Руссо, образование получил нерегулярное: разне что уроженец Женевы нахватался по верхам знаний, скитаясь по свету, а к внебрачному сыну московского барина скитальцыпреподаватели приходили на дом. Общим было и то, что важнейшую роль в этом нерегулярном образовании в обоих случаях сыграли .чеДики, толкующие обо всея, а вовсе не только о медицине. У Руссо это был некий врач Саломон у Герцена — домашний учитель, студент медицины Иван Евдокимович Протопопов, мастер «отрицательного преподавания».
112
6
Задолго до П. Фейерабенда с его принципом «Все сойдет!» Герценовский Врач заявил: « Моя философия все принимает» 139 . Даже «алжирское людоедство», которое только «зацепляется за европейское». От морализирующего взгляда на человека, заставляющего порицать плохое и принимать хорошее в нем, следует сразу же отказаться. Человека, как и любое иное порождение Г1рироды, следует не суДнть судом морали, а просто наблюдать, стремясь постигнуть, что хотела нам Природа сказать, его сотворивши.
14589382768136«Весь прием не тот. От лошади мы требуем, чтоб она была хорошей лошадью, и вовсе не стремимся стереть ее характер, воспитывая в ней общеживотную натуру и стараясь из нее сначала образовать хорошего зверя вообще, а потом ее специальность. Немцу же или англичанину толкуют, что он прежде всего человек, он и старается с самого начала не походить на себя. Животных мы наблюдаем, а людям все внушаем, ну, и выходит вздор. Примеры на всяком шагу. Мы знаем, что кошка личной собственности не признает , авторитетов — еще меньше, что она ни к полицейским должностям, ни к военной дисциплине собачьей страсти не имеет, и не холим с ней на охоту , не ставим ее сторожем при вещах. а, напротив, соглашая ее эгоистические вкусы с нашей потребностью, предоставляем ей удовольствие охотиться по мышам, которые нам почему-то всегда мешают. Отчего же никто не исправляет кошки, не прививает ей голубиных добродетелей, не внушает ей любви к мышам и птицам, не внушает даже военного духа, вследствие которого загрызть мышей должно, но есть унизительно, а следует после сражения набрать побольше мышиных трупов и зарыть в яму...» 1
Истинный пантеист никогда не будет даже пытаться переделать сотворенное Природой. Бороться с всесильным Богом смешно. А ведь человек — это такое же порождение природы, такое же животное, как и остальные живые существа. Врач знает эту страшную тайну, ибо люди предстают перед ним разоблаченными. Одежда, особенно в традиционном обществе, выдает социальный статус, принадлежность к сосло-
'3” Герцен А. И. Скуки ради Герцен А. И. соч.: В 9 т. Т. 8, С. 459. Там же. С. 469-470.
113
вию, ремесло — словом, все то, что характеризует отпадение человека от Природы. «Он оделся плотником и его не узнали». И ничего удивительного, что не узнали, потому что вначале по одежке издали определялся социальный слой, к которому принадлежит встречный. Лишь затем, если этот слой в целом интересовал наблюдателя, он уже начинал приглядываться к индивиду, его представляющему в данное время и в данном месте. А у врача люди снимали все свои социальные покровы. Переодевания - принца в нищего, короля в бродягу — были у Марка Твена способом доказать всем то, что давным-давно ведомо каждому врачу: в разоблаченном виде все люди равны, и только одеждой они демонстрируют ими самими изобретенные, противоестественные различия между собой. Страсбургский скелет — лишь предельная степень разоблачения .
Это разоблачение показывает, что все люди равны от [Трироды — в качестве животных. Стало быть,и различия меж ними должны приниматься в расчет только природные, а не социальные. С точки зрения естества среди людей есть звери крупные и есть мелкие. Для определения человека-зверя великого, в сущности, не важно, к какому сословию он принадлежит. Все сословия человеческая выдумка. Важна воплощенная в человеке-звере сила, харизма, позволяющая ему подчинять себе других.
Тог Герценовский Врач , речи которого мы цитировали выше, был французом и наблюдал не одну революцию в своем отечестве — и Великую, и последующие невеликие. Он, как истинный врач, «никогда не брал прямого учасгия в политино, как зритель, не мог сказать, что «не имел своих пристрастий» 142 . Пристрастия эти определялись своеобразной эстетикой пантеизма врач жанр трагический, шекспировский, позволяющий наблюдать в людях природную, стихийную силу, любоваться неприрученным зверем в человеке высшим достижением Природы.
Он с наслаждением вспоминает крупных хищников — деятелей Великой французской революции:
«Возьмите портреты тех... Мирабо, Дантон — felis leo '43.











