Кабанов


Аннотация издательства: Читатели уже знакомы с первой книгой мемуаров ветерана береговой обороны советского Военно-Морского Флота генерал-лейтенанта Сергея Ивановича Кабанова «На дальних подступах». Во второй книге, написанной в последние годы жизни, автор рассказывает, как летом 1942 года в Заполярье, на полуостровах Рыбачий и Средний, создавался Северный оборонительный район (СОР), надежно прикрывший от врага главную базу флота Полярный, Мурманск и Кольский залив. Артиллеристы, моряки, летчики, пехотинцы СОР не только сковали активной обороной силы противника, но и наносили мощные удары по его судам, вывозившим из Петсамо в фашистскую Германию ценное стратегическое сырье — никель. А затем по приказу командования С. И. Кабанов возглавляет береговую оборону Тихоокеанского флота, во время войны с империалистической Японией участвует в освобождении Северной Кореи.
Содержание
Глава первая. Новое назначение [3]Глава вторая. Первая рекогносцировка [19]Глава третья. Знакомство с Рыбачьим [37]Глава четвертая. Правофланговый заслон [61]Глава пятая. Пикшуев, Обергоф, Могильный [78]Глава шестая. Блокада Петсамо-Вуоно [100]Глава седьмая. Муста-Тунтури [119]Глава восьмая. В метель и стужу [150]Глава девятая. Огонь на себя [173]Глава десятая. В Варангер-фиорде и Мотовском заливе [190]Глава одиннадцатая. Разрывая тиски блокады [206]Глава двенадцатая. Трудное лето [222]Глава тринадцатая. Август и сентябрь в огне [254]Глава четырнадцатая. Некоторые итоги «Полярной Одиссеи» [288]Глава пятнадцатая. На Дальнем Востоке [317]Глава шестнадцатая. На ФКП и в зоне десантов [326]Глава семнадцатая. Последний десант и капитуляция [352]ПримечанияСписок иллюстрацийГлава первая.
Новое назначение
Итак, 15 декабря 1941 года, после окончания обороны Ханко, меня назначили командующим войсками внутренней обороны и начальником гарнизона Ленинграда — флотского генерала, как подшучивали друзья, «сдали в солдаты». На этом я закончил первую книгу воспоминаний.
Если быть последовательным, надо бы рассказать сейчас про семь месяцев этой службы на ближних, самых близких из возможных, рубежах родного города. Да и есть что рассказать о зиме и весне мучительного и мужественного первого года блокады, голодного не только для населения, но и для многих военнослужащих, особенно находившихся во втором эшелоне. Голод, холод, тифозные эпидемии я познал на себе еще в гражданскую войну, но страданий, подобных ленинградским, не видел никогда, и мне, человеку военному, легче писать о смерти на поле боя, чем о гибели многих и многих тысяч моих земляков в ледяной постели неотапливаемого дома или на улицах — от дистрофии либо от фашистских снарядов и бомб. Поэтому коснусь этого периода службы очень кратко.
Принимая новую должность, я, признаться, не испытывал радости. Сейчас бы в самое пекло боя, а назначили в тыл. Конечно, высшее командование, думал я, оценив опыт руководства осажденным Ханко, надеется на меня в случае уличных боев. Но именно «в случае», а пока — резерв, блокадный тыл, комендантская служба...
Однако все оказалось не так. В осажденном городе не было, по существу, тыла: участок, тихий сегодня, завтра превращался в передний край. Военный совет Ленинградского фронта поставил задачу частям внутренней обороны организовать круговую оборону с передним краем по западному побережью Финского залива, дамба Морского [4]канала, остров Тураханный, станция Броневая, поселок имени С. Шаумяна, Фарфоровая, поселок Веселый, совхоз Кудрово, Заневка, Пороховые, деревня Старая. Боевой участок только от Кировских островов на севере до Угольной гавани Торгового порта на юге и далее по дамбе Морского канала, вытянутой по мелководью в сторону Кронштадта, имел протяженность более 25 километров.
Кроме знаменитой Дороги жизни на Ладоге в обороне Ленинграда сыграла свою роль и другая дорога жизни — Малая, соединявшая с городом крепость Кронштадт и Ораниенбаум, точнее, ораниенбаумский плацдарм, сохраненный оперативной группой войск Ленинградского фронта в тылу фашистов до конца блокады. Без Малой дороги жизни этот плацдарм не смог бы устоять, и она требовала от нас серьезной заботы.
В конце осени Балтийский флот сумел своими силами и средствами снять с плацдарма и передислоцировать в Ленинград, мимо берегов Финского залива и Невской губы, занятых врагом, на более важное в те дни направление целую армию с вооружением и техникой, а на плацдарм доставить другие воинские части, в том числе и батальоны гангутцев. Столь важная для фронта передислокация происходила под артиллерийским огнем противника. Гитлеровцы, прекрасно понимая значение фарватера по Морскому каналу и восточной части Финского залива, расположили в районе Стрельны, Михайловского парка и Петергофа сильную артиллерийскую группу, которая охотилась буквально за каждым катером или буксиром. Но фарватер жил под прикрытием нашей флотской артиллерии. Малая дорога жизни действовала безотказно, пока могли ходить ледоколы; только глубокой зимой трассу временно передвинули на лед между Лисьим Носом и Кронштадтом, а оттуда по льду же в Ораниенбаум.
Ранний ледостав осложнил положение всего западного боевого участка. Возникли две главные угрозы на этом направлении.
Первая — возможность минирования противником фарватера и захвата 10-километровой дамбы Морского канала. В день моего назначения на пути, накануне пробитом другими ледоколами, подорвался флагман ледокольного флота «Ермак». Фарватер, пристрелянный к тому [5] же артиллерией противника, мог надолго закупориться, но, к счастью, «Ермака» удалось оттащить, и движение возобновилось. Мы очень опасались, что за зиму противник накидает под лед много мин и весной, когда возобновится судоходство, флот понесет большие потери. Фашистским солдатам, сытым и здоровым, не составляло ведь особого труда на простых крестьянских санях подтаскивать по льду ночью к фарватеру магнитные мины и сбрасывать их в лунки, пробиваемые пешней. По льду же враг мог подобраться и к дамбе Морского канала, а ее захват закрыл бы выход из Ленинграда в Финский залив.
Вторая угроза, не менее реальная, появилась в конце декабря, когда лед настолько уплотнился, что по нему свободно могли пройти танки. Толстый и прочный лед позволял противнику двинуть крупные силы в обход системы обороны 42-й армии — хотя бы со стороны Стрельны, чтобы прорваться в Торговый порт, а оттуда и в центр города.
Обе эти угрозы, особенно последняя, превращали наш участок в наиболее опасное зимой направление. А сил было мало — 9-я отдельная бригада ВОСО и приданные ей отдельные железнодорожный батальон и минометный дивизион, подразделения НКВД, местные стрелковые части, подразделения милиции и военизированной пожарной охраны, рабочие отряды, военнообязанные, проходящие Всевобуч. Штаб фронта понимал значение нашего боевого участка, но что поделаешь, коли нет резервов.
Правда, вскоре флот создал в Кронштадте отдельный батальон морской пехоты для охраны подходов к острову Котлин по льду. Батальон состоял из матросов-гангутцев. Командовал им наш ханковский герой-десантник и артиллерист капитан Борис Митрофанович Гранин. Матросы построили на льду систему опорных пунктов, секретов, пулеметных точек, связанную телефоном с КП батальона. В голове дамбы Морского канала Ленинградская военно-морская база разместила роту матросов-лыжников для патрулирования на фарватере. Флотское командование во время зимнего ремонта катеров использовало их вооружение на суше, временно разместив вместе с расчетами пушки и крупнокалиберные пулеметы по дамбе канала, на Канонерском, Васильевском и Кировском островах. Так возникли противоштурмовые батареи моряков. [6]
А в Угольной гавани Тортового порта, всего в трех километрах от передовой, заняли позиции бронетранспортеры 406-го отдельного дивизиона железнодорожной артиллерии Балтийского флота под командой капитана Якова Даниловича Тупикова. Мне удалось добиться оперативного подчинения всех этих флотских частей управлению внутренней обороны города.
Начальник боевого участка подполковник В. Е. Матишев правильно распределил силы в создавшихся условиях: бригаду, которой он командовал, и отдельный минометный дивизион он сосредоточил в Торговом порту, оставив в обороне на Васильевском острове только железнодорожный батальон. Кировские острова остались не занятыми войсками — их попросту не было.
Вряд ли знали ленинградцы, какие жестокие и упорные схватки происходили на льду Невской губы и Финского залива. Враг прощупывал нас с разных направлений, искал щель, слабое место. Бойцы дрались на пределе сил. По всему переднему краю Ленинградского фронта бойцы подтягивали ремни, но части внутренней обороны, формально тыловые, снабжались по скудней второй блокадной норме. После боя наши красноармейцы и матросы, измотанные голодом и бессонницей, брели как сонные мухи. А у нас не было ничего в резерве, чтобы выдать дополнительную пайку хлеба даже воину, назначенному в дозор на лед в злейший мороз. Но роптать нашим бойцам и в голову не приходило. У рабочих заводов, жителей Ленинграда и этого пайка не было, а они не только давали нам оружие, но и подготовили резервные боевые части для защиты тех рубежей в городе, которые мы создавали.
К весне войска внутренней обороны численно выросли и окрепли организационно. Штаб фронта заменил некоторые наши части и поручил мне формирование новых. Я знал, какие замечательные люди придут к нам в случае нужды из цехов ленинградских заводов, с того же Кировского, но помнил, что они будут ослаблены голодом.
Когда лед в Невской губе и в заливе стал рыхлым и угроза вторжения в город с запада отпала, Военный совет и штаб фронта приказали нам занять полосу между южной границей города и тыловой границей 42-й и 55-й армий: теперь опасность прорыва возникла там. С помощью [7] горожан мы начали строить в этой полосе оборонительные сооружения, а во дворе пустующего дома № 10 на Садовой улице, занятого нашим штабом и недавно созданным политотделом, долговременный подземный командный пункт войск внутренней обороны Ленинграда.
Никак я в те дни не предполагал, что вскоре придется расстаться и с делом, в которое втянулся, и с родным городом. Но вот в начале июня командующий Краснознаменным Балтийским флотом вице-адмирал В. Ф. Трибуц вызвал меня — а я, хотя и «отданный в солдаты», по-прежнему воспринимал его вызовы как приказания — и сообщил про устный запрос наркома ВМФ адмирала Николая Герасимовича Кузнецова: согласен ли я принять командование Севастопольским оборонительным районом?..
Что значит — согласен ли?! А если откажусь, другого что ли спрашивать?! Военному человеку надо приказывать, а не спрашивать согласия. О положении дел в Севастополе я знал не больше других, читающих газеты и слушающих сообщения по радио, но понимал, что необходимо развязать руки командующему Черноморским флотом, дать ему возможность заняться всем Черноморским театром военных действий. Разумеется, я немедленно согласился с предложением наркома и стал ждать срочного вызова.
Но так и не дождался — 30 июня 1942 года по приказу Ставки защитники Севастополя покинули развалины города.
Утром 13 июля, едва я вошел в штаб на Садовой, меня срочно вызвал командующий, не объясняя ничего по телефону. Через четверть часа я уже был на Песочной в двухэтажном особняке Военного совета Краснознаменного Балтийского флота в глубине сада, отгороженного от улицы чугунной решеткой. Вице-адмирал Трибуц сразу принял меня и сообщил, что ему Ставкой поручено быстро переправить генерала Кабанова в Заполярье, на Северный флот. Санкция командующего Ленинградским фронтом генерал-лейтенанта Л. А. Говорова и члена Военного совета А. А. Жданова на это уже получена, подробности, очевидно, мне вскоре сообщат в штабе фронта.
Все завертелось в темпе, хотя сути происходящего я не знал до самого прибытия на Северный флот. Генерал-лейтенант Д. Н. Гусев, начальник штаба фронта, в [8] полдень 13 июля вручил мне предписание сдать в течение суток командование внутренней обороной полковнику Желнину, моему заместителю, и быть в 14.00 следующего дня с докладом у командующего фронтом. Генерал Говоров, прощаясь, сообщил лишь, что по решению Ставки 14-я армия Карельского фронта передает флоту 23-й укрепленный район (УР) и мне, очевидно, предстоит им командовать.
Рано утром 15 июля на одном из аэродромов, построенном моряками во время блокады, я уже ждал вылета специального транспортного самолета на Север, но нас при отличной погоде почему-то не выпускали. Позвонив командующему ВВС Краснознаменного Балтийского флота генерал-лейтенанту, авиации Самохину, я спросил, почему нас держат. «Не хочу, чтобы тебя сбили, — ответил Михаил Иванович. — Над Ладогой немецкие истребители...»
После полудня, когда пришло «добро» на вылет, против транспортного самолета, прогревающего моторы, выстроилась семерка летчиков-истребителей. Я узнал их — наши, с Ханко. На правом фланге шеренги — дорогой мне человек, с белым, обезображенным ранениями лицом и немигающими, без бровей и ресниц, глазами. Даже во сне он не может их закрыть. Это Леонид Георгиевич Белоусов, бывший командир эскадрильи ханковских истребителей. Он уже провожал меня однажды в полете с Ханко в осажденный Таллин. Теперь он и его товарищи, известные ленинградцам герои 4-го гвардейского истребительного полка, назначены прикрывать наш полет над Ладогой.
Вот и настал час прощания с Ханко и Ленинградом. Из фонаря транспортного самолета я следил за провожающими ханковцами, пока мы не пересекли озеро с запада на восток. Дальше наш путь расходился — истребители, прощально покачав крыльями, легли на обратный курс, а мы повернули на север.
Ну что ж, военный человек всегда готов к разлукам с близкими и к перемене мест — такова наша профессия. Мне, правда, за десятилетия командирской службы довелось передвигаться в пределах Балтики, на Север же я летел впервые. Наслышан был про Север, про Полярное и про молодого командующего флотом вице-адмирала Головко, в распоряжение которого я направлен. Наслышан [9] от Валентина Петровича Дрозда, его предшественника; я читал кое-что о Заполярье, о Мурманске и Кольском заливе. Перед вылетом успел взглянуть на карту интересующих меня полуостровов и установил, что они расположены между 69 и 70 градусами северной широты, в трех с половиной сотнях километров за Полярным кругом. Далеко же бросает меня война! Что-то подумалось про полярную ночь, про зимовки в Арктике, про балтийские корабли, доставленные новому флоту через Беломорканал, что-то вспомнил о молодом флоте, усвоенное из лекций в Военно-морской академии. Но что за УР-23, передаваемый флоту на полуостровах, какова там обстановка, чем вызвана спешка с моей переброской — тут приходилось лишь гадать и предполагать.
Чтобы не мучиться и не гадать, я решил наверстать упущенное за двое беспокойных суток и поспать, благо в самолете был единственным пассажиром. Отлично устроился на брезентовых чехлах, предложенных бортмехаником, и сразу заснул под мерный гул моторов.
Проснулся — и не пойму: вечер или утро. На часах семь, а солнечно, как днем. В Ленинграде белые ночи давно кончились. Сообразил — мы же летим за Полярный круг, в высокие широты, где не белые ночи, а круглосуточно полярный день.
Некоторое время спустя самолет, сделав круг над Кольским заливом, сел на аэродром ВВС Северного флота. И вот радость: флотской авиацией командует генерал-майор Александр Алексеевич Кузнецов, мой давний товарищ по Балтике, сосед по учебному столу на Курсах усовершенствования высшего начсостава. Мы с ним расстались перед войной, и я забыл, что он уехал в Заполярье. Вот кто разрешит сразу все мои загадки! За ночь он введет меня в курс здешней жизни, чтобы мне не хлопать глазами, когда явлюсь к вице-адмиралу Головко!..
Генерал Кузнецов пригласил меня пообедать. Заметив мое замешательство, он рассмеялся: на Севере, мол, обедают и ночью. Но не час обеда меня смутил: за семь месяцев службы в голодающем городе я приучил себя отвергать подобные приглашения, зная, как обременителен для гостеприимных хозяев лишний рот.
В столовой авиаторов я почувствовал приступ такого голода, словно не ел не сутки, а вечность. Но едва мы [10]сели за стол, по военному скромный, но в достатке по сравнению с ленинградским, я понял, что обеда не будет: под рукой генерала Кузнецова зазвонил телефон. Разговор шел обо мне. Командующий флотом требовал, чтобы я немедленно отправился в Полярное — у пирса, оказывается, уже ждал катер МО.
К полуночи катер домчал меня в гавань Полярного, словно врубленную в гранит. Адъютант командующего, встретивший на причале, повел на флагманский командный пункт. У входа на ФКП стоял подтянутый матрос, вооруженный винтовкой с примкнутым штыком. За дверью открылся прямой и длинный коридор, устланный ковровой дорожкой и освещенный с потолка неяркими лампочками. Вдоль стен, покрытых корабельной шаровой краской, вереница дверей, словно в каюты. За одной из них в конце коридора находился кабинет командующего Северным флотом вице-адмирала Арсения Григорьевича Головко.
Скромность его кабинета меня поначалу удивила — сюда же ходит не только наша братия, но и чины британского адмиралтейства, адмиралы союзных флотов, военные дипломаты. И тут же подумалось, что так все и должно быть: сурова война — строга и обстановка флагмана. Главное, под этой скалой штаб хорошо укрыт — так и следует строить командные пункты, надежные, позволяющие спокойно управлять флотом при любом огневом налете.
Командующий сидел в своем тесном кабинете за небольшим столом. Он встал и вышел навстречу, принимая рапорт. Роста среднего, а по моей мерке даже невеликого, Арсений Григорьевич показался мне удивительно молодым, хотя разница между нами была всего четыре года — мне сорок, ему тридцать шесть. Выслушав рапорт, адмирал усадил меня и сразу же заговорил о том главном, что и должно было меня в эту минуту волновать: о причине столь срочной переброски из Ленинграда на Север. Он сказал, что три дня тому назад Ставка Верховного Главнокомандования возложила на Северный флот оборону полуостровов Рыбачий и Средний. Я назначен командующим новым объединением, которое еще не существует, — Северным оборонительным районом (СОР). Мне его и создавать из частей расположенного на полуостровах армейского 23-го укрепрайона, а также из флотских [11]частей — морской пехоты и береговой артиллерии. Главные свои силы флот базирует в Кольском заливе, обеспечивает правый фланг Карельского фронта, а значит, и всего советско-германского фронта. Полуостров Рыбачий обеспечивает с моря безопасность подходов к главной базе флота Полярное и к незамерзающему порту страны — Мурманску. Многочисленные данные разведок флота и фронта позволяют сделать вывод, что фашисты готовят наступление и на Севере. Если они начнут, их главной целью, очевидно, будет захват Мурманска, всего Кольского залива и, конечно, полуостровов. Возможен и другой вариант: попытка ударом с материка захватить полуострова, чтобы заблокировать Кольский залив. А это грозит серьезными последствиями для флота и поставит в тяжелейшее положение наши коммуникации с союзниками...
Мало я знал в то время о наших внешних морских сношениях. На Балтике, лишенной выхода во внешний мир, поговаривали о плохих танках «шерман», поступающих на фронт, сопоставляли качества «аэрокобр» с нашими «мигами», едко острили про второй фронт, открывая финским ножом или штыком банку с заморской тушенкой. Сейчас же из отрывочных слов командующего флотом и его телефонных переговоров во время нашей встречи я физически ощутил меру опасности, связанной с практикой проводки союзнических конвоев в Мурманск и Архангельск, и почувствовал, что все это дело переплетено с малопонятной мне, но сложной игрой западных политиков. Адмирал, заметив не высказанный мною интерес, коротко рассказал про разгром фашистами последнего конвоя, печально знаменитого PQ-17, про потерю большинства транспортов, людей и многих тысяч тонн дозарезу необходимых фронту грузов, а также про странное, просто чудовищное поведение британского адмиралтейства, внезапно отозвавшего корабли охранения и бросившего караван еще за пределами нашей операционной зоны буквально на произвол судьбы. Арсений Григорьевич опасался, что теперь сами же британцы воспользуются бедой как предлогом для задержки очередных конвоев до конца полярного дня.
Я попросил командующего более конкретно информировать меня о силах и средствах, нам предназначенных, и, разумеется, о возможных трудностях — я же знаю по [12] опыту, что такое плацдарм, отрезанный от сухопутного фронта, и как трудно поддерживать с ним сообщение.
Арсений Григорьевич рассмеялся и ответил, что особенности положения полуостровов я вскоре смогу ощутить и изучить сам. Он перечислил размещенные там силы, включая две бригады морской пехоты, и сказал, что войск этих достаточно для отражения атак с моря и с суши. Флот в ближайшее время начнет завоз необходимого продовольствия, боезапаса, инженерного имущества и обеспечит материально-техническое снабжение в соответствии с нормами. Но есть две трудности, которые флот не в состоянии сам одолеть. Обе они касаются транспорта. Первая и самая главная — корма для лошадей: на полуостровах лошадей более полутора тысяч, а сена и овса на месяц — полтора. Из центра фураж не обещают, у флота кормов нет, командование будет добиваться, искать, но когда дадут и дадут ли, неизвестно. Словом, понимаю ли я, спросил комфлот, что значит иметь много лошадей и мало кормов?.. Я, конечно, знал, что такое бескормица еще по гражданской войне и послевоенной разрухе: четыре года, учась в артшколе, имел дело с лошадьми...
— Ну, тогда вам все понятно, — сказал командующий, услышав мой ответ. — Вторая трудность тоже касается транспорта: автопарк и тракторы в ротах подвоза и в артиллерии предельно изношены, запчастей нет ни там, ни у нас. Обещать могу только одно: что сможем — сделаем, но и наше положение вам, вероятно, известно. И все же уверен, что вы справитесь, — добавил он, заметив, как я помрачнел. — Задача ваша не менее сложна и важна, чем та, что вами успешно выполнена на Ханко. Полуострова надо удержать во всех случаях и во что бы то ни стало. Флот при необходимости поможет вам всеми наличными силами. Все, что будет туда послано, все будет подчинено вам. Но с вас за все и будет спрошено...
Люблю такую ясность и прямоту. Все мне пришлось по душе в командующем — и молодость, и южный выговор, и немногословность, а главное, та непринужденность, с какой он умел снять у собеседника, да еще подчиненного, напряжение, естественное для первого знакомства.
Глубокой ночью за ужином в салоне штаба Арсений Григорьевич Головко и член Военного совета дивизионный комиссар Александр Андреевич Николаев стали расспрашивать меня о положении Ленинграда и о пережитой [13] ленинградцами голодной зиме. Вспомнился мне случай, совсем недавний, когда в штаб на Садовой, то ли в мае, то ли в начале июня, явился ко мне посланец Северного флота за пропуском на выезд из Ленинграда Зои Колышкиной, жены Героя Советского Союза капитана 2 ранга Ивана Александровича Колышкина, командира дивизиона подводных лодок в Полярном. Сам посланец тоже был подводник, мичман из этого дивизиона. Он сказал, что жена командира осталась в Ленинграде, от нее нет писем и комдив тревожится. Вот мичмана и посадили на попутный самолет, приказав выписать для Колышкиной пропуск и доставить как можно скорее на Север. Я спросил мичмана, нашел ли он Колышкину. Мичман сказал, что еще не успел: решил сначала заехать за пропуском, а потом уж добираться по врученному ему адресу. Надо же управиться до вылета попутного самолета... Не знал он ленинградской жизни в тот год. Я приказал мичману сначала найти Колышкину, а уж потом явиться ко мне за пропуском, обещав быстро оформить и посадить ее на самолет. Мичман через некоторое время вернулся с горькой вестью: Зои Колышкиной нет в живых, она умерла в начале голодной зимы...
Арсений Григорьевич, выслушав мой рассказ, помрачнел и сказал сдавленным голосом, что на флоте про беду Колышкина знают. Чувствовалось, как трудно ему об этом говорить. Но насколько трудно именно в эту ночь, я понял много позже, когда вызванные мною на Север с Большой земли моя Зоя Ивановна и маленькая Лида воспользовались гостеприимством командующего. Жена потом рассказывала, что адмирал, возвратясь даже поздней ночью из штаба, не ложится спать, если в море ушли подводные лодки и от них нет известий: пока не поступит первый сигнал, он сидит и пьет чай. В ночь моего прилета на Север тоже ушли в море лодки, а с ними и комдив Колышкин, любимец флота и командующего. Арсений Григорьевич и член Военного совета Александр Андреевич Николаев, слушая мой рассказ о Ленинграде, ждали от подводников вестей — успокаивающих или тревожных...
Так проходили мои первые часы в Заполярье...
* * *
И вот я снова на причале, покидаю Полярное на том же катере МО при свете ночного солнца. Через устье [14]Кольского залива мы выходим в Баренцево море и поворачиваем на запад, к полуостровам. Их еще не видно за безбрежным, кажется, морским простором. Вот-вот откроется берег, свой и чужой. Я жду этого, как ждал когда-то силуэта маяка на острове Бенгтшере или водонапорной башни на горе над городом, идя мимо островов противника к Ханко.
Очевидно, и командир МО чувствовал мое ожидание. Он доложил: проходим линию фронта 14-й армии, которая остановила фашистов на восточном берегу реки Западная Лица. Минута, и мы пересекаем эту невидимую линию. Впереди справа появляется полоска земли, нашей земли, зафронтовой.
Это Рыбачий. Помню, на карте он словно насажен еще на один полуостров, Средний, примыкающий к материку. Там наш фронт. Но мы пока не видим Среднего. Катер жмется к угрюмому, обрывистому Рыбачьему, и по одному этому маневру я могу понять, что опасность близка.
На вершине одной из скал торчит черный деревянный крест-веха, похожий на памятник погибшим морякам. Он стоит на мысу Городецком. Минуя мыс, входим в Мотовский залив. Берега сдвигаются, и я сразу ощущаю знакомую мне по Балтике атмосферу: справа — наши, слева — противник, нас он видит — светло как днем. Но тихо.
Командир катера докладывает: на мысу Пикшуев тяжелые минометы и артиллерийская батарея. Обычно они бьют по кораблям, идущим в Мотовский залив. Недавно тяжелые минометы едва не потопили катер МО-135 с бойцами 63-й морской стрелковой бригады, которую перебрасывали из Сайда-губы на Рыбачий. Сегодня противник молчит. Почему?! Командир встревожен: не могут же гитлеровцы, прозевав, пропустить нас без выстрела мимо Пикшуева...
Мы уже на траверзе небольшой бухты справа, а обстрела нет. «Эйна!» — многозначительно сообщает командир и, удивленный моим равнодушием, поясняет, что это единственная на юге Рыбачьего бухта, принимающая основные грузы для гарнизона. Она не велика, но глубока, и от причала дорога ведет во все концы: на северо-восточную оконечность — к Цыпнаволоку, на северо-запад — к Вайтолахти, на запад — к перешейку между полуостровами, [15] а оттуда к передовой, к перешейку между Средним и материком, туда, где хребет Муста-Тунтури.
Раз есть такая дорога, значит, для противника при высадке десанта существует и возможность оперативно развить успех в разных направлениях. Бухту Эйна надо будет изучить.
— Почему не повернули в Эйну? — спросил я, заметив, что катер проскочил мимо бухты.
Оказывается, командиру приказано доставить меня прямо в Западное Озерко. Что за Озерко, да еще Западное? Названия непривычные и пока ничего мне не говорят. Но я их запоминаю, буквально впитываю.
Мотовский залив внезапно сужается и бухтой врезается в берег. Это бухта, по-северному губа, Кутовая у перешейка между Средним и мрачным гористым материком. Прямо идти нельзя: там передний край. Влево тоже нельзя: там в бухте Титовка тоже противник. Мы резко сворачиваем направо, в губу Мотка. И тут же на повороте попадаем под обстрел. Катер делает зигзаг, увеличивает ход, оставляя всплески и разрывы позади и правее. Бьет четырехорудийная батарея среднего калибра, залпы дружные, с малыми промежутками.
Через минуту, а может быть, и меньше всплески и разрывы возникают уже впереди катера: противник снова ставит завесу. Еще один удачный маневр, и катер вовремя отклоняется от завесы. А из-за высокого берега Рыбачьего уже летят наши снаряды, слышу их характерный шелест, но куда они падают — не вижу.
Противник тотчас стрельбу прекратил. Откровенно говоря, я так и не понял почему — то ли наша батарея одним залпом заставила его замолчать, то ли командир умелым маневром вывел катер из сектора обзора немецких наблюдателей, во всяком случае, он благополучно проскочил в бухточку в конце Мотки. Это и есть бухта Озерко.
Ну что ж, командующий точно сказал мне, что сложность обстановки я познаю на месте. Вот и почувствовал эту сложность еще на пути к цели.
Катер быстро подошел к маленькому причалу у левого, западного, берега бухты Озерко. Это и есть Западное Озерко, причал на берегу полуострова Средний. Несколько наискосок напротив него расположен причал на Рыбачьем — Восточное Озерко. Место для пирса выбрано хорошо, оно скрыто от глаз противника крутой высотой[16] 279,9, защищающей собой и причал, и швартующиеся здесь корабли.
Прощаясь с командиром и командой, благодарю их за умелый и смелый маневр, за порядок на катере. На берегу меня встречают пограничники — группа ладных, подтянутых рядовых и два командира: полковник с петлицами погранохраны на армейской шипели, строгий, немного рябоватый человек с живыми, пытливыми глазами, это комендант 23-го УР 14-й армии Карельского фронта Георгий Андреевич Жуков, и старший батальонный комиссар Михаил Григорьевич Васютин. военный комиссар УР.
Позже, уже в автомашине, я спросил Жукова, почему здесь присутствуют пограничники. Он объяснил, что 100-й погранотряд майора Ивана Каленикова, еще до войны несший охрану государственной границы здесь и на материке, принял на себя первый удар врага, а потом остался на полуостровах для охраны тыла. Теперь, после передачи полуостровов флоту, отряд вывезут на Большую землю. Сам Жуков в прошлом командовал 101-м пограничным полком, воевал на другом участке фронта, в глубоком тылу противника; сюда он прислан сравнительно недавно, на смену полковнику Д. Е. Красильникову — коменданту УР с первых дней войны. Теперь Жуков по приказу высшего командования войдет в состав Северного оборонительного района вместе со штабом и политотделом упраздняемого УР и будет моим заместителем...
Я спросил Жукова, что за батарея стреляла по катеру и часто ли такое бывает. Он доложил, что огонь вела четырехорудийная 105-мм немецкая батарея, поставленная на Пикшуеве для блокады Мотки в течение полярного дня, а он длится здесь два месяца плюс еще два месяца белых ночей. Все это время в Мотку не заходит ни один наш корабль, грузы доставляют в Эйну, но сегодня сделали исключение...
— Но разве нельзя эту батарею согнать с позиции или уничтожить? Она же полевая, а не стационарная. Ее место вам, очевидно, хорошо известно, раз так быстро удалось заставить замолчать.
Жуков подтвердил, что батарея действительно полевая, значится она в УР как цель номер один, но на полуостровах ограничен боезапас, и он не может разрешить [17] командиру полка израсходовать сотни выстрелов на уничтожение одной батареи противника.
— Кроме того, на ее место фашисты тут же поставят другую батарею, это не сложно, — добавил Жуков. — Сегодня я разрешил открыть по ней огонь, поскольку был предупрежден штабом флота о вашем приходе. Одним залпом заставили ее замолчать. Но вообще-то мы экономим снаряды...
На старенькой, видавшей виды эмке по очень тряской дороге, усыпанной галькой, мы добрались до перешейка между полуостровами и, переехав на Рыбачий, оказались в расположении полевого походного госпиталя номер 2215, как раз напротив Западное Озерко. Госпиталь был размещен в землянках, вырытых в склоне на берегу. Чуть в стороне шумел безымянный ручей, в его прозрачных струях я тотчас заметил множество некрупной форели.
В одной из землянок на берегу ручья, где жили Жуков и Васютин, временно пристроился и я. В соседних землянках находились штаб и политотдел УР, тоже временно. Их постоянное место в блиндажах на Среднем, ближе к переднему краю, но Жуков разумно распорядился воспользоваться светлым временем и подготовить те блиндажи к суровой зиме.
Наступало утро 16 июля. Скоро сутки с тех пор, как я прибыл на флотский аэродром под Ленинградом и стал ждать вылета на неведомый мне Север. Сутки, даже больше, без сна. Впрочем, часа два я подремал в самолете. Но усталости пока не чувствовал, спать не хотелось. То ли круглосуточное солнце сбивало с толку, то ли меня взбудоражило все увиденное, особенно услышанное ночью от адмирала Головко. Тревожность оперативной обстановки я ощутил, едва ступив на берег. Времени нет, отсчет тут идет не с часа прихода нового командующего, а с начала войны. Полковник Жуков, едва мы присели в штабе, развернул передо мной общую картину — на карте и в документах: от укрепрайона остаются 135-й полк 14-й дивизии, 104-й пушечно-артиллерийский полк трехдивизионного состава, двухбатарейный дивизион 143-го артполка, три отдельных пулеметных батальона, пять отдельных пулеметных рот, отдельные батальоны саперов, связи, химический, полевой госпиталь на 190 коек, прачечный отряд, управление тыла, политотдел, штаб и даже взвод танков. Оперативно подчинены УР флотские соединения [18] и части — упомянутые командующим флотом 12-я и 63-я бригады морской пехоты и 113-й отдельный дивизион береговой артиллерии. Войск для обороны с суши и для отражения десанта с моря как будто достаточно.
Но это на бумаге. Какова боеспособность частей после года напряженных боев, как, какими средствами они воевали, какие занимают позиции, каково подлинное соотношение сил, каковы нужды, с чего начинать в первую очередь, организуя СОР, вырабатывая решение, и что надо делать безотлагательно, до оформления СОР — этого по бумагам не решишь.
Сразу же, еще при знакомстве с документами, возник у меня вопрос, продиктованный опытом войны: а каковы тут средства ПВО, если авиации своей нет, а зениток в распоряжении УР только четыре — одна батарея 37-мм скорострельных автоматических пушек на севере Рыбачьего. Есть еще зенитки в береговых батареях. Вот и все прикрытие! И это в условиях постоянного воздействия авиации противника на полуострова, охоты «мессеров» на дорогах даже за одиночными автомашинами!..
Словом, медлить, откладывать нельзя. Мы решили с полковником Жуковым сразу отправиться в путь, благо полярный день позволял все и всюду рассмотреть в любое время суток. [19]
Глава первая.
Новое назначение
Итак, 15 декабря 1941 года, после окончания обороны Ханко, меня назначили командующим войсками внутренней обороны и начальником гарнизона Ленинграда — флотского генерала, как подшучивали друзья, «сдали в солдаты». На этом я закончил первую книгу воспоминаний.
Если быть последовательным, надо бы рассказать сейчас про семь месяцев этой службы на ближних, самых близких из возможных, рубежах родного города. Да и есть что рассказать о зиме и весне мучительного и мужественного первого года блокады, голодного не только для населения, но и для многих военнослужащих, особенно находившихся во втором эшелоне. Голод, холод, тифозные эпидемии я познал на себе еще в гражданскую войну, но страданий, подобных ленинградским, не видел никогда, и мне, человеку военному, легче писать о смерти на поле боя, чем о гибели многих и многих тысяч моих земляков в ледяной постели неотапливаемого дома или на улицах — от дистрофии либо от фашистских снарядов и бомб. Поэтому коснусь этого периода службы очень кратко.
Принимая новую должность, я, признаться, не испытывал радости. Сейчас бы в самое пекло боя, а назначили в тыл. Конечно, высшее командование, думал я, оценив опыт руководства осажденным Ханко, надеется на меня в случае уличных боев. Но именно «в случае», а пока — резерв, блокадный тыл, комендантская служба...
Однако все оказалось не так. В осажденном городе не было, по существу, тыла: участок, тихий сегодня, завтра превращался в передний край. Военный совет Ленинградского фронта поставил задачу частям внутренней обороны организовать круговую оборону с передним краем по западному побережью Финского залива, дамба Морского [4]канала, остров Тураханный, станция Броневая, поселок имени С. Шаумяна, Фарфоровая, поселок Веселый, совхоз Кудрово, Заневка, Пороховые, деревня Старая. Боевой участок только от Кировских островов на севере до Угольной гавани Торгового порта на юге и далее по дамбе Морского канала, вытянутой по мелководью в сторону Кронштадта, имел протяженность более 25 километров.
Кроме знаменитой Дороги жизни на Ладоге в обороне Ленинграда сыграла свою роль и другая дорога жизни — Малая, соединявшая с городом крепость Кронштадт и Ораниенбаум, точнее, ораниенбаумский плацдарм, сохраненный оперативной группой войск Ленинградского фронта в тылу фашистов до конца блокады. Без Малой дороги жизни этот плацдарм не смог бы устоять, и она требовала от нас серьезной заботы.
В конце осени Балтийский флот сумел своими силами и средствами снять с плацдарма и передислоцировать в Ленинград, мимо берегов Финского залива и Невской губы, занятых врагом, на более важное в те дни направление целую армию с вооружением и техникой, а на плацдарм доставить другие воинские части, в том числе и батальоны гангутцев. Столь важная для фронта передислокация происходила под артиллерийским огнем противника. Гитлеровцы, прекрасно понимая значение фарватера по Морскому каналу и восточной части Финского залива, расположили в районе Стрельны, Михайловского парка и Петергофа сильную артиллерийскую группу, которая охотилась буквально за каждым катером или буксиром. Но фарватер жил под прикрытием нашей флотской артиллерии. Малая дорога жизни действовала безотказно, пока могли ходить ледоколы; только глубокой зимой трассу временно передвинули на лед между Лисьим Носом и Кронштадтом, а оттуда по льду же в Ораниенбаум.
Ранний ледостав осложнил положение всего западного боевого участка. Возникли две главные угрозы на этом направлении.
Первая — возможность минирования противником фарватера и захвата 10-километровой дамбы Морского канала. В день моего назначения на пути, накануне пробитом другими ледоколами, подорвался флагман ледокольного флота «Ермак». Фарватер, пристрелянный к тому [5] же артиллерией противника, мог надолго закупориться, но, к счастью, «Ермака» удалось оттащить, и движение возобновилось. Мы очень опасались, что за зиму противник накидает под лед много мин и весной, когда возобновится судоходство, флот понесет большие потери. Фашистским солдатам, сытым и здоровым, не составляло ведь особого труда на простых крестьянских санях подтаскивать по льду ночью к фарватеру магнитные мины и сбрасывать их в лунки, пробиваемые пешней. По льду же враг мог подобраться и к дамбе Морского канала, а ее захват закрыл бы выход из Ленинграда в Финский залив.
Вторая угроза, не менее реальная, появилась в конце декабря, когда лед настолько уплотнился, что по нему свободно могли пройти танки. Толстый и прочный лед позволял противнику двинуть крупные силы в обход системы обороны 42-й армии — хотя бы со стороны Стрельны, чтобы прорваться в Торговый порт, а оттуда и в центр города.
Обе эти угрозы, особенно последняя, превращали наш участок в наиболее опасное зимой направление. А сил было мало — 9-я отдельная бригада ВОСО и приданные ей отдельные железнодорожный батальон и минометный дивизион, подразделения НКВД, местные стрелковые части, подразделения милиции и военизированной пожарной охраны, рабочие отряды, военнообязанные, проходящие Всевобуч. Штаб фронта понимал значение нашего боевого участка, но что поделаешь, коли нет резервов.
Правда, вскоре флот создал в Кронштадте отдельный батальон морской пехоты для охраны подходов к острову Котлин по льду. Батальон состоял из матросов-гангутцев. Командовал им наш ханковский герой-десантник и артиллерист капитан Борис Митрофанович Гранин. Матросы построили на льду систему опорных пунктов, секретов, пулеметных точек, связанную телефоном с КП батальона. В голове дамбы Морского канала Ленинградская военно-морская база разместила роту матросов-лыжников для патрулирования на фарватере. Флотское командование во время зимнего ремонта катеров использовало их вооружение на суше, временно разместив вместе с расчетами пушки и крупнокалиберные пулеметы по дамбе канала, на Канонерском, Васильевском и Кировском островах. Так возникли противоштурмовые батареи моряков. [6]
А в Угольной гавани Тортового порта, всего в трех километрах от передовой, заняли позиции бронетранспортеры 406-го отдельного дивизиона железнодорожной артиллерии Балтийского флота под командой капитана Якова Даниловича Тупикова. Мне удалось добиться оперативного подчинения всех этих флотских частей управлению внутренней обороны города.
Начальник боевого участка подполковник В. Е. Матишев правильно распределил силы в создавшихся условиях: бригаду, которой он командовал, и отдельный минометный дивизион он сосредоточил в Торговом порту, оставив в обороне на Васильевском острове только железнодорожный батальон. Кировские острова остались не занятыми войсками — их попросту не было.
Вряд ли знали ленинградцы, какие жестокие и упорные схватки происходили на льду Невской губы и Финского залива. Враг прощупывал нас с разных направлений, искал щель, слабое место. Бойцы дрались на пределе сил. По всему переднему краю Ленинградского фронта бойцы подтягивали ремни, но части внутренней обороны, формально тыловые, снабжались по скудней второй блокадной норме. После боя наши красноармейцы и матросы, измотанные голодом и бессонницей, брели как сонные мухи. А у нас не было ничего в резерве, чтобы выдать дополнительную пайку хлеба даже воину, назначенному в дозор на лед в злейший мороз. Но роптать нашим бойцам и в голову не приходило. У рабочих заводов, жителей Ленинграда и этого пайка не было, а они не только давали нам оружие, но и подготовили резервные боевые части для защиты тех рубежей в городе, которые мы создавали.
К весне войска внутренней обороны численно выросли и окрепли организационно. Штаб фронта заменил некоторые наши части и поручил мне формирование новых. Я знал, какие замечательные люди придут к нам в случае нужды из цехов ленинградских заводов, с того же Кировского, но помнил, что они будут ослаблены голодом.
Когда лед в Невской губе и в заливе стал рыхлым и угроза вторжения в город с запада отпала, Военный совет и штаб фронта приказали нам занять полосу между южной границей города и тыловой границей 42-й и 55-й армий: теперь опасность прорыва возникла там. С помощью [7] горожан мы начали строить в этой полосе оборонительные сооружения, а во дворе пустующего дома № 10 на Садовой улице, занятого нашим штабом и недавно созданным политотделом, долговременный подземный командный пункт войск внутренней обороны Ленинграда.
Никак я в те дни не предполагал, что вскоре придется расстаться и с делом, в которое втянулся, и с родным городом. Но вот в начале июня командующий Краснознаменным Балтийским флотом вице-адмирал В. Ф. Трибуц вызвал меня — а я, хотя и «отданный в солдаты», по-прежнему воспринимал его вызовы как приказания — и сообщил про устный запрос наркома ВМФ адмирала Николая Герасимовича Кузнецова: согласен ли я принять командование Севастопольским оборонительным районом?..
Что значит — согласен ли?! А если откажусь, другого что ли спрашивать?! Военному человеку надо приказывать, а не спрашивать согласия. О положении дел в Севастополе я знал не больше других, читающих газеты и слушающих сообщения по радио, но понимал, что необходимо развязать руки командующему Черноморским флотом, дать ему возможность заняться всем Черноморским театром военных действий. Разумеется, я немедленно согласился с предложением наркома и стал ждать срочного вызова.
Но так и не дождался — 30 июня 1942 года по приказу Ставки защитники Севастополя покинули развалины города.
Утром 13 июля, едва я вошел в штаб на Садовой, меня срочно вызвал командующий, не объясняя ничего по телефону. Через четверть часа я уже был на Песочной в двухэтажном особняке Военного совета Краснознаменного Балтийского флота в глубине сада, отгороженного от улицы чугунной решеткой. Вице-адмирал Трибуц сразу принял меня и сообщил, что ему Ставкой поручено быстро переправить генерала Кабанова в Заполярье, на Северный флот. Санкция командующего Ленинградским фронтом генерал-лейтенанта Л. А. Говорова и члена Военного совета А. А. Жданова на это уже получена, подробности, очевидно, мне вскоре сообщат в штабе фронта.
Все завертелось в темпе, хотя сути происходящего я не знал до самого прибытия на Северный флот. Генерал-лейтенант Д. Н. Гусев, начальник штаба фронта, в [8] полдень 13 июля вручил мне предписание сдать в течение суток командование внутренней обороной полковнику Желнину, моему заместителю, и быть в 14.00 следующего дня с докладом у командующего фронтом. Генерал Говоров, прощаясь, сообщил лишь, что по решению Ставки 14-я армия Карельского фронта передает флоту 23-й укрепленный район (УР) и мне, очевидно, предстоит им командовать.
Рано утром 15 июля на одном из аэродромов, построенном моряками во время блокады, я уже ждал вылета специального транспортного самолета на Север, но нас при отличной погоде почему-то не выпускали. Позвонив командующему ВВС Краснознаменного Балтийского флота генерал-лейтенанту, авиации Самохину, я спросил, почему нас держат. «Не хочу, чтобы тебя сбили, — ответил Михаил Иванович. — Над Ладогой немецкие истребители...»
После полудня, когда пришло «добро» на вылет, против транспортного самолета, прогревающего моторы, выстроилась семерка летчиков-истребителей. Я узнал их — наши, с Ханко. На правом фланге шеренги — дорогой мне человек, с белым, обезображенным ранениями лицом и немигающими, без бровей и ресниц, глазами. Даже во сне он не может их закрыть. Это Леонид Георгиевич Белоусов, бывший командир эскадрильи ханковских истребителей. Он уже провожал меня однажды в полете с Ханко в осажденный Таллин. Теперь он и его товарищи, известные ленинградцам герои 4-го гвардейского истребительного полка, назначены прикрывать наш полет над Ладогой.
Вот и настал час прощания с Ханко и Ленинградом. Из фонаря транспортного самолета я следил за провожающими ханковцами, пока мы не пересекли озеро с запада на восток. Дальше наш путь расходился — истребители, прощально покачав крыльями, легли на обратный курс, а мы повернули на север.