557876101062Герцен А. И. Скуки ради. С. 496. Там же, С. 496.
из Дикий лев (лат.).
114
Мара '4А • собака, бульдог... Робеспьер — felis catus 1 “5 барс, кошка, да какая кошка! Черты, глаза, раз замеченные, остаются навеки в мозгу... в этих лицах горит огонь, эти люди объяты страстью; они отдались, они все тут, у них нет дома, семьи, неба; у них нераздельная публика и отечество в опасности, у них все в общем урагане, на трибуне, на поле битвы, * , Как в такой горячке не наделать чудес, не разрушить мир и не сотворить другой. Головы валятся, ряды солдат валятся, — а небосклоны становятся все шире и шире... Одно преступление за другим, одно безумие за другим, и их никто не замечает изза величия лиц, из-за света событий. Все диссонансы, все свирепое, кровавое, темное тонет в ярких красках восходящего солнца»
Гибнет столь великий человек-хищник, по мнению Герценовского Врача, в те минуты, когда он оказывается не на уровне своего буйного величия: «Дантон погиб за то, что на миг забыл с своей молодой красавицей женой, что «отечество в опасности». Робеспьер, усталый от казней, приостановился на минуту, призадумался, пошел прогуляться в поле, за город, и очутился без головы»
При созерцании людей-хищников крупных врач совершенно не интересуется теми целями, которые они преследуют. Он вовсе не думает, какую пользу или вред они принесут народу или ему лично, Созерцание его эстетически незаинтересованное, бескорыстное. Не важно, о чем человекхищник страстно призывает с трибуны, что именно он командует в решающую минуту сражения. Что бы он ни вещал, что бы ни командовал — все суета. Не в этом дело. Страстное, но, увы, неисполнимое желание врача в этот момент одно — померить его пульс, определить частоту дыхания, измерить давление вообще проследить за действием Природы, воплощенным в этом прекрасном экземпляре дикого животного,
Великую историческую беду Герценовский Врач видит не в том, что в результате деяний великих зверей в человеческом облике гибнут тысячи, десятки тысяч, даже — миллионы. Все это — животная мелочь, исследователю Природы не интерес-










То есть Марат,
45 Дикая кошка (лат.).
Герцен А, И. Скуки ради. С. 494. там же.
115
ная. Природа наплодит новых. Беда может быть только в одном в вырождении, в утрате природного величия, Если гибель мил.лионов мелких тварей открывает новые горизонты для проявления величия Природы, если «небосклоны становятся все шире и шире», все жертвы оправданы, Беда в остановке развития жизни, в застое, когда к власти приходят люди робкие, мелкие, у которых и пульса-то не прощупывается: «Подумайте, какие медики нашли бы вам пульс девяностых годов у наших либералов сорок восьмого?» Понимать это надо так: нет больше у членов временного правительства Франции 1848 года того великого пульса, той великой, ужасной и прекрасной харизмы, которая была у людей-зверей, затеявших Великую французскую революцию.
Это не мужи, это — дети. Слишком они осторожничают, слишком мельчат, слишком много раздумывают вместо того, чтобы вершить великие дела. Герценовский Врач разочарован:
«Вы не подумайте, что я враг этих людей. Я их почти всех знал, кого лечил, с кем спорил, с кем соглашался. Честные люди, добрые люди, но люди, попавшие не на место, люди, ну, знаете, люди без sacr& feu t49... У иных сердце было золотое, да золотое-то для домашнего обихода, для жены, для приятелей. Дети нашли брошенное без надзора ружье и храбро схватились за него, никак не думая, что оно заряжено, РУжье выстрелило, они переполошились; сперва испугались шума, надзиратели как бы не услышали; потом испугались друг друга, что выдадут. «Это не я!» кричат они. «И не я!» — кричат другие- «Ружье само выстрелило!» кричат третьи. Им в голову одного не пришло, что старые надзиратели сами давно убежали и что кроме их, совсем нет. Ну, как же им было делать республику?» 1-30
Странная республика получается. Вовсе не подразумевает она никакого равенства. Руссо, помнится, уверял, что различия в людях от Природы незначительны, настолько, что ими можно пренебречь- Не так думает Герценовский Врач. По его мнению, нужно отбросить различия противоестественные, людскими договорами установленные и закрепленные в фео-










(3'ч Герцен А. И. Скуки ради. С. 494Священного огня (франц.).
Герцен Л. И. Скуки ради. С. 495.
116
дальных сословных порядках. Надо дать, таким образом, волю Природе, обеспечить равенство только на старте, а уж там каждый пусть покажет, сколько жизненной силы в нем заложено.
Вот она, подспудная мечта незаконнорожденного сына московского барина, а также — и разночинца, и буржуа, и пролетария, которые не хотят оставаться таковыми, чувствуют себя в нынешнем положении своем ничем, а хотят стать всем.
Если европейские буржуа-либералы слишком мелки, то российские жители, по мнению Герценовского Доктора, по сравнению с ними и вовсе мизерны. Они и вовсе не могут устроить революции против дворянства, в ряды которого Герцен по рождению не попал.
Честолюбцу из разночинцев остается прозябание в провинции, выведенной у раннего Герцена под именем виртуального города Малинова «на берегу Оки-реки, да притом вовсе без моста». Этот литературный город навеян воспоминаниями о ссылке: два с половиной года в Вятке, где повелением Николая революционный студент Герцен должен был превратиться в чиновника, затем — полтора года во Владимире... «...Город Малинов, худишй город в мире, ибо ничего нельзя хуже представить для города, как совершенное несуществование его» 15 '
Попадая в провинцшо после университета, честолюбец, снедаемый волей к власти, первым делом оценивает, кто тут наибольший харизматический зверь. Самое бессмысленное и самое лишенное великой воли к власти это крестьянство. Крестьяне — мелкие бессловесные твари, которые заняты исключительно добыванием себе пропитания. Они сравнимы с улитками: «Великие океаниды! Вы не пренебрегали бедными островами, которых все население составляют гадкие слизняки, две-три птицы с необыкновенным клювом и столб, вами же поставленный. Отвергнете ли вы город Малинов?»
Крестьяне для Герценовского Врача не существуют, ибо ни о какой власти не помышляют, то есть вообще непонятно зачем живут: «Пятьдесят поколений, которые жили только для того на этом клочке земли, чтобы их дети не умерли с










Герцен А. И. Записки одного молодого человека. С. 75. ТЕГ Там же. С. 79.
117
голоду сегодня и чтобы никто не знал, зачем они жили и для чего они жили, где же польза их существования? 1 Шаслаждение жизнию? да они ей никогда не наслаждались... Работа не наслаждение, кто может об(јјтись без работы, тот не работает, все остальные на селе работают без всякой пользы, работают целый день, чтобы съесть кусок черствого хлеба, а хлеб едят для того, чтобы завтра работать, в твердой уверенности, что все выработанное не их. Здешний помещик... один ничего не делает, а пользы получает болыпе всех, ла и то он ее не делает, она как-то сама делается ему» 153
Весь этот порядок устроен на безумии, на помечпательстве, каковое, согласно Руссо, есть результат «противуприродного» общественного договора. Герценовский Врач усматривает явную аналогию меж этим порядком и палатой номер 5 в сумасшејџпем доме (у врача А. П. Чехова описывается палата номер 6, следующая):
«Продолжая мои наблюдения, я открыл, что между собой нередко сумасшедшие признают друг друга; эти уже ближе к обыкновенному гражданскому благоустройству. Так, в V палате жили восемь человек легко помешанных в большой дружбе. Один из них сошел с ума на том, что он сверх своей порции имеет призвание есть по полупорции у всех товарищей, основывая пресмешно свои права на том, что его отец умер от объядения, а дед опился. Он так уверил своих товарищей, что ни один из них не смел есть своей порции, не отдав ему лучшей части, не смел ее взять украдкой, боясь угры.зений совести. Когда же изредка кто-либо из дерзких скептиков утаивал кусок, он гордо уличал преступного, и шесть остальных готовы были оттаскать злодея; он называл его вором, стяжателем; и глава этой общины ло того добродушно верил в свое право, что, не имея возможности съедать все набранное, с величавой важностью награждал избранных их же едою, и награжденный точил слезы умиления, а остальные слезы зависти. Нельзя отказать этим безумным в высоком политическом смысле. ..» 134 Намек прозрачен: половина пор1дии крестьянина — это барщина и оброк, веками направляемые на содержание российского феодала. Но что за вывод должен следовать