Ну что ж, военный человек всегда готов к разлукам с близкими и к перемене мест — такова наша профессия. Мне, правда, за десятилетия командирской службы довелось передвигаться в пределах Балтики, на Север же я летел впервые. Наслышан был про Север, про Полярное и про молодого командующего флотом вице-адмирала Головко, в распоряжение которого я направлен. Наслышан [9] от Валентина Петровича Дрозда, его предшественника; я читал кое-что о Заполярье, о Мурманске и Кольском заливе. Перед вылетом успел взглянуть на карту интересующих меня полуостровов и установил, что они расположены между 69 и 70 градусами северной широты, в трех с половиной сотнях километров за Полярным кругом. Далеко же бросает меня война! Что-то подумалось про полярную ночь, про зимовки в Арктике, про балтийские корабли, доставленные новому флоту через Беломорканал, что-то вспомнил о молодом флоте, усвоенное из лекций в Военно-морской академии. Но что за УР-23, передаваемый флоту на полуостровах, какова там обстановка, чем вызвана спешка с моей переброской — тут приходилось лишь гадать и предполагать.
Чтобы не мучиться и не гадать, я решил наверстать упущенное за двое беспокойных суток и поспать, благо в самолете был единственным пассажиром. Отлично устроился на брезентовых чехлах, предложенных бортмехаником, и сразу заснул под мерный гул моторов.
Проснулся — и не пойму: вечер или утро. На часах семь, а солнечно, как днем. В Ленинграде белые ночи давно кончились. Сообразил — мы же летим за Полярный круг, в высокие широты, где не белые ночи, а круглосуточно полярный день.
Некоторое время спустя самолет, сделав круг над Кольским заливом, сел на аэродром ВВС Северного флота. И вот радость: флотской авиацией командует генерал-майор Александр Алексеевич Кузнецов, мой давний товарищ по Балтике, сосед по учебному столу на Курсах усовершенствования высшего начсостава. Мы с ним расстались перед войной, и я забыл, что он уехал в Заполярье. Вот кто разрешит сразу все мои загадки! За ночь он введет меня в курс здешней жизни, чтобы мне не хлопать глазами, когда явлюсь к вице-адмиралу Головко!..
Генерал Кузнецов пригласил меня пообедать. Заметив мое замешательство, он рассмеялся: на Севере, мол, обедают и ночью. Но не час обеда меня смутил: за семь месяцев службы в голодающем городе я приучил себя отвергать подобные приглашения, зная, как обременителен для гостеприимных хозяев лишний рот.
В столовой авиаторов я почувствовал приступ такого голода, словно не ел не сутки, а вечность. Но едва мы [10]сели за стол, по военному скромный, но в достатке по сравнению с ленинградским, я понял, что обеда не будет: под рукой генерала Кузнецова зазвонил телефон. Разговор шел обо мне. Командующий флотом требовал, чтобы я немедленно отправился в Полярное — у пирса, оказывается, уже ждал катер МО.
К полуночи катер домчал меня в гавань Полярного, словно врубленную в гранит. Адъютант командующего, встретивший на причале, повел на флагманский командный пункт. У входа на ФКП стоял подтянутый матрос, вооруженный винтовкой с примкнутым штыком. За дверью открылся прямой и длинный коридор, устланный ковровой дорожкой и освещенный с потолка неяркими лампочками. Вдоль стен, покрытых корабельной шаровой краской, вереница дверей, словно в каюты. За одной из них в конце коридора находился кабинет командующего Северным флотом вице-адмирала Арсения Григорьевича Головко.
Скромность его кабинета меня поначалу удивила — сюда же ходит не только наша братия, но и чины британского адмиралтейства, адмиралы союзных флотов, военные дипломаты. И тут же подумалось, что так все и должно быть: сурова война — строга и обстановка флагмана. Главное, под этой скалой штаб хорошо укрыт — так и следует строить командные пункты, надежные, позволяющие спокойно управлять флотом при любом огневом налете.
Командующий сидел в своем тесном кабинете за небольшим столом. Он встал и вышел навстречу, принимая рапорт. Роста среднего, а по моей мерке даже невеликого, Арсений Григорьевич показался мне удивительно молодым, хотя разница между нами была всего четыре года — мне сорок, ему тридцать шесть. Выслушав рапорт, адмирал усадил меня и сразу же заговорил о том главном, что и должно было меня в эту минуту волновать: о причине столь срочной переброски из Ленинграда на Север. Он сказал, что три дня тому назад Ставка Верховного Главнокомандования возложила на Северный флот оборону полуостровов Рыбачий и Средний. Я назначен командующим новым объединением, которое еще не существует, — Северным оборонительным районом (СОР). Мне его и создавать из частей расположенного на полуостровах армейского 23-го укрепрайона, а также из флотских [11]частей — морской пехоты и береговой артиллерии. Главные свои силы флот базирует в Кольском заливе, обеспечивает правый фланг Карельского фронта, а значит, и всего советско-германского фронта. Полуостров Рыбачий обеспечивает с моря безопасность подходов к главной базе флота Полярное и к незамерзающему порту страны — Мурманску. Многочисленные данные разведок флота и фронта позволяют сделать вывод, что фашисты готовят наступление и на Севере. Если они начнут, их главной целью, очевидно, будет захват Мурманска, всего Кольского залива и, конечно, полуостровов. Возможен и другой вариант: попытка ударом с материка захватить полуострова, чтобы заблокировать Кольский залив. А это грозит серьезными последствиями для флота и поставит в тяжелейшее положение наши коммуникации с союзниками...
Мало я знал в то время о наших внешних морских сношениях. На Балтике, лишенной выхода во внешний мир, поговаривали о плохих танках «шерман», поступающих на фронт, сопоставляли качества «аэрокобр» с нашими «мигами», едко острили про второй фронт, открывая финским ножом или штыком банку с заморской тушенкой. Сейчас же из отрывочных слов командующего флотом и его телефонных переговоров во время нашей встречи я физически ощутил меру опасности, связанной с практикой проводки союзнических конвоев в Мурманск и Архангельск, и почувствовал, что все это дело переплетено с малопонятной мне, но сложной игрой западных политиков. Адмирал, заметив не высказанный мною интерес, коротко рассказал про разгром фашистами последнего конвоя, печально знаменитого PQ-17, про потерю большинства транспортов, людей и многих тысяч тонн дозарезу необходимых фронту грузов, а также про странное, просто чудовищное поведение британского адмиралтейства, внезапно отозвавшего корабли охранения и бросившего караван еще за пределами нашей операционной зоны буквально на произвол судьбы. Арсений Григорьевич опасался, что теперь сами же британцы воспользуются бедой как предлогом для задержки очередных конвоев до конца полярного дня.
Я попросил командующего более конкретно информировать меня о силах и средствах, нам предназначенных, и, разумеется, о возможных трудностях — я же знаю по [12] опыту, что такое плацдарм, отрезанный от сухопутного фронта, и как трудно поддерживать с ним сообщение.
Арсений Григорьевич рассмеялся и ответил, что особенности положения полуостровов я вскоре смогу ощутить и изучить сам. Он перечислил размещенные там силы, включая две бригады морской пехоты, и сказал, что войск этих достаточно для отражения атак с моря и с суши. Флот в ближайшее время начнет завоз необходимого продовольствия, боезапаса, инженерного имущества и обеспечит материально-техническое снабжение в соответствии с нормами. Но есть две трудности, которые флот не в состоянии сам одолеть. Обе они касаются транспорта. Первая и самая главная — корма для лошадей: на полуостровах лошадей более полутора тысяч, а сена и овса на месяц — полтора. Из центра фураж не обещают, у флота кормов нет, командование будет добиваться, искать, но когда дадут и дадут ли, неизвестно. Словом, понимаю ли я, спросил комфлот, что значит иметь много лошадей и мало кормов?.. Я, конечно, знал, что такое бескормица еще по гражданской войне и послевоенной разрухе: четыре года, учась в артшколе, имел дело с лошадьми...
— Ну, тогда вам все понятно, — сказал командующий, услышав мой ответ. — Вторая трудность тоже касается транспорта: автопарк и тракторы в ротах подвоза и в артиллерии предельно изношены, запчастей нет ни там, ни у нас. Обещать могу только одно: что сможем — сделаем, но и наше положение вам, вероятно, известно. И все же уверен, что вы справитесь, — добавил он, заметив, как я помрачнел. — Задача ваша не менее сложна и важна, чем та, что вами успешно выполнена на Ханко. Полуострова надо удержать во всех случаях и во что бы то ни стало. Флот при необходимости поможет вам всеми наличными силами. Все, что будет туда послано, все будет подчинено вам. Но с вас за все и будет спрошено...
Люблю такую ясность и прямоту. Все мне пришлось по душе в командующем — и молодость, и южный выговор, и немногословность, а главное, та непринужденность, с какой он умел снять у собеседника, да еще подчиненного, напряжение, естественное для первого знакомства.
Глубокой ночью за ужином в салоне штаба Арсений Григорьевич Головко и член Военного совета дивизионный комиссар Александр Андреевич Николаев стали расспрашивать меня о положении Ленинграда и о пережитой [13] ленинградцами голодной зиме. Вспомнился мне случай, совсем недавний, когда в штаб на Садовой, то ли в мае, то ли в начале июня, явился ко мне посланец Северного флота за пропуском на выезд из Ленинграда Зои Колышкиной, жены Героя Советского Союза капитана 2 ранга Ивана Александровича Колышкина, командира дивизиона подводных лодок в Полярном. Сам посланец тоже был подводник, мичман из этого дивизиона. Он сказал, что жена командира осталась в Ленинграде, от нее нет писем и комдив тревожится. Вот мичмана и посадили на попутный самолет, приказав выписать для Колышкиной пропуск и доставить как можно скорее на Север. Я спросил мичмана, нашел ли он Колышкину. Мичман сказал, что еще не успел: решил сначала заехать за пропуском, а потом уж добираться по врученному ему адресу. Надо же управиться до вылета попутного самолета... Не знал он ленинградской жизни в тот год. Я приказал мичману сначала найти Колышкину, а уж потом явиться ко мне за пропуском, обещав быстро оформить и посадить ее на самолет. Мичман через некоторое время вернулся с горькой вестью: Зои Колышкиной нет в живых, она умерла в начале голодной зимы...
Арсений Григорьевич, выслушав мой рассказ, помрачнел и сказал сдавленным голосом, что на флоте про беду Колышкина знают. Чувствовалось, как трудно ему об этом говорить. Но насколько трудно именно в эту ночь, я понял много позже, когда вызванные мною на Север с Большой земли моя Зоя Ивановна и маленькая Лида воспользовались гостеприимством командующего. Жена потом рассказывала, что адмирал, возвратясь даже поздней ночью из штаба, не ложится спать, если в море ушли подводные лодки и от них нет известий: пока не поступит первый сигнал, он сидит и пьет чай. В ночь моего прилета на Север тоже ушли в море лодки, а с ними и комдив Колышкин, любимец флота и командующего. Арсений Григорьевич и член Военного совета Александр Андреевич Николаев, слушая мой рассказ о Ленинграде, ждали от подводников вестей — успокаивающих или тревожных...
Так проходили мои первые часы в Заполярье...
* * *
И вот я снова на причале, покидаю Полярное на том же катере МО при свете ночного солнца. Через устье [14]Кольского залива мы выходим в Баренцево море и поворачиваем на запад, к полуостровам. Их еще не видно за безбрежным, кажется, морским простором. Вот-вот откроется берег, свой и чужой. Я жду этого, как ждал когда-то силуэта маяка на острове Бенгтшере или водонапорной башни на горе над городом, идя мимо островов противника к Ханко.
Очевидно, и командир МО чувствовал мое ожидание. Он доложил: проходим линию фронта 14-й армии, которая остановила фашистов на восточном берегу реки Западная Лица. Минута, и мы пересекаем эту невидимую линию. Впереди справа появляется полоска земли, нашей земли, зафронтовой.
Это Рыбачий. Помню, на карте он словно насажен еще на один полуостров, Средний, примыкающий к материку. Там наш фронт. Но мы пока не видим Среднего. Катер жмется к угрюмому, обрывистому Рыбачьему, и по одному этому маневру я могу понять, что опасность близка.
На вершине одной из скал торчит черный деревянный крест-веха, похожий на памятник погибшим морякам. Он стоит на мысу Городецком. Минуя мыс, входим в Мотовский залив. Берега сдвигаются, и я сразу ощущаю знакомую мне по Балтике атмосферу: справа — наши, слева — противник, нас он видит — светло как днем. Но тихо.
Командир катера докладывает: на мысу Пикшуев тяжелые минометы и артиллерийская батарея. Обычно они бьют по кораблям, идущим в Мотовский залив. Недавно тяжелые минометы едва не потопили катер МО-135 с бойцами 63-й морской стрелковой бригады, которую перебрасывали из Сайда-губы на Рыбачий. Сегодня противник молчит. Почему?! Командир встревожен: не могут же гитлеровцы, прозевав, пропустить нас без выстрела мимо Пикшуева...
Мы уже на траверзе небольшой бухты справа, а обстрела нет. «Эйна!» — многозначительно сообщает командир и, удивленный моим равнодушием, поясняет, что это единственная на юге Рыбачьего бухта, принимающая основные грузы для гарнизона. Она не велика, но глубока, и от причала дорога ведет во все концы: на северо-восточную оконечность — к Цыпнаволоку, на северо-запад — к Вайтолахти, на запад — к перешейку между полуостровами, [15] а оттуда к передовой, к перешейку между Средним и материком, туда, где хребет Муста-Тунтури.
Раз есть такая дорога, значит, для противника при высадке десанта существует и возможность оперативно развить успех в разных направлениях. Бухту Эйна надо будет изучить.
— Почему не повернули в Эйну? — спросил я, заметив, что катер проскочил мимо бухты.
Оказывается, командиру приказано доставить меня прямо в Западное Озерко. Что за Озерко, да еще Западное? Названия непривычные и пока ничего мне не говорят. Но я их запоминаю, буквально впитываю.
Мотовский залив внезапно сужается и бухтой врезается в берег. Это бухта, по-северному губа, Кутовая у перешейка между Средним и мрачным гористым материком. Прямо идти нельзя: там передний край. Влево тоже нельзя: там в бухте Титовка тоже противник. Мы резко сворачиваем направо, в губу Мотка. И тут же на повороте попадаем под обстрел. Катер делает зигзаг, увеличивает ход, оставляя всплески и разрывы позади и правее. Бьет четырехорудийная батарея среднего калибра, залпы дружные, с малыми промежутками.
Через минуту, а может быть, и меньше всплески и разрывы возникают уже впереди катера: противник снова ставит завесу. Еще один удачный маневр, и катер вовремя отклоняется от завесы. А из-за высокого берега Рыбачьего уже летят наши снаряды, слышу их характерный шелест, но куда они падают — не вижу.
Противник тотчас стрельбу прекратил. Откровенно говоря, я так и не понял почему — то ли наша батарея одним залпом заставила его замолчать, то ли командир умелым маневром вывел катер из сектора обзора немецких наблюдателей, во всяком случае, он благополучно проскочил в бухточку в конце Мотки. Это и есть бухта Озерко.
Ну что ж, командующий точно сказал мне, что сложность обстановки я познаю на месте. Вот и почувствовал эту сложность еще на пути к цели.
Катер быстро подошел к маленькому причалу у левого, западного, берега бухты Озерко. Это и есть Западное Озерко, причал на берегу полуострова Средний. Несколько наискосок напротив него расположен причал на Рыбачьем — Восточное Озерко. Место для пирса выбрано хорошо, оно скрыто от глаз противника крутой высотой[16] 279,9, защищающей собой и причал, и швартующиеся здесь корабли.
Прощаясь с командиром и командой, благодарю их за умелый и смелый маневр, за порядок на катере. На берегу меня встречают пограничники — группа ладных, подтянутых рядовых и два командира: полковник с петлицами погранохраны на армейской шипели, строгий, немного рябоватый человек с живыми, пытливыми глазами, это комендант 23-го УР 14-й армии Карельского фронта Георгий Андреевич Жуков, и старший батальонный комиссар Михаил Григорьевич Васютин. военный комиссар УР.
Позже, уже в автомашине, я спросил Жукова, почему здесь присутствуют пограничники. Он объяснил, что 100-й погранотряд майора Ивана Каленикова, еще до войны несший охрану государственной границы здесь и на материке, принял на себя первый удар врага, а потом остался на полуостровах для охраны тыла. Теперь, после передачи полуостровов флоту, отряд вывезут на Большую землю. Сам Жуков в прошлом командовал 101-м пограничным полком, воевал на другом участке фронта, в глубоком тылу противника; сюда он прислан сравнительно недавно, на смену полковнику Д. Е. Красильникову — коменданту УР с первых дней войны. Теперь Жуков по приказу высшего командования войдет в состав Северного оборонительного района вместе со штабом и политотделом упраздняемого УР и будет моим заместителем...
Я спросил Жукова, что за батарея стреляла по катеру и часто ли такое бывает. Он доложил, что огонь вела четырехорудийная 105-мм немецкая батарея, поставленная на Пикшуеве для блокады Мотки в течение полярного дня, а он длится здесь два месяца плюс еще два месяца белых ночей. Все это время в Мотку не заходит ни один наш корабль, грузы доставляют в Эйну, но сегодня сделали исключение...
— Но разве нельзя эту батарею согнать с позиции или уничтожить? Она же полевая, а не стационарная. Ее место вам, очевидно, хорошо известно, раз так быстро удалось заставить замолчать.
Жуков подтвердил, что батарея действительно полевая, значится она в УР как цель номер один, но на полуостровах ограничен боезапас, и он не может разрешить [17] командиру полка израсходовать сотни выстрелов на уничтожение одной батареи противника.
— Кроме того, на ее место фашисты тут же поставят другую батарею, это не сложно, — добавил Жуков. — Сегодня я разрешил открыть по ней огонь, поскольку был предупрежден штабом флота о вашем приходе. Одним залпом заставили ее замолчать. Но вообще-то мы экономим снаряды...
На старенькой, видавшей виды эмке по очень тряской дороге, усыпанной галькой, мы добрались до перешейка между полуостровами и, переехав на Рыбачий, оказались в расположении полевого походного госпиталя номер 2215, как раз напротив Западное Озерко. Госпиталь был размещен в землянках, вырытых в склоне на берегу. Чуть в стороне шумел безымянный ручей, в его прозрачных струях я тотчас заметил множество некрупной форели.
В одной из землянок на берегу ручья, где жили Жуков и Васютин, временно пристроился и я. В соседних землянках находились штаб и политотдел УР, тоже временно. Их постоянное место в блиндажах на Среднем, ближе к переднему краю, но Жуков разумно распорядился воспользоваться светлым временем и подготовить те блиндажи к суровой зиме.
Наступало утро 16 июля. Скоро сутки с тех пор, как я прибыл на флотский аэродром под Ленинградом и стал ждать вылета на неведомый мне Север. Сутки, даже больше, без сна. Впрочем, часа два я подремал в самолете. Но усталости пока не чувствовал, спать не хотелось. То ли круглосуточное солнце сбивало с толку, то ли меня взбудоражило все увиденное, особенно услышанное ночью от адмирала Головко. Тревожность оперативной обстановки я ощутил, едва ступив на берег. Времени нет, отсчет тут идет не с часа прихода нового командующего, а с начала войны. Полковник Жуков, едва мы присели в штабе, развернул передо мной общую картину — на карте и в документах: от укрепрайона остаются 135-й полк 14-й дивизии, 104-й пушечно-артиллерийский полк трехдивизионного состава, двухбатарейный дивизион 143-го артполка, три отдельных пулеметных батальона, пять отдельных пулеметных рот, отдельные батальоны саперов, связи, химический, полевой госпиталь на 190 коек, прачечный отряд, управление тыла, политотдел, штаб и даже взвод танков. Оперативно подчинены УР флотские соединения [18] и части — упомянутые командующим флотом 12-я и 63-я бригады морской пехоты и 113-й отдельный дивизион береговой артиллерии. Войск для обороны с суши и для отражения десанта с моря как будто достаточно.
Но это на бумаге. Какова боеспособность частей после года напряженных боев, как, какими средствами они воевали, какие занимают позиции, каково подлинное соотношение сил, каковы нужды, с чего начинать в первую очередь, организуя СОР, вырабатывая решение, и что надо делать безотлагательно, до оформления СОР — этого по бумагам не решишь.
Сразу же, еще при знакомстве с документами, возник у меня вопрос, продиктованный опытом войны: а каковы тут средства ПВО, если авиации своей нет, а зениток в распоряжении УР только четыре — одна батарея 37-мм скорострельных автоматических пушек на севере Рыбачьего. Есть еще зенитки в береговых батареях. Вот и все прикрытие! И это в условиях постоянного воздействия авиации противника на полуострова, охоты «мессеров» на дорогах даже за одиночными автомашинами!..
Словом, медлить, откладывать нельзя. Мы решили с полковником Жуковым сразу отправиться в путь, благо полярный день позволял все и всюду рассмотреть в любое время суток. [19]
Глава третья.
Знакомство с РыбачьимРанним утром 19 июля, в первый из пяти намеченных полковником Швечковым для работы комиссии дней, я отправился в 12-ю отдельную морскую стрелковую бригаду, сосредоточенную после выгрузки на причале Эйно в центре Рыбачьего. От перешейка между полуостровами дорога круто брала вправо, взвиваясь по склонам высоты 159,0 серпантином, как в Крыму или на Кавказе. За перевалом пошел спуск к подножию горы Переметная. На ее склонах я и нашел КП и штаб 12-й бригады — между ее 2-м и 5-м батальонами.
Очень располагал к себе полковник Василий Васильевич Рассохин, командир бригады, спокойный, уверенный в себе человек с приятным, открытым, чисто русским лицом, по всему видно, с большим командным опытом. Он вызвал начальника штаба полковника В. В. Родионова, и мы занялись делом.
Комбриг доложил свое решение по обороне полуострова, попутно сообщив данные о боеспособности бригады и ее боевом опыте.
В бригаде 6 тысяч человек — шесть батальонов, не имеющих никаких средств усиления. Как только после совместной с армией Пикшуевской операции бригаду доставили на Рыбачий, комендант 23-го УР определил ее как свою маневренную группу, поставив боевую задачу быть готовой в случае высадки противника на Рыбачий нанести по нему удары в любом пункте полуострова.— Какие из размещенных на Рыбачьем частей кроме ваших батальонов подчинены вам? — спросил я полковника Рассохина.
— Никакие, — ответил он с огорчением. — Хотя в интересах обороны все, что размещены на Рыбачьем, должны быть подчинены мне.
Знание боевой истории каждого из соединений приобретается не сразу. Но упоминание о недавней и мне еще[38] неведомой высадке на Пикшуев требовало немедленных пояснений. Рассохин, отложив на время карту Рыбачьего, распорядился принести карту побережья Мотовского залива и отчет по апрельско-майским боям у мыса Пикшуев.
В начале апреля, оказывается, была спланирована совместная операция частей армии и сил флота на фронте у Западной Лицы и на южном берегу Мотовского залива у мыса Пикшуев. Руководил ею командующий 14-й армией генерал В. И. Щербаков. По его решению главный удар наносили на реке Западная Лица 14-я стрелковая дивизия, стоявшая там в обороне, и 72-я морская стрелковая бригада. В их задачу входило прорвать фронт 6-й горнострелковой дивизии немцев на Западной Лице и охватить ее правый фланг. А бригада Рассохина должна была в это время высадиться с кораблей Северного флота на южный берег Мотовского залива, совершить 30-километровый марш в глубь побережья и, ударив в тыл 143-му горнострелковому полку, соединиться с прорвавшими фронт на Западной Лице частями 14-й армии, завершить таким образом окружение противника и уничтожить его.
Всю операцию рассчитали на пять суток. Но все сложилось иначе. В ночь на 28 апреля 12-я бригада начала высадку у Пикшуева на 8-километровом фронте. В Заполярье ночи в конце апреля подобны белым июньским ночам в Ленинграде. И все же к восьми утра высадку закончили без потерь, и все шесть батальонов двинулись в глубь обороны врага.
12-я бригада до этого успела повоевать на Западной Лице и была знакома с тактикой противника. В гористой местности гитлеровцы строили свою оборону как систему связанных между собой огнем отдельных опорных пунктов. Каждому из таких пунктов присваивалось свое название. На побережье Мотовского залива система оказалась та же, только один опорный пункт от другого отстоял подальше на два, три и более километров, и ружейно-пулеметной огневой связи между ними не было.
Первой вступила в боевое соприкосновение с противником бригадная разведрота лейтенанта Н. И. Грачева. Она наткнулась на боевое охранение, выставленное 68-м отдельным самокатным батальоном 6-й горнострелковой [39]дивизии противника, окружила гитлеровцев и, несмотря на упорное сопротивление, уничтожила их.
5-й батальон бригады под командой капитана Хижнякова наткнулся в конце второго дня наступления на сильный опорный пункт гитлеровцев, атаковал его и взял штурмом.
2-й батальон под командой капитала Неженцева успешно наступал на хорошо укрепленную высоту 262,2, превращенную фашистами в мощный опорный пункт. Батальон с ходу ворвался в расположение противника и в рукопашном бою уничтожил почти весь гарнизон высоты.
Особенно отличился 4-й батальон под командой капитана А. Ф. Петрова. На его пути на безымянной высоте оказался наиболее мощный из опорных пунктов фашистов. Капитан Петров, незаметно окружив эту высоту, решил взять опорный пункт с тыла. Бойцы батальона успешно выполнили замысел командира. Внезапной атакой с тыла они захватили шесть дотов, пять дзотов, шесть открытых пулеметных точек, четыре минометные батареи и уничтожили по меньшей мере роту гитлеровцев.
Настал третий день операции. Командованию бригады стало известно, что войскам 14-й армии не удалось прорвать фронт на Западной Лице — слишком сильна там была оборона противника. Рушился весь замысел операции. Но приказа, останавливающего или отменяющего наступление, не было. Значит, надо выполнять прежнюю задачу.
Погода в тот день резко изменилась. Задул сильный и холодный северный ветер, температура понизилась, начался снегопад, закрутила метель. Такие внезапные перемены часты в Заполярье, а бригаду перед высадкой переодели в полузимнее обмундирование. Трое суток люди не ели горячего, грызли мерзлый хлеб, сухари, сухие концентраты, запивая холодной водой из озер и ручейков. Появились обмороженные. Пройдя от берега километров 15–18, бригада была вынуждена остановиться...
Только увидев в отчете об этой операции раскладку грузов на каждого бойца, я понял, в каких тяжелых условиях воевал этот десант и как вообще трудна, сурова война в Заполярье, особенно в гористой части материка. Дорог там нет, и использовать колесный транспорт невозможно. Штаб бригады, зная, что наступать придется в горах, был вынужден принять единственно возможное, [40] хотя и невероятно трудное решение — все необходимое для боя переносить на плечах. Отказались даже от полевых кухонь — они не прошли бы с батальонами по этим кручам. Так и было запланировано — все пять суток бойцы будут питаться всухомятку. На каждого по раскладке пришлось до 25 килограммов груза: оружие, запас патронов и гранат, пятисуточный паек... Из стрелковых рот пришлось назначить многих бойцов подносчиками боеприпасов и другого боевого имущества. На каждый станковый пулемет кроме пяти штатных пулеметчиков выделили еще пятерых десантников, чтобы нести 3 тысячи патронов в лентах и в коробках. Пулеметов с собой взяли 99. Каждый 82-мм миномет весом 60 килограммов и 80 мин к нему — еще 300 килограммов — требовали дополнительно десять человек. Таких минометов взяли с собой 36. И на семь пушек-сорокапяток пришлось выделить дополнительно 30 человек. Такова специфика десантного броска на гористый берег Заполярья. Это по раскладке, по предварительной разработке условий обеспечения действий морской бригады. Практически нагрузка была превышена — бойцы взяли с собой сверх запланированного еще на пять суток продуктов и еще половину боекомплекта. И вот с такой нагрузкой морская пехота штурмовала сопки, брала опорные пункты, проявляя нечеловеческую силу и выносливость, в течение трех суток пробивалась навстречу частям 14-й стрелковой дивизии.
А противник, стремясь любой ценой задержать наступающих моряков, подбрасывал все новые и новые части. На его стороне действовали специально оснащенные и подготовленные горнострелковые дивизии с вьючным транспортом, способным подвозить для боя все необходимое, вплоть до минометов и орудий горной артиллерии. К тому же резервы у немцев оказались свободными, так как угроза прорыва фронта на Западной Лице отпала.4 мая противник, создав значительный перевес в силах, перешел в наступление. Кроме резервов 6-й горнострелковой дивизии появились резервы 2-й горнострелковой дивизии, а потом и оперативные резервы гитлеровского командования этого участка фронта. На седьмые сутки операции все эти силы обрушились на нашу 12-ю отдельную морскую стрелковую бригаду.
Она сражалась героически, не отступая ни на шаг, хотя батальоны забрали из тылов бригады все последние [41]запасы. Теперь там не осталось ни боеприпасов, ни продуктов.
Из главной базы флота прибыли морем и сразу же пошли в бой еще два батальона морской пехоты. Они, конечно, не смогли изменить положения. Слишком много было потерь — в бою, от мороза и от желудочных заболеваний. Героические североморцы умирали, но не бросали позиций.
Только на пятнадцатые сутки пришел приказ — отойти к берегу и грузиться на корабли.
Батальоны отходили в указанные командованием флота места побережья Мотовского залива в полном порядке, не оставляя ни раненых, ни убитых, ни оружия. Противник не преследовал: у него уже не было сил преследовать, хотя раньше он имел двойное превосходство в людях и тройное, если не больше, в технике. Значит, противник понес потери еще большие, чем 12-я бригада... Так закончилась апрельско-майская операция на Пикшуеве, после которой полковник Рассохин привел бригаду на полуострова.
Познакомив меня с боевым отчетом, В. В. Рассохин снова расстелил на столе карту Рыбачьего. Десантоопасны и бухта Эйна, и перешеек между полуостровами, особенно со стороны Варангер-фиорда — берег губы Большая Волоковая между Пумманками на Среднем, где я уже побывал, и Вайтолахти на Рыбачьем. Меня поначалу заинтересовала губа Зубовская посредине полуострова: судя по карте, оба ее берега, особенно восточный, отлогие и низменные, а западный, похоже, заболочен — там из озер вытекает река Западная Майка. Такой берег создан для десанта...
Вспомнив, что, как докладывал мне полковник Жуков, флот строит возле селения Зубовки оперативный аэродром, я предложил поехать туда на выделенной мне эмке. Рассохин сказал, что он предпочитает грузовую машину.
— «Мессеры» тут запросто летают и расстреливают все движущееся. Из эмки вовремя самолетов не увидим, окажемся, как мыши в мешке. Лучше на грузовой.
Губа Зубовская была такой, какой и показалась на карте: явно подходит для высадки с моря. Я спросил командира бригады, как он думает ее оборонять. Рассохин ответил, что, по данным УР, здесь подготовлен для одного[42] батальона район обороны. Пошли, посмотрели — расстроился комбриг: поверил на слово, проверить не успел. Ничего, кроме сложенных буквой «П» куч камней, в «подготовленном районе обороны» нет. Да и что потребуешь от бойцов, если вокруг один камень.
Прошли дальше, туда, где по карте значилось селение Зубовка. Никакой Зубовки там не было. На месте селения стояла 8-я батарея 104-го артполка — два 152-мм орудия лейтенанта Жукова. Дворики, погреба, землянки основательные — хорошо умели устраивать свои огневые позиции артиллеристы этого артполка.
Но здесь, на морском побережье, уместнее не полевая батарея, а береговая — 130-мм калибра. Наиболее подходит для нее высота 75,5 или мыс Майнаволок в западной части губы. Если выпросить у командующего флотом кроме батареи соток еще и батарею стотридцаток, мы сможем и противодесантную оборону Рыбачьего укрепить, и перебросить на Средний для обороны перешейка уже не одну, а две полевые батареи.
В километре от бывшей Зубовки бойцы под командой военного инженера из ВВС флота, к сожалению запамятовал его фамилию, строили аэродром. Добротно построили жилые землянки для летчиков, пекарню, кухню, столовую. Ими уже пользовались сами строители. Солидно выглядела и взлетно-посадочная полоса, построенная на сплошном камне. Много труда, видно, затратили красноармейцы, выравнивая киркой и лопатой на протяжении 800 метров при 100-метровой ширине эту полосу. Военный инженер с гордостью сказал, что полоса еще не закончена. Будет не 800 метров, а целый километр, и действовать она сможет круглый год...
Но мне аэродром не понравился. Для мирного времени хорош, для войны плох — слишком открыт со всех сторон, негде ни укрыть, ни замаскировать самолеты. Инженер доложил, что строительство укрытий планом не предусмотрено.
Планом не предусмотрено... Помнил я опыт ханковского аэродрома, полеты истребителей с узкой площадки под непосредственным воздействием противника. Вражеские артиллеристы не давали нашим летчикам ни взлететь спокойно, ни сесть, вся жизнь аэродрома проходила под бомбами и снарядами. Пришлось срочно, под огнем, строить[43] укрытия для самолетов. И с тех пор мы не потеряли на земле ни одной машины.
Тут, на Рыбачьем, батареи врага не достанут до аэродрома, но с воздуха его будут штурмовать часто и настойчиво. Военный инженер согласился с моими замечаниями. Он это на себе уже почувствовал — налеты на будущий аэродром начались с первого дня строительства, укрыться бойцам было негде, щелей быстро не построишь. Пришлось, как и всюду, складывать стенкой камень. Конечно, сам инженер не мог распорядиться о постройке серьезных укрытий, не предусмотренных проектом.
— Что ж, товарищ Рассохин, были бы самолеты — укрытия сами построим, — сказал я командиру бригады и предупредил: — Когда в Зубовке построим район обороны, а построим его обязательно, надо будет включить в него и аэродром.
Инженер сообщил, между прочим, что и в Пумманках начали было силами ВВС Карельского фронта строить аэродром, более крупный, но вот уже месяц, как работы по какой-то причине прекращены. Возможно, из-за передачи полуостровов флоту.
Эту информацию, признаться, я пропустил мимо ушей, о чем потом сожалел — сказалась моя еще малая осведомленность в делах Севера.
Переночевав на КП бригады, ранним утром 20 июля, условным северным утром, мы поехали с Рассохиным в самый западный район обороны Рыбачьего — к Вайтолахти. Я помнил: там находится 147-я береговая батарея дивизиона Космачева, а прибрежную полосу обороняет 7-й отдельный пулеметный батальон под командой майора А. Т. Лоханского.
Рассохин, прежде чем ехать на побережье, не без умысла предложил осмотреть позиции 3-го батальона его бригады — на высоте 143,5 и соседней с ней горе Пограничная. Название горы говорило само за себя: раньше, вплоть до 1940 года, советско-финляндская граница здесь рассекала полуострова, отделяя от нас значительную часть их западного побережья. Именно там — на западном и северном берегах Рыбачьего — наиболее вероятна высадка противника в случае его попытки атаковать нас с моря.
С горы Пограничная открывался обзор прибрежной местности, не столь уж пересеченной. Озера, заболоченные[44] распадки легко проходимы, но все пространство надежно контролировалось с этих двух высот, оседланных 3-м батальоном бригады Рассохина. Батальон так хорошо укрепил гору и соседнюю высоту, хотя и полевыми фортификациями, что я от души поблагодарил за проделанную работу и капитана А. Я. Голубева, командира, и батальонного комиссара И. П. Баранова, военного комиссара. Видно, не прошел для них даром первый год войны, особенно апрельско-майское наступление на Пикшуеве. Создан крепкий опорный пункт. Если противник, высадившись, даже прорвет там, на побережье, оборону 7-го отдельного пулеметного батальона, он напорется на этот орешек и будет остановлен здесь, у горы Пограничная и у высоты 143,5.Береговую батарею стотридцаток, знакомую мне по планшету Космачева, поставили на Вайтолахти всего за месяц до моего приезда. К сожалению, и здесь повторили довоенную ошибку: батарея временная, посажена на открытой, хорошо наблюдаемой с моря позиции; все три орудия установлены на деревянных основаниях, хотя камня кругом предостаточно, а дерево остродефицитно. Орудийные дворики тоже деревоземляные, но они построены все же с учетом военного опыта — глужбе, чем у Поночевного, и защищены с тыла от осколков. К орудиям ведет узкий метровый проход. Своя зенитная батарея — четыре сорокапятки — есть и здесь, но и она построена с теми же ошибками, что и береговая: не в камне, а в дереве...
В трех километрах от этих батарей — береговой и зенитной, в жилой землянке, оборудованной несколькими телефонными аппаратами, был командный пункт 7-го отдельного пулеметного батальона — главной силы, защищающей этот берег от десанта противника.Землянка как землянка — ни накатов бревен над ней, ни каменного покрытия под слоем маскировочного грунта. По всему видно, что беды тут еще не хлебнули. Как построили, так и живут. А батальон между тем сильный, хорошо вооруженный. Как и в 15-м отдельном пульбате капитана Никитина на Среднем, здесь, в батальоне майора Антона Тимофеевича Лоханского, четыре роты, вооруженные пулеметами и пушками-сорокапятками. Но помимо этих полностью укомплектованных рот комендант УР подчинил батальону еще две отдельные пулеметные [45]роты — 52-ю и 54-ю. Для обороны западного побережья Рыбачьего — значительная сила.
Боевую задачу майор Лоханский решал по-своему и, надо сказать, удачно. Он не растягивал подразделения по всему пространству, а нацеливал на главные, наиболее десантоопасные участки. Самыми вероятными местами возможной высадки десанта считались залив Керванта, губа Вайда и губа Скорбеевская. Этой вероятности была подчинена и оборона побережья. Точно выраженная цель боевых порядков позволила создать и тактическую глубину, местами до полутора километров.
Кому подчинены и батальон с приданными отдельными ротами, и батареи, я не спрашивал. Это было и так понятно — не Рассохину. Между тем мне теперь стало совершенно ясно: командование тут должно быть единое, всех нужно было подчинить командиру боевого участка, а командиром боевого участка сделать командира того соединения, которое дислоцировано на Рыбачьем. В данном случае это командир 12-й отдельной морской стрелковой бригады полковник Рассохин. Если в руках такого начальника окажется хорошо защищенный северо-западный берег, а в его маневренной группе — стрелковые батальоны, оборону западной части полуострова можно считать надежной.
Ну, а восточная часть Рыбачьего? Как с ней? Она простирается от бухты Эйна на юго-востоке до мыса Цыпнаволок на северо-востоке. Бухта Эйна обращена в Мотовский залив, то есть непосредственно к захваченному врагом берегу, к мысу Пикшуев. Цыпнаволок же, где, как я уже знал, стояла третья из береговых батарей космачевского дивизиона, обращен в Баренцево море. Как мне представлялось, там не столь уж горячее место. Значит, в Эйну надо ехать в первую очередь, а потом, когда выкрою время, и в Цыпнаволок. До поездки на мыс надо еще переговорить и с начальником артиллерии будущего СОР полковником И. А. Алексеевым, и с майором П. Ф. Космачевым, чтобы продумать и решить некоторые возникшие у меня организационные вопросы.
Возвратясь под вечер с Рассохиным на его КП, я позвонил Д. А. Тузу и попросил срочно передать майору Космачеву и полковнику Алексееву, что буду ждать их в нашем штабе. Туз сообщил мне вести, менявшие все мои планы. Вести касались все той же Эйны, куда только что [46] буксир № 2 привел баржу с пушками для новой береговой батареи, о которой я посылал телеграмму командующему. Меня обрадовала столь быстрая реакция адмирала Головко на нашу просьбу, хотя пока, как доложил начальник штаба, пришли только две пушки со всеми сопутствующими им запасными частями, со сборными деревянными основаниями, с большим количеством бревен, пиленого леса и всякими материалами. Но вот беда: фашисты мешают разгрузке, забрасывают бухту и берег снарядами...
До своего временного жилища на берегу ручья в Восточном Озерке я добрался без приключений, если не считать необходимости выскочить минут на десять из машины и отлежаться в камнях, пока не промчатся над дорогой на бреющем два «мессера». Хорошо, что шофер эмки, человек опытный, бывалый, следил за небом и вовремя заметил появление фашистских истребителей.
Устал я безумно. Едва волоча ноги, добрался до своей землянки, сожалея, что вызвал артиллеристов: и отдохнуть хотелось, и в Эйну надо спешить, да и Космачеву, как я почувствовал, не так-то легко к нам добираться. Но Космачев уже ждал меня: его перехватил на перешейке посланный Тузом связной, узнав, что Космачев едет ко мне со Среднего на береговую батарею в Вайтолахти.
Спросив, бывал ли он на 231-й батарее в Цыпнаволоке, я предложил ему коротко ее охарактеризовать. Космачев, сначала подумав — эту его особенность я уже приметил, — доложил, что батарея там точно такая же, как та, что я видел в Вайтолахти. В строй она вступила два месяца назад, командует ею опытный морской артиллерист капитан Гайдай. С воздуха прикрывают три новых зенитных автомата. Стоит она на высоте 68,3. Космачев показал эту высоту на карте и пояснил, что батарея поставлена на мыс для взаимодействия с двумя другими береговыми батареями Северного флота, одна из которых находится на острове Кильдин, а другая — на мысу Сетьнаволок близ Порт-Владимира.
Поглощенный своим замыслом усиления блокады Петсамо, я спросил Космачева: а не лучше ли эту батарею перенести с Цыпнаволока на Средний? Здесь она вроде бы и ни к чему, а там можно усилить блокаду Петсамо-вуоно и противодесантную оборону. Но Космачев категорически [47] возразил против такого перемещения. Он сказал, что батарея на Цыпнаволоке выполняет боевую задачу прикрытия корабельного дозора. Этот дозор охраняет подходы к Кольскому заливу. 10 августа 1941 года, находясь в дозоре на линии мыс Цыпнаволок — остров Кильдин, сторожевой корабль «Туман» обнаружил на расстоянии 50 кабельтовых три немецких эсминца, идущих прямо на него. Что мог сделать сторожевик с двумя-тремя сорокапятками против двенадцати 105-мм орудий эсминца?! Отстреливаясь, он пошел под прикрытие наших батарей на Сетьнаволоке и Кильдине, сообщив одновременно по радио в штаб флота о появлении вражеских эсминцев. Немцы, прибавив ход, через несколько минут открыли по «Туману» огонь шестью орудийными залпами — били по два орудия с каждого эсминца с дистанции 25 кабельтовых. «Туман» в этом неравном бою погиб. А береговые батареи начали стрельбу поздно и с большой дистанции, когда немцы уже повернули на обратный курс. Они не ушли безнаказанно: посланные вдогонку бомбардировщики настигли концевой эсминец уже на подходах к Варде и повредили его. Но все же героический «Туман» погиб. Командование флотом считало, что исход мог быть иным, будь на Цыпнаволоке береговая батарея. Потому ее тут и поставили.
Мне пришлась по душе твердость Космачева. Я расспросил его более подробно о минувших боях, о ПВО береговых батарей и попрощался, предупредив, что через некоторое время снова приеду к нему в дивизион. Разве я знал, что это случится через день-другой и что события вынудят меня в первую очередь сосредоточиться на делах Эйны и береговых батарей Среднего?
Время уже было позднее, но прибыл и начальник артиллерии СОР полковник Иван Алексеевич Алексеев. У нас было с ним много общего в жизни, с этим старым солдатом, участником еще первой мировой войны. Но в эту ночь не было времени для воспоминаний. Я сообщил Алексееву, что хочу, если получится, усилить батареями 104-го артполка с Рыбачьего и Среднего артиллерийскую группу боевого участка у Муста-Тунтури. Он удивился: как же это сделать? Объяснил ему: если установить еще две береговые батареи на Среднем да одну на Рыбачьем, на Майнаволоке, можно будет снять с огневых позиций пушки капитана Лоскутова, лейтенанта Жукова и даже [48]Кокорева или Замятина. Три батареи — это уже целый дивизион.
— Ловко придумали, Сергей Иванович, — ответил Алексеев и рассмеялся. — Но вы забыли еще одну.
— Какую?
— А седьмую? Две почти новые отличные пушки, калибра сто пятьдесят два миллиметра. Они стоят на огневой в Вайтолахти. Зачем они там?..
Как же я мог забыть обозначенные на планшете командира пульбата полевые пушки! Был рядом и не посмотрел их. Досадная ошибка. Молодец Иван Алексеевич — все помнит и все сразу понял. Так узнаешь людей. Завтра же ему надо съездить в Зубовку и посмотреть, есть ли в районе Майнаволока удобная позиция для трех — или четырех соток или стотридцаток.
— Только помните, Иван Алексеевич: расстояние между орудиями должно быть не меньше ста метров.
Час был поздний. Ненадолго прилег, но не спалось. Вскочил, наскоро позавтракал, переговорил с Тузом о текущих делах и поехал к Рассохину.
В нескольких километрах от его КП я стал свидетелем воздушного боя. Не боя, драмы. Высоко над нами летели два бомбардировщика типа «СБ». Когда из облаков вынырнула группа истребителей, я не сразу понял, чьи они. Но вот от группы отделились два самолета, и послышались пулемётные очереди — один «СБ» задымил, падая, вспыхнул ярким пламенем. Из огня вынырнули одна за другой две фигурки, а бомбардировщик врезался в землю и взорвался на своих же бомбах. Второй «СБ», отстреливаясь, ушел в облака...
На КП бригады меня ждал, готовый к поездке в Эйну, полковник Рассохин. Он тоже видел все, что произошло, и уже приказал своим пехотинцам искать наших летчиков. Мы дождались, когда командир 2-го батальона майор Боровиков доложил, что один летчик найден мертвым, второго ищут. Только через сутки или двое нашли его парашют, стропы почему-то обрезаны, трупа нигде не было.