Герцен А. И. Доктор Крупов / / Герцен А. И. Соч.: В 9 т. Т. 1. С. 357. Там же. С 365.
118
из признания этого порядка безумным? Надлежит ли произвести революцию ради того, чтобы у каждого из крестьян оставалось все, произведенное им? Как бы не так!
()тьем запасенных продуктов питания сильными у слабых Природе не противоречит. Медведь не испытывает угры.зений совести, угощаясь медом пчел. Да что там говорить, Природой установлены и более суровые порядки. Некоторые из видов просто заняты тем, что сами откармливают себя, дабы обеспечить пищей хищников. Коли и человек хищник, то Природой вполне допустима антропофагия, пожирание человека человеком.
В минуты досады а вся философия жизни есть философия Досады — Герцен перестает делать вид, что он спорит с одолевающими его докторами, перестает рисовать картины светлого будущего и сам начинает говорить, словно доктор-пантеист:
«Я, впрочем, готов защищать и самую грубую антропофагик»; если один человек себя рассматривает как блюдо, а другой хочет его съесть — пусть ест; они стоят того, один, чтоб быть людоедом, другой, чтоб быть кушанием» 155
Человеческое общество во все времена было устроено по законам Природы, с той лишь разницей, что в первобытные времена людоедство было откровенным, а в цивилизованные завуалированным.
Тут мы приступаем к самому главному к философии истории Герцена. Следующий пассаж заслуживает самого пристального внимания:
«Наша цивилизация цивилизация меньшинства, она только возможна при большинстве чернорабочих. Я не моралист и не сентиментальный человек; мне кажется, если меньшинству было действительно хорошо и привольно, если большинство молчало, то эта форма жизни в прошедшем оправдана. Я не жалею о двадцати поколениях немцев, потраченных на то, чтобы сделать возможным Гете, и радуюсь, что псковский оброк дал возможность воспитать Пушкина. Природа безжалостна; точно как известное дерево, она мать и мачеха вместе;










Герцен Л. И. С того берега / / Герцен А. И. Соч.: В 9 т. Т. З.
с. 284.
она ничего не имеет против того, что две трети ее произведеHHii идет на питание одной трети, линн) бы они развивались. Когда не могут все хорошо жить, пусть живут несколько, пусть экивет олин за счет других, лишь бы кому-нибудь было хорошо и широко. Только с .этой точки и можно штонять аристократию. Аристократия вообще более или менее образованная антропофагия: каннибал, который ест своего невольника, помещик, которы{ћ берет странптьтй процент с земли, фабрикант, богатеет на счет своего работника — составляют только видоизменения одного и того же людоедства»
Стоит отметить несколько важных мест в этом высказывании.
Строй первобытный, строй феодальный, строй буржуазный — все это лишь различные формы жизни. Ни одна из них не лучше и не хуже другой. И неудивительно, ведь для пантеиста никакого прогресса нет.
Во всех формах жизни сильные пожирают плоды труда слабых либо их самих.
Эти формы жизни существуют до тех пор, пока все существа, участвующие в столь милых биоценозах — и пожирающие, и пожираемые — находят такое положение вещей естественным.
Оправданием существования каждой из таких форм жизни является порождение ею великой природной твари, которой могла бы гордиться Природа.

По мнению Герцена, беда российской цивилизации в том, что она великих политических зверей уже не порождает. Возмо}кно, когда-то очень давно она и порождала настоящую аристократию, грандиозных политиков и воителей. Но с того момента, как дворянство превратилось в чиновничество, с тех пор, как великие и ужасные воины уступили место перекладывающему бумажки канцелярскому «крапивному семени», по гамбургскому, природному счету сушцествование этой формы жизни не оправдано. Порождает эта форма жизни не прекрасных с точки зрения естественной эстетики хищников, а всего лишь нечто обезьяноподобное: именно с обезьянами, которые только напоминают человека, а на самом деле представляют лишь пародию на него, испорченное противоестественным воспитанием животное, Герцен сравнивает
л 20
чиновничество ГОСПОДС1НВУЮЩИЙ в российском обществе слой. Описав его нравы в городе Малинове, герой автобиографически.х «Записок одного молодого человека» восклицает:
«Но довольно вязнуть в этом болоте; тяжело ступать, тяжело льнпать. Перейдем в сферу, где человек от животных отделяется не одними зоогностическими признаками. которые упрочивают за ним почетное место возле обезьян и лемуров» 15”
Ни поздний феодализм в Европе и в России, ни тем более мешцанская демократия на Западе не могут породить ничего поистине великого. Это — жизнь выродившаяся, измельчавшая. Казалось бы, эти формы жизни уже не оправданы. Но, по крайней мере, у одной — феодальной оправдание все же есть. Это — аристократия культуры, аристократия духа, которая пришла на смену выродившейся аристократии крови. Наличие крепостного права в России вполне оправдывается тем, что псковский оброк позволил воспитать Пушкина.
Конечно, аристократы духа работать не должны: «Забота об одних материальных нуждах подавляет способности» 158 Чтобы мыслить, надо быть праздным — «деятельно праздным», как выражается А. И. Герцен. Это значит, что за тебя должны работать другие, обеспечивая тебя всем необходимым для жизни:
4 Все наше образование, наше литературное и научное развитие, наша любовь изящною, наши занятия предполагакуг среду, постоянно расчищаемую Друг•лли, приготовляемую Другими; надобен чей-то труд для того, чтоб нам доставить досуг, необходимый для нашего психического ра.звития, тот досуг, ту деятельную праздность, которая способствует мыслителю сосредоточиваться, поэту мечтать, эпикурейцу наслаждаться, которая способствует пышному, капризному, по.этическому, богатому развитию наших аристократических индивидуальностей» 109
В принципе, такое положение дел А. И. Герцена вполне бы устраивало. Пусть бы крестьянство кормило аристократию духа, которая постигнет и поведает другим, что же такое Природа как Бог, Платой за создание высокой гуманистической культуры неизбежно выступает труд большинства общества, ее обеспечивают «массы, задавленные работой, изнуренные