Меня во всей этой истории поразила беззащитность бомбардировщиков, наша беспомощность. Нам нечем было летчикам помочь. Бригада сама была не прикрыта с воздуха, у нее не было никаких средств ПВО. Подавленные, мы отправились с Рассохиным в Эйну. [49]
Читателю, очевидно, уже ясно, что значила для нас в те дни Эйна. Все снабжение шло из Кольского залива через перевалочную базу, созданную начальником тыла Северного флота генерал-майором интендантской службы Николаем Павловичем Дубровиным в Порт-Владимире. Это была наша, северная дорога жизни. Все: пушки, боеприпасы, оружие, строительные материалы, продовольствие, людей — перевозили на малых судах, мотоботах, буксирах, баржах в Эйну на Рыбачьем и в Западное Озерко на Среднем. Я уже говорил, что в Западное Озерко тогда в светлое время не заходили: и опасно, и жалели снаряды для контрбатарейной борьбы. Главным пунктом разгрузки в полярный день становилась Эйна. Проскочить В нее было легче, чем в Западное Озерко, но стоять и разгружаться опаснее. Бухта эта насквозь просматривалась противником с южного берега Мотовского залива. Шутка ли, мыс Пикшуев напротив. Разгрузка шла и под артиллерийским огнем, и под ударами авиации.
Причалы и в Западном Озерке и в Эйне были построены саперами в первый год войны. Но подробности создания причалов в Эйне особо примечательны. Рота лейтенанта Николая Быстрякова (ныне он инженер-полковник в отставке) пришла в эту пустынную тогда бухту 20 июля 1941 года с заданием в кратчайший срок построить причал. Материалов мало, возможности ограничены, до противника всего несколько километров, так близко, что в бинокль разглядывали фигурки немецких солдат. Выбирая место и готовясь к работам, саперы во время отлива наткнулись на большое полузатонувшее судно, очевидно недавно разбомбленное и частично обгоревшее. На нем не было ни мачт, ни мостика, ни рубки, но сам корпус, построенный из мореного дуба и сосны, оказался крепким. Если удастся приспособить его как голову будущего причала, срок работ сократится по меньшей мере на неделю. Обследовали, набросали схему, все подсчитали и уточнили. Работая под бомбежкой, быстро соорудили причал.
Капитан первого же военного транспорта, доставившего к этому причалу грузы из Кольского залива, сообщил саперам, что затонувшее судно — знаменитый в истории научного флота «Персей». В 1922 году северяне оборудовали недостроенную зверобойную шхуну под научно-исследовательское судно и на следующий год отправили [50] ее в первый рейс к берегам Земли Франца-Иосифа. Экспедиции, в которых участвовал «Персей», прославили его на весь мир. Его девяностый рейс прервала война. Он стал военным транспортом. И вот 10 июля 1941 года шхуна погибла в бухте Эйна...
Когда мы прибыли к этому, можно сказать, историческому причалу, разгрузка продолжалась. Накануне немцы выпустили с Пикшуева полсотни снарядов по причалу и по берегу и прекратили огонь. Был тяжело ранен один боец. За сутки работавшая на разгрузке одна стрелковая рота из бригады Рассохина сумела перенести на берег все, что мешало выгрузке пушек. Теперь пехотинцы под руководством офицера-сапера строили мостки, чтобы по ним вытащить из трюмов ошвартованной здесь баржи тяжелые артиллерийские системы.
За годы службы на Балтике я не раз участвовал в установке береговых батарей. Пушки весом 14 тонн извлекались из трюмов либо береговым краном, либо плавучим краном, либо многотонными стрелами самого транспорта. Здесь, на полуостровах, на таких посудинах, как баржа, кранов не было. Не только разгружать, но даже извлекать 14-тонные системы из трюмов надо было вручную. Саперы — люди опытные, обучены хорошо; да и у артиллеристов, заинтересованных в разгрузке, с нетерпением ожидающих новые пушки, хватало и сноровки, и смекалки. На берегу в готовности стояли два мощных ЧТЗ-65–130 лошадиных сил. Когда подмостки были готовы, один из тракторов вполз на своих гусеницах на баржу, зацепил на крюк петлю от троса, уходящего в трюм, и стал вытягивать оттуда орудия.
И тут, в самый критический момент, вновь начался артобстрел. Значит, и противник отлично видел нас в бинокли и стереотрубы. Снаряды падали с недолетом и перелетом, рвались у борта баржи, рвались на берегу, на дороге, разогнали всех выгружавших, но тракторист продолжал свое дело — трактор вытягивал стотридцатку из трюма. Едва заметное его движение, кажется, прекратилось, когда салазки, на которых сидела система, во что-то там, в трюме, уперлись. Некогда было разбираться: к первому трактору подошел с берега второй, впрягся цугом. Оба ЧТЗ-65 объединенными усилиями рванули, возможно, что-то и повредили в барже — это дело устранимое, но пушку вытянули на палубу и сволокли на берег. Менее [51] чем через час точно так же была извлечена и вытащена на берег и вторая пушка.
Обстрел Эйны прекратился.
Мне, знающему толк в береговой артиллерии, трудно было понять, почему противник не стремится расстрелять и баржу, и грузы — цель-то прекрасная...
Разбираться в психологии врага некогда было: не стреляют — и хорошо. Нам надо было разобраться в делах Эйны.
Рота из бригады Рассохина с разгрузкой пока справляется. Но автороты тыла не успевали вывозить выгруженное. При здешних дорогах это сложно. Надо было поскорее убрать из-под огня грузы 140-й батареи тракторами. Только где их взять?
Подсказали саперы: в 104-м артполку есть около двух десятков тракторов. По моему приказу командир артполка выделил на транспортировку грузов четыре исправных трактора с санями.
Вернувшись в штаб СОР, я на другой день созвонился с Рассохиным и узнал, что тракторами 104-го артполка все грузы, доставленные баржой и буксиром, вывезены с причала и сложены в трех-четырех километрах от Эйны у дороги к горе Переметная. Буксир № 2 благополучно увел баржу в Порт-Владимир за новыми грузами. Я приказал Рассохину увеличить гарнизон Эйны до двух рот. Одной роте все же трудно и разгружать, и поддерживать боеготовность в бухте.
Едва я положил телефонную трубку, готовый заняться делами в штабе, как раздался звонок Космачева. Он не доложил, а буквально выпалил:
— Немецкая авиация бомбит батарею Поночевного.
Не выясняя подробностей, дал отбой, позвонил начальнику штаба, чтобы он известил радиограммой штаб флота о налете и вызвал к нам истребителей; предупредил Туза, что выезжаю к Поночевному.
Выйдя из землянки, услышал сплошной гул. Бомбили сильно. Как-то чувствуют себя там батарейцы?
Примерно через полчаса я доехал до батареи. Все, буквально все, под слоем пыли. Пахло горелым деревом, железом и каким-то стойким смрадом. Казалось, все вымерло, ни души кругом. Но орудийные расчеты были на своих местах. Я увидел их, пробираясь между воронок к командному пункту. Старший лейтенант Ф. М. Поночевный [52]доложил, что около полудня была обнаружена идущая со стороны Петсамо-вуоно большая группа Ю-87, сопровождаемая «мессершмиттами». Поночевный объявил воздушную тревогу. Не успели артиллеристы добежать до орудий, как началась бомбежка — бомбили с пикирования 22 «юнкерса». Обе зенитные батареи вели огонь, но безуспешно. Часть «юнкерсов» набросилась именно на 221-ю батарею, едва та начала стрельбу. Всего фашисты сбросили до полусотни бомб. Поночевный ожидал либо повторного налета вскоре, либо проводки кораблей — обычно противник так и поступает: сначала бомбежки, потом проводка. Потому он не дал пока отбоя...
Прошло часа полтора — ни налета, ни проводки не было. Поночевному я разрешил дать отбой, и мы пошли к орудиям. Одна из его пушек оказалась выведенной из строя: бомба не менее чем в четверть тонны взорвалась метрах в двадцати от орудийного дворика. Весь дворик и само орудие были завалены камнями и землей. Раненых на береговой батарее не оказалось, зато контуженных и оглушенных немало.
А вот у зенитчиков убиты четверо рядовых, погиб комиссар батареи старший политрук Заплетин, ранены трое, в том числе командир батареи старший лейтенант Цыкин, выведена из строя сорокапятка.
Когда убитых зенитчиков отрыли из-под завала, выяснилось, что они погибли от осколков и от удара взрывной волны. Беда, когда орудийный дворик низок и его стенки не защищают людей даже от взрывной волны. Потери большие. Придется часть материалов, доставленных баржой для новой береговой батареи, отдать зенитчикам, чтобы поднять стенки орудийных двориков и защитить людей от взрывной волны и осколков.
Видя, как спокойно и толково распоряжается Поночевный, наводя на обеих батареях порядок, я вернулся к себе в штаб. Около пяти вечера — снова звонок от Космачева: гитлеровцы все же повторили налет на Поночевного. Уже 28 «юнкерсов» и 12 «мессершмиттов» с полчаса висят над позициями и бомбят. Сбросили уже более полусотни крупных бомб. По какой-то случайности потерь не было, если не считать еще двух сорокапяток, засыпанных землей и камнями в момент первого же удара. Опять, несмотря на все наши вызовы, нам не прислали истребителей. И снова я вспомнил первые месяцы [53] войны на Балтике, вспомнил Ханко, где кроме четырех зенитных дивизионов — 48 76-мм орудий! — была еще эскадрилья истребителей и потому противник не смел летать над нами. За пять месяцев наши летчики сбили 54 самолета противника и два самолета сбили зенитчики. А тут, на полуостровах, фашисты бьют нас с воздуха как хотят. Мы и не видим своих самолетов, если не считать тех двух «СБ».
Бомбежка кончилась, и сразу же дальномерщики батареи Поночевного обнаружили на дистанции 85 кабельтовых два транспорта в сопровождении двух тральщиков. Два уцелевших орудия открыли по ним огонь, и, конечно, безрезультатно — трудно ожидать успешной стрельбы после жестокой обработки огневых позиций с воздуха. Транспорты, правда, вернулись в Петсамо. Тактика противника ясна: грузы, очевидно, ценные, и немцы решили не рисковать. Кроме того, сопровождая каждый раз транспорты тральщиками, противник ожидал, наверное, что подходы к Петсамо-вуоно нами заминированы. Но флот этого не делал. Почему? По-моему, существовала недооценка Петсамо-вуоно.
Через час после бомбежки пожаловали наконец в район батареи Поночевного и наши истребители. Они с полчаса покружились над Средним и повернули обратно.
И смешно, и грешно. Я был вынужден доложить командующему флотом о случившемся со всеми подробностями и своими выводами. А выводы просты: одной старой, плохо защищенной и неграмотно поставленной батареи недостаточно, чтобы хоть как-то блокировать Петсамо-вуоно. Кроме того, батарея Поночевного беззащитна с воздуха. Я просил дать хотя бы одну 85-мм зенитную батарею с приборами центральной наводки, быстрей доставить к нам недостающее третье орудие 140-й батареи и прислать комиссию, которая определит для нее позицию.
К вечеру 22 июля тот же буксир № 2 с баржой, теперь под охраной двух катеров МО, доставили в Эйну третье орудие, личный состав 140-й батареи, командира старшего лейтенанта Б. В. Соболевского и военного комиссара капитана И. X. Виленкина. Разгрузились спокойно. Противник не стрелял. Теперь все, что нужно, чтобы установить на Среднем новую батарею, доставлено. [54]
Задерживало только отсутствие комиссии. Я и сам мог бы определить для орудий позиции и начать строительство, но не имел на это полномочий, да и времени у меня было в обрез.
А под вечер в тот же день фашисты опять бомбили Поночевного и его зенитчиков. Только-только успели привести все в порядок, вернуть в строй подбитые орудия, пополнить боезапас, довести до штатной численности расчеты и изготовиться к бою, как опять налет. На этот раз поменьше самолетов — 14 Ю-87 и 13 Ме-109. Оказался засыпанным только один автомат. Но пока шла бомбежка, в Петсамо-вуоно успели проскочить два тральщика, два сторожевика и мотобот. И опять наша 221-я стреляла безуспешно.
Так волей обстоятельств все внимание в эту первую неделю моей жизни на полуостровах было приковано к событиям не на перешейке у Муста-Туитури, как я предполагал, а к батарее Поночевного и к причалу в бухте Эйна.
В один из дней этой трудной недели меня удачно застал на месте полковник Алексеев и доложил, что приказание о предварительном выборе подходящего места для четырех береговых орудий на Майнаволоке выполнено. Он на карте показал мне это действительно удачное место, и я тут же отправил адмиралу Головко радиограмму с просьбой выделить нам на западный берег Рыбачьего четыре орудия среднего калибра для новой береговой батареи. Это было в начале четвертого дня работы комиссии полковника Швечкова. А на пятый день точно в обещанный срок Иван Иванович Швечков доложил мне, что работа комиссии закончена, и предъявил все заключительные акты, отчетные карты обстановки и прочие документы, сопутствующие передаче бывшего УР в состав СОР. Не буду перечислять подробностей. Горше всего было читать в акте, что фуража для лошадей осталось всего на полтора месяца. Значит, если вовремя не доставят, в середине сентября начнется падеж и уменьшатся и без того скудные наши транспортные возможности. Комиссия отметила, что машины у нас плохие и их мало.
В тот же день вместе с полковником К. П. Добролюбовым, временно замещающим комиссара Б. М. Балева, и начальником штаба капитаном 1 ранга Д. А. Тузом я подписал приемно-сдаточный акт, вступил в командование, [55]поблагодарил Швечкова и его помощников за быстро проделанную работу и ошеломил их сюрпризом. Только что пришла радиограмма от командующего: полковник Швечков вместе с военным инженером 1 ранга Дехтеревым и капитан-лейтенантом Бахмутовым назначены в комиссию для выбора огневой позиции 140-й батареи на полуострове Среднем, позиций еще двух новых батарей — трехорудийной 100-мм № 232 на Среднем и четырехорудийной 130-мм № 556 на Рыбачьем в районе Майнаволока.
Два дня спустя позиция для 140-й батареи была определена в полутора километрах от уреза воды позади 221-й батареи. Место хорошее. Имея директриссу, то есть главное направление стрельбы, 280 градусов, батарея полностью включала в свой сектор огня подходы к Петсамо-вуоно с запада и вход в этот залив, а также захватывала углом обстрела градусов на двадцать пространство восточнее входа. Промежутки между орудиями большие — учтен накопленный опыт войны. Пушки поставим впереди кустарника, и будет хорошая маскировка. Теперь можно тащить сюда тяжеловесы из Эйны. Космачеву и Поночевному — они осматривали новую позицию вместе с нами — я приказал сразу же силами личного состава береговой и зенитной батарей начать рыть котлован, а затем устанавливать закладные части и собирать основания для орудий. При этом объяснил Космачеву, что 140-я батарея войдет в его дивизион. Перевозку всей материальной части и всего хозяйства, а также установку орудий и ввод их в строй он должен взять на себя. Числу к пятому августа, в крайнем случае к седьмому, 140-я должна войти в строй. На Балтике такую батарею ставили на временные основания за неделю. На Севере все, конечно, тяжелее: и рыть тяжело, и тащить пушки к месту трудно, но к 7 августа надо открыть огонь.
— Помогите также полковнику Швечкову выбрать позицию для 232-й батареи. Район ее установки вы знаете, — сказал я Космачеву. — Она тоже будет ваша. Ну а после выбора огневой на Среднем полковник Швечков выберет позицию для батареи на Рыбачьем. Вас, Иван Иванович, — сказал я Швечкову, — прошу тогда обратиться к полковнику Алексееву. Он знает, где я хочу поставить на Майнаволоке 556-ю батарею. Надеюсь, пяти суток для выбора и оформления обеих огневых позиций вам будет достаточно... [56]
Я знал, уж кто-кто, а полковник Швечков выполнит задание в срок. И на самом деле, позиция для 232-й была выбрана 27 июля, а для 556-й через трое суток.
В Эйне, пока мы были заняты этими делами, произошел ряд событий. Начиная с 26 июля туда ежедневно прибывали суда с множеством грузов, в том числе и с боезапасом. Уже две роты 12-й бригады работали на разгрузке и еле справлялись. По Эйне долбила и долбила фашистская батарея с мыса Пикшуев. К ней вскоре присоединилась и новая батарея 105-мм пушек из района мыса Могильный. Очевидно, противник только что ее там поставил. Пришлось задействовать один взвод 338-го отдельного саперного батальона, чтобы закрывать бухту дымами. Практически это ничего не дало: немцы стреляли по неподвижным целям, по причалу, по кораблям, стоящим под разгрузкой, по берегу. Кажется, куда ни бросай — попадешь. Возникла такая скученность, что часть мотоботов с очень нужным боезапасом пришлось, пока не разгрузятся другие, отправлять обратно. Так было и 27, и 28 июля — 11 мотоботов привезли одновременно 200 тонн одного только боеприпаса, а 70 было еще в пути. Противник всячески нам мешал, чередуя шквальный огонь с редким, методическим. Главное, мы не успевали вывозить разгруженное. Мало автомашин, да и те изношены, дороги никудышные. Не раз я вспоминал предупреждения командующего. Но где выход? Мы использовали тракторы, но для них надо строить сани, а мы дорожили каждым бревном. Затратишь семь-восемь бревен на сани, нагрузишь на них пять тонн, а они через 20–30 километров уже не годны — стерты полозья. Нужна оковка полозьев, но нет полосового железа.
В эти дни я не раз просил командующего направлять суда прямо в Мотку, в Западное Озерко. Огромный выигрыш в расстоянии, особенно если тяжелые грузы предназначены Среднему; рискнем, прикроем артиллерией, стоит овчинка выделки. Но каждый раз — отказ.
Выход был наконец найден. Правда, не такой уж хороший, но в то время лучший из возможных. Его подсказал мне Даниил Андреевич Туз. Мы с ним быстро составили радиограмму командующему, прося дать в СОР шесть мотоботов для перевозки грузов при каждом удобном случае из Эйны в Мотку. Командующий обещал дать. Мы получили мотоботы только в середине августа. [57]
30 июля начальник штаба принес мне на подпись первый боевой приказ по Северному оборонительному району. Общее решение 23-го УР на оборону полуостровов оставалось в силе, но были внесены существенные поправки. По приказу создавались три боевых участка — первый и второй на Среднем, третий — весь полуостров Рыбачий без перешейка со Средним. Командирами каждого участка становились командиры размещенных в их границах бригад. Один батальон 63-й отдельной морской стрелковой бригады был выведен в резерв командующего СОР с дислокацией на перешейке между полуостровами.
Так достигалась стройность оперативного решения на оборону и повышалась ответственность каждого командира за свой участок.
Мы с бригадным комиссаром Борисом Михайловичем Балевым подписали составленный штабом боевой приказ без единой поправки. Теперь надо было как следует заняться оборонительным строительством.
Еще раз взяв в руки приемно-сдаточный акт и внимательно его изучив, я убедился, что на перешейке Кутовая — Казармы Ивари, то есть на главном участке фронта, необходимо срочно усилить оборону и создать большую ее глубину. Пока общая тактическая глубина этой обороны не превышала двух километров. Все сооружения, как утверждал акт, были окопами для одного стрелкового отделения или отдельными огневыми точками для станковых и ручных пулеметов. Только три дзота на западном берегу губы Мотка, защищенные от попаданий 76-мм снарядов, служат для противодесантной обороны. В западной части Среднего оборонительные сооружения, занимаемые ротами 15-го пульбата, вытянуты в линию и серьезного боевого значения не имеют. В этом я и сам убедился, когда был в батальоне. Лучше всего с противодесантной обороной в 7-м пульбате. Там, в бухте Скорбеевская, построены четыре бутобетонные огневые точки, по сути дела, мощные доты. По оценке комиссии они защищены даже от 203-мм снарядов. Не знаю, точна ли такая оценка, но доты действительно были крепкими. Правда, и эти доты имели крупный недостаток: все они фронтального действия. Комиссия отметила, что губа Вайда в районе обороны 7-го пульбата защищена шестью такими же мощными дотами и одним хорошим дзотом. Все остальное — стрелковые окопы, прикрытые минными полями и жидковатой [58] сетью колючки в один кол, а кое-где спиралями Бруно.
Своему заместителю полковнику Г. А. Жукову и начальнику инженерной службы СОР Б. Я. Кондакову я поручил составить план строительства обороны. При его разработке учесть не только оперативное решение в соответствии с первым боевым приказом, но и устранить недостатки, отмеченные комиссией Швечкова.
* * *
Последний день июля был насыщен событиями. Часа в два ночи фашисты, прикрываясь дымовыми завесами с трех сторожевых катеров, повели в сопровождении двух тральщиков в Петсамо-вуоно два больших танкера водоизмещением до 10 тысяч тонн каждый. Для тех лет это были крупные суда. Поночевный, как только позволили дистанция и степень видимости головного танкера через завесу, открыл огонь. На него сразу же обрушилась батарея с Нумерониеми. Через несколько минут семь «юнкерсов» и два «мессершмитта» начали бомбить Поночевного. Батареи Кокарева и Замятина из 104-го артполка открыли по гитлеровцам на Нумерониеми огонь и заставили фашистскую батарею замолчать. Поночевный, несмотря на бомбежку, продолжал стрелять по едва видимому за дымовой завесой танкеру и попал в него тремя снарядами. На танкере возник пожар. Оба фашистских тральщика завели буксирные концы и потащили горящий танкер в Петсамо-вуоно за густой завесой дыма, которую уплотняли сторожевые корабли. Поночевный перенес огонь на ближайший к нему сторожевик и затопил его одним снарядом. Зенитчики сумели на этот раз подбить два «юнкерса»...
Удачный бой. Но надо все продумать, перестроить и вооружить, чтобы ни один корабль или транспорт не мог пройти в Петсамо-вуоно. Это, конечно, идеально, но к этому надо было стремиться. Противник уже почувствовал усиление нашей активности и стал пользоваться дымовыми завесами, ставя их не только днем и с кораблей, сопровождающих транспорты, но и ночью, точнее в уже наступающих сумерках, с берега. Значит, необходимо разработать систему неподвижных огневых заграждений. Это я поручил срочно сделать начальнику артиллерии полковнику Алексееву. Мало пока у нас орудий для постановки [59] НЗО — четыре пушки армейцев и три Поночевного. Что ж, до лучших времен будем ставить НЗО хотя бы у входа в Петсамо-вуоно, а там изменим систему...
В ночь на 1 августа катер МО доставил вместе с почтой и газетами срочный пакет от командующего. В нем оказался документ, свидетельствующий, что лучшие времена для полуостровов наступили: это был совершенно секретный приказ о переформировании соединений и частей СОР по новым, расширенным штатам. 12-я отдельная морская стрелковая бригада Рассохина и 135-й стрелковый полк Косатого получили одинаковые штаты, такие же, как и недавно созданная 63-я отдельная морская стрелковая бригада Крылова. Полк Косатого превратился в 254-ю отдельную морскую стрелковую бригаду. Во всех трех бригадах — равное вооружение. Это большое и очень серьезное для нас усиление. Чувствовалось, что штаб и политуправление Северного флота серьезно занялись нашим новым оперативным объединением. Конечно, это только начало. Жаль, что в бригадах по-прежнему было плохо с ПВО. Зениток так и не дали, а мы мечтали хотя бы об одном дивизионе 37-мм автоматов на каждую бригаду. Не так уж много, но для нас жизненно важно. Я готов был отдать все противотанковые дивизионы в обмен на зенитки. У немцев танков тут нет, и вряд ли они будут. А вот самолеты все время над нами висели.
Приказ командующего флотом касался и 113-го отдельного дивизиона береговой артиллерии: его разделили, как я и просил, на два — один на Среднем, второй на Рыбачьем. На Среднем остается 113-й дивизион майора Космачева: 221-я батарея, новые 140-я и 232-я. Это будущие сотки на высоте 200,0. Кроме того, в дивизион включались имеющиеся зенитки и, очевидно, те, которых мы добьемся для новых батарей. То же самое касалось и 145-го дивизиона на Рыбачьем: в него вошли две уже существующие береговые батареи — в Вайтолахти и на Цыпнаволоке плюс будущая 556-я на Майнаволоке. Само собой разумеется, и необходимое число зенитных батарей, без которых береговая артиллерия в наших условиях воевать не могла.
Переформирование коснулось и пулеметных рот, и пулеметных батальонов. Вместо всех разрозненных подразделений командующий приказал создать три отдельных [60] пулеметных батальона. 7-й становился 347-м, 15-й — 348-м и новый батальон — 349-м.
Усиление коснулось и 104-го пушечного артиллерийского полка: за счет застрявшего у нас в районе Муста-Тунтури с первых дней войны гаубичного дивизиона он снова становился четырехдивизионным.
При первом же знакомстве с командованием 104-го полка мы с комиссаром посвятили его в свое намерение собрать весь полк в кулак и задействовать все его батареи для обороны перешейка. Потребовали и выбора новых огневых позиций для этих батарей, с тем чтобы замысел осуществить сразу же, как только нам удастся высвободить их из береговой обороны.
Но вот в полученном нами приказе о переформированиях и усилениях, так нас обрадовавших, оказалась и капля дегтя. Меня удивило, что будет создано управление сектором береговой обороны полуостровов, в ведение которого войдут и оба отдельных дивизиона береговой артиллерии, и, что уж совершенно непонятно, 104-й пушечно-артиллерийский полк. А что ж тогда делать нашему начальнику артиллерии полковнику Алексееву, если кроме него будет еще комендант сектора? Должность его не сокращалась, если он остается с теми же правами. Получалась лишняя инстанция. К чему она?
Размышляя над этим, мы полагали, что 104-й полк включен в сектор потому, что пока шесть его батарей обращены к морю и, выполняя не свойственные им задачи, все же обеспечивают противодесантную оборону полуостровов. Но тогда выводить ли эти батареи из подчинения командиру полка или, наоборот, выводить из его подчинения те батареи, которые размещены на сухопутье? Во всем нужна четкая организация, на войне особенно. Практически мы не стали ничего предпринимать для того, чтобы ликвидировать эту путаницу, решив добиться этого, когда все полевые батареи высвободятся из обороны побережья и будут перемещены на новые огневые позиции к перешейку. [61]
Глава четвертая.
Правофланговый заслон
В ночь на 2 августа противник открыл сильный артиллерийский и минометный огонь по боевому охранению на левой сопке хребта Муста-Тунтури, выпустив за время артналета до 1000 снарядов и мин и применяя при этом дымопуски. По утверждению полковника Жукова, это был необычный для нашего фронта тактический прием гитлеровцев. Как доложил командир 135-го стрелкового полка, под прикрытием артиллерийско-минометного огня противник предпринял разведку боем нашего охранения, но ответным огнем полевых батарей и стрелков опорного пункта был отбит, потеряв до 40 человек убитыми и ранеными. Наших убито 4 и ранено 17. Значит, не прозевали стрелки, отбились.
Дня через два в штабе СОР пошли разговоры, что все происходило не так, как докладывал командир полка. За долгую службу в армии я убедился, что есть доля истины в русской поговорке «Дыма без огня не бывает». Раз пошли разговоры, значит, где-то есть неправда, искажение событий. Приказал начальнику штаба послать своих работников в боевое охранение и все на месте выяснить. Дождливая погода позволила восстановить живую связь с боевым охранением. Раз через «долину смерти» ходят «ботики», пройдут и командиры штаба.
Побывав в боевом охранении, штабисты в результате тщательного расследования установили истину. Противник еще с вечера 1 августа скрытно, мелкими группами, сосредоточил на скатах высоты 122,0 роту солдат. Наши наблюдатели своевременно доложили об этом командиру полка. Тот не придал их докладу должного значения. За ночь, подойдя к сопке на левом фланге нашей обороны хребта Муста-Тунтури на 15–20 метров, противник под прикрытием дыма внезапно атаковал опорный пункт. Часть гитлеровцев, ворвавшись туда, забросала бойцов [62]гранатами. Другая часть, развивая успех, обтекла сопку с востока, стараясь выйти в тыл и напасть с левого, открытого, фланга. Фашистов, проникших к боевому охранению с фронта, остановили сержант Козицин и рядовой Липкин, выскочив из землянки и успев установить прямо на открытом месте ручной пулемет. Тех, кто обошел сопку с тыла, рассеяли минометчики ефрейтор Малыгин и рядовые Соболев и Корнеев. Они меньше чем за полчаса выпустили из миномета 500 мин. Таким образом, часть вражеской штурмовой роты была уничтожена, часть отогнана. Бой продолжался еще два часа, но теперь он уже принял организованный характер: командир роты, находившейся в боевом охранении, капитан Гаменюк взял командование в свои руки, и в итоге атака была отбита. Гитлеровцы вернулись в свое расположение, понеся значительные потери.
Конечно, все решила беззаветная смелость и находчивость пятерых названных мною бойцов. Если б не они, эту сопку мы наверняка бы потеряли.
Разведчики полка собрали на месте боя несколько солдатских книжек, все из 388-го пехотного полка. Значит, ничего нового на нашем участке фронта вроде бы и не произошло?
Подумав, я засомневался в таком выводе. Возможно, на фронте против нас действуют уже другие части, но для этой вылазки противник использовал старых солдат перед их уходом на отдых. Все может быть. Беспокоило, правда, не это. Почему, к примеру, противник избрал для удара именно левый фланг? Если это была просто силовая разведка с целью выявить огневую систему обороны данного района, то противник ничего не достиг: нового мы ему не показали, да и не было здесь у нас ничего нового, а некоторое уплотнение боевых порядков на переднем крае вряд ли он смог обнаружить — бой шел только в боевом охранении, а оно по силе каким было, таким и осталось. Скорее всего, противник надеялся захватить эту сопку. Тогда он оказался бы прямо перед нашим левым флангом, слабо защищенным. Даже взгляд на карту подтверждал важность этого фланга и возможности для противника в случае успеха. Здесь проходила еще до войны наша единственная дорога на полуостров Средний из Титовки с материка, теперь занятого немцами. Выходя на перешеек у Кутовой, дорога эта, не захватывая [63] хребта Муста-Тунтури, далее разветвлялась: одна ветвь вдоль юго-восточного берега Среднего вела к перешейку на Рыбачий, другая — параллельно хребту Муста-Тунтури на запад, к огневым позициям батареи Поночевного у берега Матти-вуоно, то есть к самой западной оконечности Среднего, а оттуда через центр полуострова — в Пумманки. Направление опаснейшее. Съездив вскоре туда, я убедился, что вся эта прибрежная дорога плохо защищена.
* * *
Я уже писал раньше, что полковнику Г. А. Жукову и начальнику инженерной службы Б. Я. Кондакову было поручено срочно составить план оборонительного строительства, разумеется, с одновременной организацией первоочередных работ. Строительство началось с начала августа. Объем его был большой. Достаточно сказать, что одних только пулеметных и артиллерийских дотов и дзотов мы наметили в течение двух месяцев построить 400, но об этом речь впереди. Все наши переформирования, перестановки, усиления — все взаимосвязано. Чем скорее мы поставим 140-ю батарею, чем быстрее добьемся от командования флота согласия на другие намечаемые нами меры, тем сильнее станет не только оборона западной части полуострова Средний с моря, не только появится возможность жестче блокировать Петсамо-вуоно, но и быстрее мы укрепим артиллерийскую оборону сухопутного фронта.
Начальник штаба Д. А. Туз, умелый, энергичный организатор, так повел дело, что можно уже было не сомневаться: все переформирование, перераспределение, перемещение, связанное с приказом командующего флотом, мы закончим, как и намечено, к 6 августа. Мы уже смогли благодаря стараниям начальника штаба более свободно разместиться на прежнем командном пункте 23-го УР, где быстро провели ремонт и подготовку помещений к зиме. Теперь мы жили с комиссаром СОР Б. М. Балевым в одной землянке не в Восточном Озерке, а на полуострове Среднем, на берегу ручья Корабельного, хотя я полагал, что в будущем изменю место флагманского командного пункта. Тот же Д. А. Туз и начальник артиллерии И. А. Алексеев лично контролировали перевозку материальной части и установку орудий 140-й батареи. [64]
Это был тогда наш первоочередной объект — 7 августа батарея должна стрелять — ни днем позже.
Поночевный, его комиссар П. И. Бекетов и весь личный состав батареи с таким энтузиазмом отнеслись к появлению у 221-й мощной соседки, что к 1 августа доставили на место, собрали и уложили основания для всех трех орудий 140-й. Поночевный еще не знал, что мы решили именно ему передать под командование новую батарею. Человек, знающий досконально этот участок берега и моря, имеющий боевой опыт и доказавший в последнем бою свое возросшее искусство артиллериста и командира, должен получить в свои руки более совершенное оружие. А на его место решили перевести командира 140-й, оставив там прежнего комиссара П. И. Бекетова и других командиров. Я понимал, что этим, возможно, обижу старшего лейтенанта Соболевского, но интересы службы, особенно во время войны, выше интересов личных, и Соболевский должен это понять. В Поночевном как в организаторе, в командире, в его умении управлять огнем мы уже были уверены — а эти качества важны для командира батареи, которая должна стать самой главной и самой грозной для врага. А Соболевского мы еще не знали, хотя должен сразу сказать, что он показал себя потом неплохим артиллеристом.
Сколько труда нам стоило перетащить от Эйны до места установки три орудийные системы, закрепленные на деревянных санях! Расстояние — 60 километров. Каковы дороги — читатель уже знает, местность пересеченная — холмы да овраги. А каждая система весит 14 тонн. И к тому же над дорогой «мессершмитты», занятые так называемой «свободной охотой»: застигнут трактор, волокущий за собой в облаках пыли огромную пушку, окруженную десятком, а то и более людей, и начнут штурмовать; постреляют людей, покалечат материальную часть, выведут из строя трактор. Вот и думай, что делать дальше. За мое, пока еще короткое время пребывания на полуостровах уже случалось не раз, что истребители противника уничтожали то автомашины, то повозки, особенно лошадей, убивали ездовых.
Все имущество и вооружение 140-й удалось доставить в срок на место. Новых проводок, а потому и обстрелов и бомбежек не было. Помогло нам и то, что именно в это время начальник инженерного отдела Северного флота [65]военинженер 1 ранга Т. П. Ефимов решил создать в СОР строительный участок, который состоял всего из двух офицеров — военинженера 3 ранга Мухина и его помощника воентехника 1 ранга Алексеева. Работали они с полной отдачей и очень помогли нам. Пушки устанавливали под самым носом противника, по существу, на виду, старательно маскируя работу. Без специальных козел и талей на них нечего было и думать о подъеме орудийных систем с саней и установке их на основания, а кустарник, маскирующий батарею, был вдвое ниже самих козел. И все же, считайте это чудом, а точнее, искусством артиллеристов и инженеров — противник не видел производимых работ, не разобрался ни в чем, не только не помешал нам строить батарею, но и потом долго не знал о ее существовании.
Установили орудия — надо еще построить дворики, расходные ниши в них, погреба, командный пункт... Инженерный отдел флота прислал нам очень интересные, я бы сказал, хорошие проекты орудийных двориков. Огромная пушка со щитом была как бы вставлена в защитный поддон; высота бруствера 180 сантиметров. Уж тут весь расчет орудия будет защищен надежно. Дворик кольцевой, достаточно просторный. Чтобы вывести такую батарею из строя, противнику нужно попасть снарядами в каждое орудие. Только в таком случае орудия и люди могут быть уничтожены. Разрыв же снаряда рядом, даже возле дворика, вреда не нанесет.
7 августа, точно в срок, все работы на 140-й были закончены. Поночевный, уже назначенный командиром этой батареи, мог ее отстреливать. Но стояла слишком ясная погода. Нам не хотелось пробной стрельбой открыть противнику батарею, на которую возлагали столько надежд. Артиллеристы и в этот день продолжали строительные работы. С помощью инженеров они построили не только хорошие и глубокие кольцевые дворики для орудий, правда в дереве, а не в бетоне, как хотелось, но и погреба, и новый КП. Все было сделано добротно. Комиссаром у Поночевного был старший политрук И. X. Виленкин. Он помогал новому командиру найти контакт с личным составом.
На другой день утро было холодное, пасмурное, накрапывал мелкий, надоедливый дождь, небо затянуло низкими тучами. Батарея этим воспользовалась, отстреляла [66] все три орудия — все оказалось в норме — 140-я вошла в строй.
* * *
А в Эйне, на другой стороне нашего плацдарма, стремительно накапливались грузы — пушки 76-мм и 45-мм, минометы 120-мм и 82-мм, все, что требовалось в связи с переформированием 135-го полка и 12-й бригады. Надо было заново создавать в этих соединениях артиллерийские, минометные, противотанковые дивизионы, минометные батальоны. Кроме того, шел завоз строительных материалов, главным образом леса, шло продовольствие для зимы. Впору радоваться, а нам хоть плачь: нечем вывозить, и каждый час ждешь, что все это богатство противник разнесет в прах. Транспорт и ПВО — что делать, где их взять? С ума можно было сойти, придумывая всевозможные комбинации с перевозкой, с перевалкой грузов. А штаб флота твердо стоял на своем: пока светло — все в Эйну, в Мотку никого не пускали.
Сначала как будто нам везло. Три дрифтербота, охраняемые тремя катерами МО-131, МО-134 и МО-135, доставили в Эйну 8-й лыжный батальон — это 311 бойцов для пополнения по усмотрению СОР различных частей. Разгрузились благополучно. Я приказал весь батальон передать в новую 254-ю бригаду. На тех же дрифтерботах мы отправили на Большую землю 100-й погранотряд.
Но вот в начале августа в ту же Эйну буксир привел баржу с тремя сотками новой береговой батареи — 232-й. Ее личный состав под командой старшего лейтенанта Г. И. Захарова в течение двух суток непрерывно разгружал баржу. 104-й артполк выделил туда четыре трактора, авторота тыла — несколько грузовиков. К утру 6 августа батарея и весь личный состав были на берегу. Но на барже оставались еще грузы для нашего тыла и для инженерной службы. На разгрузку встала рота 12-й бригады.
В полдень внезапно налетели 12 бомбардировщиков Ю-88 и 4 «мессершмитта». Они сбросили на причал, на баржу и на берег более 25 крупных фугасных бомб. В борта баржи, пробитые осколками, хлынула вода. Солдаты и матросы бросились спасать груз, хотя бомбежка продолжалась. Один боец был убит, четверо ранено.
Узнав об том, я немедленно отправил телеграмму в штаб флота, настаивая срочно прислать нам зенитные батареи. [67] Теперь под ударами авиации оказались не только позиции Поночевного, но и Эйна. Едва ушла телеграмма, как противник теми же силами плюс один Хе-113 повторил налет на Эйну и сбросил 30 авиабомб, но уже на жилые землянки, на устроенные в земле склады тыла и на дорогу, ведущую из бухты в глубь полуострова. Три склада были разрушены, один боец убит, один ранен.
Между налетами прошло меньше четырех часов. Похоже, что одна и та же авиачасть или группа самолетов, базирующаяся где-то близко, слетала в Эйну, отбомбилась, обнаружила склады, вернулась на свои аэродром, доложила начальству, получила новое задание, зарядилась бомбами и повторила налет.Услышали наконец наш крик души: через двое суток в Эйну пришла баржа с двумя батареями, личным составом зенитчиков, боезапасом и полным комплектом материалов для установки восьми зенитных орудий и строительства укрытий для артиллеристов. Вот это дело! Но, увы, опять нам прислали 45-мм зенитки...
На вооружении флота эти пушки появились еще до войны, и их считали универсальными — угол возвышения достигал 85 градусов. Дальность стрельбы — 40–45 кабельтовых. Создали их для вооружения малых кораблей, главным образом для малых охотников за подводными лодками, но не знаю почему, скорее всего в спешке, сорокапятка вдруг получила ничем не оправданное распространение и в береговой обороне флотов как противокатерная пушка. На Севере я убедился, что ее всюду используют уже как пушку зенитную. Только год спустя, после двух лет войны, было признано, что эти пушки не годны как боевое средство ПВО по многим причинам: малая скорострельность, недостаточная мощность снарядов, очень плохой прицел для стрельбы по самолетам и т. д. Но то в середине сорок третьего года. А в сорок втором сорокапятка еще была «в моде».
Военный совет флота, прислав эти две батареи, сообщил и свое указание, куда какую ставить: одну для прикрытия будущего оперативного аэродрома в Зубовке, вторую в Эйне. Зачем в Зубовке, если там еще нет ни аэродрома, ни самолетов, мы не понимали. Поставить бы обе в Эйне, которую бомбят изо дня в день, да еще в такую пору, когда мы получаем оружие и боезапасы. Но приказ есть приказ. [68]
Выполнив его, мы написали обстоятельный доклад Военному совету флота, высказав при этом свое мнение, что обе установленные нами батареи особого значения для обороны объектов с воздуха не имеют, и настоятельно попросили прислать две-три зенитные батареи калибра 76 и 85 мм.
Забегая вперед, должен сказать, что наши просьбы не оставались безответными. Только не все сразу. В первой половине августа, кроме этих двух зенитных батарей, мы ничего не получили. 15 августа в Эйну пришел буксир с баржой. В ней оказались девять прожекторных станций на специальных автомобилях. В наше распоряжение прислали 426-ю прожекторную зенитную роту старшего лейтенанта Шпинькова, но я решил использовать ее для батарей 113-го артдивизиона. Нам нужны были в это время не зенитные, а береговые прожекторы — скоро белые ночи кончатся, настанет тьма, надо быть готовыми к тому, что в темное время суток противник усилит проводку кораблей в Петсамо-вуоно.
Но вскоре пришел наконец приказ командующего о передаче СОР управления 112-го отдельного зенитного дивизиона и трех 76-мм зенитных батарей. Вот это очень серьезное усиление. По сути дела, создавалась основа ПВО полуостровов. Приказ обязывал меня выбрать к 1 сентября огневые позиции для этих батарей. Я поручил это Д. А. Тузу. Вместе с офицером штаба майором П. Е. Выдряковым, командиром по оперативной части зенитной артиллерии, начальник штаба быстро выбрал все три позиции: одну в западной части Среднего для прикрытия 113-го артдивизиона и боевых порядков второго боевого участка. Именно там стояли батареи, сильно мешающие противнику и ставшие постоянным объектом его воздушных атак. Я одобрил этот выбор. Другую позицию в Эйне я тоже утвердил без колебаний. Третья, по предложению начальника штаба, должна была прикрыть оперативный аэродром в Зубовке и наиболее вероятный район высадки десанта.
Я утвердил выбор всех трех позиций и доложил об этом в Полярное — возражений не было.
Но вернемся к текущим августовским делам. Каждый день приносил что-нибудь новое. Новые люди, новые события. Мы закончили в срок переформирование бригад и частей. Командиром 349-го отдельного пулеметного батальона [69] назначили капитана Яковлева, комиссаром — старшего политрука Могущева. Из Мурманского укрепленного района прибыл майор С. С. Кутейников, назначенный командиром 145-го отдельного артиллерийского дивизиона береговой обороны. На должность коменданта полуостровного сектора приказом наркома был прислан гвардии подполковник К. В. Радовский, до того черноморец. Там он командовал отдельным гвардейским артиллерийским дивизионом, имел награды и, судя по личному делу, был опытным боевым командиром. Правда, я так и не понимал, каковы будут взаимоотношения между комендантом сектора и начальником артиллерии. Из Москвы прибыл на полуострова и начальник тыла СОР интендант 1 ранга А. С. Кудрявцев. Самому факту назначения начальника тыла я был рад, но Кудрявцев произвел было на меня невыгодное впечатление: какой-то вялый, истощенный, бледный. Справится ли он с такой большой работой и в таких сложнейших условиях, как в Заполярье? О своих сомнениях я тут же написал в Москву начальнику тыла Военно-Морского Флота СССР генерал-полковнику С. И. Воробьеву. Тот не заставил долго ждать ответа. Хорошо отзываясь о Кудрявцеве, он твердо заявлял, что этот командир справится с любой работой в любых условиях. Прав оказался Воробьев, а не я: Андрей Сергеевич Кудрявцев отлично работал на полуостровах, и мне ни разу не пришлось вмешиваться в его хозяйство.
А на переднем крае к этому времени стала активнее действовать 254-я отдельная морская стрелковая бригада подполковника Косатого, созданная на базе его же полка. Нам как раз был объявлен знаменитый приказ Верховного Главнокомандующего № 227 «Ни шагу назад!» Таков был и наш твердый закон. Мы все были готовы отдать свою жизнь, но не уступить врагу ни метра своей земли.
Политические органы и все коммунисты разъясняли бойцам положение на фронтах, не скрывая ничего. Дела были невеселые: гитлеровцы — на Дону, создан Сталинградский фронт, а это значит, что враг уже на Волге. Но вместе с тем немцы наступали теперь не теми темпами и не на таком широком фронте, как в сорок первом году. Они явно выдыхались. Вот так, и сурово, и подбадривая, вселяя веру в нашу стойкость, силу и возможности, мы разговаривали с бойцами. А противник именно в это время [70] стал забрасывать нас листовками с самолетов, восхваляя успехи своих войск на Волге и Северном Кавказе.
Не подтверждала ли подобная психологическая атака, что противник готовится и у нас к наступлению?
Для вновь созданной 254-й бригады главной задачей по-прежнему оставалась оборона перешейка, но основой боевого обеспечения этой задачи — разведка. Те солдатские книжки из 388-го пехотного полка, собранные в бою в ночь на 2 августа, не давали нам права успокоиться. Наоборот, надо добывать новые сведения, нужны пленные. Надо, в конце концов, самим искать бреши в обороне противника. Если противник действительно готовится к наступлению, необходимо во что бы то ни стало выяснить его намерения.
11 августа на рассвете взвод разведки бригады пытался захватить пленных на восточных склонах той же левой сопки хребта Муста-Тунтури, но на полкилометра западнее места боя в ночь на 2 августа. Внезапной атакой наши разведчики застали врасплох небольшую группу солдат в немецких окопах, но в плен взять никого не удалось.