Герцен А. И. Записки одного молодого человека. С. 92.
Герцен А. И. С того берега. С. 283. Там же.
121
голодом, притупленные невежеством» 160 . И это естественно. Так, по мнению А. И, Герцена, распорядилась Природа.
Однако в ряды духовных аристократов, философов Великой Жизни, затесались интеллектуалы мелкие, завистливые, претендующие на равенство с ними. От них-то и идет раковая опухоль, которая подточила некогда вполне жизнеспособный организм самодержавия.
Здоровым организмом феодализм является до тех пор, пока он непоколебимо держится на религии и монархическом принципе, пока все члены общества воспринимают монархию и оправдывающую ее религию как естественные, единственно возможные принципы общественной организации, не мысля себе Других. А. И. Герцен не морализирует по этому поводу. Он относится к монархическому принципу и религии прагматично. Справедлив монархический принцип или несправедлив, истинны религиозные представления или нет — не важно, главное, чтобы они работали, обеспечивая жизнь здорового общественного организма. А это возможно только тогда, когда люди не сомневаются в монархических и религиозных устоях общества, считая их естественными, данными от природы. «Пока развитое меньшинство, поглощая жизнь поколений, едва догадывалось, отчего ему так ловко жить; пока большинство, работая день и ночь, не совсем догадывалось, что вся выгода работы для других, и те и другие считали это естественным порядком, мир антропофагии мог держаться. Люди часто принимают предрассудок, привычку за истину — и тогда она их не теснит»
Но едва начинаются сомнения в привычных принципах общеётвенной организации, как общество перестает быть здоровым организмом. Болезнь феодализма заключается отнюдь не в «угнетении», «эксплуатации», «крепостничестве» и даже не в том, что он обеспечивает крайне невысокую производительность труда. Феодализм может быть вполне здоровым со всем этим, вместе взятым, до тех пор, пока никто не сомневается в естественности и вечности еш устоев. !Болезнь начинаегся тогда, когда появляется мысль о демократии, мысль о возможности иного строя, основантюго на принципах свободы, равенства и братства. «Демократический принцип —е рак, снедающий его изнугри» 162










Герцен А. И. С того берега. С, 283.
Там же. С. 284. Там же.
122
Остается только расставить точки над «i». Кто повинен в крахе феодализма? Интеллектуалы, распространившие в фе одальном обществе просвещение с его идеями свободы, равенства и братства- Это — внутренний враг. Неблагодарность мелкомасштабных интеллектуалов заключалась в том, что они были вскормлены феодализмом, который, заставляя трудиться две трети общества, дал им возможность «иметь досуг» и мыслить- Но они употребили этот досуг не на создание шедевров науки, философии и культуры, не стали аристократами духа. Они были посредственностями в мире культуры, а потому потребовали вначале равенства в этом мире для себя равенства с гениями! Затем олтгт превратили лозунги равенства, свободы и братства в универсальные лозунги, заразили ими представителей других слоев общества — тех, кто ранее ни о каком равенстве, свободе и братстве не помышлял. Эти посредственности не могли победить аристократов в честной, рыцарской борьбе, а потому прибегли к подлости: они попытались свергнуть их, лицемерно призвав к равенству, оперевшись на поддержку масс — только затем, чтобы, свергнув аристократов, немедленно забыть о равенстве и захватить власть в новом обществе.
Но это им не удастся. Низы общества, ранее считавшие естественным и единственно возможным порядок, при котором они должны были работать на аристократию, восприняли рассуждения о свободе, равенстве и братстве всерьез. Они начали мыслить, то есть усомнились в естественности феодального порядка «Когда они однажды поняли, что их истина — вздор, дело кончено, тогда только силою можно заставить делать то, что человек считает нелепым... Работник не хочет больше работать для другого — вот вам и конец антропофагии... В идее теперь уже кончена эксплуатация человека человеком. Кончена потому, что никто не считает это отношение справедливым»
Интеллигенция — вначале дворянская! — сама разложила феодализм, заразившись либерализмом и заразив им весь остальной общественный организм. То, что она считала своим идеалом — республика равенства, свободы, братства и справедливости есть химера. Интеллектуалы-неудачники из