15 августа, опять на рассвете, разведку боем вела усиленная рота 3-го батальона бригады. Она вклинилась в глубину немецкой обороны, захватила три пулеметных дзота, четыре окопа, две землянки, отбила при поддержке батарей 104-го артполка две контратаки целого немецкого батальона, в свою очередь поддержанного мощным огнем минометов и артиллерии, и после упорного боя отошла к своим позициям. Боевую задачу эта разведка выполнила, выявив большое число новых огневых точек. Значит, противник на нашем участке усилился.
Но пленных опять не было. Притащили после такого боя лишь солдатские книжки и медальоны.
На этот раз и документы кое-что разъяснили: они принадлежали унтер-офицерам и солдатам 193-го пехотного полка. Новый полк — раньше его здесь не было! Противник либо сменил на перешейке части, либо усилил их. Разведку надо продолжать — планомерно и непрерывно.
На следующий день два наших взвода, преодолев сильный ружейно-пулеметный огонь, опять вклинились в оборону врага на южных склонах хребта Муста-Тунтури и захватили несколько огневых точек. Бой за эти точки [71]продолжался больше суток. С помощью батарей 104-го артполка разведчики отбили все контратаки. Противник в этом бою потерял не менее 60 солдат и офицеров убитыми и, полагаю, значительно больше ранеными. Документы вновь подтвердили присутствие 193-го полка и 1-го батальона 388-го полка. Но пленных опять взять не удалось.
Надо было одновременно искать возможности захвата «языка» и на других направлениях.
По-прежнему нарастало напряжение в Эйне и у Поночевного. 21 августа в середине дня при отличной видимости, в разгар разгрузочных работ на Эйну налетели 23 пикирующих бомбардировщика Ю-87 и 6 «мессершмиттов». Мотоботы и парусно-моторная шхуна «Венера» разгружали боезапас, продовольствие, строительные материалы. Счастье, что боезапас сразу же после разгрузки отвозили на несколько сот метров от пирса в глубь полуострова. Бомбежка была прицельная — по кораблям и причалу. Немцы сбросили больше 70 фугасок. Осколками бомб повредило один мотобот и шхуну «Венера», ранило семерых бойцов, были убиты две лошади и сожжена автомашина. Но могло быть хуже — боезапаса накопилось возле Эйны очень много.
Батарея тех самых сорокапяток, которую мы недавно получили и установили в Эйне, дралась отважно, отбивая воздушные атаки. Но что она могла сделать при своей малой скорострельности, примитивных прицелах и без центральной наводки?
На другой день, когда Эйна по какой-то случайности, иначе не назовешь, не обстреливалась и не бомбилась, пришла баржа с долгожданными стотридцатками для Майнаволока. Конечно, если по-честному, не так уж долго ждали — недели две-три после нашего запроса, но мы, естественно, были нетерпеливы и в той обстановке вели счет на часы.
Еще до получения этих пушек я знал, что 556-я батарея — четырехорудийная, в то время как 140-я, самая для нас тогда важная в тактическом отношении, трехорудийная. Когда еще придется стрелять с Майнаволока, неизвестно, а 140-я сразу вступила в бой. Потому я заблаговременно, до доставки пушек, запросил у командующего разрешение одно из орудий передать Поночевному, а на Майнаволоке установить только три стотридцатки. [72]
На Среднем в это время уже была установлена на огневой позиции и трехорудийная 100-мм батарея № 232. Но в бой она еще не вступила, хотя все работы были закончены. Блокаду пока осуществляли батареи Поночевного и Соболевского.
Что-то не ладилось у них в первых боях. Глубокой ночью 15 августа командир дивизиона объявил боевую тревогу сразу же, как только с вражеского берега начались дымопуски. Наши дальномеры, а их уже было три, обнаружили в просветах между завесами два тральщика, проводящие в Петсамо-вуоно большой танкер, охраняемый к тому же двумя сторожевиками по бортам (очевидно, от возможных атак подводных лодок). Танкер — серьезная, важная цель, и обе действующие батареи открыли по нему огонь. Началось обычное — бомбежка, штурмовка, карусель из 15 «юнкерсов» и 4 «мессеров». Больше всего страдала 221-я, хорошо известная противнику, легче пришлось Поночевному, так как его батарею еще не знали. Танкер оказался за плотной дымовой завесой. Поночевный перенес огонь на тральщик, попал в него одним снарядом. Тральщик окутался дымом и паром, вышел на строя и устремился в Петсамо-вуоно. Из 56 фугасных бомб ни одна не попала в орудия. Зато зенитчики, какая из батарей — не знаю, сбили один Ю-87.
Такой успех зенитчиков понятен: фашисты привыкли к безнаказанности, действовали нахально и за это поплатились.
А вот результатами береговиков мы были недовольны. Возможно, сказалось перемещение командиров, хотя в будущем было доказано, что сделано оно было правильно. Но в данном случае для каждого из них бой проходил в непривычных условиях, с новыми помощниками и незнакомыми расчетами, ни один из них не успел за неделю освоиться, изучить качества материальной части и в полной мере использовать ее.
Раз танкер прошел в Петсамо-вуоно, значит, он ошвартуется для разгрузки у топливного пирса в Лиинахамари. 140-я имела дальность в полтора раза большую, чем старая батарея, и я приказал Поночевному произвести налет на Лиинахамари. Около 5 часов, впервые в истории этой войны на Севере, порт Лиинахамари был обстрелян береговой батареей с полуострова Средний. Мы ударили по больному месту противника. Минут через 10–15 после [73] начала налета на батарею Поночевного обрушился ответный огонь немецких батарей. Но никакого вреда они не нанесли.
Следующей ночью в Петсамо-вуоно прошли, прикрываясь дымовой завесой, три быстроходные десантные баржи противника. Результатов нашего огня по ним мы так и не увидели.
Потом настало несколько спокойных дней. Батареи привели себя в порядок. Поночевный воспользовался передышкой, чтобы вырыть котлован для четвертого орудия. Когда это орудие вместе с расчетом Кошелева привезли к Матти-вуоно, уже было готово основание, и к 1 сентября 140-я стала четырехорудийной.
В конце августа ночью у самого входа в Петсамо-вуоно лучи прожекторов нащупали сразу пять БДБ, охраняемых двумя сторожевыми катерами. Обе действующие батареи дивизиона Космачева открыли огонь и с дистанции около 70 кабельтовых одним снарядом поразили головную баржу. Стрельба продолжалась, но уже наугад — сквозь дымовую завесу, под огнем двух 105-мм немецких батарей, выпустивших по нашим позициям без результата более полусотни снарядов.
Анализ боя показал, что мы еще не умеем действовать ночью совместно с прожектористами. Из 200 выстрелов результативным оказался один. Только один, полпроцента истраченного боезапаса. И это при небольшой дистанции от цели и при стесненных для противника условиях маневрирования. Конечно, низкобортная БДБ — цель трудная, но не настолько, чтобы так неудачно стрелять. Похоже, каждая из батарей стреляла сама по себе, мешая одна другой. Дивизионной стрельбы, управляемой командиром дивизиона, не было.
Вывод первейший: надо срочно переводить штаб и КП Космачева ближе к Матти-вуоно и обучать батарейцев совместным действиям с прожектористами. Хорошо, что мы перенацелили зенитную прожекторную роту — поместили ее в расположении береговых батарей. С наступлением полярной ночи возрастет интенсивность проводок конвоев в Петсамо-вуоно, и прожекторы в такое время — ценнейшее оружие. Теперь у береговиков десять прожекторов, и противник начнет охоту за ними. От комдива зависит судьба дела: сможет он хорошо продумать организацию работы прожекторов — они станут неуловимыми [74] для артиллерии противника, и цель всегда будет хорошо освещена.
На все необходимо время. Хоть малое, но время для обучения, для тренировок. А пока БДБ прорывались в Петсамо-вуоно. По ним уже вели огонь все три батареи космачевского дивизиона и одна из 104-го полка. А толку пока мало: поразит снаряд головную БДБ, остальные, да и эта за ними, укроются за дымовыми завесами и уходят к Лиинахамари. В одну из ночей Поночевный трижды бил по причалам Лиинахамари, израсходовал полсотни выстрелов, но мы не знали, попал он или не попал. Мы не знали также и где разгружаются БДБ. Танкер идет к топливному пирсу — это ясно, туда и бей, А БДБ могут ошвартоваться в любом месте. Так что бить приходилось вслепую.
Для нас было неожиданностью, когда однажды около шести утра из Петсамо-вуоно вышли, направляясь на запад, два больших транспорта, сопровождаемые тремя тральщиками и двумя сторожевыми катерами. Открыли огонь, стреляли наши неплохо — снаряды рвались у бортов транспортов. Два снаряда попали в головное судно. Потом дымзавеса, ответный огонь фашистских батарей на подавление. Когда все кончилось, когда рассеялся дым, наши увидели, что транспорты исчезли. Спрашивается: из Петсамо-вуоно ведь вышли два транспорта, но как они туда попали, когда они туда прошли? Прозевали мы их? А где тот громадный танкер, ушел или добит у причала?
Нет, одних прожекторов нам мало. Мало и одних батарей. Блокировать Петсамо-вуоно надо совместно с силами флота. Мы не знали тогда, какие в нашем районе есть силы, действуют ли торпедные катера. Мы продолжали укреплять космачевский дивизион, помогая ему всем, чем могли.
Высвободилась 6-я батарея 104-го полка, стоявшая на высоте 200,0. Я приказал тут же перевести ее со второго боевого участка на первый, на выбранную для нее огневую позицию у ручья Корабельного, усилия таким образом сухопутную оборону. Так мы начали осуществлять задуманное — собрать почти весь 104-й артполк в мощный кулак против Муста-Тунтури. А там, на втором боевом участке, теперь действовала 232-я береговая батарея. Космачев уже строил свой командный пункт на новом месте, [75] подальше от этой батареи, но ближе к Поночевному и Соболевскому. Оттуда ему лучше будет руководить боем всего 113-го дивизиона. Из Вайтолахти мы решили переместить в Матти-вуоно 99-ю батарею зенитных автоматов. Штаб флота поддержал нас и присвоил этой батарее номер 225. Решился я и на то, чтобы забрать с Цыпнаволока еще одно 37-мм орудие и присоединить его к тем двум автоматам, которые когда-то на свой риск и страх перевел сюда, в Матти-вуоно, полковник Жуков. Командующий одобрил и это решение. Так возникла 149-я зенитная батарея. Пока мы ничем больше не могли помочь героическому 113-му береговому дивизиону.
Кроме этих забот много сил поглощала еще одна, пожалуй, наиглавнейшая — широко развернутое строительство оборонительных сооружений. Помимо упомянутых 400 дотов и дзотов за два месяца мы запланировали создать большое число других фортсооружений и установить много километров проволочных препятствий. Весь этот объем работ делился на две очереди: первая — к 20 августа, вторая — к 1 октября. Когда все работы будут выполнены, оборона, по нашему замыслу и расчетам, должна стать настолько прочной, чтобы отвечать немаловажному для второго года войны фактору: если противник надумает взломать ее или найти в ней брешь любой ценой, то эта цена должна быть наивысочайшей. Надо вынудить его привлечь против нас, а значит, отвлечь с других фронтов максимальное количество войск. На укрепление обороны нас наталкивала обстановка, трудности маневра резервами на полуостровах, особенно на Рыбачьем. Открытая поверхность этого полуострова, большие пространства, господство над ними вражеской авиации и полное отсутствие транспорта для перевозки войск к местам возможной высадки десантов — вот что не только затрудняло маневренное использование расположенной там бригады, но и обрекало заранее маневр на провал. А ведь прежнее командование УР рассчитывало именно на маневренное использование морской бригады. Вряд ли противник допустит в светлое время подобный маневр пехоты, да еще пешком на расстояние суточного перехода.
План предусматривал значительное усиление обороны первого боевого участка — построить не только большое число дотов и дзотов на переднем крае обороны, но и заново [76] создать вторую полосу обороны на южных скатах высоты 342,0, высоты 138,9 и далее вдоль безымянного ручья до берега губы Кутовая.
Заново строилась оборона второго боевого участка: в районе Матти-вуоно, где находились огневые позиции батарей, блокирующих Петсамо-вуоно, на господствующей в этом районе высоте 200,0, в Пумманках, где был причал и незаконченный оперативный аэродром, и на уязвимом, опасном с точки зрения возможности высадки десанта перешейке между полуостровами. Всюду решили создать мощные опорные пункты.
Значительно укрепляли мы и полуостров Рыбачий. Новый мощный опорный пункт в Зубовке, такой же опорный пункт в южной части полуострова, перед перешейком. Этот район приобретал для нас большое значение еще и потому, что на высоте 159,0 мы наметили создать главный командный пункт СОР, или, как принято было его называть, флагманский командный пункт (ФКП). Усиливалась противодесантная оборона всей западной части Рыбачьего — губы Скорбеевка и Керванто-лахти.
Словом, план большой, а времени мало. Уверенности в сроках у меня, признаться, не было. Подадут вовремя материалы по нашей заявке, выдержим сроки. Но подадут ли?
С нашими заявками было так. Начальник инженерного отдела флота Т. П. Ефимов сразу же предложил использовать для фортсооружений железобетонные блоки. Предложение разумное. Я достаточно хорошо знал такое строительство на тыловых рубежах обороны Ленинграда. Доты из блоков собирать легко, не нарушается маскировка, хотя живучесть их значительно меньше, чем у обычных, сделанных из железобетона. Но вся беда заключалась в том, что пока к нам поступили только предложение и чертежи. Самих блоков не было. А время шло. Намерения отличные, но мы не могли ждать, значит, надо строить не из блоков, а из того, что есть. Начальник инженерного отдела флота одновременно с предложением о блоках и чертежами, нам присланными, известил, что в августе мы получим 2 тысячи кубометров леса круглого, еще 12 тысяч кубометров — до конца года и 500 тонн цемента — в августе и сентябре. Не стану перечислять всего обещанного. Железобетонных блоков тоже посулили 30 тысяч штук. Но материалы шли скудно. [77]
Не хватало у флота мотоботов и барж, а в Эйне причалов и автотранспорта.
В середине августа в Эйну пришли обещанные командующим шесть мотоботов. Мы тут же стали перебрасывать на них в Озерко часть грузов, и нам сразу стало легче.
Пришлось подгонять, торопить командиров бригад и батальонов. Они, как говорится, разворачивались со скрипом. Им же надо было не только строить каждый дот или дзот, но и выбирать для него место, делать разбивку на строительной площадке. Надо бы иметь хорошего офицера-фортификатора, чтобы все сделать грамотно, правильно. А у нас его не было.
Когда настало время подвести итоги сооружения первой очереди обороны, стало досадно, что так неровно идут работы. 347-й отдельный пулеметный батальон майора Лоханского план строительства первой очереди выполнил в срок, 12-я бригада не успела достроить 12 дзотов, а 254-я бригада построила всего два. Пришлось скрепя сердце перенести срок на 1 сентября. Только Лоханский уже 21 августа приступил к строительству сооружений второй очереди.
Когда кончились эти десять суток, мы уже были в лучшем положении. Полностью выполнила план 254-я бригада. Зато отстала 63-я: вместо 54 фортсооружений она построила 25.
Как же так получилось в хорошей, сильной бригаде Крылова? Разобрался: Косатый, пользуясь моим приказом снабжать его бригаду в первую очередь, забрал то, что полагалось дать другим. За такое неразумное распределение материалов пришлось строго взыскать с наших инженеров. [78]
Глава пятая.
Пикшуев, Обергоф, Могильный
В конце августа пришла директива командующего флотом. Он требовал в связи с предполагаемым наступлением противника на мурманском направлении усилить и ввести в систему разведывательные попеки для захвата «языков». Я спросил начальника разведотделения нашего штаба майора Романова, почему, по его мнению, нет пленных. Он ответил так: противник на Муста-Тунтури насторожен, очень внимателен ко всему, что происходит на нашей стороне и на своем переднем крае, не так-то просто проникнуть в его стан, устроить засаду и захватить «языка». Все кругом пристреляно, все наблюдаемо, везде установлена сигнализация, пусть примитивная, но она работает. Главное, конечно, в том, что здесь нет простора для действий.
— Так что же вы предлагаете, товарищ майор?
— Предлагаю, товарищ генерал, высаживать разведгруппы на флангах.
Это значило высаживать разведчиков с катеров либо на южный берег Мотовского залива, либо на южный берег губы Малая Волоковая.
— А на каком фланге проще и вернее взять пленных?
— Думаю, что проще всего высадить разведгруппу на южный берег Мотовского залива в квадрате восемнадцать семьдесят, — ответил майор Романов и показал этот квадрат на карте. — Здесь — безымянный ручей, значит, долинка. Все лето в этом районе фашисты вели работы. Наверняка там строили какой-то объект. Значит, есть и охранение. Там и возьмем пленного.
Предложение мне показалось дельным. Я приказал готовить поиск.
Но у нас в СОР было всего шесть мотоботов, с утра до ночи занятых перевозками грузов из Эйны. Где же взять так называемые высадочные средства? Д. А. Туз [79] предложил попросить у штаба флота два катера МО для высадки разведчиков.
Днем 30 августа в Эйну пришли два катера — МО-116 и МО-133, присланные по нашей просьбе командующим флотом. Полковник Рассохин, отвечающий за намеченный поиск, решил своих разведчиков на катера МО не сажать, чтобы не стеснять действий экипажа этих катеров в случае необходимости прикрытия разведгруппы огнем с моря. Подготовленный взвод разведчиков во главе со старшим лейтенантом Н. И. Грачевым он решил перебросить к вражескому берегу на одном из наших мотоботов, самом быстроходном.
Ночь на 31 августа выдалась темная и ветреная, какая и нужна для скрытности высадки. В первом часу посадка разведгруппы на мотобот была закончена, и он вышел из бухты Эйна в сопровождении двух катеров МО.
Подполковник Н. И. Кавун, командир 104-го артполка, выделил по моему приказанию две батареи для обеспечения действий разведчиков в глубине берега: 1-ю батарею своего полка, стоявшую на позиции за горой Рока-Пахта, и 9-ю батарею на огневой позиции западнее Эйны.
В 3 часа разведчики, никем не обнаруженные, высадились на берег противника. Отыскав в темноте распадок, они пошли по нему вверх и только тут наткнулись на немцев, очевидно на сторожевую заставу. Возможно, там было отделение, может быть и больше. Старший лейтенант Грачев правильно сориентировался и бросил свою группу сразу же в атаку: двух первых же встреченных на пути немецких солдат вместе с их ручными пулеметами они захватили в плен, нескольких уничтожили и решили сразу отходить к ожидающим у берега катерам.
Немецкая батарея с полуострова Могильный и минометы из глубины берега тотчас открыли огонь по тому месту, где произошла стычка. В ответ, не медля, начали контрбатарейную борьбу обе подготовленные к бою наши батареи — старшего лейтенанта И. С. Генкина и капитана А. С. Шекурова. И не зря: как только катера МО и мотобот с разведгруппой тронулись в обратный путь, их, очевидно, заметили вражеские наблюдатели, и минометные батареи противника перенесли огонь на море. Но наши артиллеристы, заставив замолчать 105-мм батарею, стрелявшую с Могильного, подавили и огонь минометов.
В 5 часов 30 минут разведчики благополучно вернулись [80] в Эйну. Там их уже встречал майор Романов. Он забрал пленных, доставил в штаб СОР и к середине дня доложил мне их показания. Пленные, оба ефрейторы, были из 2-й роты 67-го самокатного батальона 2-й горнострелковой дивизии. Батальон этот с начала июня 1942 года оборонял побережье Мотовского залива. Одна усиленная рота располагалась на мысу Пикшуев; там же кроме 75-мм батареи находилось до 10 минометов и много пулеметных дзотов. На полуострове Могильный тоже находится опорный пункт, обороняемый 80 солдатами, артиллерийской батареей и двумя минометами. В глубине берега, между Пикшуевым и Могильным, есть третий ротный опорный пункт «Обергоф», но о нем пленные ничего не знали. Они сообщили также, что в этом районе произошла смена частей: 2-я горнострелковая дивизия сменила на Западной Лице 6-ю горнострелковую дивизию, отведенную на отдых в Петсамо. Мы теперь знали, каков противник на южном берегу Мотовского залива. Знали и район нового опорного пункта на Пикшуеве, знали, где стоит пикшуевская батарея. Надо было этот опорный пункт уничтожить. Пришло время обороняться активнее, не давать противнику покоя, всем, чем только возможно, помогая нашим доблестным войскам, защищающим далекие от нас Сталинград и Северный Кавказ.
После доклада Романова я пригласил к себе Б. М. Балева и Д. А. Туза, рассказал им о замыслах в отношении Пикшуева, поручил начальнику штаба все обдумать не торопясь и подготовить боевой приказ. Уничтожение Пикшуева надо, конечно, поручить полковнику Рассохину, но дело это отнести на более поздний срок, подождать хотя бы неделю: пусть фашисты немного успокоятся. Кроме того, предстояла смена частей на нашем первом боевом участке, так что торопиться не стоило.
6 сентября штаб СОР вручил полковнику Рассохину приказ на уничтожение фашистского опорного пункта на мысу Пикшуев. Ночи уже были темные. Для разработки задания и подготовки подразделений мы дали пять дней.
Командование, штаб и политотдел 12-й бригады времени не теряли. Отряд для выполнения этого нашего первого активного и самостоятельного удара по противнику они сформировали за три дня. К 9 сентября этот отряд под командованием командира 2-го стрелкового батальона бригады майора А. П. Боровикова и комиссара старшего[81] политрука А. Д. Гальченко сосредоточился в Майнаволоке, в районе губы Зубовская. Полковник Рассохин выбрал для специальных тренировок бойцов именно этот район, поскольку он был схож с местом предстоящих действий. Утром 10 сентября подготовка отряда была закончена, а днем Рассохин приехал к нам в штаб и доложил свой план.
Командование бригады, имея опыт майской высадки и многодневных боев на Пикшуеве, тщательно подбирало личный состав в отряд Боровикова. Почти все 326 человек были коммунистами и комсомольцами. В отряд входили целиком рота разведчиков старшего лейтенанта П. И. Грачева и комиссара старшего политрука В. Д. Исаева, рота автоматчиков старшего лейтенанта А. А. Белозерова и старшего политрука И. П. Баранова и взвод саперов. Для высадки Рассохин наметил два пункта: первый — западнее мыса Пикшуев, влево наискосок от Эйны, второй — за мысом Пикшуев, в трех километрах южнее входа в Мотовский залив. Соответственно отряд делился на две равные группы: рота автоматчиков Белозерова и два отделения саперов вместе с Боровиковым и Гальченко высаживаются в первом пункте, рота разведчиков Грачева и остальные саперы высаживаются во втором пункте. Высадившись, обе группы наступают в глубь Пикшуева и соединяются в районе высоты, зашифрованной штабом бригады под названием «Картошка». Соединившись, весь отряд поворачивает на север и с тыла штурмует фашистский опорный пункт на Пикшуеве.
План этот мы утвердили без изменений. Общее руководство возложили на Рассохина. Для обеспечения успеха штурма и усиления артиллерийской поддержкой наш штаб выделил три батареи 104-го полка: 1-я и 9-я находились на своих позициях уже давно, а 8-я только что встала на позицию в районе горы Рока-Пахта, снятая со своей старой позиции в Зубовке, где новая 130-мм береговая батарея № 566 была уже установлена и 6 сентября вошла в строй. К каждой из групп отряда Боровикова мы прикрепили корректировочные посты с офицерами корректировщиками: к первой группе — старшего лейтенанта Былинина, ко второй — лейтенанта Трушина.
В некоторых документах почему-то утверждается, будто инициатива и замысел всей операции принадлежат командованию и штабу флота. Это неверно. Инициатива, [82] замысел и план были наши. Прежде чем приступить к выполнению плана, я попросил у командующего флотом разрешить нам эту операцию и выделить необходимое количество катеров и мотоботов. Вице-адмирал Головко все одобрил, и тогда начальник штаба СОР Д. А. Туз дал заявку в штаб флота.
Днем 10 сентября в Эйну в наше распоряжение прибыли сторожевые катера 215, 218, 225, катерные тральщики 409, 412 и 413 и катера МО-121, МО-125 и МО-135. Командовал этим отрядом от ОВР главной базы капитан-лейтенант В. А. Бабанов, военкомом был политрук Попков. Прибыв в Эйну, командир и военком отряда сразу же получили боевое задание в соответствии с нашим планом и приступили к изучению обстановки и организации своих действий.
Все эти события совпали с окончанием перевозки так ожидаемых нами зенитных батарей. Прибыл отдельный 112-й зенитный дивизион. Поскольку ранее пришедшая батарея из четырех 76-мм пушек этого дивизиона уже была отправлена к Космачеву, чем значительно усилила защиту блокирующей Петсамо-вуоно артиллерии с воздуха, я решил остальные батареи и управление 112-го отдельного зенитного дивизиона оставить пока в Эйне. Следовало ожидать, что, как только мы высадим на Пикшуеве десант и начнем бой, противник будет бомбить и штурмовать исходную базу десанта — Эйну. Поэтому капитану Исаеву, командиру этого дивизиона, наш штаб приказал еще до выгрузки двух батарей выбрать для них в Эйне позиции, чтобы сразу установить и, коли потребуется, вступить в бой. Он все так и сделал, и мы теперь знали, что противник не сможет безнаказанно бомбить Эйну, наши корабли и десантный отряд Боровикова.
В Эйну мы с Балевым поспели к моменту посадки отряда Боровикова на мотоботы. Нас встретил полковник Рассохин и провел в свой выносной КП, специально построенный саперами бригады на берегу бухты. КП был обеспечен радиосвязью и с майором Боровиковым, и с командиром второй группы старшим лейтенантом Грачевым.
Была темная ночь. Эйна погружена во мрак. Противоположного берега не видно. Часа три тому назад буксир увел в Полярное баржу, разгрузившую здесь обе батареи зениток. [83]
Чувствовал я себя в эту ночь очень плохо. Сильно болела голова, лихорадило. Знал, что у меня высокая температура, но в госпиталь побоялся идти — уложили бы в постель. А я верил в силу своего организма, способного, особенно в такую ночь, одолеть и простуду. Забравшись в уголок выносного КП, поднял воротник реглана и попросил комиссара Балева разбудить меня, если усну. Но я напрасно боялся заснуть — подремал немного и сразу же пришел в себя, едва услышал разговор Рассохина с Боровиковым. Тот докладывал, что посадка на катера закончилась в 23 часа. Весь отряд кораблей двумя группами вышел из Эйны.
Первая группа начала высадку в 00 часов 35 минут точно в указанном месте. Высадились быстро, организованно, противник не помешал и, как позже выяснилось, не обнаружил ни подхода катеров, ни самой высадки. Выставив боевое охранение на своем правом фланге, первая группа, ориентируясь по компасам, стремительно наступала на высоту «Картошка». Впереди шел взвод разведчиков лейтенанта Г. А. Поярко из 2-го батальона бригады. Отлично ориентируясь в малознакомой местности, взвод Поярко вывел всю первую группу десанта точно к месту, где она должна была по плану встретиться со второй группой.
Немецкая батарея, которую надо было разыскать и уничтожить, сама себя обнаружила, открыв огонь по направлению второго пункта высадки: ночью вспышки орудийных выстрелов видны издалека. Майор Боровиков направил роту автоматчиков к этой батарее, приказав старшему лейтенанту Белозерову скрытно к ней подойти и уничтожить. В 3 часа автоматчики, атаковав батарею, уничтожили ее личный состав в течение нескольких минут. Семерых артиллеристов, включая командира батареи, взяли в плен.
В этом бою особо отличились лейтенанты Поярко, Головань, Пикулевич, политруки Сумароков и Васильев. Взвод Поярко с помощью приданных ему саперов остался подрывать четыре 75-мм орудия, минометы и склады с боезапасом. Отдельная рота автоматчиков, оставив под охраной Поярко пленных, двинулась на восток, откуда доносился шум боя.
Вторая группа высадилась менее удачно. Подходы к берегу были усеяны камнями. Катер МО-135 под командой[84] лейтенанта В. М. Лозовского с четырьмя десятками матросов-десантников на борту не смог из-за камней подойти к берегу так, чтобы высадить людей сухими. Тогда командир отделения минеров катера старшина 1 статьи Гольнев прыгнул за борт и, стоя по грудь в холодной воде Мотовского залива, подпер руками сходню, по которой за полторы-две минуты сбежали на берег все 40 человек, нагруженные оружием, гранатами, патронами. Подобный же подвиг совершил и старшина 2 статьи Чирков, секретарь партийной организации катера МО-125, которым командовал лейтенант Е. И. Мальханов.
В том же месте побережья не смог подойти к берегу и СКА-215, на борту которого находились 72 десантника. Начался отлив, и катер сел на камни. Единственное спасение для него — быстрее избавиться от пассажиров. Командир этого кораблика старшина 1 статьи Малыгин распорядился быстро спустить на воду единственную шлюпку. В нее грузили людей, а матросы Царев и Русинов, спрыгнув в воду, переводили шлюпку к берегу и обратно. Расстояние было всего десять метров, но грести там было невозможно. Разведчиков доставили на берег сухими, а разгруженному суденышку удалось сняться с камней, поднять на борт шлюпку и двух окоченевших матросов и отойти в безопасное место.
Противник всего этого не обнаружил. Неудача высадки заключалась в том, что группа старшего лейтенанта Грачева выгрузилась не в одном пункте, как было намечено, а в двух. Грачев с двумя взводами высадился южнее установленного места, военком Исаев, тоже с двумя взводами, — севернее.
Но нет худа без добра. Грачев, выйдя на берег, сразу же натолкнулся на неизвестный нам опорный пункт и атаковал его. Впереди шел взвод разведчиков лейтенанта М. М. Зуева. Именно из этого опорного пункта вызвали огонь той гитлеровской батареи, которая обнаружила себя и была уничтожена автоматчиками из первой группы отряда Боровикова.
Бой двух взводов Грачева против гарнизона немецкого опорного пункта длился около 3 часов. Опорный пункт был разгромлен. Взорвали 6 дзотов, 2 землянки, 2 палатки, убили больше 50 солдат и офицеров противника.
Военком Исаев, высадившись одновременно с Грачевым, [85] но в другом месте, тоже наткнулся на второй неизвестный опорный пункт. Атаковал его и разгромил. Противник потерял 30 солдат, 2 взорванных нами дота и 2 дзота.
В начале боя В. Д. Исаев был тяжело ранен автоматной очередью; оба взвода, попав под пулеметный и автоматный огонь, залегли было. Тогда раненый Исаев спокойным голосом спросил: «Ну как, товарищи, возьмем дзот?» Услышав «Возьмем!», он встал во весь рост, увлекая людей в атаку, убил встретившегося фашистского офицера, но тут же погиб от взрыва немецкой ручной гранаты, упавшей рядом с ним. Комиссара заменил заместитель политрука старшина 2 статьи Бамштейн.
В половине пятого группы Белозерова и Грачева соединились в указанном месте и под общим командованием майора Боровикова пошли в наступление на основной опорный пункт «Пикшуев». Через полчаса отряд достиг этого пункта и попал под огонь пулеметов. Сковав противника с запада, отряд обошел опорный пункт и нанес ряд последовательных ударов с юга и с севера. Так опорный пункт «Пикшуев» был разгромлен. Было убито более 50 солдат и офицеров, 2 солдат взяли в плен. Саперы взорвали 4 дота и 5 дзотов.
Наши батареи, назначенные для поддержки обеих групп десанта и отряда в целом, выполнили свою боевую задачу успешно. Когда группа Исаева атаковала немцев, шедший вместе с нею корректировщик Трушин вызвал по радио огонь 9-й батареи, которая немедленно вступила в бой, прижала атакованных гитлеровцев снарядами к земле, нанесла большие потери и разрушила 3 дзота.
К 8 часам весь гарнизон на Пикшуеве был уничтожен, и майор Боровиков дал сигнал сбора. Отряд быстро собрался, вышел на южный берег Мотовского залива в пункт, где высаживалась первая группа, погрузился на корабли и к 9 часам прибыл в Эйну.
Подвели итоги разгрома этих трех опорных пунктов и 75-мм фашистской батареи: убито 180 немецких солдат и офицеров, взято в плен 9, захвачены и доставлены трофеи — оружие, боезапас, электро — и метеостанции. Наши потери: убито и умерло от ран 29 человек, из них 5 офицеров, ранены 32 человека.
Как только пленных, захваченных на Пикшуеве, доставили в штаб СОР, майор Романов допросил их. Наиболее[86] ценные сведения дали обер-лейтенант бывший командир 75-мм батареи и фельдфебель этой батареи. Оказывается, после апрельско-майской высадки 12-й бригады на фланге 6-й горнострелковой дивизии и тяжелых боев с нею командование корпуса «Норвегия» признало необходимым усилить охранение и оборону приморского фланга своих войск на фронте реки Большая Западная Лица. На побережье Мотовского залива и губы Большая Западная Лица спешно построили ряд опорных пунктов: «Могильный», «Обергоф», «Лапенштайн», «Пикшуев» и «Гольцберг». Их обороняли три роты 67-го самокатного батальона, сменившего сильно потрепанный в апрельско-майских боях 68-й самокатный. Три из этих пунктов — «Лапенштайн», «Пикшуев» и «Гольцберг» — уничтожил в ту ночь отряд майора Боровикова.
Кроме перечисленных, как показали пленные, вдоль берега на восток построены еще три опорных пункта: «Фишерштайн», «Герцогштайн» и «Зоммерберг». Состава их гарнизонов пленные не знали.
Обер-лейтенант показал, что в районе Титовки стоит штаб 504-го отдельного артиллерийского дивизиона. В нем три четырехорудийные батареи, действующие против наших войск на перешейке у Муста-Тунтури: одна 150-мм и две 105-мм. На участке фронта у полуострова Средний находятся 193-й пехотный полк и 14-й моторизованный пулеметный батальон. Наконец-то снята повязка с наших глаз — мы стали накапливать все больше и больше сведений о противнике.
Как мы ни засекречивали подготовку к пикшуевскому десанту, командир 63-й бригады полковник Крылов узнал о ней. Он приехал ко мне на КП за разрешением высадить группу разведчиков на южный берег Матти-вуоно, то есть губы Малая Волоковая. Крылов доложил, что в его бригаде подготовлена для этой цели хорошая группа и он ручается за ее успех.
Помня наше решение искать «языков» на флангах, я в принципе согласился, хотя и опасался, как бы это не повредило рейду на Пикшуев. Но, подумав, разрешил и назначил срок высадки разведчиков Крылова одновременно с высадкой отряда из бригады Рассохина.
Крылов докладывал о своем замысле вслед за Рассохиным. Группа в составе 15 разведчиков под командой старшего лейтенанта А. Я. Юневича, командира отдельной [87] разведроты бригады, человека, по характеристике полковника Крылова, надежного, смелого, высаживается в ночь на 11 сентября на южный берег губы Матти-вуоно с двух недавно присланных в Пумманки торпедных катеров, производит поиск, захватывает «языка» и возвращается в СОР.Вечером с наступлением полной темноты торпедные катера № 13 и 14 высадили на берег противника эту разведгруппу.
Вернулся с Пикшуева отряд Боровикова, а у Крылова сведений о судьбе группы Юневича нет. Только на четвертые сутки после высадки — днем 14 сентября — Крылов доложил, что Юневич задание выполнил, захватил пленного и просит с наступлением темноты выслать за ним катера.
Ночью два торпедных катера, не замеченные противником, подошли к известному им участку берега и сняли разведгруппу. Вскоре я узнал обо всем, что произошло за эти дни с Юневичем и его разведчиками.
После разгрома опорных пунктов на Пикшуеве противник переполошился. Сколько ни ходил Юневич по тылам, ему никак не удавалось без шума взять «языка». Гитлеровцы все же обнаружили присутствие наших разведчиков в своем тылу, и Юневичу пришлось осторожно отойти к месту высадки. Но сигнала снять группу он не дал, а вновь ушел со своими разведчиками в глубь материка. У северного берега озера Кернаваакин-Ярви Юневич наткнулся то ли на полевой караул, то ли на засаду. Сблизившись, разведчики, вооруженные ножами, молча бросились в атаку. 12 фашистов, захваченных врасплох, уничтожили, одного взяли в плен. Считая задачу выполненной, Юневич тут же, с места боя, дал в эфир условный сигнал, нагрузился трофейным оружием и быстро вывел свою группу вместе с пленным к берегу для посадки на катера. Действия этой группы были смелыми и, что мне больше всего понравилось, разумными.
Доставленный разведчиками Юневича «язык» показал, что батальон 137-го горнострелкового полка сменен 14-м отдельным моторизованным пулеметным батальоном, а 388-й пехотный сменен 193-м пехотным. Сведения те же, но, как известно, важны перепроверка и подтверждение. Пленный не знал только, куда выведены смененные части.[88]
В ту ночь я получил от командующего вызов в Полярное. Адмирал предупредил, чтобы я продумал возможность уничтожения опорных пунктов «Обергоф» и «Могильный».
Поскольку за мной пришел тральщик, я приказал отправить с ним и всех 10 пленных.
Рано утром 15 сентября тральщик ошвартовался у причала в Полярном рядом с флагманским командным пунктом, у того причала, откуда я почти два месяца тому назад ушел к полуостровам.
На небольшой высотке близ пирса я увидел вице-адмирала Головко. На пирсе был выстроен караул вооруженных краснофлотцев. Вывели пленных. Караул их окружил и повел. Следом пошли разведчики из 12-й бригады, сопровождавшие пленных от Эйны.
Командующий сказал, что он намерен уничтожить опорные пункты фашистов «Могильный» и «Обергоф». У меня язык не повернулся возразить ему, что это опасно. Опасно потому, что сейчас немцы настороже и рассчитывать на внезапность уже нельзя.
В общих чертах поставив задачу, адмирал приказал подготовить два отряда по 300 человек к исходу 17 сентября.
Прикинул в уме: для подготовки меньше трех суток. Пока я прикидывал, командующему принесли радиограмму из СОР от Туза. Он прочел, нахмурился и протянул ее мне. Начальник штаба доносил, что большая группа немецких бомбардировщиков, сопровождаемая истребителями, сегодня бомбила и штурмовала наши торпедные катера. Есть потери, катерам нанесен ущерб. Командующий сказал, что катера придется из Пумманок убрать.
Не теряя времени, даже не обедая, я помчался на катере МО в СОР, захватив с собой разведчиков 12-й бригады, сопровождавших пленных. Темнело теперь рано и надолго, губа Мотка стала основной базой и снабжения, и сообщения.
Туз, Балев и Жуков меня ждали. Что случилось в Пумманках? Туз доложил: немцы, разведав, где базируются торпедные катера, бомбили их.
Выяснение обстоятельств я решил отложить на ближайшее будущее, а пока изложил товарищам суть замысла командующего о разгроме опорных пунктов «Могильный» и «Обергоф». Надо немедленно создавать два самостоятельных [89] отряда. Один уже есть — это отряд майора Боровикова, хорошо себя зарекомендовавший. Необходимо снова его собрать, пополнить до 300 человек, дать ему в помощь саперов из 338-го саперного батальона СОР и сосредоточить в Эйне, откуда он и отправится уничтожать «Обергоф». Другой отряд такой же численности надо сформировать из разведчиков и автоматчиков 63-й бригады для уничтожения «Могильного». Поскольку в «Могильном», по нашим данным, расположена 105-мм батарея, надо в этот отряд дать 50 саперов.
На тренировки, к сожалению, времени не было, успеть бы отработать как полагается задание, подобрать людей...
Утром 16 сентября мы получили и боевой приказ командующего флотом. Задача СОР: в ночь на 18 сентября высадить десант морской пехоты из состава разведчастей СОР СФ на шести катерах МО и пяти СКА на побережье Мотовского залива и уничтожить опорные пункты «Могильный» и «Обергоф», после чего десантные отряды вернуть в пункты посадки. Коменданту береговой обороны главной базы флота в этом приказе ставилась боевая задача: высадить одновременно с СОР разведроту 82-й отдельной бригады морской пехоты в количестве 200 человек на западный берег губы Большая Западная Лица и уничтожить опорный пункт «Фишерштайн».
Задумано неплохо: в случае успеха будут фактически уничтожены все опорные пункты на побережье, приморский фланг 2-й горнострелковой дивизии окажется обнаженным, не имеющим прикрытия. Удивляло только одно: к чему такая спешка? Все решено без учета времени на подготовку частей и без выбора времени для удара. Успех на Пикшуеве обусловлен полной внезапностью для противника. Иное дело высаживать десант всего через шесть суток на том же берегу, да еще ближе к основным силам, обороняющимся у перешейка. Конечно, противник теперь настороже и наверняка принял меры, чтобы усилить оборону берега.
Командовать операцией я поручил полковнику Рассохину, подчинив ему и создаваемый сводный отряд 63-й бригады из 350 человек. В этот же отряд вошли 50 разведчиков из разведотдела штаба флота под командой старшего лейтенанта Н. Ф. Фролова. Хорошо тренированные разведчики Фролова много раз и с успехом ходили в глубокий тыл противника. Командиром сводного [90] отряда 63-й бригады был назначен командир 4-го батальона капитан В. С. Буянов, комиссаром — старший политрук Никулин.
В 13 часов 16 сентября штаб вручил полковнику Рассохину боевое задание. Поскольку точное время начала операции предопределял боевой приказ командующего, на всю подготовку оставалось ровно 35 часов.
К утру 17 сентября в Эйне и в Западном Озерке собрались пришедшие из главной базы шесть катеров МО и пять СКА. Ими командовал капитан 1 ранга А. М. Спиридонов, командир дивизиона истребителей подводных лодок ОВР, военкомом был комиссар того же дивизиона батальонный комиссар Гранов.
Полковник Рассохин сразу поставил Спиридонову задачу: трем катерам МО и трем СКА принять на борт отряд Буянова и высадить на южный берег Мотовского залива в первом пункте, удобном для высадки и удаленном от мыса Могильный километров на пять, что облегчало десанту выход в тыл опорного пункта «Могильный». Остальным трем катерам МО и двум СКА принять в Эйне на борт отряд майора Боровикова и высадить в двух местах: второй пункт — в двух километрах восточнее первого, третий пункт — в семи километрах восточнее второго. Столь широкий фронт высадки необходим был прежде всего для скрытности и тактической внезапности. Отряд Боровикова, высаживаясь в двух пунктах, должен был как бы повторить свои действия у «Картошки», зайдя в тыл на этот раз опорному пункту «Обергоф» и внезапным ударом уничтожив его.
Но противник, конечно, отметил необычное скопление плавучих средств в Эйне и Мотке. В Эйне все было тихо, наверное, потому, что мы уничтожили пикшуевскую батарею, но в Мотке днем 17 сентября начались артналеты. В 13 часов 30 минут открыла огонь 105-мм батарея, известная у нас как цель № 1. Она дала более 15 залпов, но все с недолетами, повреждений катерам не причинила. В 16 часов эта батарея возобновила огонь, но снаряды почему-то рвались на берегу Рыбачьего. В обоих случаях наши артиллеристы быстро заставили цель № 1 замолчать.
Около 17 часов над Мотовским заливом появился разведчик ФВ-189. Его сразу же отогнал огонь зениток 112-го дивизиона. Значит, противник встревожен, старается [91] выяснить обстановку. На наше счастье, не было бомбежки. Возможно, сказался отпор, данный самолетам врага в Эйне в день Пикшуевской операции. Гитлеровцы поняли, что теперь летать над бухтой небезопасно. Может быть, боялись, что зенитки есть и в губе Мотка.
В конце дня, оставив начальника штаба на КП, я выехал в Эйну. Полковник Рассохин уже был на своем командно-наблюдательном пункте. Здесь же находились бригадный комиссар Надежин и новый начальник штаба бригады подполковник Егоров.
— Все ли готово? — спросил я.
Рассохин доложил, что все. Отряд Боровикова на месте и готов к посадке. Я спросил, как дела у Буянова. Отряд 63-й бригады подтягивался к месту посадки в Западном Озерке.
Оставалось ждать немного, и я вышел из укрытия на свежий воздух. На душе очень неспокойно. Подошел Рассохин и доложил, что в обоих пунктах в 22 часа закончена погрузка десантов на катера и они выходят к местам высадки.
Я внимательно вглядывался в противоположный берег — там тихо и темно. Не видно огней и на заливе, на выходящих из Эйны СКА. Иногда, правда, появлялся проблеск — при открытии люка или двери.
Возвратясь в укрытие, я спросил майора С. И. Мурашевича, начальника связи 12-й бригады, все ли у него благополучно. Он сказал, что со связью все нормально. «А как связь с батареями сто четвертого?» — «Проверено, связь надежная».
В 22 часа 45 минут в обоих пунктах закончили погрузку на катера МО. Они одновременно вышли из Эйны и Мотки к местам высадки.
Снова я вышел из укрытия и стал наблюдать за противоположным берегом. Примерно в 23 часа 30 минут там, где должен высадиться отряд Буянова, взлетела немецкая осветительная ракета — в ее свете даже издалека был ясно виден наш МО. Я знал, что это МО-121 под командой лейтенанта Д. А. Лысова. На берегу появились пулеметные вспышки, и сразу же катер Лысова открыл ответный огонь по тому участку берега, откуда стреляли фашисты.
Буквально в ту же минуту 105-мм батарея, стоящая за обратными склонами высоты 159,3 в трех километрах[92] северо-западнее Титовки, открыла яростный огонь по причалу Западного Озерка. Но причал был уже пуст, и нам этот обстрел ущерба не нанес.
1-я батарея 104-го полка с Рыбачьего и 3-я и 6-я с полуострова Средний стали бить по этой батарее противника и заставили ее замолчать.
Да, внезапности не вышло, противник наготове, и сводный отряд 63-й бригады, очевидно, обнаружен.
Пришло донесение, что к полуночи весь отряд Буянова был высажен на берег.