Герцен Л. И. С того берега. С. 284.
123
дворян думали, что эта республика будет республикой аристократической, править которой будут достойнейшие. Выступая против самодержавия, они требовали равенства для дворян, для аристократов, для тех, кто достоин этого равенства, для тех, кто способен мыслить. для всех остальных они равенства вовсе не предполагали.
Но лозунг равенства был подхвачен и стал распространяться, разлагая феодальный общественный организм. Вначале он был подхвачен буржуазией — «мещанством», чуждым мышлению и культуре. Буржуа потребовал равенства для себя, вовсе не заслужив его никакими высокими досгижениями. Буржуа, численно превосходя аристократию и обладая деньгами, установил пародию на феодальный строй — на место аристократа сел вчерашний лавочник и стал диктовать свою волю, распространять свою убогую «культуру»:
«Все мельчает и вянет на истощенной почве — нету талантов, нету творчества, нету силы мысли, — нету силы воли; мир этот пережил эпоху своей славы, время Шиллера и Гете прошло так же, как время Рафаэля и Бонаротти, как время Вольтера и Руссо, как время Мирабо и Дантона; блестящая эпоха индустрии проходит, она пережита, так, как блестящая эпоха аристократии; все нищают, не обогащая никого; кредиту нет, все перебиваются с дня на день, образ жизни делается менее и менее изящным, грациозным, все жмутся, все (ююся, все живут как лавочники, нравы мелкой буржуазии сделались общими»
Капитализм, буржуазный строй — это, но мнению А. И. Герцена, лишь кратковременная переходная фаза, промежуточная стадия заболевания. Буржуа во всей своей духовной убогости и пошлости не сможет долго усидеть на месте аристократа, потому что не идет ни в какое сравнение с ним и еще меньше может убедить трудящиеся массы в том, что они должны работать, обеспечивая ему «деятельный досуг». Поэтому катштализм долго не удержится. «Развитие среднего сословия, конституционный порядок дел — не что иное, как промежуточная форма, связующая мир феодально-монархический с социально-республиканским. Буржуазия именно представляет это полуосвобождение, эту дерзкую нападку на прошедшее с желанием унаследовать его власть. Она работала для










Герцен А. И. с того берега. С. 285.
124
себя и была права. Человек серьезно делает что-нибудь только тогда, когда делает для себя. Не могла же буржуазия себя принимать за уродливое промежуточное звено, она принимала себя за цель; но так как ее нравственный принцип был меныне и беднее прошлого, а развитие идет быстрее и быстрее, то нечему дивиться, что мир буржуазии истощился так скоро и не имеет в себе более возможности обновления... Результат этого будет тот, что всем на свете будет мерзко; мелкий собственник худший буржуа из всех»
Буржуазный мир, жалко пародирующий аристократический, не просуществует долго, поскольку «цепная реакция» продолжается дальше: лозунги равенства, братства и свободы, как раковая опухоль, проникли уже в рабочую и крестьянскую среду. «...Сила социальных идей велика, особенно с тех пор, как их начал понимать истинный враг, враг по праву существующего гражданского порядка пролетарий, работник, которому досталась вся горечь этой формы жизни и которого миновали все ее плоды»
Революция 1848 года и была явлением на общественной сцене «пролетария, работника с топором и черными руками, голодного и едва одетого рубищем» , который «спросил наконец, где же его доля во всех благах, в чем его свобода, его равенство, его братство». Раковая опухоль достигла своего полного развития и означает смерть всего прежнего мира. Пусть либералы покрыли трупами пролетариев улицы Парижа и установили осадное положение это ненадолго. Процесс уже не остановить никаким насилием. Интеллектуалы, разрушавшие самодержавие и феодализм, получили горький урок, но этот урок запоздал. «Либералы долго играли, шутили с идеей революции и дошутились до 24 февраля, Народный ураган поставил их на вершину колокольни и указал им, куда они идут и куда ведут других; посмотревши на пропасть, открывшуюся перед их глазами, они побледнели; они увидели, что не только то падает, что они считали за предрассудок, но и все остальное, что они считали за вечное и истинное; они до того перепугались, что одни уцепились за падающие стены, а другие остановились кающимися на полдороге и стали клясться всем прохожим, что они этого не хотели. Вот