Казалось, что пока благополучно высаживался отряд Боровикова. Но вдруг случилось непредвиденное: СКА-216 с 70 разведчиками 12-й бригады сел при подходе к берегу на камни. До берега осталось более 200 метров, а глубина возле борта сторожевого катера больше двух метров. Фашисты, видя сидящий на камнях СКА, открыли по нему огонь из минометов. Сразу же ранило 17 разведчиков.
С берега Эйны я видел, как рвутся вокруг этого катера мины. С остальных катеров в это же время поступали сигналы о высадке разведчиков в намеченных пунктах.
Выходит, противник не обнаружил высадку отряда майора Боровикова, за исключением разведчиков с СКА-216.
Когда начало светать, мы ясно увидели этот кораблик, сидящий на камнях. Отлив кончался, катер полностью был на обсушке. Снять его невозможно, и экипаж и десантники покинули его. Капитан 1 ранга Спиридонов правильно решил, что СКА-216 надо уничтожить. Катера МО расстреляли его.
Около 8 часов катера начали снимать десантников с вражеского берега. В бинокль я видел там группы людей — идущих, лежащих, стоящих. Как потом выяснилось, это была рота автоматчиков 63-й бригады, высаженная не там, где следовало. Она находилась в полутора километрах от первого пункта и в бою не участвовала. Катера МО и СКА подходили к берегу, принимая под огнем противника бойцов. Противник обстреливал подходы. С полуострова Могильный стреляли две 105-мм трехорудийные батареи, ранее нам неизвестные. Без средств звукоразведки нашим артиллеристам было трудно, если не сказать невозможно, их подавлять. Била вражеская [93] артиллерия, били минометы. Противник уже при свете дня пытался помешать отходу десанта, но катера, принимая на борт десантников, шли, увертываясь от огня, в Эйну.
Я пошел встретить первый катер МО с десантниками из сводного отряда 63-й бригады. Едва катер подошел к пирсу, на берег выскочил капитан Буянов. Оглядевшись, он увидел меня и направился с докладом. Доклада его я слушать не стал:
— Где ваш отряд? Где вверенные вам бойцы?
Капитан Буянов что-то пытался объяснить. С трудом сдерживая себя, я приказал ему:
— Немедленно на этом же катере возвращайтесь туда, где вы бросили своих людей, и без них не смейте приходить. Вы поняли меня, капитан Буянов?
— Понял, — ответил он, повернулся и пошел к катеру.
Под плотным огнем минометов, под бомбами и пулеметами немецких истребителей, лавируя, прикрываясь дымом, отстреливаясь, катера мотались по заливу, вытаскивали десантников буквально из пекла, доставляли их в Эйну и снова шли под огонь к берегу противника. Не могу не отметить решительные действия и особое мужество командиров катеров: МО-115 — старшего лейтенанта С. Д. Демидова, МО-116 — старшего лейтенанта А. В. Бородавко, МО-125 — старшего лейтенанта Е. И. Мальханова, МО-135 — старшего лейтенанта В. М. Лозовского, МО-114 — лейтенанта В. И. Бодрова и МО-121 — старшего лейтенанта Д. А. Лысова. Только благодаря им, благодаря их смелости и самоотверженности нам удалось снять людей десанта с берега, занятого противником, и вернуть оба отряда на Рыбачий. Не менее смело и решительно действовали в ту ночь и командиры сторожевых катеров.
В 2 часа снятие личного состава групп закончилось. Было проверено, не вышли ли к месту посадки отставшие бойцы. Я дал разрешение кораблям ОВР возвращаться в Полярное. В Эйне остались МО-133 и два СКА, потерявшие в бою ход. Их надо было буксировать.
Что же произошло на берегу? Как действовали отряды? Ведь операция прошла, кажется, не так, как было задумано. Началось сложное, кропотливое выяснение всего, что случилось с десантом. [94]
Прежде всего: почему не была достигнута тактическая внезапность? Первая из причин: противник обратил внимание на сосредоточение большого числа кораблей в Мотке. 17 сентября кроме прочих судов в Мотку пришел тяжело груженный транспорт тыла флота «Революция». В тот же день МО-121 доставил к нам особый отряд разведотдела штаба флота, несколько позже пришли еще три МО, а потом три СКА. Немцы поняли, что такое скопление катеров в Мотке не случайное, потому они дважды обстреляли корабли в Озерко и один раз пирс. Мы тут ничего поделать не могли, разве что иначе спланировать прибытие судов, принимать их только ночью, а днем маскировать. Но у СОР не было никаких средств для маскировки стольких катеров. Вторая причина утраты тактической внезапности: катер МО-121, открыв по берегу огонь, обнаружил не только себя, но и весь первый отряд кораблей. Если бы не этот досадный случай, высадка отряда Буянова прошла бы неплохо; столь скромную оценку высадки даю потому, что 2-ю роту — роту автоматчиков 63-й бригады — катера высадили в полутора километрах восточнее намеченного места. Не умея (а может быть, это и невозможно было) ориентироваться в незнакомой гористой местности да еще темной ночью, командир роты так и не нашел основные силы отряда, до утра блуждал вдоль берега, а утром, получив сигнал, был со своей ротой снят в первую очередь. Виноват тут и командир отряда капитан Буянов. Он ничего не сделал, чтобы сразу отыскать своих автоматчиков. В его распоряжении было полсотни отличных разведчиков штаба флота. Это неутомимые ходоки, хорошо знающие местность. Они за полчаса нашли бы роту автоматчиков и привели бы ее к основным силам. Но такого приказа они от Буянова не получили.
Основные силы сводного отряда — рота разведчиков старшего лейтенанта А. Я. Юневича, усиленная взводами разведчиков от всех четырех батальонов 63-й бригады, затем разведчики штаба флота под командой старшего лейтенанта Н. Ф. Фролова и взвод саперов нашего саперного батальона — были высажены точно в намеченном месте. Не встретив сопротивления, они прошли в глубь берега, в 4 часа 20 минут вышли на юго-восточный берег губы Кислая и повернули на полуостров Могильный. Капитан Буянов построил боевой порядок этой группы [95] так: на левом фланге — разведчики штаба флота, правее — рота Юневича, во втором эшелоне — 30 человек резерва отряда вместе с командованием. При подходе к «Могильному» отряд Буянова был обнаружен и попал под сильный пулеметный огонь из дзотов и дотов и минометных батарей. Бойцы залегли, неся потери от огня. Капитан Буянов, мягко говоря, растерялся и дал сигнал сбора и отхода к месту посадки на катера. 1-я рота стала отходить, а левофланговый отряд разведчиков, выдвинутый вперед, оказался в окружении, потому что немцы уже успели охватить его левый фланг. Личная храбрость и отвага разведчиков, брошенных Буяновым, помогли им выйти из окружения. Выходили с боями, уничтожили не менее сотни фашистских солдат и четыре пулеметных расчета. Фролов был ранен. Его вынесли с поля боя старшина 2 статьи Мотовилин и матрос Хабалов. Группа известного всему Северному флоту Виктора Леонова, ныне дважды Героя Советского Союза, оставалась в окружении до 21 часа 18 сентября, отбила все атаки и, наконец вырвавшись, провела еще целые сутки на вражеском берегу.
Десантный отряд майора Боровикова тоже был высажен не совсем точно, и притом неблагополучно. И там из-за беды с СКА-216 была потеряна внезапность, хотя основную высадку противник не заметил, его внимание привлек все тот же сидящий на камнях катер; но все же противник был поднят по тревоге и, значит, находился в готовности к бою. Отряд Боровикова разделился не на две группы, как предусматривалось планом, а на три — такой был неудобный берег, что катерники, стремясь высадить десантников сухими или в крайнем случае на мелководье, вынуждены были разделиться.
В первой группе высаженных была рота автоматчиков вместе с командиром отряда майором Боровиковым. Пройдя в глубь берега, эта группа наткнулась на дорогу, не отмеченную на карте. Боровиков сообразил, что дорога связывает опорные пункты с Титовкой. Чтобы помешать подходу резервов, он приказал заминировать дорогу. Саперы установили 67 противотанковых и противопехотных мин. Группа пошла дальше, в обход «Обергофа», и наткнулась на роту немцев, следующую колонной к опорному пункту. Полагая, что это идет подкрепление гарнизону «Обергофа», Боровиков внезапно напал на противника, [96] уничтожил около 75 солдат и офицеров и взял одного пленного — солдата 91-го саперного батальона. Вскоре после этого автоматчики наткнулись на какой-то опорный пункт, взорвали пять землянок, склад с боезапасом, дзот, 40 ящиков винтовочных патронов, захватили два пулемета, автомат и три винтовки.
Вторая группа, разведчики, под командой старшего лейтенанта Ф. И. Хижнякова вышла прямо в лоб на какой-то опять же неизвестный нам опорный пункт и была встречена сильным огнем. Огонь пулеметов и минометных батарей сковал ее движение.
Продолжавшая движение группа Боровикова тоже наткнулась на этот опорный пункт, была скована огнем и не смогла соединиться с Хижняковым до сигнала об отходе.
Третьей группой оказалась рота разведчиков старшего лейтенанта Н. И. Грачева из 12-й бригады. Рота высадилась в третьем пункте, как и было задумано. Не встречая сопротивления, она подошла к какой-то высоте и там вступила в бой. Ночной бой продолжался пять часов. Разведрота Грачева захватила 16 дзотов, 3 дота, 2 расчета ручных пулеметов и одного снайпера с винтовкой. Разведчики успели взорвать 10 дзотов, и взрывчатка кончилась. Пришел сигнал об отходе, и рота вышла к берегу для посадки на катера.
Весь отряд Боровикова был доставлен в Эйну.
Разобрали мы и действия батарей 104-го артполка. Для поддержки обоих отрядов было выделено пять батарей. Должен признать, что расположение трех дальнобойных батарей на Рыбачьем, как бы в отрыве от всего 104-го полка, оказалось полезным. Эти батареи — 1,8 и 9-я — больше всех и лучше других помогали нашим десантным отрядам и доставали до целей, находящихся далеко от побережья. Бой в основном шел ночью и на рассвете, когда корректировка трудна, а иногда и невозможна, хотя корректировщики шли по горным тропам вместе с десантниками. Тем большей похвалы заслуживают артиллеристы. Стоило им открыть огонь по позициям немецких батарей, мешающих нашим отрядам, немцы немедленно прекращали стрельбу.
Но это касается только батарей, нам известных. С двумя новыми немецкими батареями, обнаружившими себя во время боя, наши артиллеристы справиться не [97] смогли, не имея, как я уже говорил, технических средств разведки. Эти батареи стреляли откуда-то из глубины побережья за «Могильным» и нанесли нам наибольший урон, особенно когда дело дошло до погрузки десанта на катера.
Можно бы перечислить результаты работы каждой из названных батарей и во время ночного боя, и особенно при отходе десанта. Одно следует сказать обо всех артиллеристах: они в значительной степени содействовали успеху десантных отрядов в столь трудно сложившейся обстановке.
Подвели итоги, подсчитали снятых с берега, вынесенных оттуда раненых, убитых — не вернулось 20 человек. Начальник штаба опросил командиров соединений: из 12-й бригады доложили, что были убитые, вынести их в разгар боя к берегу не смогли, а потом не нашли. Больше всего недосчитались людей в отдельном разведотряде флота.
На другой день в Озерко пришел катер МО-132 под командой старшего лейтенанта Б. М. Ляха. На катер погрузили трех пленных, взятых в бою за «Обергоф», и 11 разведчиков штаба флота, с ними пошел и военный комиссар отдельного разведотряда старший политрук В. М. Дубровский.
В Полярное на катере Ляха отправились начальник штаба СОР капитан 2 ранга Туз и мой заместитель полковник Жуков. Выйдя из Мотки в восьмом часу вечера, катер повернул на восток, в Мотовский залив.
На южном берегу залива, в первом пункте недавней высадки десанта, сигнальщик обнаружил мерцающий огонек. Командир катера старший лейтенант Б. М. Лях доложил Тузу, что там, возможно, сигналят свои, вызывают на помощь. Но, может быть, и немцы.
Бойцы разведотряда стали просить начальника штаба СОР, чтобы он разрешил катеру подойти к берегу — именно в этом месте остались их товарищи. Туз разрешил.
Катер повернул на огонек, все еще мерцающий, уменьшил кабельтовых в десяти от берега ход и почти наткнулся на огневую завесу, поставленную на его пути минометами. Другая группа минометов противника одновременно открыла огонь по тому месту берега, где только что мерцал, но внезапно погас огонек. [98]
Когда подошли к берегу на расстояние трех кабельтовых, Туз убедился, что там свои, но прорваться без помощи под огнем минометов очень трудно. По его приказу катер Ляха полным ходом вернулся в Озерко, подошел к МО-113, стоящему в охранении транспорта «Революция», и уже вместе с этим катером повернул назад. Все это заняло так мало времени, что к 20 часам оба катера уже были возле того пункта, откуда сигналили. Немецкие минометы опять открыли огонь по подходам. МО-113 поставил дымзавесу, и под ее прикрытием катер Ляха проскочил к берегу и снял оттуда четырех разведчиков отдельного разведотряда. Один из них был ранен.
Батареи 104-го полка на Рыбачьем открыли по приказу Туза огонь по позициям фашистских минометных батарей.
Лях, приняв на борт разведчиков, пошел не на восток, по назначенному курсу, а на запад, в сторону Могильного, решив все же проверить побережье. Там вскоре открылся еще один огонек — кто-то вызывал помощь.
В 21 час катер Ляха подошел к берегу Могильного и снял там еще шестерых разведчиков из отдельного разведотряда. Среди них был тяжело раненный младший лейтенант Ф. Я. Миланин.
В это время в первом пункте, где только что сняли четверых, разгорелся костер. Лях под прикрытием дымзавесы с МО-113 помчался туда и принял на борт еще четырех разведчиков. Тихим ходом он повел свой катер вдоль берега к месту высадки второго отряда. В 21 час 30 минут он и там увидел на берегу слабые проблески огня, быстро подошел к сигналящим и снял еще четверых разведчиков. С ними был старший политрук К. Н. Никулин. Лях решил еще раз пройти вдоль берега туда и обратно, но больше никого не нашел.
Так были спасены 18 разведчиков.
Нас удивило, почему же противник сам не обнаружил и не уничтожил такие маленькие, разобщенные группы. Скорее всего, фашисты боялись уходить за пределы своих опорных пунктов. А раз так, тогда понятно, почему фашисты не контратаковали отряд Боровикова, хотя все три группы этого отряда атаковали их. Контратаке подвергся только отдельный отряд разведотдела флота, попавший в окружение. Но и там, очевидно, контратаковали не гарнизоны опорных пунктов, а силы, посланные им [99] в помощь из Титовки. Судя по потерям противника, о которых доносил командир отдельного разведотряда старший лейтенант Фролов, численность шедшего из Титовки подкрепления была значительной.
Гитлеровцы, конечно, заметили, куда вернулись после боя оба десантных отряда. К Эйне дня через три-четыре со стороны Титовки прилетели 27 «юнкерсов» и 8 «мессеров». Они бомбили причал, разгружающиеся и ожидающие разгрузки на якоре корабли. Зенитчики 112-го дивизиона сбили два Ю-87: один сгорел в воздухе, развалился на части и рухнул в Мотовский залив, второй упал на берег противника и тотчас взорвался.
Причал в Эйне немцы разрушили. Сгорели три бочки с бензином. Пострадали два зенитных пулемета. Были и человеческие жертвы.
Мы убедились, что для защиты Эйны от ударов авиации мало и двух батарей. Пришлось вновь ставить этот вопрос перед Военным советом флота. Вскоре нам прислали новые зенитные батареи, но последующие события не позволили нам усилить противовоздушную оборону этой бухты. [100]
Глава шестая.
Блокада Петсамо-Вуоно
Что же произошло с торпедными катерами в бухте Пумманки 15 сентября 1942 года? Когда 28 августа к нам прислали эти кораблики для поиска конвоев противника на подходах к Петсамо, у Киркенеса, у Варде и Ватсе, я думал, что такие рейды предприняты впервые, не зная, что бухта Пумманки использовалась как маневренная база торпедных катеров с третьего месяца войны. Оказывается, и осенью сорок первого года, и весной сорок второго они здесь немало поработали.
Впервые торпедные катера Северного флота вышли из Пумманок в Варангер-фиорд в конце августа 1941 года, но ощутимых результатов добились лишь в ночь на 12 сентября, то есть ровно год тому назад. В ту ночь два эсминца Северного флота должны были ставить минные заграждения на подходах к главной базе, и командование решило отвлечь внимание противника от этой постановки активными набегами торпедных катеров на конвой, вышедший еще днем из Киркенеса и вовремя обнаруженный постами нашей службы наблюдения и связи, расположенными в Пумманках и Вайтолахти. В 21 час 30 минут из Пумманок в сторону Петсамо-вуоно вышли полным ходом два торпедных катера: №11 капитан-лейтенанта Г. К. Светлова и № 12 капитан-лейтенанта А. О. Шабалина. Погода и видимость были хорошие, что предвещало успех. Подойдя через полчаса на полтора-два кабельтовых к берегу противника, катера пошли вдоль него на запад. Через пять минут катерники заметили в светлой части горизонта трубы и мачты именно того конвоя, который искали. Противник, очевидно, наши торпедные катера не обнаружил. Вскоре катерники точно определили состав и боевой порядок конвоя: он состоял из транспорта водоизмещением около 8 тысяч тонн, шедшего концевым, трех кораблей охранения, шедших [101] впереди и мористее, и норвежского миноносца типа «Слейпнер» в голове конвоя. В 22 часа 20 минут оба катера легли на боевой курс и, когда силуэты транспорта и миноносца сошлись, дали с дистанции 2–4 кабельтовых торпедами залп — Светлов по транспорту, Шабалин по миноносцу. Через полминуты с катеров увидели два столба черного дыма, воды и огня, услышали взрывы, а потом наблюдали, как оба судна скрылись под водой. Все выпущенные торпеды попали в цель. Уцелевшие корабли охранения открыли по нашим катерам огонь из мелкокалиберных автоматических пушек, но Светлов и Шабалин полным ходом повели свои кораблики обратно, не заходя в Пумманки. Они спешили в Полярное на перезарядку. На смену им на другой же день пришли три новых торпедных катера с задачей искать конвой и одновременно отвлекать на себя внимание врага от трех наших эсминцев, ставящих мины в районе Рыбачьего и Среднего. В ночь на 15 сентября 1941 года катера № 13 лейтенанта А. И. Полякова, № 14 старшего лейтенанта В. С. Жиляева и № 15 младшего лейтенанта П. И. Хапилина, выйдя в поиск из Пумманок, направились вдоль чужого берега на запад, осматривая бухты и ожидая появления конвоя между Петсамо и Киркенесом. Катер Жиляева шел мористее других, не теряя из виду катер Хапилина, шедший головным. Затем он отстал и вернулся в Пумманки. А Поляков с Хапилиным, следуя в 80–100 метрах от побережья, дошли до намеченного пункта, никого не обнаружили и повернули в половине второго ночи обратно. Светила луна. Море было спокойное. Возвращались катерники опять же вдоль берега. И вот они внезапно увидели два больших транспорта, следующие им навстречу из Петсамо. Катер Хапилина, выйдя в атаку, выстрелил двумя торпедами по концевому транспорту, катер Полякова — одной торпедой по головному. Оба транспорта затонули. Корабли охранения, шедшие мористее транспортов, открыли сильный артиллерийский огонь по нашим катерам. Открыла огонь и фашистская береговая батарея, осветив их прожекторами. Но наши катера, развив полный ход, быстро оторвались от противника и без потерь ушли в Полярное на перезарядку.
Такой успех был результатом внезапного появления наших торпедных катеров в Варангер-фиорде. Потом началась [102] плохая погода, и катера некоторое время отстаивались в бухте Пумманки. В конце октября выходы возобновились. Катерники устраивали ночные засады у вражеских баз. В канун 6 ноября добились первого успеха. Три торпедных катера вышли при хорошей видимости, но в штормовую погоду на «свободную охоту». Обеспечивал этот выход капитан-лейтенант С. Г. Коршунович. Казалось, удачи не будет — ветер, большая волна, одному из катеров пришлось вернуться в Пумманки, Но два других, идя вдоль вражеского берега, все же наткнулись на конвой: головным и концевым шли два фашистских СКР, между ними в кильватер — два большегрузных транспорта. Они и были избраны нашими катерниками как достойная удара цель. В два часа ночи катер Шабалина с дистанции 2–3 кабельтовых двумя торпедами потопил один из транспортов, но второй катер не смог выпустить торпеды вследствие неисправности, и оба, прикрываясь дымзавесами, вернулись в Пумманки.
На этом закончилось участие торпедных катеров в блокаде Петсамо и Киркенеса в 1941 году. Зимой, в морозы, катера и все оружие покрывалось толстой коркой льда, не только атаковать, но и обороняться не было возможности. Выходы возобновились в середине апреля, когда флот перевел два катера из Кувшинской Салмы снова в маневренную базу Пумманки. При первом поиске атака на эсминцы типа «Лебрехт-Маас» была безуспешной из-за путаницы в целеуказаниях, полученных командирами катеров. Поиск затянулся до двух часов ночи, и возможность нанесения серьезного ущерба фашистскому флоту была упущена. Зато в конце апреля, в канун полярного дня — периода вынужденного бездействия торпедных катеров, не имеющих защиты от штурмовых ударов с воздуха, пришла удача. В ночь на 24 апреля из Пумманок на «свободную охоту» вышли катера старшего лейтенанта Хильченко и капитан-лейтенанта Куксенко. В час ночи прямо по носу они обнаружили силуэт, нечто вроде башни над морем. Оттуда подавали какие-то световые сигналы, словно запрашивая опознавательные, Катера, не меняя курса и хода, шли на сближение, точно повторяя сигналы с этой «башни». Командиры уже поняли, что это рубка немецкой подводной лодки, и выбирали выгодную позицию для атаки. Когда расстояние сократилось до 150 метров, лодка застопорила ход и стала погружаться [103] с дифферентом на нос. Катер капитан-лейтенанта Куксенко, дав максимальный ход, успел сбросить четыре глубинные бомбы, одну из них прямо над местом погружения носа лодки и ее рубки — корма ее еще оставалась над водой. Катер старшего лейтенанта Хильченко, находясь в полутора кабельтовых от лодки, успел выпустить две торпеды по ней, вышел на бомбометание, сбросил одну бомбу, но в дальнейшей бомбежке нужды не было: первая же бомба с катера Куксенко вызвала такой взрыв и выброс обломков, что сомнений в гибели фашистской подводной лодки уже не было.После этой потери противник организовал систематические — предвечернюю и ночную — авиаразведки Варангер-фиорда, прикрывая истребителями полеты своих разведчиков ДО-24 или ДО-18. Видимость с берега с каждым днем возрастала, катера при выходе из Пумманок сами становились мишенями для авиации противника. Кроме того, вражеские истребители прикрывали и свои конвои на море. Держать торпедные катера в Пумманках не было смысла, и командующий флотом приказал отозвать их до темного времени в главную базу.
И вот в конце августа, как я уже говорил, два торпедных катера типа «Д-3» снова пришли в Пумманки, сделали несколько выходов в Варангер-фиорд, удачно высадили на вражеский берег и сняли оттуда группу разведчиков Юневича, а потом были застигнуты авиацией противника на стоянке в маневренной базе. Нет ничего удивительного в том, что противник так быстро обнаружил возвращение в Варангер-фиорд наших катеров. Элемента внезапности уже не было, и не трудно догадаться, какие кораблики действуют в прибрежных водах Норвегии и Северной Финляндии, не сложно и разведать с воздуха место их базирования.
Что собой представляла маневренная база и в сорок первом, и в сорок втором годах? Небольшая пристань, с которой торпедные катера могли принять топливо, да и то лишь в часы прилива, к тому же топливо, доставляемое мотоботами в бочках в Эйну или в Западное Озерко, а оттуда в Пумманки на автомашинах. Все примитивно, все плохо продумано. Стояли катера только на рейде, точнее, у отвесных скалистых берегов Рыбачьего в губе Большая Волоковая на якоре. Средств ПВО стоянки не имели. Если к осени 1942 года в западной части полуострова [104]Средний, в бухте Эйна и губе Зубовская на Рыбачьем противовоздушная оборона была создана, то губа Большая Волоковая, а вместе с ней и Пумманки все еще оставались беззащитными. И вот итог: 15 сентября днем, в хорошую видимость, 24 Ю-88, прикрытые множеством истребителей, налетели на четыре наших торпедных катера у пирса и на рейде Пумманки. Бомбежка короткая по времени, но ожесточенная — 63 тяжелые фугаски за один заход. Хорошо, что все четыре катера сразу же снялись с якоря и начали маневрировать в губе Большая Волоковая, отбиваясь от штурмующих истребителей своими крупнокалиберными пулеметами. Команды катеров, их командиры обладали отличными боевыми качествами: смелостью, тактической грамотностью, хорошей выучкой. Два самолета противника, подбитые огнем катерников, со шлейфами дыма ушли к своему берегу.
Командиры катеров № 11 капитан-лейтенант Г. К. Светлов и № 14 лейтенант Д. Ф. Колотий были ранены, но продолжали умело командовать маневрами, спасая людей и корабли. Моторист ТКА № 14 Комаров своим телом прижал пробковый матрац к пробоине в носу катера, заливаемого водой. Он держал этот матрац до тех пор, пока катер не отвели на обсушку. Матрос-пулеметчик Ордынский с ТКА № 11, раненный осколком в голову и сильно контуженный (лишился речи), продолжал вести огонь и подбил вражеский истребитель.
Бомбы повредили два катера. Были и потери в командах. А все потому, что стоянку не прикрыли ПВО. Все катера в тот же день были отозваны в главную базу, но после ремонта их вернули в Варангер-фиорд, только базировались они теперь в Цыпнаволоке. Там тоже у них не было надежной защиты от ударов с воздуха. Для нас же успешное взаимодействие с катерниками по блокированию Петсамо-вуоно было одним из главнейших дел. С их помощью мы надеялись перерезать эту коммуникацию противника, достичь основной цели, ради которой в столь тяжких условиях дрался, обливаясь кровью, космачевский дивизион.
Около трех недель прошло со дня последней массированной бомбежки батарей Поночевного и Соболевского. Поврежденный лейнер первого орудия заменили. Отремонтировали и восстановили все артиллерийские дворики. Майор Космачев и командиры его трех береговых [105] батарей, а также взаимодействующих с ними батарей 104-го артполка зря времени не теряли. Сам Космачев перебрался со своим штабом на новый КП, ближе к подчиненным, что сказалось на совместных стрельбах береговиков и армейцев.Противник после 25 августа, когда ему удалось вывести из Петсамо два транспорта, не сделал ни одной попытки провести новый конвой. Можно было предположить, что гитлеровцев испугал приход наших торпедных катеров в Варангер-фиорд; такое объяснение наиболее вероятно для первой половины сентября. Но вот прошла неделя после массированной и притом безнаказанной бомбежки на рейде в Пумманках, что принесло нам не только потери, но, по сути дела, и уход, изгнание катеров из маневренной базы, а проводки конвоев в Петсамо-вуоно все не было. Может быть, они и шли, но мы их, вероятнее всего, не заметили. Ночи стали темными, длинными, облачность, как правило, низкая, сплошная, видимость никудышная. Средств же обнаружения (я имею в виду технические) у нас не было. Были, конечно, прожекторы, но прожектор — вещь технически несовершенная и, как показало дальнейшее, устаревающая, если не устаревшая. Он может надежно обнаруживать корабль на дистанции 40–45 кабельтовых, и то в зависимости от многих обстоятельств: от прозрачности воздуха, размеров и окраски цели, скорости ее хода.
В эти дни сентября мы строили помещение для теплопеленгаторной станции, входящей в службу наблюдения и связи, т. е. в СНиС. Эта станция должна была нащупывать корабли на каком-то сравнительно небольшом расстоянии. Я приказал майору Космачеву помочь СНиС быстрее построить и оборудовать такую станцию, рассчитывая на ее помощь батареям.
Противник наконец появился в первом часу ночи 20 сентября. По пеленгу 280 градусов и на дистанции 95 кабельтовых в лучах прожекторов возникли четыре БДБ. Море было спокойное, и, как я потом выяснил, эти баржи были обнаружены по белым бурунам впереди них. Они старались полным ходом поскорее проскочить опасную зону. Батареи изготовились к стрельбе.
Ровно в час ночи весь космачевский дивизион открыл огонь по головной барже, и она сразу же затонула. Баржи, выкатываясь из кильватерной колонны, сохраняли [106] направление на вход в Петсамо-вуоно. Батареи перенесли огонь на ближайшую к этому заливу баржу и сразу же утопили и ее. Немецкая артиллерия открыла огонь по батареям Поночевного и Соболевского. В то же время обе уцелевшие баржи повернули на 180 градусов. Они ушли на запад. Бой прекратился.
Прошло несколько суток. Ночь на 25 сентября была особенно темной, мглистой. Позвонив Космачеву на его новый КП, я спросил, какова погода, видимость. Космачев доложил, что видимость сквернейшая — не то дымка, не то мгла. Прожекторы работают, но не освещают даже противоположного берега. Батареи к бою готовы. Я сказал, что такую ночь противник постарается, конечно, использовать. Надо подготовить огонь всего дивизиона по входу в Петсамо-вуоно. Туда надо нацелить и прожекторы — пусть ищут цели на подходах и на входе. Лучшего в такую ночь не придумать...
Положив трубку, продолжил ночной разговор с Борисом Михайловичем Балевым. Жили мы тогда в одной землянке и ночью подолгу обсуждали наши дела. В ту ночь говорили мы все о тех же «Обергофе» и «Могильном». Чем больше вникали в суть дела, тем яснее обнажались наши просчеты, ошибки. Разве не ошибка назначение Буянова командиром отряда? Конечно, ошибка. Прежде всего командира бригады Крылова и его комиссара Михалевича. Выходит, они оба не знают своих подчиненных. Но и наша ошибка, что мы доверились и не проверили, что за человек Буянов. А история с двумя новыми 105-мм батареями, нанесшими и катерам, и десантникам наиболее чувствительные удары? Одна из них ведь обнаружила себя сразу же после уничтожения отрядом Боровикова той маленькой 75-мм батареи на Пикшуеве. Противник, очевидно, понял, почему мы бросились именно на Пикшуев, понял, что нам насолила изрядно та маленькая батарея и мы с ней разделались. Не решившись вновь создать там опорный пункт и установить новую батарею помощнее, противник быстро поставил 105-мм пушки в глубине берега за «Обергофом» и тут же использовал их против Эйны. Да, опорный пункт «Обергоф» уничтожен, но у Грачева не было взрывчатки, чтобы все там взорвать. Надо полагать, что оставшиеся доты противник использует и восстановит хоть часть этого опорного пункта... А вторая новая батарея, стрелявшая по катерам при [107] снятии десанта южнее «Могильного»? Допустим, мы не знали места расположения этих двух 105-мм батарей и потому пушки Кавуна не могли их подавить. Но почему такое случилось? Потому что у Кавуна нет технических средств артиллерийской разведки. Был же дивизион звукоразведки в 104-м артполку? Был, но его забрал начальник артиллерии 14-й армии еще до передачи полка флоту. Так надо смелее, резче, настойчивее писать об этом в Военный совет флота. Пусть дадут нам батарею звукоразведки...
Вызвав к телефону полковника Алексеева, я приказал ему подготовить обо всем этом наш доклад командующему.
Едва успел договорить с Алексеевым, оперативный дежурный СОР доложил, что батареи дивизиона ведут огонь по кораблям противника. Я выскочил из землянки. На западе было так много вспышек, что понял: стреляют не только космачевские батареи, но и обе армейские из дивизиона Масленкина.
— Борис Михайлович, не звонил Космачев? — спросил я комиссара, возвратясь в землянку.
— Нет, Сергей Иванович. Впрочем, сейчас я сам позвоню Иванову...
— Звонить не надо. Не будем им мешать. Им сейчас не до нас. Сами доложат, когда смогут...
Минут через двадцать позвонил Космачев и доложил:
— В луч прожектора попала баржа, уже входящая в Петсамо-вуоно. Поставили огневую завесу на самом входе. Под первые залпы попала вторая, она сразу же исчезла. Поночевный выпустил пять осветительных снарядов. Позже обнаружили третью баржу. Огонь не прекращали. В массе всплесков и разрывов я сам ничего не видел, но Поночевный и Соболевский утверждают, что залп какой-то батареи угодил в баржу и она развалилась. Как считать: утоплена БДБ или нет?
— Товарищ Космачев, думаю, надо засчитать одну БДБ, но не одной батарее, а всей пятерке. Как групповой результат. Видите, чего можно достичь, если организовать все как следует. За пять суток вы утопили три БДБ. Поблагодарите от имени командования СОР всех участников боя. Особо поблагодарите Поночевного за грамотное и разумное применение осветительных снарядов. Распространите его опыт на все батареи дивизиона. [108] Пусть в каждой батарее одно орудие будет всегда готово к стрельбе осветительными снарядами. Поняли меня, Павел Федорович?
— Так точно, понял. Все будет исполнено!
Доволен я был не столько тем, что одна БДБ утоплена, сколько тем, что командиры береговых батарей делают выводы из каждого боя и начали тактически правильнее решать боевые задачи. Вскоре мои выводы вновь подтвердились.
Спать мы ложились обычно под утро, если не случалось особых событий. Раннее утро 28 сентября, как у меня записано, было относительно спокойным. На море легкая зыбь, ветер северо-западный. Я уже собирался прилечь, когда позвонил Космачев и доложил о появлении сторожевого катера — вышел из Петсамо и следует вдоль берега на запад.
— Разрешите нам огонь не открывать, — попросил Космачев.
— Почему? Вам же приказано никого и ничего не впускать в Петсамо-вуоно и не выпускать.
— Товарищ генерал, думаю, что этот катер вышел на разведку. Возможен выход конвоя.
— Ждать не надо. Открывайте огонь.
Трубка водворена на свое место. Новый звонок.
— Товарищ генерал, сторожевой катер противника ставит дымзавесу. Соболевский ведет огонь по нему.
— Давно надо было это сделать.
Спать я уже не ложился. Разве уснешь, когда опять началась катавасия у Космачева. Вскоре он доложил: из Петсамо-вуоно вышел тральщик, за ним БДБ; батареи утопили тральщик, ведут огонь по БДБ. Через десять минут позвонил Д. А. Туз: утоплены и тральщик, и БДБ, катер-дымзавесчик убежал в Петсамо.
Во втором часу следующей ночи прожектористы нашли три БДБ, идущие полным ходом в Петсамо-вуоно — их выдали белые буруны под носом, четко видимые на спокойной морской глади. На этот раз БДБ, наверное с ценными грузами, охраняли два сторожевика. Через две минуты Поночевный, Соболевский и Захаров открыли огонь по головной БДБ, как раз в момент поворота к входу в залив, тут же ее утопили, а следом за ней и две другие.
Росло умение и совершенствовалась тактика прожектористов [109] не только в поиске цели, но и в освещении ее во время боя. Едва лучи прожекторов нащупывали и освещали цель, как враг обрушивал на них артиллерийский огонь. Но прожектористы до боя заранее готовились к тому, чтобы цель освещать и вести даже под обстрелом. Они разработали тактику мгновенного перехода на кратковременную работу пар прожекторов: две минуты светит одна пара, как только по ней начинается пристрелка, ее лучи гаснут, тут же цель освещает другая пара прожекторов; враг переносит огонь на нее, но не успевает перейти на поражение — эстафета передается третьей паре. Удача несомненная, противник пока не смог разбить ни одного прожектора.
Техническое усиление блокады ожидалось и от будущей теплопеленгаторной станции (ТПС). К 1 октября ее построили, потом смонтировали и отрегулировали. Я осмотрел аппаратуру, больших надежд на ТПС, по совести, не возлагал. Допустим, нащупает она цель, все равно главное — за прожектористами и батарейцами, они и без ТПС поработали в сентябре неплохо, утопив шесть БДБ и один тральщик. Может быть, с помощью ТПС в октябре утопят больше, когда пойдет больше конвоев и темнее станет. Гитлеровцы спешат создать за зиму запасы, и роль блокады возрастет. Командующий обязал меня подчинить ТПС начальнику СНиС СОР, я так и сделал. Но приказал от ТПС до КП Космачева проложить специальный кабель, поставить на обоих его концах телефоны прямой связи и, если операторы станции обнаружат на море в зоне огня батарей отдельного 113-го артдивизиона цель, немедленно и в первую очередь докладывать о ней на КП артиллеристов, не дожидаясь решения СНиС.
Мое скептическое отношение к этому новому элементу в блокаде Петсамо-вуоно вскоре развеялось, хотя, как всякое оружие и технику, ТПС надо было еще как следует освоить.
Днем 5 октября на космачевский дивизион внезапно буквально навалились три фашистские батареи из района Петсамо — 105, 150 и даже 210-мм калибра. Три часа подряд они перепахивали огневые позиции батарей Поночевного и Соболевского. Досталось и батарее Захарова: первым двум батареям — 772 крупнокалиберных снаряда, последней — 12. Самое неприятное, что после [110] первого часа артиллерийского налета в воздухе появился корректировщик — самолет «Фокке-Вульф-189», а наша новая зенитная 76-мм батарея № 883, как тут же сообщил мне по телефону Космачев, огня по нему не открыла. Пришлось вмешаться, наш штаб заставил зенитчиков открыть огонь, и корректировщик сразу улетел. Но он уже успел поработать...
Обстрел батарей космачевского дивизиона и после изгнания корректировщика продолжался с той же интенсивностью. Не помогали и дымзавесы — бить по уже пристрелянным неподвижным целям не так уж сложно. А артиллеристы наши не отмалчивались — Поночевный, Соболевский и Захаров смело вступили в контрбатарейную борьбу.
Многое я уже повидал на полуостровах, но такое разорение, какое увидел в тот день на 221-й и 140-й батареях, было трудно себе представить. Батареи стояли голые, вся маскировка сметена, воронка на воронке, но жертв не было. И ни один орудийный дворик, ни одно орудие не пострадало.
Инженерам я поручил восстанавливать порядок у береговиков, а сам пошел к зенитчикам. Почему молчали, почему позволили корректировщику без помех летать над огневыми позициями? Оказывается, командир зенитного дивизиона капитан Исаев запретил вести огонь по одиночным самолетам. С тактической точки зрения это правильно, но в данном случае ошибка. В данном случае речь шла не о разведчике, не об одиночном «юнкерсе», а о корректировщике, работающем в разгар боя. Надо было сбить его, в крайнем случае отогнать, но командир батареи старший лейтенант А. Л. Лопоухов следовал приказу комдива слепо, бездумно. Этот случай я приказал разобрать в зенитном дивизионе на командирской учебе.
Весь огневой бой, количество израсходованных снарядов показывали, что противник стремился уничтожить наши батареи. К вечеру следующего дня, когда ТПС обнаружила во тьме цель, тут же передала на КП Космачена точный пеленг на нее, и лучи прожекторов, направленные по этому пеленгу, осветили идущий в Петсамо-вуоно большой транспорт, стала ясна и причина артналета. Батареи Поночевного и Соболевского, по расчету немцев уничтоженные, сразу открыли по освещенному транспорту огонь, и четыре снаряда попали в него — [111] сомнений не было, попадания видели отчетливо, но он все же прошел в Петсамо-вуоно. Почему? Обнаружили вовремя, осветили ясно, четыре 130-мм снаряда, пробив корпус или палубу, взорвались, а транспорт не затонул. Возможно, судно везло лес, и взрывы снарядов среди бревен и досок не повредили корпус? Может быть, наши батареи били не теми снарядами, что нужны были?
Ответ мы узнали несколько позже, а пока меня радовал первый успех ТПС. Полезная для нас станция. Если как следует организовать ее работу, она сильно подкрепит блокаду Петсамо-вуоно, особенно полярной ночью. Космачев и начальник артиллерии Алексеев должны это взять на себя, так мы и решили.
Трудный складывался для нас октябрь. С каждым днем и темнее становилось, и погода портилась, но противник то и дело жестоко обстреливал наши позиции уже без корректировки, зная, что стационарные береговые орудия не могут сменить своего места. В орудия и дворики он пока не попадал, но сильно осложнял жизнь артиллеристов. И конвои не раз проводил в Петсамо, скрытно даже от нашей ТПС. Воздушная разведка, организованная штабом флота, то и дело обнаруживала транспорты и БДБ, стоящие под разгрузкой в Лиинахамари. Значит, ТПС мешают частые туманы и дожди?..
Думаю, что и аппаратура ТПС не была должно отрегулирована, и люди на станции еще не овладели как надо своей профессией.
Из Цыпнаволока выходили в Варангер-фиорд на поиск торпедные катера, подчиненные не нам, даже оперативно, а командиру ОВР главной базы флота. Их выходы были сопряжены с удивительным мужеством — в любую погоду, в ветер, в шторм, в стужу, когда и кораблик весь покрывался льдом, и палуба превращалась в каток, и одежда на каждом из катерников стояла коробом, они, чуть ли не каждую ночь, ходили искать врага, а встречать не встречали.
В конце октября фашисты применили новинку. Дважды они пытались прикрыть конвои не только дымом, не только сильным обстрелом наших позиций, но и мощными световыми завесами. Началось это 26 октября, когда обнаруженная нашей ТПС на подходах к заливу БДБ, освещенная прожекторами и довольно точно, несмотря на противодействие вражеской артиллерии и на дымзавесу, атакованная [112] батареями Поночевного и Соболевского, вдруг скрылась словно за гигантским световым занавесом, скрылась в момент, когда наши артиллеристы перешли на поражение цели. Луч мощного немецкого прожектора все, даже дымзавесу, закрыл ярким молочно-белым светом, и мы не видели разрывов посылаемых снарядов.
Космачев отлично справился с этой новой помехой: при входе в Петсамо-вуоно поставил огневую завесу залпами всех трех батарей, а обе батареи 104-го артполка по его заявке ударили в этот мощный немецкий прожектор, и луч погас. Стали видны всплески, разрывы снарядов огневой завесы, только нет БДБ, нет и сопровождавшего ее катера. Где они? Неужели прошли?.. Я приказал Космачеву искать их.
Минут через десять их нашла наша ТПС — полным ходом они удирали вдоль берега на запад. Значит, не прошли! Теперь следовало ждать повторного применения противником тактической новинки.
Это случилось через трое суток — 29 октября. Шел транспорт, повторились дымопуски, обстрел двух наших действовавших береговых батарей четырьмя вражескими, световой занавес, успешный огонь по немецкому прожектору армейских артиллеристов, и, наконец, три снаряда пушек Поночевного угодили точно в транспорт. Три снаряда — а он прошел в Петсамо-вуоно, как в прошлый раз.
Опять загадка: прямые попадания, а транспорт прошел.
В первые дни ноября температура резко упала. Эпизодически торпедные катера выходили на «свободную охоту» в Варангер-фиорд, но они так обледеневали, что с часу на час мы ждали приказа командующего вернуть их в главную базу на зимовку. А противник посылал конвой за конвоем. Теперь шли не БДБ, а только крупнотоннажные транспорты. В один из вечеров прожектористы осветили такой транспорт, сопровождаемый двумя сторожевиками, у самого входа в залив. Приказав Космачеву стрелять только фугасными снарядами, сделать все, но утопить это судно, я с нетерпением ожидал вестей.
Поночевный открыл огонь с дистанции 80 кабельтовых ровно через четыре минуты после обнаружения конвоя. Полторы-две минуты пристрелки, и батарея перешла на поражение в момент, когда дымзавесчики начали закрывать цель. Два снаряда зажгли транспорт, дымзавеса не [113] спасла его. Батареи Соболевского и Захарова поставили впереди НЗО, и в транспорт попал третий снаряд. Через 23 минуты после того, как Поночевный открыл огонь, транспорт пошел на дно.
Позвонил Поночевному:
— Как прошла стрельба? Сколько израсходовали снарядов?
Поночевный доложил: утоплен транспорт на 8 тыс. тонн, израсходовано 60 снарядов, все фугасные.
— А какими стреляли в прошлый раз?
— Осколочно-фугасными. Потому и не утопил. Я это понял сразу.
— Почему не доложили Космачеву? Разбор стрельбы был?
— Был. Не доложил потому, что у всей батареи горе — тяжело ранен заместитель по политчасти товарищ Виленкин.
— Где был Виленкин, когда его ранило
— Он во время боя на КП не сидит, уходит на орудия. Там его и ранило осколком в голову. Он без сознания.
— В госпиталь отправили?
— Так точно, товарищ генерал...
Разговор этот я запомнил на всю жизнь. Виленкина я знал с момента прибытия 140-й батареи в СОР. Он был немного моложе меня, очень спокойный, заботливый и трудолюбивый человек. За все время столь опасных и успешных боев батареи я слышал о нем только хорошее. И вот теперь именно он во время боя организовал подачу к орудиям нужного боезапаса и был ранен. Виленкин так и не вернулся в строй — после тяжелого осколочного ранения в голову ослеп.
* * *
Надо было и другими средствами усиливать блокаду Петсамо-вуоно. В ночь на 5 ноября у этого залива и у Киркенеса начались минные постановки силами шести МО и двух обеспечивающих торпедных катеров. Каждый катер МО брал на борт по две мины типа КБ-3. Брали мины заграждения и торпедные катера вместо ненужных им теперь торпед. Две минные банки по шесть мин в каждой появились на подходах к злополучному заливу. Через неделю уже девять МО и два торпедных катера [114] поставили еще три банки по шесть мин в каждой у самого входа в Петсамо-вуоно.