Герцен А. И. С того берега. С. 287—288. Там же. С. 282.
125
отчего люди, провозглашавшие республику , сделались палачами свободы»
Но удержать рост раковой опухоли уже невозможно. Поражение восстания 1848 гола - дело временное. «Все дело остановилось теперь за тем, что работники не сосчитали своих сил, крестьяне отстали в образовании; когда они протянут друг другу руку, — тогда вы распроститесь с вашим досугом, с вашей роскошью, с вашей цивилизацией, тогда окончится поглощение большинства на вырабатывание светлой и росКОШНОЙ ЖИЗНИ меньшинству»
Весь мир прежней культуры, все прежнее социальное устройство гибнет. Это — страшный суд, который неотвратим. «Кайтесь, господа, кайтесь! суд миру вашему пришел. Не спасги вам его ни осадным положением, ни республикой, ни казнями, ни благотворениями, ни даже разделением полей... Никакое перемирие не поможет теперь во Франции: враждебные партии не могут ни объясниться, ни понять друг друга, у них разные логики, два разума. Когда вопросы становятся так, нет выхода, кроме борьбы, один из двух должен остаться на месте — монархия или социализм»
Итак, по мнению А. И. Герцена, в Европе есть лишь одна альтернатива: монархия или социализм. Как он лично относится к этому выбору? Он, несомненно, предпочел бы монархию, но она уже обречена. «Нам еще жаль старый порядок вещей, кому же и пожалеть его, как не нам? он только для нас и был хорош, мы воспитаны им, мы его любимые дети, мы сознаемся, что ему надобно умереть, но не можем ему отказать в слезе» ' го.
Никаких симпатий у него не вызывает и европейский социализм. Он означает полное разрушение европейской культуры. «Или вы не видите новых христиан, идущих сгроить; новых варваров, идущих разрушать? — Они готовы; они, как лава, тяжело шевелятся под землею, внутри гор. Когда настанет их час — Геркуланум и Помпея исчезнут, хорошее и дурное, правый и виноватый погибнут рядом. Это будет не суд, не расправа, а катаклизм, переворот. Это лава, эти варвары, этот новый мир, эти назареи, идущие покончить дряхлое и бес-










Герцен А. И. С того берега. С. 279—280. Там же. С. 284. там же. С. 285.
там же. С. 282—283.
126
сильное и расчистить место свежему и новому, ближе, чем вы думаете. Ведь это они умирают от .олода, от холода, они ропщут над нашей головой и под нашими ногами, на чердаках и в подвалах, в то время как мы с вами... • Шампанским вафли запивая» , толкуем о социализме» 11 '
31821122212605Социализм — это отнюдь не прогресс, равно как и не деградация. Эго — полный перерыв постепенности, полный разрыв со старым. Это — рождение новой формы жизни. Биологический стиль мышления А. И. Герцена позволяет ему сравнить гибель феодализма и рождение социализма с вымиранием одного вида и появлением нового. Нет смысла рассуждать, была прогрессом или регрессом гибель мамонтов и появление новых форм жизни. У природы нег логики, к ней неприменимы человеческие представления о морали или хозяйстве. «Не замечая нелепости, мы вносим маленькие правила нашего домашнего хозяйства во всемирную экономию, для которой жизнь поколений, народов, целых планет не имеет никакой важности в отношении к общему развитию. В противуположность нам, субъективным, любящим одно личное, для природы часгного — исполнение той же необходимости, той же игры жизни , как возникновение его, она не жалеет об нем...»
Пусть сильнее грянет Буря! Она не будет утверждать ничего. У нее нет никакой цели. Пусть сметет все порядки, переменит декорации, смешает карты. Авось при следующей сдаче карт тем, кто привык брать на себя роль Природы, помогать ей, выступать от ее имени, повезет больше.
Буря грянула. Социальный Чернобыль был вызван теми, кто хотел подстегнуть Природу и покомандовать ядерными процессами. Буря побушевала — и кончилась застоем.
7
Врач, только прикидывающийся врачом, действителыто опасен — потому что он на самом деле вовсе не врач. Он — лицо без опреДеленной профессии. Скиталец по необозримым полям культуры, нигде так и не достигший профессионального мастерства (либо чувствующий, что оно уже уходит). Этот скиталец хочет власти. Он сознает, правда, что самой власти ему