Но я не был убежден, что последнюю постановку мин противник не заметил, хотя наша 140-я батарея, отвлекая от катеров внимание, выпустила по Лиинахамари за два с половиной часа более 100 фугасно-осколочных снарядов, а обе взаимодействующие с Поночевным армейские батареи защищали его, ведя контрбатарейную стрельбу. Немцы в какой-то момент все же осветили наши катера прожекторами, и, хотя артиллерия СОР вынудила противника погасить свет, а катера, закончив постановку, благополучно ушли в главную базу, их присутствие у входа в Петсамо-вуоно было замечено. У Киркенеса постановка мин прошла более скрытно: нас предупредили, что, возможно, в Пумманки зайдет отряд из десяти МО и трех торпедных катеров, ставящих минные банки у Киркенеса, но необходимости в этом не возникло. Катера выполнили свою задачу и благополучно вернулись в Полярное.
А мы с нетерпением ждали, когда же начнут подрываться на наших минах корабли врага. Пока этого не случалось.
Около 7 часов утра одного из ноябрьских дней на подходе к Петсамо-вуоно космачевский дивизион за три-четыре минуты стрельбы зажег танкер в 10 тысяч тонн. Взрывы горючего и пожар продолжались больше часа, пожар не утих и когда танкер, свернув к берегу, уткнулся форштевнем в скалу. Мы приготовились возобновить обстрел, уверенные, что к танкеру на помощь подойдет какое-либо судно. Но никто не подошел, и в половине одиннадцатого танкер затонул. Командующий, получив наше донесение, послал три истребителя добивать горящий танкер, но когда они прилетели, танкер уже был на дне. Истребители сбросили бомбы на запасную цель где-то в районе Большой Западной Липы.
Любопытен бой на этом морском рубеже нашего фронта, начатый во второй половине туманного последнего дня ноября и с успехом завершенный ночью. Дежурный на КП батареи Поночевного, услышав в направлении порта Лиинахамари три коротких гудка какого-то судна, немедленно доложил об этом на КП СОР. Оттуда сообщили начальнику штаба Д. А. Тузу, а он, зная, что вдоль наших полуостровов тянется густой туман и видимость, не [115]превышая 600 метров, не позволяет наблюдать противоположный берег и вход в залив, приказал через Космачева: батарее Поночевного обстрелять порт Лиинахамари, а Соболевскому и Захарову отсечь вход в Петсамо-вуоно огневой завесой. Приказ он отдал в 16 часов 58 минут, а через десять минут дивизион открыл огонь. Одновременно заработали теплопеленгаторная станция и дежурные прожекторы. Как только в луч попал большой транспорт, идущий к заливу, Поночевный и Соболевский дружно перенесли весь огонь на него. Захаров продолжал поддерживать НЗО на входе. Начался и обычный артиллерийский бой между нашими и немецкими батареями. А транспорт, пытаясь уйти от снарядов, стал круто поворачивать на обратный курс. Вот тут-то он и получил три наших 130-мм снаряда и загорелся. Вход в Петсамо-вуоно закрыт нашей огневой завесой, туда идти нельзя, и транспорт повернул к острову Рянска-Лаасаа в трех километрах от входа в залив. Вскоре он исчез из поля зрения, скрытый внезапным снежным зарядом. Бой прекратился.
В 20 часов 20 минут, когда снежный заряд прошел, этот горящий транспорт оказался у мыса Ристиниеми среди снующих вокруг него катеров. Поблизости горел другой большой транспорт, очевидно угодивший под заградительный огонь батареи Захарова. Соболевский и Захаров возобновили постановку НЗО, а Поночевный — огонь по ближайшему из горящих транспортов. Бой опять шел под сильнейшим обстрелом вражеских 105-мм батарей. Поночевный добил горящее судно. Раздался сильный взрыв, и оно затонуло. Тогда Поночевный вместе с Соболевским стали добивать первый загоревшийся транспорт, а пушки Захарова не прекращали огня по входу в Петсамо-вуоно.
Мне позвонил Космачев и доложил, что фашисты сами бьют по своему транспорту, хода он не имеет, но дрейфует к нашему берегу, он уже от берега кабельтовых в двадцати. Людей на нем даже в дальномер не видно. Очевидно, ветер пронесет этот транспорт мимо Среднего, но раз немцы его добивают — пусть бьют, мы на этом сэкономим снаряды. Надо искать новые цели, может быть и найдутся.
И вот один из прожектористов, намеренно или случайно, повернул прожектор влево больше, чем следовало, и осветил левее входа в залив новую цель — третий транспорт, [116] громадный, тысяч на 8–10 тонн. Он прижался к южному берегу Матти-вуоно, и прожектористы его нашли. Мне все же хотелось думать, что это не случайность, а результат возросшего опыта прожектористов, грамотного, осмысленного поступка. Кто был «виновником» удачного решения, так и не знаю. Несколько залпов Поночевного — и транспорт взорвался и затонул. Когда Космачев доложил мне, что третий, самый большой транспорт потоплен, я спросил его, что происходит с тем дрейфующим транспортом. Он сказал, что все еще горит, ветер гонит его на мыс Вайтолахти.
— А батареи противника стреляют по нему?
— Нет, не стреляют.
— Тогда пусть Захаров утопит его.
Даниилу Андреевичу Тузу, слышавшему этот разговор, я сказал, чтобы подготовили донесение в штаб флота, что два транспорта потоплено, а третий потерял ход и на нем большой пожар. Донесение ушло.
Утром Космачев доложил, что и третий транспорт потоплен. Начальник штаба Д. А. Туз в это же время сообщил мне, что на подходе к Западному Озерку катер МО с начальником штаба флота контр-адмиралом С. Г. Кучеровым. Я попросил Даниила Андреевича встретить начальство на пирсе. Вскоре в мою землянку прибыл С. Г. Кучеров. Доложив ему, что и третий транспорт потоплен, я по его усмешке понял, что в Полярном не очень верят даже нашему первому донесению о двух транспортах — потому так скоропалительно и прибыл начштаба флота на место «происшествия». Где уж тут поверить, что за одну ночь потопили и третий транспорт?
Контр-адмирал Кучеров попросил немедленно доставить его к Космачеву. Моя эмка уже стояла у КП. В дороге говорили обо всем, кроме ночного боя и его результатов. Проехали наконец последний перевал, и перед нами открылась панорама восточной части Варангер-фиорда. Я захватил с собой свой отличный бинокль, очень дорогой мне подарок моего друга адмирала Валентина Петровича Дрозда, полученный в блокированном Ленинграде.
И что же мы увидели? Перед самым входом в Петсамо-вуоно из воды торчали верхушки двух мачт одного транспорта, левее — верхушки мачт другого, западнее острова Хейнисаари на траверзе 232-й батареи — верхушки[117] мачт третьего. Вот они, все три налицо, тут уж никуда не денешься.
Начальник штаба флота признал: потоплены три транспорта. Я был по-настоящему счастлив. Счастлив потому, что труды не пропали даром. Счастлив за личный состав батарей и командование дивизиона.Итог боя, конечно, хороший. Три береговые батареи потопили за ночь три транспорта. Главная роль в этом бою принадлежит 140-й батарее. Поночевный действовал отлично. Обе батареи — и 140-я и 221-я — воевали под огнем противника, 516 снарядов выпустили фашисты по ним и по прожекторам. Кроме того, противник потратил 82 снаряда, пытаясь добить свой дрейфующий к нам транспорт.
Когда мы с контр-адмиралом Кучеровым добрались до КП 113-го дивизиона, я приказал Космачеву представить к награде матросов, старшин, сержантов и офицеров всех трех батарей, отличившихся в ноябре при потоплении четырех транспортов и одного танкера. Начальник штаба флота обещал в этом личную поддержку.
Зашли на КП Поночевного. Он спал на койке одетым. Я не разрешил будить его, мы повернулись, чтобы уйти. Но Поночевный проснулся, вскочил и коротко доложил о ночном бое, сказал, что потерь на батарее нет, есть они у прожектористов, работающих на открытых площадках под огнем. Есть раненые, поврежден один прожектор. Разбито зеркало, а запасных отражателей в прожекторной роте нет.
— Федор Мефодьевич, скажите, как вы утопили транспорт левее входа в Петсамо-вуоно? Почему он там оказался?
— Товарищ генерал, не знаю почему, полагаю, командир транспорта, увидя заградительный огонь на входе, решил проскочить мимо и затаиться. А утопили его просто. Третий залп моей батареи влетел в него весь, и транспорт взорвался. Да еще из второго залпа попало два снаряда. Он, наверное, вез боезапас фрицам. Таких взрывов от наших снарядов я еще не видел. Транспорт разломился и двумя частями ушел под воду. А вот тот, что долго горел на плаву, тот был гружен лесом.
— Почему вы так думаете?
— Потому, что горел он сильно и долго, а взрывов не было. [118]
Когда мы вышли, Поночевный сказал, что его сигнальщики видели на острове Хейнисаари какие-то огоньки. Там, наверное, люди с транспорта, добитого 232-й батареей. Я обещал ему прислать мотобот с разведчиками, чтобы обшарили Хейнисаари.
Один из наших мотоботов еще в октябре, обогнув вокруг полуострова Рыбачий, перешел из Эйны в Пумманки для перевозок грузов 347-го отдельного пульбата и некоторых частей 12-й бригады. Его я приказал использовать для высадки разведгруппы на Хейнисаари, позвонив об этом с КП Космачева начальнику штаба Тузу.
Ночью наши разведчики побывали на острове Хейнисаари, нашли там большой баркас, на нем — судовые документы, медицинские инструменты, обмундирование. На берегу оказалось много досок, бревен, каких-то тюков. По документам установили, что транспорт «Ганс Рикмерс» водоизмещением 8 тысяч тонн шел из Гамбурга вместе с двумя другими транспортами, один водоизмещением тоже 8 тысяч, другой — 6 тысяч. Общее водоизмещение трех потопленных судов — 22 тысячи тонн. На всех транспортах были зенитки, обслуживаемые военными моряками. Несколько дней мы вывозили с Хейнисаари выброшенные морем грузы — все строго учитывалось и шло на нужды инженерной службы и тыла СОР.
Между прочим, когда мы с Кучеровым вернулись от Космачева в штаб СОР, я тут же подписал и отправил донесение о потоплении ночью 30 ноября не двух, а трех транспортов. Но странное дело: во всех послевоенных документах на счету 113-го дивизиона в эту ночь значатся почему-то не три, а два транспорта. [119]
Глава седьмая.
Муста-Тунтури
Нарушая хронологию, я вернусь к началу сентября 1942 года, когда на первом боевом участке мы впервые производили смену частей. Меня эта смена тревожила. Бригада Косатого, хорошо знающая участок, должна была незаметно, не открывая ни единой щелочки, отойти, передав оборону бригаде полковника Крылова, стоявшей до того в районе Пумманок. Соответственно сменяли друг друга и отдельные пулеметные батальоны. Не сама смена частей меня тревожила — на переднем крае она была безопасной, тревожила сопутствующая смена рот в боевом охранении на Малом хребте Муста-Тунтури. Там каких-нибудь полсотни метров пространства да немного колючей проволоки отделяли уходящих наших бойцов от опорных пунктов противника. Сзади оставались скалы, во многих местах отвесные, впереди уходящих и их сменяющих — «долина смерти», хорошо изученная и пристрелянная врагом. Именно в те два-три часа, когда одни уходят, а другие занимают их позиции, противник мог атаковать наши опорные пункты. За первый месяц моего командования такие атаки случались часто. Вот какая возникла опаснейшая ситуация. Мы были готовы ко всему, готовы не только ввести в бой подразделения первого боевого участка, но и резерв командующего СОР.
Нам, к счастью, повезло: не знаю почему, но в ту ночь противник не чинил никаких помех, не высовывался из своих опорных пунктов. Зато в следующую ночь он начал атаки. То ли гитлеровцы что-то почувствовали, то ли узнали о происходящем на переднем крае, во всяком случае они ударили по тому самому опорному пункту на левой сопке, который едва не захватили внезапной атакой в августе. Судьбу нашего левого фланга решили подразделения свежего батальона 63-й бригады, вступившего в боевое охранение Малого хребта Муста-Тунтури. Они были настороже и встретили атакующих гранатами [120] и дружным автоматным огнем. Противник, понеся потери, откатился на исходные рубежи. Через полчаса он повторил атаку левого фланга. Но бригада Крылова ждала этого повторного удара — на огневые позиции был вовремя выдвинут минометный дивизион, и снова противник откатился назад, оставив на поле боя более двух десятков убитых солдат.
Вдохновленный первым успехом бригады, полковник Крылов решил контратаковать немцев силами стрелкового батальона из своего резерва. Головная рота этого батальона стремительным броском и без потерь прошла через «долину смерти» к левому флангу, но попала под пулеметный огонь с безымянной сопки, расположенной впереди нашего боевого охранения восточнее Малого хребта на высоте 41,0. Ранее противник эту сопку не занимал, теперь там оказались пулеметы. Крылов условно назвал эту сопку «Яйцом». Потери в головной роте атакующего батальона были небольшие — ранило нескольких бойцов, хотя наступали уже на рассвете и можно было ожидать худшего. Я к тому времени уже приехал на КП Крылова, обеспокоенный происходящим, но главным образом тем, что в бой вступила новая бригада, только что сменившая здешних старожилов из бывшего 135-го полка. Крылов сказал, что жаждет активной обороны и потому намерен вышибить пулеметчиков с высоты.
Да, надо активно воевать на перешейке, но сначала бойцам и командирам подразделений бригады необходимо изучить противника и новый для них район действий, осмотреться. Я отменил контратаку, поблагодарив Крылова за то, что успешно отбили вылазки врага и посоветовал не торопиться.
Сентябрьские бои на южном берегу Мотовского залива, поиски разведчиков, десанты и другие события, о которых уже рассказано, отвлекли на время наше внимание от первого боевого участка. Когда бои за Пикшуев, Могильный и «Обергоф» затихли, мы вернулись к предложению Крылова овладеть высотой «Яйцо». Крылов доложил, что немцы все еще там и ведут с этой высоты огонь по подходам к боевому охранению не только из пулеметов, но теперь и из минометов. В конце сентября был подписан приказ, обязывающий командира 63-й бригады захватить высоту «Яйцо», уничтожить противника и закрепиться на ней. [121]
Началась подготовка. Майор Н. И. Кавун, командир 104-го артполка, в тот же день, 29 сентября, передислоцировал на новую огневую позицию в верховьях ручья Корабельный на полуострове Среднем свою 7-ю батарею 152-мм пушек с мыса Кекурского, где она стояла в противодесантной обороне. Весь артполк сосредоточился для огневой борьбы на перешейке и против того участка материка, который занимала противостоящая нам группировка противника. Теперь весь он собран в единый кулак, и все же фашистская группа батарей сильнее: наши двухорудийные батареи были вдвое слабее фашистских.
Готовились к предстоящему бою за высоту «Яйцо» и саперы 338-го отдельного саперного батальона. Роте этого батальона было приказано построить пять сборно-разборных дзотов, перенести их в разобранном виде в боевое охранение на нашу высоту 40,1, заготовить из колючки спираль «Бруно» и все это, как только будет захвачена высота «Яйцо», установить там.
Готовилась к бою и 63-я бригада. К утру 30 сентября подготовка была закончена. А в 21 час усиленная разведрота старшего лейтенанта А. Я. Юневича и политрука П. Г. Чебанко сосредоточилась в районе высоты 47,6. Туда же прибыли и саперы, доставив на плечах разобранные дзоты, материалы, инструменты, оружие. Прибыл и взвод минометчиков.
Через полтора часа весь отряд направился под покровом темноты к высоте 40,1 — к нашему боевому охранению. Оттуда начальник охранения докладывал, что противник ведет себя, как обычно, — никаких признаков тревоги.
Юневич понял, что выдвижение его отряда на исходное для атаки положение противником не замечено. Значит, нападение будет внезапным, а план атаки и захвата высоты «Яйцо» был основан на внезапности одновременного удара по фронту и по флангам. Причем, удар по левому флангу со стороны губы Кутовая должен был вывести нас на дорогу к Титовке, чтобы отрезать противнику, обороняющему «Яйцо», отход и уничтожить оборонявший эту высоту гарнизон.
В 00 часов 1 октября Юневич выдвинул два взвода разведроты на фланги противника. Тот выдвижения не заметил. Во втором часу ночи началась атака. [122]
Вспыхнули немецкие осветительные ракеты, с высоты по атакующим били пулеметы и автоматы. Юневич бросился вперед, увлекая за собой матросов и саперов. Начался гранатный бой, перешедший в рукопашную схватку. Юневич в этой схватке убил трех солдат противника, но был ранен в правую руку. Высота «Яйцо» была вскоре захвачена, очищена от противника. Трофеев оказалось много, но в темноте трудно все учесть. Подобрали станковый и два ручных пулемета, миномет, три автомата, пять винтовок, на дороге в Титовку и на высоте осталось 25 убитых фашистских солдат и унтер-офицеров. В наши руки попали сумка с документами и много личных писем.
Саперы тем временем уже подносили на указанные позиции детали дзотов, тут же собирая их.
По потерянной высоте противник открыл ураганный артиллерийский огонь. В бой вступили батареи 104-го артполка и 63-й бригады, а также наши минометы.
Борьба против немецких батарей и огневых точек, обстреливающих отряд Юневича, шла успешно в течение светлого времени всех последующих пяти дней. Нашим артиллеристам и минометчикам удалось уничтожить до 20 дзотов, взорвать два склада с боезапасом и, кроме того, привести к молчанию фашистские батареи. Хуже, если не сказать очень плохо, сложилась борьба против минометов противника. В складках местности за гребнями высот минометы оказались недосягаемыми, наши корректировщики не могли их засечь, и это сыграло решающую роль в конечном исходе боя.
В 19 часов, когда наступила полная темнота, рота противника бросилась в контратаку, но сразу же была отброшена, понеся большие потери. В этом втором ночном бою старший лейтенант Юневич показал удивительную храбрость: он продолжал командовать обороной захваченной высоты, хотя получил уже пять осколочных ранений от мин и одно огнестрельное.
Ночью на третьи сутки после начала боя за высоту «Яйцо» противник, пользуясь темнотой и туманом, сосредоточил возле нее до двух рот пехоты. Всю ночь он обрабатывал наши позиции и подходы к ним артиллерийским и минометным огнем. В 5 часов гитлеровцы незаметно подобрались по восточным склонам к нашему недостроенному пулеметному дзоту, забросали его гранатами [123] и перебили расчет пулемета. Вблизи этого места находился с ручным пулеметом матрос Южанин. Он встал во весь рост и с руки открыл огонь по фашистам, не давая им ворваться на сопку. Южанин погиб, но противника задержал. Подоспел взвод из отряда Юневича и выбил гитлеровцев с этого участка высоты.
Атаки продолжались со стороны титовской дороги. Юневич с трудом командовал отрядом. В эту ночь он снова был ранен — в правую руку и правую ногу.
Минометный огонь стал для отряда губительным. Вышла из строя разбитая осколками рация, прекратилась и телефонная связь с КП бригады: нельзя было ни корректировать артогонь, ни вызывать его. Отрядом командовал уже политрук П. Г. Чебанко, хотя и он получил пять осколочных ранений. Под его командой остатки отряда отбили две яростные атаки гитлеровцев.
Пользуясь недолгой передышкой, политрук Чебанко составил краткое донесение о положении на высоте «Яйцо»; доставить донесение вызвался лихой разведчик сержант Т. М. Сидоров, комсомолец. Он спрятал записку в ушной раковине и пополз под заградительным огнем противника, отсекающим высоту «Яйцо» от наших боевых порядков. Сидорову пришлось переплыть какую-то водную преграду — то ли широкий ручей, то ли небольшой участок губы Кутовая, в темноте он не смог в этом разобраться. Выйдя на берег, он добрался до боевого охранения 40,1. Оттуда донесение было передано по телефону и одновременно отправлено на КП бригады с другим посыльным.
Командир бригады послал на «Яйцо» стрелковую роту первого батальона численностью 60 человек, а с ротой и старшего лейтенанта И. А. Кирюхина, заместителя командира батальона, для замены Юневича. Но подкрепление не смогло пройти на «Яйцо». Рота залегла на подходах к высоте.
Пять часов продолжался этот третий по счету ночной бой отряда Юневича, теперь уже остатков этого отряда. Атаки фашистов были яростные. Гитлеровские офицеры подогревали своих солдат изрядными порциями шнапса. Пьяные немцы лезли напролом, гибли десятками под пулями и гранатами наших бойцов.
К рассвету бой закончился. В строю на высоте невредимыми остались только 18 ее защитников. Атаки до [124]вечера прекратились, но обстрел, артиллерийский и минометный, усилился — фашисты выпустили в этот день по высоте и подступам к ней более 1,5 тысяч снарядов и мин. Едва стало темнеть, в атаку внезапно бросилась группа гитлеровцев. В ней насчитали более полусотни солдат. Дружный ружейно-пулеметный огонь с высоты был неожиданным для атакующих, и они отступили, оставив десятки убитых...
В эту четвертую ночь на высоту «Яйцо» удалось пробраться нашему подкреплению вместе со старшим лейтенантом Кирюхиным. Он вступил в командование, организовал вынос в тыл раненых и убитых.
Вскоре две роты противника снова начали штурм. Я получил донесение, что атакуют солдаты в черных мундирах. Похоже, что брошены резервы, атакуют эсэсовцы. Но и этот штурм был отбит.
С рассвета возобновился минометный обстрел, он продолжался весь день. Подходы к высоте противник блокировал огнем всех видов оружия. По нашим дзотам били даже противотанковые орудия.
Настала пятая ночь обороны захваченной нами высоты «Яйцо». Возобновились яростные атаки, неизменно отбиваемые нашим отрядом, а в перерывах между атаками — минометные и артиллерийские налеты. Командир бригады опять послал на высоту подкрепление, но это не меняло сути дела. Надо было принимать какое-то решение: либо атаковать следующую за «Яйцом» высоту 109,0, либо уводить оттуда наших бойцов. Но на высоте 109,0, по нашим разведывательным данным, оборонялся батальон немецкого 193-го пехотного полка, и, вероятно, туда в ходе боя были подтянуты резервы из Титовки. Для атаки этой высоты пришлось бы задействовать чуть ли не всю 63-ю бригаду. К такому бою мы не были готовы, и я приказал полковнику Крылову оставить высоту «Яйцо».
В 3 часа 30 минут этой пятой ночи защитники высоты были выведены из боя. Немцы их не преследовали, и это было симптоматично: противник понес большие потери.
По нашим подсчетам, по докладам офицеров и сержантов, участников пятисуточного боя, противник потерял убитыми и ранеными не менее 350 человек. Наибольшие потери он понес во время двух последних ночных атак. Территориально мы ничего не приобрели, положения [125] своего не улучшили, но урон противнику нанесли большой.
Несомненный интерес для нас представляли документы, захваченные на высоте «Яйцо» в сумке, о которой я упоминал. Разбирая их, разведчики установили, что на правом фланге противника обороняется 10-я рота 193-го пехотного полка 69-й пехотной дивизии. Эта рота держала на высоте 41,0, обозначенной нами шифром «Яйцо», боевое охранение в составе 22 человек; на вооружении охранения — три пулемета, один из них тяжелый, два противотанковых ружья, ручное оружие и миномет. Судя по количеству убитых и захваченного нами оружия, все охранение было нами окружено и истреблено. Документы не только подтвердили наличие на нашем участке 193-го пехотного полка, но и раскрыли полностью его боевую организацию, боевые средства, боевые порядки и даже фамилии командиров полка, батальонов и частично рот.
Нам надо было отыскать штаб 193-го пехотного полка, точно определить его место и нанести на карту. Мы уже знали от пленных, ранее взятых нами, что штаб этого полка размещается в землянках где-то у высоты 388,9 на северо-восточном берегу озера Суормус-Ярви в шести километрах от нашего боевого охранения на хребте Муста-Тунтури. Эти показания и надо было проверить. Полковник Рассохин выделил для этой цели 14 разведчиков из роты Н. И. Грачева. Командовал разведчиками лейтенант М. М. Зуев, командир взвода в разведроте. Зуева я не знал, но Рассохин утверждал, что он самый подходящий человек для выполнения намеченного задания, и дал ему наилучшую аттестацию, докладывая о готовности разведгруппы к высадке. Зуев участвовал во всех боях и высадках 12-й бригады. Был и на Пикшуеве в группе Грачева, где отличился неустрашимостью и умением командовать взводом, был и в бою у опорных пунктов «Обергоф» и «Могильный». Это он организовал там под минометным огнем переправу с катера № 216 на берег, когда катер наскочил на камни, это его разведчики, добравшись до берега вплавь, промокшие до нитки, приняли участие в уничтожении «Обергофа». Словом, разведчик хороший.
В последнюю ночь боев за высоту «Яйцо» катер МО-129 старшего лейтенанта А. И. Рощина высадил группу [126]Зуева на южный берег губы Малая Волоковая. Перед высадкой я вызвал Зуева к себе. Он был выше среднего роста, темноволосый, с красивым чубом, худощав, строен, подтянут, пытлив взгляд его темно-карих глаз. Одет, как обычно одевались все разведчики: ватные брюки, фуфайка. шапка-ушанка, высокие русские яловые сапоги. Поверх фуфайки — туго затянутый широкий офицерский ремень с кобурой и пистолетом ТТ, на ремне — армейский нож в ножнах, на груди — неразлучный автомат ППШ.
— Товарищ Зуев, знаете ли вы свою задачу? — спросил я лейтенанта.
— Так точно, знаю. Меня проинструктировали в штабе бригады. Кроме того, я был у майора Романова, он тоже проверил меня.
— Ну и отлично. Раньше выполняли подобные задания?
— Выполнял. Трижды побывал в тылу противника по заданию разведотдела штаба флота. Теперь пойду в четвертый раз.
— Вы должны найти штаб полка и на карте точно обозначить его место. Посмотрите, — я развернул свою рабочую карту. — Ориентиров много. Высота 388,9. Здесь стоит триангуляционный знак. Озеро Суормус-Ярви. Высота 206,3. Так что, если вы хорошо ориентируетесь на местности и умеете читать карту, сможете успешно решить задачу. Сколько вам дано на это времени?
— Не больше пяти суток.
— Правильно. Найдете или не найдете штаб, но через пять суток вас в условленном месте будет ждать катер. Но штаб полка — не иголка. Вы должны его найти. Иначе придется посылать другую группу. Вы поняли меня?
— Так точно, понял. Я найду штаб.
— Ну, а теперь насчет «языка». Он нам очень нужен, но хорошо будет, если вы его возьмете без боя, без шума, так, чтобы немцы не погнались сразу же за вами. Если увидите, что драка неизбежна, лучше не трогайте. Вы идете глубоко в тыл противника. Так что в бой не ввязывайтесь. Главное — найти штаб и хорошо понаблюдать за его порядками. Ну, желаю успеха, до свидания...
Зуев ушел. Понравился мне этот лейтенант. Но и задача, [127] конечно, трудная, ответственная. Чтобы ее выполнить, надо иметь много умения и смелости. В сентябре мы уже трижды убеждались, что при таких рейдах мы не до конца разведываем противника. Так было, когда Грачев захватил двух пленных. Ведь позже выяснилось, что они находились в боевом охранении именно «Обергофа», но скрыли это. Так было и на Пикшуеве — вместо одного опорного пункта отряд Боровикова атаковал и уничтожил три, а мы не знали об их существовании, и пленные, взятые Грачевым, сообщая о «Пикшуеве», умолчали об этих двух соседних с ним пунктах. Так было и в бою у «Могильного» и «Обергофа». Очень мало мы знали об «Обергофе». Не знали точно его место, не знали, что в его системе десять дотов и дзотов, потому и не хватило Грачеву взрывчатки для уничтожения всех фортификационных сооружений, не знали, что противник построил новую дорогу от Титовки до «Обергофа».
Надо прямо сказать: у нас были отличные разведчики, смелые, находчивые, упорные, но организовать разведку так, чтобы узнать, если не все, то очень многое о противнике, мы еще не умели. Не умели и привлекать авиацию флота для разведки нужных нам районов. Кто, как не авиация, мог бы нам помочь в разведке «Обергофа», «Могильного», новой дороги вдоль побережья, новых батарей, выставленных противником после уничтожения нами артиллерии на Пикшуеве? Эти горькие раздумья и признания, к сожалению, пришли не сразу. Но нам нельзя было совершать новых ошибок. Война на нашем участке фронта была позиционной, все закопались в землю, влезли в доты, в дзоты. Вот мы и хотели точно знать, где расположены не только батареи, но и штабы, и командные пункты гитлеровцев.
Начинать решили со штаба 193-го пехотного полка, наиболее удаленного от своих основных подразделений. Разведав его местонахождение, мы могли ударить по штабу артиллерией. Наши 152-мм пушки-гаубицы бьют на 17 километров, а 122-мм еще дальше — на 21 километр. Если этот штаб располагается в обычных землянках, легко разрушаемых снарядами, они смогут многое сделать. К этому времени нас уведомили об отгрузке большого количества боезапаса из центральных складов, значит, надо готовить удар по вражескому штабу всем артполком майора Кавуна. [128]
И вот группа лейтенанта Зуева высадилась на южный берег губы Малая Волоковая, ушла в сопки, а катер МО-126 вернулся в Пумманки и ждал приказа снять ее.
Прошло трое суток. Зуев дал только один сигнал: разведгруппа вышла незамеченной в указанный район. Ждать стало легче.
На исходе четвертых суток мы получили вдруг второй сигнал, означавший: «Противником обнаружен. Отхожу на место посадки».
Когда стемнело, катер МО-126 отправился из Пумманок к условленному месту вражеского берега.
В середине ночи пришел третий сигнал: группа Зуева вышла на берег и встретилась с катером.
Настало утро 10 октября — пятые сутки Зуев и его разведчики на той стороне.
Томительно тянется время. Наконец лейтенант Зуев явился на КП — грязный, небритый, оборванный. Я понял, что он стесняется своего вида, но не дал ему времени привести себя в порядок — прежде всего доклад.
Штаб найден там, где мы и предполагали. Разведчики к нему добирались двое суток — местность гористая, много обрывов, озер, никаких дорог нет, даже троп. Подошли к озеру Суормус-Ярви с юга уже на рассвете, пришлось сразу отойти в горы, чтобы разделиться на две группы и наблюдать за объектом разведки с двух сторон...
Разумное решение, молодец Зуев!
Наблюдали целые сутки. Много землянок, ориентировочно не менее 20. Несколько дзотов, а может быть и дотов, по периметру расположения штаба. В конце третьих суток увидели группу солдат; они прибыли на автомашине откуда-то с севера и пошли в горы на юг. Лейтенант Зуев решил вызвать к себе, как только стемнеет, вторую группу. Послал связного. Обе группы соединились, отдохнули и на рассвете четвертых суток стали отходить. Но внезапно обнаружили в трех-четырех километрах восточнее две группы вражеских солдат. Зуев решил, что его ищут. Он повернул на запад, стал уходить от преследующих. В долинах, в складках гор уже лежал снег, но вершины голые. Зуев старался идти по кромке снега. Следы все равно оставались — надо же пересекать долины. Пошли строго на север. Оторвались от противника быстро, прошли около 20 километров и вышли на берег. Вскоре встретили и катер. [129]
Я с удовольствием пожал Зуеву руку, сказал, что задачу он выполнил, поблагодарил за службу, передал нашу благодарность всем разведчикам, приказал отчитаться во всем перед майором Романовым, а от него в баню — мыться, бриться, потом двое суток отдыхать.
Теперь штаб 193-го пехотного немецкого полка был точно отмечен на нашей рабочей карте.
Шесть дней спустя штаб флота передал нам директиву командующего Карельским фронтом генерал-лейтенанта Фролова. На мурманском направлении внезапным ударом по немецким горнострелковым частям отряд 28-го стрелкового полка нашей 14-й стрелковой дивизии захватил немецкий опорный пункт. Уничтожены почти вся рота 137-го горнострелкового полка, оборонявшая этот опорный пункт, 6 огневых точек, 3 дзота, 3 дота; взяты трофеи и 11 пленных. Горные егеря потеряли в боях за свой опорный пункт убитыми и ранеными 600–700 человек. Но главное, пленные дали ценнейшие для нашего высшего командования сведения: 6-я горнострелковая дивизия, выведенная командующим горнострелковым корпусом «Норвегия» генералом Шернером в резерв и на отдых в район Петсамо, готовится к отправке на Кавказский фронт. Командующий фронтом, ставя нам в пример успех отряда стрелкового полка, требовал в директиве от 16 октября использовать опыт этих боев, систематически наносить по 2-й горнострелковой дивизии такие удары, чтобы держать ее в постоянном напряжении, истреблять ее солдат и тем самым вынудить гитлеровское командование к сохранению готовности резервов. Значит, наша цель не территориальные приобретения, а нанесение врагу наибольших потерь.
Эту боевую задачу мы уже выполняли задолго до появления директивы, высаживая еще в августе разведгруппу Грачева, десанты в сентябре, устраивая вылазки на Муста-Тунтури, захватывая пленных. По подсчетам нашего штаба, в боях вплоть до первой пятидневки октября гитлеровцы потеряли 1467 человек убитыми, 13 человек взяли в плен (раненых мы не подсчитывали), дотов и дзотов разрушено 56, землянок — 39, складов с боезапасом и продовольствием — 12, уничтожены 4 орудия, 28 пулеметов и 17 минометов, взято много трофейного оружия и боезапаса. Мы в конечном счете заставили вражеское командование значительно усилить свои части на нашем [130]участке фронта. Теперь командующий фронтом и командующий флотом требовали от нас продолжать активные боевые действия. Мы должны сковать на правом фланге резервы, нужные гитлеровцам на левом фланге нашего огромного фронта.
Накануне получения этой директивы разведгруппа бригады Крылова (12 человек) проникла через минное поле у левой сопки хребта Муста-Тунтури и углубилась в стан врага на целый километр. Почему там оказалось неохраняемое пространство, как противник допустил такую неосмотрительность, непонятно. Возможно, он еще не оправился от потерь на высоте «Яйцо». Визуальным наблюдением мы установили, где находятся жилые землянки немцев. Разведчики наткнулись там на ночной пост, атаковали его, часть солдат перебили, одного раненого захватили в плен, но до штаба не довели — умер в пути. Документы показали, что он из 3-й роты 14-го отдельного моторизованного пулеметного батальона. Это подтвердило прежние данные, полученные от пленных.
Сутки спустя полковник Крылов доложил, что ночью в тыл врага пойдут две разведгруппы: первая — на те же юго-восточные склоны Муста-Тунтури, где взяли раненого, вторая — на полкилометра восточнее, но в том же квадрате. Я спросил, почему же поиск повторяется там, куда накануне уже ходили разведчики, можно ли при этом рассчитывать на удачу. Крылов сказал, что в том районе много землянок, а значит, и много солдат. Обеим группам он ставит задачу как можно больше нанести врагу потерь. Разведчики хорошо вооружены, запаслись противотанковыми гранатами, чтобы забросать жилые землянки. Первую группу возглавляет лейтенант А. М. Патраков, отличный разведчик, командир взвода разведроты, участник боев за высоту «Яйцо»; он был в этом районе в прошлом рейде. Второй группой командует лейтенант А. А. Белозеров, тоже участник боев за «Яйцо», отчаянный храбрец. Крылов сказал, что он ручается за обоих, что все разведчики участвовали в боях на высоте «Яйцо», у некоторых легкие ранения, но они упросили командиров взять их с собой.
Ночью я поехал на КП бригады. Обе группы — в каждой по 15 человек — вышли вскоре после полуночи в рейд. Группа Патракова успешно преодолела минное поле и, обойдя левую сопку Муста-Тунтури, достигла намеченного[131] района, сняла двух часовых, забросала противотанковыми гранатами несколько землянок, уничтожив при этом более двух десятков фашистов, наткнулась на два дзота, разрушила их, попала под пулеметный огонь и отошла к своим, пленных не взяла. Один наш разведчик был убит, и его вынесли в боевое охранение, трое раненых дошли сами. Группа Белозерова действовала менее успешно. Ее встретили немецкие солдаты, бежавшие, очевидно, по тревоге, вызванной нападением первой группы. Наши разведчики забросали гитлеровцев гранатами, несколько человек уничтожили, одного захватили в плен, но при отходе и сами понесли потери от сильного минометного огня, а пленный был убит осколками немецких же мин.
В итоге мы нанесли противнику значительные потери, на что Крылов и рассчитывал.
В ночь на 27 октября бригада провела еще одну разведку боем силами всех четырех разведывательных взводов батальонов. На этот раз разведчики действовали одной группой на средней сопке хребта, продвинулись метров на полтораста, но наткнулись на организованный огонь противника. Разведчики отошли, а фашисты их не преследовали. В результате мы выявили до десяти новых пулеметных точек, ранее в этом районе не отмеченных, и новые минометные батареи. Подтвердилось наше предположение, что противник сильно укрепляется на всем хребте Муста-Тунтури.
Возобновила активную разведку и бригада Рассохина. С 22 по 26 октября она высадила с катеров МО на Южный берег Мотовского залива три сильные разведывательные группы, нацеливая их на «Пикшуев», «Обергоф» и «Могильный». Мы хотели проверить, восстановлены ли гитлеровцами «Пикшуев» и «Обергоф». Условились, если «Обергоф» не восстановлен и обе группы высадятся на «Обергоф» и «Могильный» незаметно, они должны будут совместными действиями уничтожить опорный пункт «Могильный». Но при высадке еще на подходах к «Обергофу» и «Могильному» разведчиков встретил такой огонь из пулеметов и минометов, что командир, объединявший эти группы, был вынужден дать сигнал об отходе. Третья группа незаметно высадилась на мыс Пикшуев, быстро вышла к опорному пункту, противника там не нашла, обследовала два других уничтоженных в сентябре [132] опорных пункта, там тоже гитлеровцев не было, продвинулась южнее и наткнулась в глубине берега на новый опорный пункт. После безуспешной атаки группа отошла в район посадки на катера, не преследуемая противником. Он своей тактики не изменил — не вышел из опорного пункта.
Все три разведывательные группы бригады Рассохина выполнили боевую задачу, вновь выявив систему обороны южного берега Мотовского залива. Но мы так и не узнали, какие части противника стоят в этой обороне.
Нам помог наш сосед слева — штаб 14-й армии, сообщивший на наш запрос, что после сентябрьских боев в этом районе произошла смена немецких частей: 67-й отдельный самокатный батальон 2-й горнострелковой дивизии, понесшей в сентябре большие потери, выведен на пополнение и отдых в Петсамо. Его сменили два батальона 388-го пехотного полка, недавно снятого с фронта перед полуостровом Средний и замененного там 193-м пехотным полком.Значит, и здесь противник усилился. Теперь перед нами находились не только 193-й полк и два батальона горнострелковой дивизии, как раньше, а два пехотных полка и отдельный пулеметный батальон.
Кончался октябрь, начались снежные заряды, стало очень холодно от северных ветров, близилась первая для меня зима в Заполярье. Мы налегали на строительство. В соответствии с ранее составленным планом полностью закончили инженерное оборудование опорных пунктов на всех трех боевых участках. Заново построили противодесантную оборону западной части Среднего, развили противодесантную оборону Рыбачьего. В губе Зубовская, в Эйне, в Цыпнаволоке построили много дотов и дзотов, создали новые опорные пункты и, главное, заняли их войсками. Командиры частей, дислоцируемых в новых районах, становились комендантами опорных пунктов и подчинялись командиру соответствующего боевого участка.
В начале октября к нам прибыл на должность начальника инженерной службы СОР инженер-полковник Д. Д. Корвяков, которого я хорошо знал по Балтике. Этот опытный и авторитетный фортификатор сразу же перестроил всю работу инженерной службы. Мы с нетерпением ждали ввода в строй нового флагманского [133] командного пункта на высоте 159,0. За этим делом наблюдали начальник штаба СОР Д. А. Туз и мой заместитель по сухопутным войскам полковник Жуков. Когда прибыл Корвяков, в скале были уже вырублены тоннель с выходом на северную сторону и запасной выход на юг. Но работы осталось еще много. Понимая, каково значение надежного и удобного ФКП для всей обороны, за это взялся новый начальник инженерной службы. Все должно быть у командующего под рукой, под одной крышей — оперативное отделение, маленький кабинет для командующего и начальника штаба, большой узел связи, состоящий из телеграфно-телефонной станции, радиорубки и поста скрытой связи, автономное электроосвещение, отопление от котелка — словом, все, что положено для удобной и надежной работы в большом оборонительном районе. В радиусе полкилометра были построены 29 хороших землянок для офицеров штаба и политотдела, отличная баня, потом столовая и клуб. Не забыл Корвяков хорошо устроить и комендантскую роту, разместить впоследствии возле ФКП и взвод английских танков «Матильда», построив для них даже гаражи. В начале ноября все было закончено, и флагманский командный пункт вошел в строй.
Значительно помог нам в эти месяцы инженерный отдел Северного флота. Теперь материалы поступали не только вовремя, но даже с некоторым запасом на будущее. Правда, то и дело возникали новые потребности, и начальник инженерного отдела флота полковник Т. П. Ефимов всегда шел нам навстречу.
Однажды, осматривая уже построенные ротные и батальонные районы обороны передового оборонительного рубежа и законченную рекогносцировкой главную полосу обороны, увидел нашу серьезную ошибку: не укреплены южные сильно обрывистые районы высоты 138,9, обращенные к противнику, а также восточный берег озера Палви-Ярви. Комиссии, работавшие здесь в августе и сентябре, очевидно, не придали значения этому естественному и очень выгодному для обороны промежуточному рубежу. Таким образом, возникла никем и ничем не обороняемая полоса между рубежами передовым и главным, что просмотрел и я, утверждая решение комиссий. Все следовало срочно исправить в начале северной зимы.
Приказом по СОР я поручил командиру 63-й бригады [134] полковнику Крылову подготовить необходимые документы. Он хорошо и быстро поработал, в срок представил и акт о выборе промежуточного рубежа, и соответствующую карту будущих 19 двухамбразурных пулеметных дотов и 11 артиллерийских. Все 30 дотов решили строить из сборного железобетона. Возникло подчиненное Корвякову специальное строительное формирование, начальником которого назначили инженер-капитана Л. Б. Бернштейна, присланного инженерным отделом флота. Начальниками участков стали техники-строители Парфенов и Берденников. Из Полярного приехал нам на помощь и геодезист Агелев. Все они работали очень хорошо. Подчеркиваю, без энергичного, очень толкового и хорошо знающего свое дело инженера Бернштейна и его трех очень добросовестных помощников нам было бы трудно проделать такую важную, трудоемкую работу быстро, да еще в полярную ночь, при недостатке транспорта и при существенных помехах со стороны противника. Как, к примеру, доставлять к будущему доту железобетонные блоки? Размер блока 40X20 сантиметров в плане, высота 15 сантиметров, вес 32 килограмма; увеличивать размеры и вес блока нельзя, все рассчитано на то, чтобы один человек мог перенести блок на руках, хоть и близко, но в горы, на высоту, где нет и троп. И не один блок так надо перенести — от 350 до 500 на каждую точку, в зависимости от ее назначения. Чтобы сократить расстояние от места выгрузки до места постройки, Бернштейн предложил использовать приливы и отливы. Разница уровня воды в губе Мотка в это время колебалась более чем на четыре метра. Под покровом полярной ночи мотоботы с блоками подходили во время прилива к самой близкой от строительства точке берега, под килем оставалось полметра, а то и меньше; блоки сбрасывали в воду, разгружались, отходя по мере отлива от берега на глубокое место. Идя вслед по обсушке, солдаты подбирали разгруженное и вытаскивали на берег. Ни одного блока мы при этом не потеряли. А как трудно пришлось бы нам, если бы мотоботы мы разгружали в Западном Озерке и оттуда тащили блоки к дотам!
5 ноября строительство промежуточного рубежа развернулось по всему намеченному фронту и в глубину. Думали, что все закончим к 1 декабря. Но наши потери в боях на Муста-Тунтури и в «долине смерти» вынудили срочно заняться делами госпиталя. Он назывался по-старому [135] — ППГ № 2215, то есть походно-полевой госпиталь, хотя давно стал обычным стационарным военно-морским госпиталем. Его пришлось значительно расширить, построить для раненых и больных хорошо защищенные подземные палаты и жилые землянки для медиков. Эвакуация в главную базу была в наших условиях мерой крайней и редкой, мы старались вернуть людей в строй тут же на полуостровах. На Ханко, в база, отрезанной от флота, в строй возвращалось до 80 процентов раненых. Почему же на Севере меньше?
Ближе познакомясь с начальником госпиталя подполковником медицинской службы М. С. Поповым, с врачами, я убедился, что причина в здешних условиях. Чуть ли не сутки требовалось лишь на то, чтобы раненых доставить из боевого охранения в медико-санитарную роту на первый боевой участок. А дальше, в госпиталь, на чем его везти? Так нельзя ли оказывать раненому помощь на месте, в боевом охранении?
Врачи отвечали: конечно, можно. Но где? Этот вопрос был связан вообще с условиями жизни людей в боевом охранении. Бойцы 135-го полка оставались там бессменно более года. Будем менять людей. Но, кроме того, надо создать им хотя бы минимальные возможности отдыхать в тепле, раз в сутки помыться, раз в две-три недели сменить белье. Нельзя оставлять наше боевое охранение и на вторую зиму в прежних, жутких и невыносимых условиях. Прошло время, когда на вес золота ценились каждая доска, каждое бревнышко, флот, как это ни было трудно, щедрее снабжал нас теперь различными материалами, в том числе и лесом.
Мы решили построить на северных склонах Малого хребта Муста-Тунтури семь больших блокгаузов, хорошо и надежно защищенных от мин и снарядов, для семи наших опорных пунктов, но один из них предназначить для передового отделения госпиталя, остальные — для отдыха одной трети боевого охранения. Каждый блокгауз, рассчитанный на 40 человек, в случае нападения и окружения должен был самостоятельно обороняться. Проекты блокгаузов разработали выпускники Высшего инженерно-технического училища ВМФ, присланные в СОР для дальнейшего прохождения службы, техники-лейтенанты Разин, Аттас, Голионко, Ильин. Их первой работой руководил Д. Д. Корвяков. А начальник нашей медико-санитарной [136] службы подполковник Г. П. Ермаков и начальник госпиталя М. С. Попов разработали проект внутреннего устройства медицинского блокгауза, где полагалось постоянно дежурить хирургу, фельдшеру и операционной сестре; в блокгаузе операционная палата на 10 человек, в ней при всех обстоятельствах каждому из раненых могли обеспечить неотложную помощь. При острой нужде можно было развернуть медицинские палаты и в остальных блокгаузах.
Но чтобы быстро осуществить эти проекты, пришлось в ущерб работе на промежуточном рубеже забрать роту 338-го отдельного саперного батальона у Бернштейна. Значит, к 1 декабря ввести в строй 30 дотов мы не сможем, но 7 блокгаузов мы построили и значительно улучшили жизнь бойцов нашего охранения на Малом хребте Муста-Тунтури.
Выдерживать сроки планового строительства было вообще трудно: и транспорта нет, и огонь противника мешал, и все время возникали новые внеочередные объекты, и наш отдельный саперный батальон — ядро всякого строительства — буквально разрывался на части. Командир батальона капитан Д. Я. Дмитриев то и дело получал различные задания, одно срочнее другого. Пришлось выделить в помощь Л. Б. Бернштейну стрелковый батальон из бригады С. А. Косатого, отведенный на отдых.
А зима наступала вместе с полярной ночью. Помню, что я поначалу не верил старожилам, рассказывавшим о странностях и особой суровости заполярной зимы. Говорили, что даже рельеф полуостровов сильно изменится. Небольшие сопки утонут в снегу, ветер настолько утрамбует пяти — семиметровый снег, что по нему можно будет даже ездить на лошадях. Трудно не поверить таким заполярникам, как полковники Алексеев, Жуков или подполковники Зайцев и Ермаков. И все же...
Но вот еще в первый день ноября, получив приказание командующего прибыть в Полярное, я вышел на катере МО из губы Мотка в Мотовский залив и тут же почувствовал, что такое зима на Севере. Не замерзает Баренцево море, но каждая волна оставляет на палубе слой льда. На мостике все одеты в полушубки и в валенки с галошами. Порывистый ветер сечет лицо колючим снегом. Даже не снегом, а мелкой ледяной крупой, вроде манки. Промерз я в своей драповой генеральской [137] шинели до костей. Хорошо, что был обут в старые, порядком изношенные охотничьи сапоги. Не хотел их надевать, знал, что вызван для встречи с Наркомом Военно-Морского Флота СССР Николаем Герасимовичем Кузнецовым, думал, что же скажет он, увидев меня в таких сапожищах. А вот пригодились сапоги, и от наркома не попало.
В Полярном, в штабе флота, в большой комнате, где находились Н. Г. Кузнецов, А. Г. Головко, член Военного совета А. А. Николаев и небольшая группа адмиралов и офицеров, мой необычный вид не вызвал ни порицания, ни удивления. Я почувствовал себя увереннее, встретив среди докладывающих наркому о состоянии своих соединений таких людей, как контр-адмирал Н, И. Виноградов и капитан 2 ранга И. А. Колышкин.
Дошла очередь и до меня. Нарком спросил, нравится ли мне на Севере и как идут у меня дела. Я ответил на это столь же общо: нравится, все хорошо, доволен. «А доволен ли командующий?» — улыбаясь, спросил нарком у Арсения Григорьевича.
— Я уже докладывал вам о Кабанове все, — ответил командующий флотом.
— Ну вот и хорошо. Обе стороны довольны. Как дела у вас, товарищ Кабанов, с «Яйцом»?
Вопрос меня ошеломил: неужели нарком помнит столь незначительный в масштабе всего Военно-Морского Флота эпизод? Вероятно, до моего прихода тут был об этом разговор. Я доложил наркому, что после пятидневных боев за «Яйцо» вынужден был отвести своих разведчиков и стрелков с высоты, чтобы не нести лишних потерь.
— Может быть, следовало удерживать то, что было завоевано и уже оплачено кровью?
— Мы не рассчитывали на такое противодействие. Очевидно, ударили противника по больному месту. Дело, похоже, не в высоте, а в дороге на Титовку, которую она прикрывает. Чтобы удержать «Яйцо», надо было наступать дальше. Такой задачи я не ставил себе.
— Это правильно. Что же вы собираетесь дальше делать? Не в вашем характере сидеть и ждать, когда вас ударят. Верно?
— Товарищ народный комиссар, имею директиву командующего Карельским фронтом и приказание командующего флотом так действовать на нашем участке, чтобы [138] задержать на Севере 6-ю горнострелковую дивизию. Булавочными уколами эту задачу не выполнишь. Надо вводить в дело силы побольше, и не в одном месте. Пикшуевские десанты и операции по уничтожению «Обергофа» и «Могильного» помогли нам оттянуть на себя два пехотных полка и отдельный пулеметный батальон. Разрешите ударить по противнику на хребте Муста-Тунтури. Мы задумали такой удар после боя за «Яйцо». Если все будет хорошо, сможем значительно улучшить свое положение, во всяком случае, оттянуть на себя резервы. Иначе 6-я горнострелковая уйдет на Кавказ.
— Нет, ее нельзя отпускать туда. — Нарком обратился ко всем: — Знаете, как трудно складывается обстановка на Кавказе? Черноморский флот лишен баз и зажат так же, как Балтийский. Как только подготовитесь, наносите удар. Арсений Григорьевич, надо разрешить это СОР...
На том совещание для меня кончилось. Наскоро пообедав в салоне Военного совета, я поспешил на катер, уходящий к полуостровам.
И сразу же мы начали готовить удар по Муста-Тунтури. Крылову была поставлена боевая задача: чтобы улучшить положение наших опорных пунктов, нанести частями бригады, используя плохую видимость и метель, внезапный удар по правофланговым ротным опорным пунктам 14-го отдельного моторизованного пулеметного батальона противника, захватить эти пункты и уничтожить, построить в захваченном районе на правой и средней сопках Малого хребта укрепления и выставить там наше боевое охранение. После захвата этого района вывести из-под артиллерийско-минометного огня лишнюю живую силу. Готовность к внезапной ночной атаке — 5 ноября, 24 часа. В боевом приказе была оговорка: начало боевых действий — по особому распоряжению, время атаки зависело от погоды.
Мы уже знали, что в метель фашисты, как правило, чувствуют себя в безопасности, их настороженность ослабляется. Нам нужна непогода, метель...
Очень серьезную и ответственную задачу поставили 338-му отдельному саперному батальону: помочь частям 63-й бригады преодолеть на атакуемых сопках Муста-Тунтури систему заграждений, под огнем противника собрать из заранее подготовленных деталей 10 пулеметных [139] дзотов и 2 дзота для противотанковых пушек, заминировать все подходы к ним, установив 3 тысячи противопехотных мин и проволочные заграждения из спиралей «Бруно».Мы полностью учитывали опыт боев на высоте «Яйцо». Там противник не давал нам строить дзоты, устанавливать противопехотные препятствия. Оказалось, легче доставить на место детали для дзотов, чем собрать их потом под огнем. Погибали саперы, огонь минометов и противотанковых орудий разрушал то, что они только что успели собрать. Теперь наши инженеры старались создать такие корпуса оборонительных сооружений, которые можно было бы собирать быстрее. Сначала они предложили использовать мешки с песком. Это не было новинкой. Мешки с песком укладывали для защиты огневых точек еще в первую мировую войну, да и в тяжелую зиму 1941/42 года в блокированном Ленинграде ими удачно прикрывали зенитные батареи на площадях и улицах. Но у нас в СОР таких мешков не было, инженерный отдел флота стал изготовлять их только в сорок третьем году. Решили обсыпать дзоты камнем, который есть всюду, его только надо собирать, а это значит нести потери, но другого выхода не было.
Готовясь к этому бою, саперы капитана Дмитриева построили в расположении нашего боевого охранения на хребте Муста-Тунтури четыре защищенные от пуль и осколков землянки для личного состава, который должен заняться укреплением намеченных к захвату высот, склады для 3 тысяч противопехотных мин и для полутонны взрывчатки.
Оказалось, что труднее всего переправить все эти материалы и противотанковые орудия в боевое охранение. Северные склоны хребта очень высоки, обрывисты. «Дубинушку» там не запоешь, хотя все надо вытягивать вверх с помощью мускульной силы человека. Поскольку орудия поднять на скалы без помощи механизмов людям было не под силу, полковник Крылов предложил заменить их взводом противотанковых ружей. Замена явно неравноценная, но другого выхода мы не нашли.
Готовился к этому бою и 104-й пушечно-артиллерийский полк. В конце октября нам все же дали отдельную разведывательную звукометрическую батарею (как потом я узнал, единственную на Северном флоте). Мы сразу же[140] развернули ее на позиции, но, к сожалению, личный состав этой батареи не имел боевого опыта и нуждался хотя бы в месячной подготовке. Батарею только-только успели укомплектовать в береговой обороне главной базы — и сразу доставили к нам. А у нас не только месяца, недели не было в запасе. Мы знали, что в предстоящем бою наш главный враг — минометчики фашистов. Думаю, что не открою Америки, если скажу, что гитлеровцы искусно использовали это оружие. А мы еще не научились быстро определять огневые позиции минометных батарей противника. Не знаю, как на других фронтах, у нас дело обстояло именно так. Звукоразведчики пока с грехом пополам давали данные для борьбы с пушками противника, ранее себя не обнаруживавшими. Против минометчиков удачнее работали простые артиллерийские наблюдатели с обыкновенной стереотрубой. Но настала ночь, бой ночной, тут и стереотруба бессильна...
* * *
И вот подготовка закончена. 5 ноября Крылов определил состав усиленного батальона для атаки опорных пунктов под командой капитана И. Н. Красильникова, старого, опытного командира, участника гражданской войны, боев на КВЖД и на Хасане, несколько раз раненного в боях. Батальону были приданы роты разведчиков и автоматчиков бригады, взвод противотанковых ружей рота отдельного саперного батальона. Кроме того, на огневые позиции Крылов выдвинул две минометные роты для непосредственной поддержки. Провели командно-штабные игры на картах. Участвуя в них, я убедился, что командиры штаба бригады и усиленного батальона действуют хорошо. В первый боевой участок мы ввели как резерв один батальон из бригады Косатого и подчинили его на время боевых действий Крылову.
Все готово, теперь дело за погодой.
Выжидали десять дней. К середине 15 ноября погода резко ухудшилась. Из штаба флота на наш запрос сообщили, что синоптики обещают и на следующий день снежную бурю, низкую облачность и прочие прелести Заполярья. Самое время действовать. Командующий разрешил мне начать запланированный бой. В 16 часов мы начали выдвижение батальона Красильникова через «долину смерти» на исходный рубеж. Все прошло скрытно, организованно, скверная погода нам помогла. С помощью [141] канатов и тросов подняли на скалы в боевое охранение все тяжести, разместили в намеченных местах. И вдруг, как бывает на Севере, погода меняется. Никакой снежной бури, стихла и метель. Что делать? Начинать или дать отбой?
Решил начинать. В 22 часа 55 минут батарея Поночевного дала двумя осветительными снарядами сигнал. Три цветные ракеты, выпущенные по приказанию командира атакующего батальона, этот сигнал продублировали.
Противника встревожил двукратный сигнал. По всему фронту зажглись осветительные ракеты, начался минометный обстрел нашего боевого охранения, застучали кое-где пулеметы.
На правой сопке хребта Муста-Тунтури все шло хорошо: рота разведчиков бригады и одна из рот батальона Красильникова с ходу преодолели проволочные заграждения, вступили в рукопашный бой с гитлеровцами, выскочившими из укрытий, дзотов и землянок, уничтожили не менее сотни вражеских солдат и сопку взяли. Наши саперы тут же начали собирать и устанавливать на ней дзоты.
Иначе сложилось дело на средней сопке: преодолев проволоку, рота автоматчиков и стрелковая рота батальона захватили три дзота противника, перебили расчеты всех пулеметов, но дальше встретили организованный и сильный пулеметный огонь из внезапно обнаруженного четырехамбразурного дота. Атака захлебнулась. Гаубичный дивизион по вызову атакующих стал бить по этому доту.
Одновременно возобновился бой и на захваченной нами правой сопке. Первый удар во фланг был отбит, почти всех атаковавших фашистов мы уничтожили, разведчики захватили в плен трех солдат. Один из них, шофер, доставленный немедленно на КП бригады, показал, что в контратаку противник бросил хозяйственный взвод.
Но, поскольку наша атака средней сопки хребта была отбита, оттуда фашисты стали бить во фланг защитников теперь уже нашей, правой сопки.
Огонь минометов и противотанковых орудий гитлеровцев прямо-таки сметал воздвигаемые нами на сопке дзоты. Начались контратаки врага. Теряя много солдат, противник все же упорно лез вперед, стараясь выбить наши подразделения с захваченной сопки. Командир бригады [142] приказал Красильникову удержать сопку, но у комбата уже не было для этого сил...
Только на следующий вечер мы ввели в бой резервный батальон 254-й бригады под командой майора Курносова. Поздно: правую сопку противник захватил, наши контратаки успеха не имели. Фашисты в свою очередь бросались в атаку на наши позиции в боевом охранении, но понесли большие потери и были разбиты. В этих боях противник потерял не менее 400–450 человек убитыми и ранеными.
Опять мы не приобрели новых позиций, не улучшили своего положения на хребте, но урон врагу нанесли большой. С этой точки зрения бой дал положительный результат. Противник подтянул резервы, ввел их в бой и понес потери. Мы сделали, кажется, все, что было в наших силах, удерживая резервы гитлеровцев от переброски их на другие фронты.
Решив провести тщательный разбор боя, я предложил всем своим заместителям и начальникам службы СОР вместе с начальником штаба Д. А. Тузом немедленно собрать, изучить и обобщить все донесения, все материалы, которые помогли бы нам сделать нужные выводы, и разработать меры для подготовки наступательного боя в будущем.
Вскоре я получил извещение из Полярного, что к нам на яхте Военного совета «ПС-1» вышел командующий флотом вице-адмирал Головко. Ни удивления, ни тревоги я не испытывал. По всему флоту шла слава о Головко как о человеке, внимательно вникающем во все, что происходит на театре военных действий, но притом очень чутком и заботливом. Дошла и до нас, новых североморцев, эта, не знаю, как лучше сказать, слава или молва. Естественно, что командующий хочет лично разобраться в причинах не совсем удачного боя.
Я встретил командующего в Западном Озерке. К пирсу подошел очень красивый корабль, окрашенный в необычный для военно-морского флота бежевый цвет, с короткой, наклоненной к корме трубой и такой же мачтой. «На таком судне в машинном отделении должны стоять дизеля», — подумал я и не ошибся. Адмирал сошел на берег, дружелюбно и сердечно поздоровался, внимательно оглядел все кругом.
Командующий, расспросив меня о том, что нас окружает [143] на берегах губы Мотка, едва видимых в еще не наступившем рассвете короткого ноябрьского дня, приказал сразу же везти его на КП 63-й бригады. По дороге он расспрашивал о подготовке к зимовке, о положении с топливом. Я тут же пожаловался, что у нас нет зимнего обмундирования. Адмирал успокоил, сказав, что обмундирование придет на днях, может быть, завтра или послезавтра. Он обещал поторопить тыл флота, направляющий к нам с грузами лихтер.
— Постарайтесь разгрузить лихтер как можно скорее, — сказал Арсений Григорьевич. — Он нужен тылу флота для доставки ваших же грузов...
Знал бы я, что случится послезавтра с лихтером, не торопил бы флот и командующего с доставкой обмундирования. А я еще подлил масла в огонь, сказав, что в СОР нет бензина и через сутки-двое весь наш автотранспорт встанет на прикол...
По дороге к Крылову мы неожиданно отвлеклись от наших забот. Мой шофер старшина 1 статьи Петр Никитин, спутник и по Ханко, и по Ленинграду, оказался земляком комфлота. Обычно сдержанный, безучастный при разговоре начальства, Никитин вдруг о чем-то спросил меня и своим русско-украинским говором заинтересовал Арсения Григорьевича. Оба они были с Кубани — Головко из станицы Прохладная, а Никитин из станицы Крымская...
Но вот и высота 342,0. Поднявшись на КП Крылова, командующий сразу же потребовал доклада о подготовке боя, о ходе боя и о выводах командира бригады. Я не узнавал адмирала: из добродушного, очень веселого человека он мгновенно превратился в жесткого и требовательного начальника. Он приказал собрать всех командиров — участников боя, имеющих возможность прибыть на совещание. К тому времени я уже знал обстоятельства, не позволившие нам удержаться на захваченной правой сопке Муста-Тунтури, но предпочел не вмешиваться в доклад полковника Крылова и последующие доклады командиров батальонов и рот.
Выводы, сделанные командиром бригады, были в основном правильные. Прежде всего: наша морская пехота, отлично дравшаяся с противником, не умела закрепляться на голых скалах. По-прежнему плохо организовано взаимодействие пехоты с артиллерией и минометами. Плохо [144] и со связью — проволочная связь, как правило, сразу же выходила из строя, а радиосвязью пользовались мало и неумело. Вывод — надо еще много поработать, чтобы научиться наступать. Мы сильны в обороне. Гитлеровцы ни разу не смогли выбить с позиций наши части, хотя пытались это сделать неоднократно, а вот мы уже дважды захватывали нужные высоты, но удержать их не смогли.
Командующий флотом согласился с такими выводами и приказал провести тщательный разбор столь поучительного боя, обратив особое внимание на устранение ясных нам недостатков.
Приехав после этого со мной на новый ФКП, адмирал тут же пошел на узел связи внутри скалы, где мы уже закончили монтаж двух телеграфных аппаратов «СТ-35». Прямая телеграфная связь с Полярным действовала, и он продиктовал телеграфистке вызов к аппарату начальника штаба флота контр-адмирала Кучерова. Когда начался разговор по прямому проводу, мы с Тузом деликатно вышли из аппаратной, до меня донеслась только одна фраза: «Срочно грузите Кабанову бензин в бочках...»
Головко остался доволен, осмотрев наш новый ФКП. Это было видно по всему — и по отношению к офицерам нашего штаба, и по вопросам, какие он им задавал. Он сказал, что такие командные пункты строить нелегко, не всем это по плечу. Все было хорошо. Но когда после обеда мы прошли в мой маленький кабинетик, я был ошеломлен не очень приятной новостью: на днях, возможно в конце недели, флот возьмет от нас несколько тысяч рядовых и младших командиров. Приказа наркома и распоряжения начальника Главного морского штаба пока еще нет, но они будут. Командующий ждет этого с часу на час. Или что-то готовится, или что-то уже началось под Сталинградом.
— Сам ничего не знаю, — сказал Арсений Григорьевич, — но предупреждение имею. Так что будьте готовы все быстро исполнить. Все это очень и очень важно. Теперь хочу знать ваши нужды. Докладывайте.
Признаться, трудно было сразу докладывать. Шутка ли — отдать из нашего гарнизона несколько тысяч бойцов. И в то же время я понял, что мера эта чрезвычайная, вынужденная, приказ надо выполнять. [145]
Я сказал командующему, что нам прежде всего необходима надежная противовоздушная оборона, по поводу которой мы уже не раз обращались и к нему, и в Военный совет. Надо защищать с воздуха губу Мотка, перешеек между Рыбачьим и Средним. Здесь госпиталь, тылы, новые опорные пункты, наш командный пункт. Одна 76-мм зенитная батарея № 541, прибывшая в октябре, здесь не справится. Мне уже пришлось забрать у Космачева и установить в ПВО Западного Озерка одну 45-мм батарею и одну 37-мм. Надо защитить и Пумманки. Аэродром там построен. Заканчивается строительство пяти пулеметных дотов и шести таких же дзотов; введен там в строй один артиллерийский и один пулеметный доты. Все в интересах не только противодесантной обороны Пумманок, но и для сухопутной обороны аэродрома. Мы готовы принять на аэродром самолеты. Но для этого надо создать и зенитную оборону, иначе повторится то, что случилось с торпедными катерами. Кроме того, надо решить вопрос с ПВО первого боевого участка. Присланных туда месяц назад 12 крупнокалиберных пулеметов мало, туда тоже нужны зенитные батареи калибра 76 мм, а еще лучше 85 мм. Надо решать и чисто организационные вопросы: распух непомерно 112-й отдельный зенитный артдивизион, его следует расформировать, создать вместо него участок ПВО со всеми подразделениями, а зенитные батареи сделать отдельными.
— Кроме того, прошу расформировать полуостровной сектор, — сказал я, заканчивая свой доклад. — Весь 104-й артполк мною выведен из противодесантной обороны, и сектор мне не нужен. Я сам артиллерист-береговик, справлюсь с двумя дивизионами. А вот штатный узел связи нам нужен. Штатных должностей хватит, если расформируем сектор и зенитный дивизион. По всем этим вопросам я писал вам, товарищ командующий, подробный доклад, но ответа не имею.
— Вы ставите вопросы правильно, — сказал адмирал. — Ваш доклад я получил и согласен с ним. Теперь все решается в Главном морском штабе. Не сомневаюсь, что вы получите все, что просите. Ну, а теперь я вам скажу вот что: торпедные катера вскоре будут базироваться у вас, блокада Петсамо-вуоно должна быть усилена. Стройте для катеров причал и землянки для личного состава, хотя бы для экипажей первых трех катеров. [146] Офицеры должны жить отдельно. Зенитные батареи я вам пришлю — одну 76-мм и другую МЗА. Используйте их для ПВО аэродрома и стоянки торпедных катеров. Большего не обещаю — немцы сильно бомбят Мурманск, Полярное и аэродромы ВВС флота. К вам приедет Коршунович, командир отряда торпедных катеров. Он доложит, что ему нужно. Прошу все сделать как надо.
— Слушаюсь, товарищ командующий. Все будет сделано.
Под утро мы легли отдохнуть. А потом поехали на батареи космачевского дивизиона.
Адмирал Головко долго обходил позиции батарей Поночевного и Соболевского — беседовал с людьми. Особенно его интересовали подробности тех ноябрьских боев, когда эти батареи утопили транспорт и танкер. Головко дотошно расспрашивал комендоров-наводчиков. Беседовал он и с командирами батарей. Ему понравился, как мне показалось, Федор Мефодьевич Поночевный.
Когда мы уехали из дивизиона, командующий упрекнул меня, почему Поночевный все еще старший лейтенант. Я обещал немедленно оформить представление Поночевного к очередному званию «капитан» и снова заговорил о наших нуждах. Стал просить хотя бы еще одну батарею для космачевского дивизиона, так активно участвующего в блокаде Петсамо-вуоно. Арсений Григорьевич рассмеялся, еще одну береговую батарею обещал дать, но какого калибра, не сказал.
Всю дорогу до нашего КП я доказывал командующему, что нам нужны либо четыре пушки «МУ-2» калибра 152 мм, либо 180-мм батарея — такие системы мне доводилось устанавливать в сороковом году на Балтике, на восточном берегу бухты Тагалахт острова Сааремаа. Адмирал так и не ответил мне, какую же батарею он нам пришлет.
Вечером мы проводили командующего на яхту, и он ушел в Полярное. А через несколько дней произошли события, принесшие нам неприятности и осложнения...
Прежде всего случилась беда с тем лихтером, о приходе которого предупредил адмирал. Лихтер — это несамоходное судно водоизмещением порядка 3 тысяч тонн, отличающееся от сухогрузной металлической баржи не только размерами, но и тем, что на нем установлены разгрузочные механизмы. Дня через два после отъезда [147]командующего большой портовый буксир притащил в Мотку лихтер, загруженный зимним обмундированием. На верхней палубе находились бочки с бензином, которые я, к беде нашей, выпросил у командующего.
На повороте в Мотку противник засек эту большую цель и открыл по ней огонь, последовательно вводя в действие три 105-мм батареи с Могильного, поджег бензин, и судно загорелось.
Место этих батарей нам теперь было хорошо известно, и по ним сразу стали бить пушки 104-го артполка. Но лихтер уже горел. Буксир затащил его к пирсу Западного Озерка. Солдаты и матросы, собранные для разгрузки, бросились на горящее судно, едва оно приблизилось к причалу.
Трудно бороться на таком судне с огнем, когда в твоем распоряжении есть лишь пара огнетушителей, а бочки с бензином взрываются одна за другой. Горящий бензин заливает палубу, проникает в трюмы, горит груз и в трюмах. Бойцы раскатывали горящие бочки к бортам, сбрасывали их в воду и на берег. Чтобы не поджечь единственный наш причал, пришлось лихтер оттянуть на глубокое место, сняв с него всех людей.
Немцы огня не прекращали. Спрятать лихтер мы не могли, и он сгорел вместе с присланным для нас зимним обмундированием. Первая наша тяжкая потеря.
Совпала она по времени с директивой командующего о срочной отправке в распоряжение отдела комплектования трех с лишним тысяч рядовых краснофлотцев и красноармейцев, старшин и сержантов. Под Сталинградом завершилось известное окружение гитлеровских войск, туда были нужны новые силы. Едва об этом стало известно, в политотдел СОР и политотделы бригад посыпались письма и заявления от множества командиров, красноармейцев и краснофлотцев с просьбой отправить их в Сталинград.
К этому времени гитлеровцы, понесшие большие потери на Муста-Тунтури, на подходах к Петсамо-вуоно и на южном берегу Мотовского залива, стали жестко блокировать Эйну и Западное Озерко. А именно оттуда уходили транспорты, мотоботы и тральщики, увозя добровольцев в Мурманск.
Учитывая печальный факт гибели лихтера, мы все внимание сосредоточили на том, чтобы обеспечить безопасность [148] погрузки людей на корабли и безопасность стоянки этих кораблей в ожидании отправки. Главным стало своевременное открытие массированного артиллерийского огня по трем немецким 105-мм батареям, нацеленным на Эйну и Западное Озерко. Батареи 104-го артполка, группируясь для обстрела заданных целей, вели стрельбу более успешно. Но нам по-прежнему не хватало снарядов, чтобы эти цели если не уничтожить, то хотя бы вывести из строя на более продолжительное время. Обещанный боезапас не поступал, и мы понимали причину этого: очевидно, все уходит туда, где в данное время оно нужнее.
В конечном счете мы выполнили директиву командующего полностью и в срок, отправив с полуостровов 3299 человек. Последняя группа добровольцев — 500 человек — ушла из Эйны 6 декабря. Получилось, что мы отдали без малого целую бригаду. Комплектующие органы намекали нам, что проще всего расформировать одну из бригад. Я был решительно против этого, считая уменьшение численности войск СОР явлением временным. Несмотря на намечающийся новый перелом в стратегической обстановке на фронтах, не уменьшалось значение нашего правого фланга, прикрывающего со стороны Баренцева моря Кольский залив, базы Северного флота, коммуникации, связывающие с западом, не уменьшалось и значение жесткой блокады Петсамо-вуоно и других портов Варангер-фиорда. Я верил, что нас пополнят, дадут новые части, и все будет восстановлено. Наши оперативно-тактические задачи не упростятся, а, наоборот, значительно расширятся.
В канун сорок третьего года мы с волнением слушали сообщения Совинформбюро об успехах Красной Армии на юге страны, где теперь находились и наши товарищи. Ободряла и местная оптимистическая информация. Стало известно: командование фронта и флота уверено, что в 1942 году удалось сорвать намеченное противником наступление на Мурманск, на полуострова, на правый фланг страны. Известны стали и перемены на той стороне: все противостоящие нам войска противник свел в самостоятельную дивизионную группу «Норд», назначив ее командиром подполковника Ледебура, бывшего командира 388-го пехотного полка. В декабре мы узнали, что 14-й отдельный моторизованный пулеметный батальон, [149] точнее его остатки, выведен с хребта Муста-Тунтури и заменен 3-м батальоном 388-го пехотного полка — вот косвенное признание больших потерь, нанесенных нами противнику в ноябрьских боях. Батальоны 193-го пехотного полка, вступившие на фронт одновременно с 14-м батальоном, остались на месте, значит, 14-й батальон отправлен не на отдых, а на пополнение. Но самое главное — 6-я горнострелковая дивизия осталась в прежних районах: Киркенес — Салми-Ярви — Паркино. Так что пока мы справились с задачей, поставленной нам командованием. [150]
Глава восьмая.
В метель и стужу
Со второй половины ноября наступила настоящая зима. Начались снегопады, метели, все бело от выпавшего снега на земле и контрастно отличается от моря: белые полуострова и черное море. Пришла полярная ночь. Мне, впервые видевшему такое, стало как-то не по себе. Никак не мог отличить от ночи день. Ночи, как ни странно, здесь светлее дня, светлее от северного сияния или, как говорят на Севере, от сполохов. Зато днем очень темно, настолько темно, что в десятке метров от себя не распознаешь идущего человека.
Вот в один из таких дней двое ездовых 347-го отдельного пулеметного батальона ехали по делам на пароконных санях в тыл 12-й бригады. За горой Пограничной справа от дороги они разглядели какие-то силуэты. Им показалось, что один человек тащит на себе другого. Увидев сани, неизвестные повернули от дороги в сопки.
Может быть, показалось?! Ездовые схватили винтовки и погнались за смутно видимыми силуэтами. И не зря. Настигли двух рослых немцев — один повыше, посильнее, второй — пониже, не мог двигаться без посторонней помощи. Было похоже, что у него сломана правая нога. Бойцы заставили здорового «фрица», как они выразились, тащить на себе калеку и доставили обоих в штаб 12-й бригады.
Когда мне доложили об этом, я объявил повышенную готовность на всем третьем боевом участке. Там, где поймано двое гитлеровцев, могут оказаться и другие.
Тревога оказалась напрасной, хотя не без пользы для дела: везде прошли дозоры, работала разведка, Рыбачий был приведен в состояние боевой готовности.
Наконец выяснилось, что задержанные немцы — летчики с самолета «Фокке-Вульф-189», того самого, который столько раз висел над полуостровом, высматривал, корректировал [151] огонь. Позвонил Тузу. Он уже все знал и сообщил, что майор Романов выехал в штаб к Рассохину на штабной полуторке. Заполучив пленных, повез их не к нам в штаб, а к месту, где они были задержаны. Там по отчетливо сохранившимся на снежном покрове следам майор Романов и его помощник нашли сбитый самолет и места, где летчики спрятали свое оружие и документы. Для нас особый интерес представляла полетная карта.
Пленных доставили в штаб СОР. Один был обер-лейтенант, летчик-наблюдатель, командир самолета, другой — обер-фельдфебель — пилот самолета.
Первым стал давать показания обер-фельдфебель. На Луостари базируется в основном вся действующая против нас авиация. Это мы уже знали. Получив стакан водки и полкотелка супа, обер-фельдфебель добавил и нечто более важное: в конце ноября на аэродром приезжал командир корпуса «Норвегия» генерал-лейтенант Шернер, проводил какое-то важное совещание с офицерами летных частей, базирующихся в Луостари; о чем говорили, обер-фельдфебель не знал.
Меня это заинтересовало, и обер-фельдфебеля привели ко мне. Спросив через переводчика разведотделения лейтенанта Г. Н. Скворцова, действительно ли было в Луостари такое совещание, которым руководил генерал-лейтенант Шернер, я получил подтверждение и велел отправить фельдфебеля в госпиталь, оказать ему медицинскую помощь, а потом вернуть в землянку разведотделения.
Теперь надо было допросить обер-лейтенанта. Но Романов доложил, что тот наотрез отказывается не только давать показания, но даже назвать свою фамилию.
Ожидая, когда его приведут, я стал разглядывать полетную карту разведчиков. Довольно точно показаны береговые батареи наших обоих дивизионов, но 140-я нанесена неверно. Нанесены и некоторые артиллерийские батареи переднего края. Строящегося промежуточного рубежа нет.
Привели обер-лейтенанта, здоровенного рыжего немца в мундире со свастикой. Левый глаз выбит. Видно, что он страдает от боли, но держится нагло. Я требую назвать фамилию и часть, где он служил. Фамилию он называет, сообщает, что родился в Берлине, но больше ничего не говорит. Спрашиваю, что обсуждалось на совещании офицеров [152] гарнизона аэродрома в Луостари в конце ноября. Пленный говорит, что ничего не скажет. Разрешаю ему сесть на стул. Садится. Проходят минуты, он молчит. Спрашиваю, что у него с глазом. Отвечает, что при падении самолета ударился лицом в приборную доску и выбил глазное яблоко. Приказываю переводчику отвести его в госпиталь. Обер-лейтенант вскакивает и заявляет, что он в этом не нуждается и никакой помощи от коммунистов не примет.
В госпиталь его отправили, медицинскую помощь оказали. Пока с ним возились, ко мне зашел начальник штаба и доложил полученное из штаба ВВС флота сообщение о том, как был сбит этот самолет. Четыре наших Як-1 из 255-го истребительного авиационного полка, возвращаясь после выполнения боевого задания на свой аэродром, пролетали над северо-западной оконечностью Рыбачьего и встретились с этим «Фокке-Вульфом-189». Летчик лейтенант П. А. Рассадин отвалил из строя, атаковал и очередью из пушки и крупнокалиберных пулеметов сразу же сбил разведчика.
Сутки спустя обер-лейтенанта снова привели ко мне. Уже из госпиталя. Но повязки на глазу не было. Романов доложил, что хирурги очистили пленному глаз от битого стекла, перевязали, но тот, выйдя из операционной, сорвал повязку.
Встречал я в книгах эдакое лихое выражение: «Его глаза горели огнем». Не люблю таких высокопарных фраз. Но вот в тот декабрьский вечер я невольно подумал примерно теми же словами, сам видел, какой ненавистью к нам горел единственный глаз этого фашиста.
Редко приходилось смотреть врагу в лицо в позиционной войне. Нагляделся я в Ленинграде на умирающих с голоду жителей, на последствия фашистского изуверства, но никак не мог реально представить себе палача-врага. Теперь увидел, теперь представлял себе. Теперь мне понятнее стало, как это может существо, называющее себя человеком, изуродовать труп, вскрыть живот убитого, вставить туда противотанковую мину, соединенную проволокой с первичным детонатором...
Но об этом расскажу позже. А пока постараюсь не отступать от прямой связи событий и необходимой мемуаристу хронологии, поскольку настало для нас, как я уже говорил, трудное время полярной ночи и возникло много [153] осложнений, вызванных ее особенностями, для меня необычными, и ослаблением гарнизона. Мы-то знали, что противник усилил свои части, сохранил резервы. Но знал ли он, что наших сил убавилось? Враг не мог не видеть отправки тысяч людей из Эйны и Западного Озерка, но, возможно, расценил это как смену подразделений. Сумели же мы ввести таким образом противника в заблуждение при эвакуации Ханко, хотя там и не было полярной ночи. Так или иначе, но следовало учитывать, что особенностями полярной ночи могут воспользоваться обе стороны. Фашисты, как мы видели, усилили проводку конвоев в Петсамо-вуоно, в чем мы все больше и больше мешали им. Мы же старались воспользоваться преимуществами темноты для создания всевозможных запасов на будущее, для скрытых перемещений, строительства рубежей. Усиливая свое наблюдение за каждой пядью полуострова, усиливая разведку вражеской стороны, мы стремились исходить из важного для военного дела расчета: противник не дурак, то, что делаем мы под покровом ночи, может делать и он, необходима строжайшая бдительность.
Тыл Северного флота усиленно завозил к нам продовольствие, зимнее обмундирование, боезапас и оружие. Мы стали получать для перевооружения большое число столь необходимых для нас автоматов, снайперских винтовок, ручных и станковых пулеметов, минометов. По плану, утвержденному Военным советом флота, в СОР полагалось за четыре-пять зимних месяцев завезти: продовольствия на девять-десять месяцев, вещевого снабжения на год, боезапаса для всех видов оружия минимум на шесть месяцев ведения войны. Инженерный отдел флота кроме большого количества строительных материалов на текущие нужды был обязан создать запас и для плана оборонительного строительства на следующий год, уже составленного нами и утвержденного командующим. Так что после вывоза людей для маршевых батальонов, отправляемых на южные фронты, напряжение в Эйне и Западном Озерке не только не ослабло, а наоборот, возросло.
Почти ежедневный приход к нам множества мотоботов, буксиров, барж и всяких других мелких судов, а потом и крупных транспортов был, конечно, замечен противником, и он стал еще чаще и яростнее бить по Эйне и Западному Озерку. [154]
В декабре к нам прошли пять транспортов под очень сильным обстрелом, особенно у причалов, место которых противник отлично знал. Артиллеристы 104-го полка научились быстро приводить вражеские батареи к молчанию, но мы все равно несли потери. Из пяти транспортов два были повреждены. Человеческих жертв, на наше счастье, не было. Пришлось вызвать буксир, чтобы отвести транспорт «Енисей» после разгрузки в Порт-Владимир. Второй транспорт без помех вошел в двадцатых числах декабря в губу Мотку, ошвартовался у пирса, но здесь на него внезапно обрушились все три 105-мм батареи противника. Наши артиллеристы заставили их замолчать, но дело, как говорится, уже было сделано — два снаряда попали в причал, третий — в транспорт, жертв не было. Судно после разгрузки ушло в Порт-Владимир, а пирс тут же восстановили. Казалось, лучше бы направлять транспорты в Цыпнаволок, там уж совсем исключены артиллерийские обстрелы с берега. Но как вывезти оттуда грузы — у нас по-прежнему почти не было транспорта. Выход оставался один: надо строить в губе Мотка новый причал, такой, куда не достанут обстреливающие Западное Озерко батареи. Нашлось для этого причала подходящее место, удобное, с большой глубиной, достаточной, чтобы суда, стоящие под разгрузкой, не боялись оказаться во время отлива на обсушке. Это район нашего госпиталя. Правда, сразу же возникло и возражение: построим там причал, от артиллерии уйдем, зато неизбежно привлечем туда самолеты, и вместе с новым причалом попадет под удар госпиталь. Все же я решил на это пойти, рассчитывая позже убрать госпиталь из Восточного Озерко.
Командир 3-й роты 338-го отдельного саперного батальона старший техник-лейтенант Н. П. Быстряков спроектировал этот причал, и батальон капитана Д. Я. Дмитриева начал строительство. Конечно же, сразу обнаружилось, что у нас нет то длинных и толстых бревен для свай, то нужного арматурного железа для скоб, то хороших и толстых обрезных досок для верхнего настила. А ведь впереди, если читатель помнит, была еще не менее сложная и трудная работа по приказанию командующего флотом — строительство причала для торпедных катеров и жилья для экипажей в Пумманках. Ну что ж, на то мы и передовой плацдарм в тылу врага на правом [155] фланге нашего гигантского фронта. Преодоление трудностей — это тоже составная часть военных действий. Наша инженерная служба при содействии инженерного отдела флота как-то одолевала эти препятствия, причал строился, и если не в январе, то уж в феврале он должен был войти в строй.
Противник как бы подгонял, подстегивал нас в этом. В последнюю неделю декабря 13 Ю-87 нанесли мощный бомбовый удар по причалу в Западном Озерке во время разгрузки мотоботов, доставивших строительные материалы. Было темно, но немцы бомбили вслепую, не пользуясь осветительными авиационными бомбами, сбросили более 30 авиабомб. Только одна из них угодила в берег, взорвалась у причала, убила троих и ранила десятерых бойцов. Но и наши зенитки сумели сбить один из «юнкерсов». Он упал на полуостров Могильный. А в предпоследний день декабря немецкие батареи с Могильного бросили на берег Эйны более полусотни снарядов, хотя там не было в это время разгрузки и рейд был пуст, и ущерба мы не понесли никакого, а вот противнику что-то почудилось и он бил вслепую, наугад. Да, надо торопиться с причалом в Восточном Озерке...
Противник вообще не экономил снаряды. Бил по путям подвоза, бил по подходам к батареям, к передовой, бил по тем уязвимым участкам полуостровов, которые уже были им разведаны. Активность бригады Крылова в октябре и ноябре вызвала и на этом участке ответную реакцию — бригаду начала сильно бомбить вражеская авиация с больших высот и с пикирования, часто и сильно обстреливали пушки врага артиллерийские позиции бригады и ее поддерживающего 4-го дивизиона 104-го полка.
Но и Крылов не оставался в долгу. Его батареи разрушали разведанные доты и дзоты врага на Муста-Тунтури; орудия противотанковой артиллерии часто выводились на прямую наводку и расстреливали в упор огневые точки и живую силу на той стороне. По самым скромным подсчетам, в декабре было убито и ранено более сотни солдат и офицеров и несколько огневых точек противника уничтожено.
Продолжали поиск и разведчики Крылова. В декабре на высоте «Яйцо» они захватили врасплох группу вражеских солдат, часть перебили, разрушили дзот, но пленных [156] не взяли. Потом разведгруппа 2-го батальона бригады обошла на левой сопке хребта боевое охранение немцев, вышла к жилым землянкам, забросала их противотанковыми гранатами, захватила и доставила в штаб бригады пленного обер-ефрейтора 9-й роты 3-го батальона 388-го пехотного полка. Он показал, что батальон этот 8 декабря сменил 14-й отдельный пульбат, который пополняется в Титовке, а в обороне южного побережья Мотовского залива теперь находятся 1-й и 2-й батальоны его же полка. Сведения эти, хотя и не новые для нас, подтверждали верность других данных.
* * *
Мы продолжали совершенствовать свою оборону. К Новому году уже было закончено строительство промежуточного оборонительного рубежа. А к 5 января мы сменили части 63-й бригады отдохнувшими за это время частями 254-й бригады Косатого. 348-й отдельный пулеметный батальон остался в первом боевом участке, но теперь его пулеметные и артиллерийские расчеты заняли 30 только что построенных железобетонных дотов. Это было очень серьезное, значительное усиление обороны Среднего у перешейка, соединяющего с материком.
Но главные события в декабре произошли все же у Космачева. Противник стал систематически ожесточенно обстреливать космачевские батареи, особенно старую, 221-ю, которой теперь командовал Соболевский. Удары по батареям космачевского дивизиона совпадали с бомбежкой и штурмовкой боевых порядков 63-й бригады перед ее сменой. Однажды по батареям Соболевского и Поночевного били сразу четыре немецкие крупнокалиберные батареи с разных направлений, включая 210-мм батарею с мыса Пеканиеми. Один из 300 снарядов, выпущенных во время этого налета, вывел у Соболевского из строя орудие. Кончился налет, артиллеристы занялись ремонтом, восстановлением разрушенного, устранением последствий, и противник не мешал их работе — это уже было особенностью полярной ночи: противник не видел нашего берега.
Трое суток спустя гидросамолеты МБР-2 ВВС флота удачно бомбили два транспорта и танкер в Лиинахамари. Мы видели и взрывы, и зарево пожара, там возникшего. Стала ясна и причина недавнего артналета: скорее всего, [157]мимо нас прошли в Петсамо эти транспорты и танкер. Правильная тактика, ничего не скажешь. Значит, с наступлением полярной ночи наша блокада ослабилась, ТПС оказалась не столь уж зрячей, как мы предполагали.
До меня доходили слухи, что у союзников есть какие-то очень хорошие радиодальномеры, позволяющие при любой видимости обнаружить цель и следить за ней. Но то были слухи. Мы в СОР оказались оторванными от флота и лишенными какой-либо технической информации, что очень затрудняло рост мастерства командного состава. Идет война, оружие совершенствуется, меняется тактика, а мы ничего не знаем, ничего нового не получаем. Если есть радиодальномеры у союзников, почему же их нет у нас? Вскоре дошли до нас своего рода «коррективы слухов»: не радиодальномеры, мол, а радиолокаторы. Да, жаль, что у нас этого нет...
Едва наши гидросамолеты отбомбились в Лиинахамари и улетели на свои базы, немецкая авиация нанесла ответный мощный удар. Но не по базам гидросамолетов, а по батареям Поночевного и Соболевского — 26 «юнкерсов» вслепую сбросили на известные им позиции 64 крупные бомбы. Потерь и повреждений не было. Противник плохо использовал данные той полетной карты, которую мы видели у взятых в плен воздушных разведчиков. Нам штаб флота прислал утром депешу о том, что, по агентурным данным, в Лиинахамари разгружаются три транспорта, недавно туда прибывшие. Выходит, наша вина, мы пропустили. Поночевному я приказал обстрелять порт. Он выпустил по причалам Лиинахамари 60 снарядов. До нас докатились сильные взрывы, значит, во что-то попали последними залпами. Вечером мы повторили артналет, но уже 30 снарядами. Противник не отвечал.
А дней через пять на Поночевного и Соболевского обрушился совместный удар авиации и артиллерии: снова 16 Ю-87 и 3 Ме-109 сбросили 67 крупных авиабомб, а пушки врага выпустили 63 снаряда. У нас засыпало одно 37-мм зенитное орудие и контузило двух матросов из расчета этого орудия.
До Нового года оставалось несколько дней. Батарейцы все исправили, все восстановили. И вот днем в полной темноте теплопеленгаторная станция засекла цель; прожекторы тут же начали поиск. Нашли: в лучах эскадренный миноносец и два сторожевика, полным ходом идущие [158] в Петсамо-вуоно. Батареи открыли огонь по своей, уже хорошо проверенной схеме: Поночевный — по эсминцу, Соболевский и Захаров — по входу в Петсамо-вуоно. Поночевный тремя снарядами поражает эсминец, тот, не сбавляя хода, отворачивает и уходит в сторону из лучей прожекторов. Один из сторожевиков ставит дымзавесу, но, получив пару снарядов от Поночевного, идет на дно. Второй сторожевик под прикрытием дыма исчезает из нашего поля зрения...
Весь бой проходил, конечно, под огнем немецкой артилерии. По позициям артиллеристов противник выпустил 182 снаряда, по прожекторам — 175 снарядов. Два прожектора ему удалось повредить. Результат противодействия немецкой артиллерии ничтожен, мы же нанесли врагу куда бóльший урон.