Герцен А. И. С того бетхга. С. 286. Там же. С. 288.
127
никогда не достичь, ибо распоряжение властью — это тоже профессия, в которой надо совершенствоваться долгие годы. Но он готов скромно ограничиться влиянием: пусть правители правят народами, а мы будем править правителями. Для этого надо выбрать самую модную из ныне существующих профессиЙ, быстро освоить по верхам ее профессиональную терминологию и создать, используя наиболее модные из ее словечек, общеобязательную картину мира. Затем надлежит отправиться к властителю, по горло занятому своими текущими, профессиональными заботами, и сообщить ему, что он, властитель, утратит всяческий авторитет в обществе, если не покажет себя властителем передовым, то есть не начнет внедрять новую общеобязательную картину мира своим указом гговсеместно и немедленно, посредством просвещения. Да и самому ему, власгителю, при этом (зудег не худо подучиться.
Надо построить очередного Бога, потому что Бог-Природа умер тоже, превратившись в окружающую среду.
Кое-какие наметки уже есть. Нового Бога будут звать Информация-
Бьет в набат «Общая газета»: псевдонаука заняла Кремль. А именно: в Государственном Кремлевском дворце состоялся Всемирный информашшлогический форум, «которому власти явно оказывали поддержку» пз. Наряду с серьезными профессионалами, имеющими дело с информационными технологиями, на это мероприятие в изобилии съехались «информациологи».
«Это понятие объединяет прежде всего тех, кто имеет доступ к совершенно особого рода информации, претендующей на некое глобальное философское понятие, первооснову мироздания. Суть его отразил в своем варианте «Гимна информациологов мира» небезызвестный и весьма популярный в
70-е годы своими рукописными лекциями о летающих тарелках Владимир Лжаэка:
Всем нужна информационногенная среда.
В ней — мироздания основа,
В ней — информационный код развития всего,
И информациология готова раскодировать его.










173 Кокурина Е. Нашествие информаци ологов: Псевдонаука заняла Кремль / / Общая газета. 28 дек. 2000 г, — 10 янн. 2001 г, 52/1 (386—387). с. 6.
Создана некая наукоподобная дисциплина, оперирующая, как и любая официальная наука, собственной терминологией птичьим языком, понять который несведущему человеку очень трудно- Здесь тоже есть свои корифеи и создатели учений и гипотез и, естественно, свой основоположник — президент Международной акалемии информатизации академик академии) И. И. Юзвишин, который и разработал основы «информационно-вакуумной карпшы мироздания». От официальной науки эту отличает претензия на глобальность, стремление свести воедино все известные научные дисциплины и найти единое объяснение всему. Раньше это называлось «философским камнем», «первичной материей», «формулой бульона», на бесплодные поиски которых потратили свою жизнь многие несчастные и в древние времена, и в новые»
Описав все замыслы «информациологов» включая изучение экстрасенсорики, телепатии, телекинеза, телепортагши, астрологии, реинкарнации, спиритизма, зомбирования, полтергейста, ясновидения, биолокации, дистанционного контроля над сознанием людей, а также создание и исследование информациологической модели наипей Галактики с целью ее колонизации — Е. Кокурина отмечает, что информациология была Дружно поддержана священниками: «Когда на сцену поочередно вышли представители четырех религиозных конфессий, ироничный оборонщик заметил: «Им выгодно поддерживать такую организацию. Ведь эту самую «информационновакуумную модель мироздания» можно приспособить в качестве доказательства существования Бога»
Здесь, собственно, и начинается самое интересное. Ведали ли святые отцы, что они благословляют новую религию, которая при наличии подержки властей и новой системы образования (с «информациологическим» тестированием абитуриентов по селам — Кот убил Оне.гии?А — Ольгу; Б — Татьяну, В —Ленскоао) способна вытеснить не только «старое» научное мировоззрение, но и все без исключения традиционные конфессии? Ведь тут же, в статье, уже приведен и новый вариант «информациологического» священного писания:










Кокурина Е. Нашествие информациологов. там же.
129
В начале было Слово...
Информациолог к нам пришел.
Всем процессам новым Информациогенную лричину он нашел.
Новый Гете некрупен. Но сказать вслух об этом особенно некому. Врачи-скептики в абсолютном большинстве приведены государством к жалкому виду.
Что ж, будем-те «чатиться» с новым Богом по Интернету и с подобающим смирением прибавлять после своей фамиЛИИ — «собака Руг.
8
И это пройдет.

Приложенные файлы

  • docx 2979144
    Размер файла: 612 kB Загрузок: 0

Добавить комментарий