Надо бы перенести батарею Соболевского на новое место, а на старом соорудить ложную батарею. Но пока я не решался этого сделать, боясь вывести из строя батарею Соболевского хотя бы на несколько дней. Вот когда пришлет командующий обещанную новую батарею, тогда и займемся перемещением заслуженной и столько насолившей противнику 221-й... Пока решили усилить защитные фортсооружения всех батарей космачевского дивизиона и, кроме того, создать на каждой батарее резерв строительных материалов для быстрого восстановительного ремонта.
Настало время подумать и об отдыхе личного состава батареи дивизиона. Я приказал постепенно менять матросов и сержантов этих действующих батарей, соответственно специальностям, матросами и сержантами 145-го дивизиона, расположенного на Рыбачьем. Мы достигали этим две цели: одним дать на месяц-два отдых, другим — боевую практику. Кроме того, эта мера вызывала своего рода соревнование не воевавших расчетов с теми, кто уже прославлен в боях.
Хоть очень скупо награждали орденами и медалями участников боев в действующих батареях, но все же награждали. Возвращение после стажировки из космачевского дивизиона с боевой наградой вызывало в береговом дивизионе на Рыбачьем не только взрыв восторга, почетную встречу, но и новые рапорты добровольцев, желающих, чтобы их отправили в батареи на полуостров Средний. [159]Конец года гитлеровцы отметили двойным мощным бомбовым ударом — и по нашему 113-му дивизиону, и по боевым порядкам 63-й бригады. 25 «юнкерсов», возвращаясь для перезарядки в свое «осиное гнездо» — в Луостари, мстили, так сказать, артиллеристам и стрелкам, нанесшим за последние месяцы группировке врага огромный урон и, как теперь стало ясно, срывавшим стратегические планы высшего фашистского командования. Жертв от этой мести не было, зато нашим людям пришлось весь день Нового года восстанавливать разрушенное.
Перед Новым годом мы успели и получить, и выполнить долгожданный приказ командующего флотом, разрешивший все вопросы, поднятые мною в письменном докладе еще в октябре и в разговорах с А. Г. Головко на полуостровах в ноябре. Мы быстро — до 1 января — расформировали полуостровной сектор и 112-й отдельный зенитный дивизион, создали вместо них отдел ПВО СОР, передав в его подчинение все, отныне отдельные, зенитные батареи среднего и малого калибра и другие подразделения. Только прожекторную роту, необходимую космачевскому дивизиону, я решил в ПВО все же не передавать. Возникла стройная и однородная система использования боевых средств противовоздушной обороны под общим командованием начальника отдела ПВО полковника В. С. Жуковского, опытного зенитчика, присланного к нам из главной базы флота. За счет освободившихся штатов мы смогли, как я и просил командующего, укомплектовать свой узел связи.
Хоть и трудным был для нас первый день сорок третьего года, но он в то же время принес нам такую радость, как сообщение Совинформбюро о разгроме котельнической группировки и о провале всех попыток противника деблокировать свои силы, окруженные под Сталинградом. Мы с полным правом могли считать себя соучастниками тех событий — как-никак и наши морские пехотинцы там воюют.
Пришел в тот же день и новый боевой приказ командующего флотом для СОР на 1943 год. В отличие от прошлогоднего приказ требовал ведения активной обороны, сохраняя и задачу обороны противодесантной. Кроме того, впервые было написано, что на СОР возлагаются блокада Петсамо-вуоно и противовоздушная оборона полуостровов. [160] Прежде таких задач боевой приказ не ставил. Мы понимали, конечно, что усиление СОР новыми береговыми и зенитными батареями повлечет за собой и постановку новых боевых задач. Но в то же время усиление недостаточное. Для такой всеобъемлющей задачи, как ПВО полуостровов, да еще при господстве в воздухе не нашем, а противника, мало прислать четыре зенитные 76-мм батареи.
Но приказ есть приказ, и мы должны его выполнять.
Сталинградские успехи крепко помогали нам в это трудное время полярной ночи. По всему сухопутному фронту на перешейке, а также на южных берегах Мотовского залива и губы Малая Волоковая активно воевали разведчики. Они находили новые огневые точки, создаваемые противником, новые проволочные заграждения. Противник, как и мы, по всему фронту развернул оборонительное строительство, спеша использовать темное время года. Это побудило нас усилить разведку. Мы направляли в поиск группы численностью не менее взвода, ставя им новую конечную цель: наибольший урон наносить солдатам, работающим на оборонительном строительстве, мешать этому строительству. В ответ противник стал устраивать возле строительных объектов засады, сильно минировать подходы к ним, изобретать всевозможные ловушки, приспособления. Появились даже заграждения из светящейся проволоки, что поначалу невольно отпугивало наших разведчиков, вроде бы проволока под током и потому искрит. Потом разобрались, что проволока светится зеленовато-желтым огнем, лишь когда ее трогают, тока в ней нет. Начнут ее резать, она начинает светиться, вызывая огонь гитлеровцев.
Со всеми этими ухищрениями противника наши бойцы успешно справлялись, в засады попадали редко, чаще сами обнаруживали засады и громили их. Труднее было бороться с минами, особенно когда мы столкнулись с таким отвратительным коварством, как минирование трупов. У нас был строгий приказ: всех убитых выносить с поля боя. Это соответствовало исконному обычаю моряков. Обычай обычаем, но вот в кромешной тьме, да еще под прицельным обстрелом из минометов, трудно сориентироваться, кто из товарищей убит, кто оглушен или ранен и сам выберется с поля боя. Вот тут-то мы и столкнулись с этим новым, так сказать, приемом: вспарывая [161] животы убитых, фашисты начиняли их противотанковыми минами и скрытыми взрывными приспособлениями. Такое изуверство только поначалу привело к жертвам, но не отпугнуло, а, наоборот, ожесточило наших людей. Разведчики упорно возвращались в фашистские боевые порядки, попадали под огонь, несли новые потери, но все же своих убитых товарищей находили и выносили.
В конечном счете наши бойцы, не желая отсиживаться на своих позициях, стремились в разведывательные поиски, не давали врагу покоя, держали его все время в ожидании новых ударов.
Запомнились, например, рассказы о подвигах стрелка 4-го батальона бригады Косатого кадрового краснофлотца Кондратия Горголы. Он заслужил в рейдах по тылам врага репутацию смельчака и очень сообразительного в бою человека. В конце января разведгруппа, в которой был и Горгола, незаметно проникнув в расположение противника, разведала четыре дзота и две охраняемые часовыми жилые землянки. Землянки большие, густо набитые фашистами. Горгола первым бросился на одного из часовых, сбил его с ног и вступил с ним в борьбу, надеясь взять живым. Второго часового бесшумно снял ножом другой разведчик. Однако Горголе не повезло — солдат оказался крепким, вырвался из рук разведчика и побежал. Горгола швырнул ему вслед ручную гранату и ранил фашиста. Разведчик связал гитлеровцу руки и потащил к нашему переднему краю. Товарищи Кондрата к тому времени подорвали дзот, в землянки через дымовые трубы побросали противотанковые гранаты, побили многих выскочивших оттуда солдат противника автоматным огнем и отошли вместе с Горголой без потерь на исходный рубеж. Взятый в плен раненый был солдатом 12-й пулеметной роты 3-го батальона 388-го пехотного полка и подтвердил имеющиеся у нас данные о смене 14-го пулеметного батальона.
Вскоре Горгола вызвался с тремя своими товарищами снова пойти в разведку, туда, откуда доносился по временам звук работающего компрессора. Ориентируясь на звук, четверо разведчиков вышли к месту, где немецкие саперы строили какое-то фортификационное сооружение. Наши воины уничтожили более 20 вражеских саперов, подорвали компрессор и вернулись в свою роту, захватив оружие убитых солдат. [162]
Так наши бойцы «взаимодействовали», если можно так выразиться, со своими товарищами, воюющими на далеком Сталинградском фронте.
Надо сказать, что и на противника влияли наши успехи под Сталинградом. В те дни на левой сопке хребта Муста-Тунтури к нам перебежал пожилой немецкий солдат, рослый, плотный, в длинной, чуть ли не до пят, шинели, прибывший в составе маршевой роты из Киркенеса в 193-й пехотный полк. Всего в эту роту прибыло 120 человек в возрасте от 35 до 45 лет. Солдат находился на фронте всего две недели; он утверждал, что с первых дней прихода на Муста-Тунтури хотел перебежать к нам, но боялся, что его убьют. Из разговора с ним выяснилось, что на него повлияли сообщения о наших успехах под Сталинградом и на Воронежском фронте. Об этих успехах он узнал из передач нашей звуковещательной станции, она работала на первом боевом участке с сентября. Пока наши войска на юге отходили, ее передачи особого успеха не имели. А тут вот подействовало. Солдат охотно согласился выступить перед микрофоном и вскоре стал убеждать своих товарищей по роте последовать его примеру...
А успехи Красной Армии множились. Утром 19 января радио сообщило о наступлении наших войск в районе южнее Ладожского озера и о прорыве блокады Ленинграда. Поздно вечером поступили и газеты из Полярного, доставленные мотоботом. Навсегда запомнил я взволнованные лица всех, кто собрался в кают-компании не столько на ужин, сколько для того, чтобы узнать подробности этого события. Даниил Андреевич Туз принес с собой топографическую карту Ленинградской области. Мы разложили ее на обеденном столе и стали разглядывать, читая вслух сообщение Совинформбюро «В последний час». Для меня каждая строка, каждое слово из этого сообщения, название каждого рубежа, населенного пункта приобретали значение особое — там прошло мое детство, моя юность, вся моя военная служба. Почти на всем протяжении Ленинградского фронта сражались войска, с таким трудом вывезенные по заминированному Финскому заливу с полуострова Ханко. В центре прорыва жестокой вражеской блокады находилась 136-я стрелковая дивизия генерал-майора Н. П. Симоняка, преобразованная в 63-ю гвардейскую, в прошлом наша гангутская стрелковая [163] бригада. Потому так запомнилась мне та ночь в кают-компании на Рыбачьем...
* * *
Но вернемся к нашим непосредственным делам в СОР. Я уже упоминал выше, что в новом боевом приказе на 1943 год блокада Петсамо-вуоно ставилась перед нами как одна из главных боевых задач. По данным всех видов разведки, противник на этом направлении активно использовал полярную ночь. Но при анализе этих данных возникла одна странная на первый взгляд особенность: из 50 обнаруженных в течение января вражеских конвоев 30 следовали в порты Варангер-фиорда, главным образом в Киркенес и Лиинахамари, и только 17 уходили оттуда на запад. Почему же такое несоответствие? Возникло предположение, что транспорты и танкеры, прибывающие в эти порты и разгруженные у причалов, группируются после загрузки их рудой либо другими грузами в более многочисленные конвои; таким образом, уменьшается не количество уходящих кораблей, а число конвоев.
Где вероятнее всего в условиях полярной ночи мы могли обнаружить конвой? На подходах к порту назначения. Так оно и происходило: те транспорты, танкеры и БДБ, широко используемые противником для перевозки грузов, по которым наши артиллеристы били, мы находили именно на подходах к Петсамо-вуоно или при попытке выхода из этого фиорда. 12 января, например, мы засекли большой транспорт у самого входа в залив, а на другой день осветили две БДБ и сторожевик на выходе из залива. По этим целям батареи вели довольно сильный и точный огонь, но результатов артиллеристы не смогли наблюдать за дымовыми завесами, поставленными противником.
Эффект давали и совместные удары авиации и артиллерии по причалам. 15 января, пожалуй, в наиболее активный день блокады, такой удар был нанесен по причалам Лиинахамари, где, по данным разведки, скопилось несколько транспортов и танкеров под разгрузкой. Большое число самолетов ВВС флота несколькими волнами налетело на порт. Там слышны были сильные взрывы, полыхали огромные пожары. Едва закончилась бомбежка, обстрел порта начал Поночевный. Батареи противника почему-то не вели ответного огня. [164]
В тот день в Пумманки прибыли два торпедных катера под командованием капитан-лейтенанта С. Г. Коршунович. Явившись на наш КП, он доложил, что катера присланы в распоряжение командующего СОР для оперативного использования.
Отлично, конечно, нам нужны катера и все другие средства блокады. Но как они будут работать в метель, в стужу, в полярную ночь? Место для строительства базы торпедных катеров мы выбрали в западной части перешейка между полуостровами у подножья горы Порахарью, и начальник инженерной службы Д. Д. Корвяков сразу же развернул там строительство пирса и землянок. Пока катера, базируясь на Пумманки, начали охоту за транспортами в Варангер-фиорде. Обо всем этом я доложил командующему по прямому телеграфу в день прихода катеров.
Докладывая о катерах и принятом решении, я не забыл напомнить и про обещанные батареи. Адмирал Головко ответил, что новая четырехорудийная батарея 122-мм калибра на днях прибудет в СОР, большего он пока дать не может, а зенитки пришлет позже. Новая батарея — это дело. Дальность таких пушек превышала 20 километров, и мы сможем использовать их для обстрела порта Лиинахамари совместно с батареей Поночевного. Не теряя времени, я приказал полковнику Алексееву выехать к Космачеву и выбрать для новых пушек позицию. Батарею нам дают для усиления блокады Петсамо-вуоно, и потому она должна быть, конечно, подчинена командиру 113-го артдивизиона.
Ее доставили к нам на одном из транспортов тыла флота примерно дней десять спустя. Этой батареей № 858 командовал капитан И. М. Кример. Мы поставили ее в районе 4-й батареи 104-го артполка, и 27 января она уже вошла в строй.
Все три последних дня января противник использовал для вывода транспортов и БДБ из Петсамо, космачевские батареи каждый раз били по выходу из залива, но опять мы не могли за дымзавесами наблюдать результаты артиллерийского огня.
А в феврале начались сильные метели. Навалило столько снега, что низины стали вровень с небольшими высотками. Дороги так перемело, что движение автотранспорта прекратилось, и вся тяжесть перевозок легла на [165]лошадей. После долгой бескормицы мы потеряли в октябре много лошадей, а потом, хотя и получили достаточно фуража, не смогли как следует подкормить их — слишком много было работы. Конный парк едва справлялся с перевозками и в январе, а с февраля на него взвалили попросту непосильное дело.
К тому же все это совпало с развертыванием строительства главной оборонительной полосы — следующего этапа укрепления обороны после постройки промежуточного рубежа. На этой главной оборонительной полосе следовало создать четыре ротных опорных пункта, в первую очередь фланговые: правофланговый — из 20 пулеметных дотов и дзотов усиленной и тяжелой конструкции и таких же 6 артиллерийских дзотов; левофланговый — из 15 пулеметных дотов и дзотов и 6 артиллерийских. Во вторую очередь предстояло построить 2 центральных ротных опорных пункта по 14 пулеметных дотов в каждом.
Строительство фортификаций первой очереди мы поручили инженер-капитану Л. Б. Бернштейну, назначив его начальником строительной организации на новом рубеже. Он отлично справился с постройкой промежуточного рубежа, и мы надеялись, что с таким же успехом справится и с новой работой. Но мы сами эту новую работу вынуждены были то и дело оттягивать. То пришлось бросить весь наш саперный батальон на строительство причала в Восточном Озерке (мы построили его в феврале), то развернули работу на будущей базе торпедных катеров — там нужен был причал длиной 16 метров и съезд длиною в 106 метров для автомашин. Кроме того, саперам же досталось строительство огневых позиций для батареи Кримера, а когда ее установили, этим же саперам мы поручили давно задуманное дело — построить новые огневые позиции и перенести на них пушки 221-й батареи. Столько было работы, что нам все время приходилось маневрировать, одно делать в ущерб другому, выбирая из главного самое главное и считаясь с тем, что важнее построить под покровом темноты.
Но когда строят, нужен транспорт, а в эти зимние месяцы главной тягловой силой на полуостровах стал конь, наш хилый конный парк.
* * *
Метели и снежные заряды осложнили блокаду. Чуть ли не каждый день торпедные катера выходили в Варангер-фиорд [166] на поиск и тут же возвращались, покрытые толстой коркой льда. Так они ничего и не смогли сделать в этот лютый зимний месяц. Все-таки торпедные катера — не всепогодные корабли прибрежного действия. Во всяком случае, такие были у нас. И не случайно, эти кораблики типа «Д-3» в скором времени стали катерами сторожевыми, корабликами противолодочной обороны.
Артиллеристам в феврале кое-что удалось сделать. 5 февраля рано утром еще в сплошном ночном мраке наша ТПС обнаружила какой-то корабль. Тут же начали поиск прожекторы. Они нашли сперва сторожевой катер, а потом и два больших транспорта, полным ходом идущих в Петсамо-вуоно. Поночевный открыл огонь по головному транспорту водоизмещением тысяч на семь-восемь тонн, Соболевский — по второму, чуть меньшему, а батарея Кримера вместе с двумя батареями 104-го артполка поставила на входе в Петсамо-вуоно заградительный огонь. Транспорты сразу же развернулись и пошли обратно, ускользая от прожекторов. Расстояние до них не превышало 80 кабельтовых. Час спустя мы снова их обнаружили. Снова обстрел, снова уход из-под огня, из лучей прожекторов. Трижды эти два транспорта пытались прорваться, но мы их в залив не пропустили. Хоть маленькая, но это была победа для наших батарей.
Прошла неделя. Сильные снегопады и метели лишили нас всякого обзора Варангер-фиорда. При первом же проблеске, когда видимость улучшилась на какой-то час, прожекторы осветили на подходе к заливу большой транспорт. Все шесть батарей, занятых блокадой, открыли по входу в фиорд огонь. Транспорт прорвался сквозь эту завесу, но на нем бушевал пожар.
На наше донесение об этом прорыве командующий ответил, что транспорты противника все-таки проходят в Петсамо-вуоно, пользуясь снегопадом, метелью, зарядами. Нужно решительно использовать торпедные катера, если батареи не могут топить транспорты из-за плохой видимости. Адмирал сообщил, что на аэродром в Зубовке будут посажены четыре «Харрикейна» с бомбами.
19 февраля в 16 часов 06 минут наблюдатели с батареи Поночевного обнаружили на дистанции 185 кабельтовых транспорт противника с двумя сторожевыми катерами, курс — зюйд-ост; видимость в этот час была отличной. Из Зубовки вылетели в 16 часов 48 минут четыре [167] «Харрикейна» для нанесения удара по транспорту, но почему-то вернулись. Возможно, не нашли цель. Я приказал торпедным катерам выйти в фиорд, найти и утопить транспорт. В 18 часов катера вышли, а через 15 минут Поночевный обнаружил транспорт и открыл по нему огонь. Сторожевые катера поставили дымзавесу, и весь конвой повернул обратно, отказавшись от попыток прорваться в Петсамо-вуоно. Торпедные катера вернулись поздно вечером в Пумманки, не найдя цель.
Любопытно, что вскоре после неудачного вылета наших «Харрикейнов» семь Ме-110 и шесть Ме-109 налетели на аэродром в Зубовке, но были отогнаны огнем наших зениток. Удивляла быстрота и точность донесений и мгновенная реакция фашистского командования на появление в Зубовке наших самолетов.
Прошло двое суток после этой неудавшейся противнику попытки пройти в Петсамо. Опять мы обнаружили транспорт. Он прошел в залив, получив три наших снаряда. Что произошло с ним дальше, мы не знали — мешала наблюдать результаты дымзавеса.
Дымы противника становились теперь основной помехой для активно действующих батарей Космачева.
Интересен бой, происшедший 27 февраля. Сравнительно небольшой немецкий транспорт водоизмещением 3–4 тысячи тонн, очень низко сидящий в воде, с окрашенными в черный цвет корпусом и надстройками, шел к Петсамо, прижимаясь к берегу. Его обнаружила наша ТПС. Транспорт так сливался с берегом, с черными отвесными скалами, что прожекторы тщетно искали цель. Примечательно, что транспорт шел один, без обычно сопровождающих тральщиков и сторожевых катеров. Весь расчет противник строил, очевидно, на отличную маскировку. Прожекторы в конце концов обнаружили его, когда расстояние сократилось до 60 кабельтовых. Еще пять кабельтовых — и он войдет в залив. Поночевный открыл огонь по целям, а батареи Соболевского, Захарова и Кримера — по входу в Петсамо-вуоно. Транспорту некуда было деваться, он попал в ловушку. Немецкие батареи ответили ураганным огнем по позициям Поночевного и Соболевского. Но даже выпущенные противником полтораста снарядов крупного калибра не помешали батарейцам довести дело до конца. Транспорт затонул при входе в Петсамо-вуоно в 55 кабельтовых от 140-й батареи. [168]
К канун XXV годовщины Красной Армии, когда я получил вызов на празднование в Полярное, случился со мной казус, теперь кажущийся незначительным, но тогда изрядно меня взволновавший и смутивший. Личный состав Северного флота в соответствии с указом Президиума Верховного Совета СССР и приказом народного комиссара Военно-Морского Флота был переведен на ношение погон. Получил и я новенькие золотые генеральские погоны с двумя вышитыми серебром звездочками на каждом. Принесли их мне несколько пар. Как-то странно было прикреплять их к кителю, к черной флотской шинели участнику гражданской войны, хорошо помнящему и Февральскую, и Октябрьскую революции. В плоть и кровь въелось ругательное слово «золотопогонник», им мы называли не только открытых врагов Советской власти, но всех бывших царских офицеров. И вдруг — золотые погоны на моих плечах... Конечно, я понимал, что и погоны другие, и введены они с далеко идущими целями, это очень важно и для будущего страны, и для настоящего. И все же — неловко, неудобно.
За мной в Западное Озерко пришел катер МО. Сунул я две пары погон в карман, оделся и выехал на пирс. «Будь, что будет». Поднявшись на катер, я увидел погоны у всех — у командира, у матросов. Мне стало не по себе, просто стыдно было. Но что поделаешь, не надевать же сейчас погоны, поздно.
В Полярном адъютант командующего старший лейтенант Сорокин проводил меня с пирса на квартиру адмирала. В столовой за праздничным товарищеским ужином все были в погонах. Один я оказался «белой вороной». Арсений Григорьевич смотрел на меня укоризненно. Извинившись, я вынул из кармана погоны и показал их командующему. Все рассмеялись.
После ужина, уже когда я ложился спать, ко мне зашел адъютант комфлота, забрал китель, шинель и к утру вернул с погонами. Так что на праздник в Дом офицеров я пришел как все.
Но праздник праздником, а мне хотелось воспользоваться вызовом в Полярное, чтобы ускорить решение важных для нас дел. Прежде всего надо доложить командующему о наших нуждах, о средствах, необходимых для выполнения новых боевых задач, поставленных в его приказе. [169]
Командующий принял меня на другой же день и спросил с иронией, в свойственном ему духе:
— Ну как, Сергей Иванович, все вопросы решили здесь или что-то оставили для меня?
— Для вас, Арсений Григорьевич, остались два главных вопроса: противовоздушная оборона и блокада. У нас не хватит сил, чтобы эти задачи выполнить полностью.
— А кто вам сказал, что эти боевые задачи должны быть выполнены полностью теперь же? Я вам этого не говорил.
— Да, не говорили. Но приказ есть приказ. Он отдан, и я обязан его выполнять.
— Ну и выполняйте полностью, используя то, что имеете. Вы и так за эти полгода здорово усилились. Одну зенитную батарею среднего калибра СОР получил в день, когда вы прибыли сюда. Пока большего дать вам не могу. У противника явное превосходство в воздухе, он все время бомбит Мурманск, объекты Кольского залива и железную дорогу. Крепко достается и Архангельску.
— Но, товарищ командующий, одной зенитной артиллерией я не отобьюсь. Оба аэродрома готовы — сажайте истребителей.
— При первой возможности посажу к вам эскадрилью истребителей. А пока — не могу. Аэродромы держите наготове. Они очень понадобятся и вам, и флоту.
Доложил я командующему и о нуждах, связанных с решением задачи полной блокады Петсамо-вуоно. Попросил дать нам еще одну батарею 180-мм или 152-мм калибра с центральной наводкой; позицию для такой батареи мы уже подобрали. Но главное — необходимо усилить блокаду с моря. Нужны торпедные катера, возможно, и подводные лодки. Командующий сказал, что надо лучше использовать те торпедные катера, что есть у нас:
— Подождите немного. Потеплеет, и они заработают хорошо. Ну а насчет лодок — они действуют в Варангер-фиорде. Что у вас еще есть ко мне?
— Дайте мне еще хотя бы четыре пушки ЗИС-3. Поставлю их Поночевному, против катеров дымзавесчиков. Боезапас к ним есть, пушки очень хорошие, полуавтоматические, они нам помогут.
— Хорошо, пушки вы получите. Теперь, надеюсь, все?
— Так точно, все. [170]
— А насчет новой береговой батареи — не обещаю. У нас нет таких пушек, а просить у наркома не буду. Но вашу просьбу на всякий случай запишу...
Вечером 27 февраля, уже собираясь обратно на полуострова, я зашел проститься с командующим и с членом Военного совета А. А. Николаевым и узнал от них, что 12-я бригада морской пехоты и 113-й отдельный артдивизион награждены орденом Красного Знамени. Радость большая. Но почему 12-я названа бригадой морской пехоты в Указе? Да потому, что есть приказ о переименовании всех отдельных морских стрелковых бригад в бригады морской пехоты. Конечно же, это обрадует наших моряков-пехотинцев.
Прощаясь, командующий предупредил, чтобы я не задерживал посыльный катер «Черноморец», на котором пойду в Западное Озерко — он нужен Военному совету. Только у пирса я увидел, что «Черноморец» — это яхта Военного совета.
Едва она отвалила от пирса, я спустился в каюту и прилег. Разбудил меня сильный толчок, грохот и треск разрываемого металла. Свет погас. С трудом ориентируясь, я ощупью нашел трап на верхнюю палубу.
Корабль стоял неподвижно у подножья черной отвесной скалы. Значит, мы выскочили на камни. Вокруг тьма, сильная метель.
На баке группа матросов, среди них и командир «Черноморца» лейтенант В. А. Поляков.
— Где мы, что случилось?
— Сели на камни, а где — сам не знаю.
— Берег наш или немецкий?
— Не знаю, — ответил лейтенант.
Вгляделся в скалу, вижу — на вершине большой деревянный крест.
— Это мыс Городецкий, — обрадовался лейтенант. — Мы на камнях у Рыбачьего. Но должен доложить вам: начался отлив, и нам не сняться самим.
— Срочно доносите в штаб флота...
Вижу, что лейтенант растерялся. Мы вместе пошли в рубку. Там по карте я увидел, что прокладка сделана правильно, но мы значительно отклонились от курса правее. Лейтенант сказал, что он вышел в море с неуничтоженной девиацией компаса, потому корабль и вылез на берег. Видимости же никакой не было, мы шли в[171] снежном заряде... Сходить на берег бессмысленно. Расстояние от мыса до Эйны или до Цыпнаволока почти равное, но не дойти туда. Надо вызывать помощь.
Общими усилиями составили донесение. Радист быстро передал его. Минут через десять получили сигнал: «Помощь выслана».
К нам спустя некоторое время пришли из Полярного два тральщика и катер МО-112. Командир катера лейтенант Г. А. Моккавеев доложил, что получил приказание командующего доставить меня в Западное Озерко.
Уходя с «Черноморца», я предупредил командира, что к 8 часам должны быть в готовности все средства ПВО яхты: в это время истребители противника, словно по расписанию, производили облет берега наших полуостровов.
Так оно и случилось. Около 9 часов с «Черноморца» на наш командный пункт, куда я уже добрался, поступило донесение, что бомба с «мессершмитта» повредила борт яхты. Это было только начало.
Целый месяц «Черноморец» и помогавшие ему маленькие суденышки отбивались от атак фашистских истребителей. Спасательные работы шли под непрестанной бомбежкой и штурмовкой. Чем мы могли помочь этим корабликам в условиях Рыбачьего? Самолетами? Их у нас не было. Доставить на мыс Городецкий батарею зенитных автоматов из района Цыпнаволока, где она все равно редко действовала? Но как, на чем, какими путями? Дорог к этому мысу нет. Вся юго-восточная часть полуострова, составляющая больше трети Рыбачьего, — это сплошное нагромождение отвесных скал, обрывов, на скалах — птичьи базары, где, к слову, мы собирали тысячи яиц для наших частей. Человек там проходил с трудом, с риском для жизни, а уж батарею подвести, да еще снаряды — нечего было об этом и думать. По Мотовскому заливу подвести можно, но как поднять пушки на стометровую крутую и голую скалу?
Пришлось стать почти безучастными свидетелями героической борьбы маленьких катеров МО и команды «Черноморца» с десятками истребителей. Серьезных повреждений яхта не получила, и ее в конце концов сняли с камней и на понтонах отбуксировали в Порт-Владимир.
Конечно, противник занимался в это время не только «Черноморцем», хотя яхта вместе с суденышками в какой-то [172] степени отвлекала его самолеты на себя. Фашистские истребители не упускали возможности бить по нашим транспортам, заходящим в Эйну или Западное Озерко. Стоило там появиться уже знакомому нам транспорту «Революция» с ценными грузами, как большое количество «мессеров» налетало на Западное Озерко. Нам удалось разгрузить и боезапас, и продовольствие, и строительные материалы, и 12 76-мм пушек ЗИС-3, тут же отправленных на огневые позиции, а «мессеры», истратив боезапас, возвращались в свое «осиное гнездо», на тот самый аэродром в Луостари, и через час все повторялось снова. Отбомбившись в Озерко, «мессеры» начинали облет дорог на полуострове, опять охотились за одиночными повозками, расстреливали лошадей. Я поручил тогда начальнику штаба продумать вопрос об установке зенитных автоматов на перекрестке дорог. Если собьем хоть одного-двух стервятников, у гитлеровцев отпадет охота разбойничать на дорогах...
Но мы во всех этих обыденных уже для нас боях с авиацией противника на коммуникациях в Мотовском заливе, в пунктах разгрузки и на дорогах отметили одно немаловажное обстоятельство. Куда же девались бомбардировщики? Здесь, на этих участках, действовали теперь только истребители, прежде используемые противником лишь для прикрытия бомбежек Эйны и Западного Озерка. «Юнкерсы» в район Мотовского залива прилетали редко, и то лишь в качестве разведчиков. Куда же они исчезли? На другой участок или на другой фронт? Если так, то скоро наступит конец превосходству противника в воздухе.
В это хотелось верить. А пока мы продолжали настаивать на усилении нас зенитными батареями. В марте мы добились наконец удовлетворительного ответа: нам сообщили, что из главной базы должна быть отправлена в СОР 957-я зенитная батарея 37-мм пушек. Начальник отдела ПВО полковник В. С. Жуковский выбрал для нее позицию в районе пирса в Западном Озерке. У нас все меньше оставалось не защищенных от авиации объектов. Но о мартовских делах на рубеже между полярной ночью и рассветом надо рассказать отдельно. [173]
Глава девятая.
Огонь на себя
Хотя и наступил март и кончились беспросветные полярные ночи, казавшиеся бесконечными, снежные метели и заряды не утихали, как и в феврале. Снежный покров настолько уплотнился и окреп, что мы спокойно ездили по насту, не расчищая дорог. Толщина снега, особенно в низинах и горных распадках, достигала пяти-шести метров. Вот тут-то я понял, для чего в землянках, построенных в низинах да еще под скалами, сооружены высокие и широкие дымовые трубы. После пурги в дверь из землянки не выйдешь, дверь просто не отворить. Снег наваливался до крыши и даже выше нее. Приходилось вылезать на свет божий через трубу.
А вот вершины больших сопок стоят голые. Снег на них не держится, его сдувает ветром. Замучил он нас за зиму. Больше всего заносы досаждали артиллеристам, особенно орудийным расчетам 104-го пушечного полка. Все батареи полка, без исключения, стояли в низинах за сопками и хребтами. Столько набьется, бывало, снега на орудийные дворики, что пройти к пушкам невозможно. Чтобы открыть огонь, надо было сначала выбросить, а потом и отвезти подальше от позиций десятки тонн тяжелого, плотного снега. Сегодня расчистишь, а завтра опять все завалено. Но воевать же надо круглосуточно, во всяком случае, быть готовым к бою.
На береговых батареях проще. Над каждым орудием — маскировочные грибы; они надежно защищали артиллерийские дворики от снега. В несколько раз легче очистить гриб, чем весь дворик. Не требовалось расчищать и подходы к орудиям: пробили раз и навсегда в снежной толщи тоннели, и этого оказалось достаточно на всю зиму. Снег, между прочим, стал отличной маскировкой для береговых батарей.
Тяжко пришлось морской пехоте. Чего стоил один лишь подъем проволочных заграждений из-под снега! [174]
А минные поля?! Их так заносило, что мины пришлось ставить заново.
Так что март никому отдыха не принес.
Но труднее и сложнее было бойцам, строящим новый опорный пункт на безымянной сопке перед северными скатами высоты 122,0, занятой противником. В этом пункте мы создавали несколько дзотов пулеметных и два мощных артиллерийских — для скорострельных пушек 76-мм калибра образца 1942 года. Отличные это были пушки. Кстати, позже я узнал, что создал их известный конструктор генерал Василий Гаврилович Грабин, мой однокашник по 3-й Ленинградской артиллерийской школе после гражданской войны; он был старшиной нашей курсантской батареи...
Так вот, еще в январе мы начали строить этот опорный пункт. Когда сформировали 614-ю отдельную стрелковую роту и вывели ее в боевое охранение вместо 348-го отдельного пулеметного батальона, занявшего новые долговременные пулеметные и артиллерийские огневые точки, строительные работы на опорном пункте были поручены командиру роты капитану И. Г. Шихирину. Саперы же нашего вездесущего батальона занялись подвозом строительных материалов в боевое охранение и помогали бойцам 614-й роты в качестве инструкторов. Мы использовали для форсирования работ все преимущества полярной ночи. Но все же времени не хватило, и пришлось достраивать в марте, когда природа добавила нам трудностей.
И в марте мы старались держать врага в постоянном напряжении, в ожидании удара отовсюду. На март нами был составлен план активных действии разведывательных групп всех трех бригад морской пехоты и созданного в начале года разведотряда штаба СОР под командой лейтенанта И. П. Варченко-Емельянова, ставшего впоследствии Героем Советского Союза.Бригаде морской пехоты полковника Крылова в этом плане была выделена особая задача.
Из опроса пленных, взятых нами в начале года, мы установили, что за хребтом Муста-Тунтури, километрах в двух юго-западнее, располагается не известный нам штаб. Надо его найти, уточнить место. За это отвечал полковник Крылов. Он выделил из своей отдельной разведроты 25 разведчиков, назначив командиром группы [175] младшего лейтенанта А. Т. Рудыкина, а заместителем по политчасти — старшего лейтенанта П. Г. Чебанко. О Рудыкине я пока ничего не слыхал, не знал его, но зато хорошо помнил Чебанко — тот еще в октябре прошлого года вместе с Юневичем отличился в боях за высоту «Яйцо», получил там пять осколочных ранений от мин, но бойцов не оставил и командовал ими до конца боя. Чебанко одновременно с Юневичем был награжден орденом Красного Знамени, лечился в нашем госпитале и вернулся на прежнюю должность в бригаду.
Группе Рудыкина и Чебанко Крылов приказал высадиться с катера МО на южный берег губы Малая Волоковая, зайти за хребет Муста-Тунтури в тыл на левый фланг противника, наблюдением выявить там наличие войск, место штаба, систему охраны этого штаба и, если получится, взять «языка». Задача, конечно, сложная, дерзкая, требующая храбрости, выдержки, скрытности, но во многом она была похожа на то, что в октябре успешно проделал лейтенант М. М. Зуев со своими разведчиками.
Катер МО-132 лейтенанта Б. М. Ляха, хорошо известного защитникам полуостровов храбреца, участника многих высадок наших разведывательных групп в тыл врага, и на этот раз успешно высадил группу Рудыкина на мыс Пунайненниеми в точно указанном месте. Погода была скверная, прибой сильный, но все разведчики ушли в поиск сухими, хотя при высадке сломался трап и они готовы были, чтобы добраться до берега, прыгать в ледяную воду. Но им не пришлось этого делать — остатки трапа держали на руках, стоя по грудь в воде, краснофлотцы катера Д. Н. Попов, Н. Н. Белян и командир группы высадки старшина 1 статьи П. Н. Синев.
Вся группа сошла на берег около 21 часа 5 марта и ушла в глубь материка. Катер Ляха вернулся в Пумманки. Мы ждали известий.
Около полудня 6 марта от Рудыкина приняли сигнал, что он попал в окружение, вышел из кольца и просит выслать катер.
Погода установилась исключительно плохая. Холодный порывистый ветер с северо-запада, доходящий до десяти баллов, состояние моря — пять баллов и, что хуже всего, ничтожная видимость. Метель крутила так, что нельзя было разглядеть катер даже в 20 метрах от него. [176]
Туз созвонился с лейтенантом Ляхом, поговорил с ним. Лейтенант Лях ручался, что место высадки он найдет, но не был уверен, что сможет при столь сильном прибое подойти к берегу. Решили подождать, не улучшится ли погода.
Наступил вечер. Темно, хоть глаз выколи, но ветер стал ослабевать. Я дал «добро» на выход. В 19 часов катер отвалил от пирса и вышел в море.
Вернулся этот геройский кораблик со своим отчаянно смелым командиром в Пумманки только к 10 часам 7 марта. Разведгруппа снята, но в ней только 14 человек, двое раненых, один из них — матрос В. П. Вишнев получил пять пулевых ранений, одно ранение в горло. А где же остальные 11 разведчиков?
Я поручил майору Романову серьезно разобраться в этом.
На другой день нам стала ясна следующая картина. Разведгруппа скрытно прошла в тыл частей противника и в районе высоты 177,0 и озера Тиз-Ярви обнаружила четыре землянки, охраняемые часовыми. Примерно в 300 метрах от землянок стояли на огневой позиции три зенитных мелкокалиберных автомата. Разведчики рассредоточились и стали наблюдать. Они видели, что к землянкам ведет новая дорога, кончающаяся здесь тупиком. Пара лошадей в упряжке привезла по ней походную кухню. У кухни выстроилась очередь, в ней более 50 немецких солдат. Раздавали завтрак. Из землянок стали выходить по одному офицеры.
Рудыкин и Чебанко решили, что это и есть разыскиваемый ими штаб. Но какой штаб — неизвестно. Нужен «язык». Брать его решили на зенитной батарее, где, казалось, остался только часовой. Чебанко с матросами Соловьевым и Абраменко, перебираясь от камня к камню, стали подкрадываться к часовому. И конечно же, были обнаружены. Немецкие солдаты, бросив по какому-то сигналу завтрак, разбежались и вернулись тут же с оружием.
Разведгруппа начала отход к месту посадки. Немцы ее преследовали. Разведчики успели разглядеть, что количество преследующих удвоилось. Но тут внезапно налетел снежный заряд. Рудыкин отвел группу в сопки и стал ждать там Чебанко и двух его спутников.
Чебанко же наткнулся в это время на немцев, идущих [177] точно по следам Рудыкина. Их было всего шесть-семь человек. Срезав их очередями из автоматов, Чебанко с товарищами присоединился к основной группе, возобновившей движение к берегу. Но оказалось, что путь к берегу уже отрезан — впереди маячили солдаты противника.
Начался бой в окружении, бой, неожиданный для окруживших и потому ошеломивший их. Разведгруппа была хорошо вооружена автоматами и ручными пулеметами. Противник не ожидал такого отпора и таких потерь на своей территории.
Матрос Вишнев до ранения срезал длинной очередью автомата четверых врагов, а когда патроны в диске кончились, перезаряжать не стал, пустил в ход гранаты, убил еще двоих, сам получил пулю, упал, тут же вскочил и снова, перезарядив автомат, вступил в бой.
Противник в этом бою потерял не менее 40 человек.
Трое наших разведчиков были убиты, двое ранены. Рудыкин и Чебанко воспользовались метелью, суматохой и заминкой среди немцев, вызванной большими потерями, и бросились в новую атаку. Прорвав кольцо, разведчики снова пошли в сторону берега, но оторваться от преследователей не смогли. Только тогда Рудыкин послал в эфир донесение по таблице условных сигналов.
Число преследующих вновь возросло. Рудыкин принял трудное, но единственно правильное решение: оставить позади для прикрытия восьмерых разведчиков, а остальным отходить. В группу прикрытия вошли коммунисты Соловьев и Абраменко, пятеро комсомольцев. С ними остался и старший лейтенант Чебанко.
Неполная группа Рудыкина вышла к морю на тот же мыс Пунайненниеми к месту посадки. Катера нет. Большая половина разведчиков — матросы с кораблей, достаточно им взглянуть на море, чтобы понять: ждать придется долго. Уходить нельзя — катер вызван. Заняли оборону и приготовились к бою.
Оказалось, что МО-132, с таким трудом вышедший в шторм из Пумманок, правильно пересек Варангер-фиорд, но до места посадки чуть-чуть не дотянул и выскочил на камни несколько западнее. Был при этом сломан средний баллер руля и заклинило правый гребной вал. Лейтенант Лях все же сумел сняться с камней и в 23 часа 30 минут, подойдя к берегу, стал разыскивать разведчиков. [178]
Под утро Лях рискнул включить сигнальный фонарь. Встреча с разведгруппой состоялась. Из группы прикрытия смог выбраться на берег только старший лейтенант Чебанко.
Преследователи где-то отстали и на берег не выходили. Посадить людей на катер оказалось еще труднее, чем высадить. Настолько сильный был прибой, что волна смыла с катера боцмана, помогавшего старшине 1 статьи Синеву принимать разведчиков...
Наши разведчики совершили, безусловно, подвиг. Подвигом было и решение Рудыкина пожертвовать жизнью восьмерых ради спасения большей части группы. Они задержали врага, спасая жизнь товарищей.
Но нас тревожило, не оставлен ли в погоне за «языком» свой «язык».
Старший лейтенант Чебанко уверенно докладывал, что вся группа прикрытия, не пропустив ни одного гитлеровца для преследования разведчиков, погибла. В общем-то, разведка была успешной. Штаб найден, ранее взятые в плен солдаты не врали, показывая, что там есть какой-то штаб. Высаживать сразу новую группу, повторяя Пикшуевскую операцию, пока нельзя: все-таки противник на этом участке значительно потревожен. Так неужели оставлен «язык»?
Трудно было избавиться от этой мысли. Я себя успокаивал: даже если оставлен, что он может раскрыть? Главной задачи поиска он же не знал, не знал также, что Рудыкину и Чебанко было приказано отыскать штаб, не знал нашей конечной цели этот штаб уничтожить. Что же тревожиться?
Единственно, что могло хоть на время отвлечь меня от этих тревог, это заботы о судьбе яхты «Черноморец», о чем я уже рассказывал, и поиски разведчиков на других участках.
Числа десятого марта штаб 14-й армии — нашего соседа слева — запросил штаб СОР, не обнаруживается ли на нашем участке фронта 139-й горнострелковый полк, куда-то выведенный противником из состава войск, действующих против Карельского фронта. Когда Д. А. Туз доложил мне об этом запросе, я решил, что полк этот надо как следует на нашем участке поискать, и спросил его, как выполняется наш мартовский план разведки.
Туз доложил, что пока все идет по плану. Неделю [179] назад полковник Рассохин высаживал на катере МО разведгруппу на Пикшуев. Это происходило одновременно с высадкой разведгруппы из бригады Крылова на южный берег Матти-вуоно. Пленных нет. Боевых столкновений тоже не было.
— Результаты высадки разведгруппы Рудыкина вы знаете, — докладывал начальник штаба. — Вчера подполковник Косатый послал разведгруппу на левую сопку. Подобрались к дзоту, увидели работающих саперов, забросали их гранатами, нескольких убили, но пленного не взяли. Группа отошла без потерь — помогла метель. Вот пока все, что могу доложить. Сегодня ночью разведгруппа из бригады Косатого будет работать на правой сопке.
— Надо, Даниил Андреевич, нацелить наших разведчиков на захват «языков», иначе нам не обнаружить этот полк.
— Капитан Шихирин просит разрешения использовать свою роту для активных действий на Муста-Тунтури. Он говорит, что народ у него хороший, разведгруппа сильная, подготовленная, надо же им дать возможность отличиться.
— Ну что ж, я согласен. Только дайте указание сами, ищите, полк — не иголка же в стоге сена. Если он здесь, мы обязаны его найти.
Начальник штаба ушел, а я не смог усидеть на месте и выехал к Косатому. Он доложил, что разведгруппа в составе 32 разведчиков вышла в боевое охранение и скоро начнет действовать, как и намечено, на правой сопке.
Пока мы ждали вестей о действиях разведчиков, разговор с командиром бригады, естественно, шел о нуждах частей, главным образом о большом некомплекте личного состава. Ничего обещать я не мог, знал, что флот в данное время пополнения нам не даст. Выяснилось, что в батальонах возникли излишки оружия, главным образом винтовок. Мы получили много новых автоматов ППШ и ручных пулеметов, потому и излишки. Распорядился сдать излишки оружия на склады тыла...
Но вот пришло и долгожданное донесение: разведгруппа захватила с боем «языка». Ефрейтор 1-й роты 48-го противотанкового дивизиона показал, что его подразделение с середины декабря находится в обороне на [180]немецком левом фланге, то есть против нашего правого фланга. Значит, на нашем участке появилась новая часть. Причем, любопытно, что противотанковую часть противник использует как обычную пехоту. Может быть, это усиление? Пленный показал, что 11 противотанковых орудий оставлены где-то в районе Петсамо. Про интересующий нас горнострелковый полк он ничего не знает. Надо продолжать разведку.
Используя короткое затишье, мы стали готовить новые разведывательные группы. Но фашисты нас упредили. Группа из 15–20 солдат атаковала боевое охранение там, где недавно нами был взят пленный. Произошел гранатный бой. Трое немцев убито, но документов у них не было. Так что ничего нового мы не узнали.
Несколько дней спустя противник снова пытался повторить атаку нашего боевого охранения в том же самом месте, снова гранатный бой, и опять у нашей проволоки — пятеро убитых. Но нам не удалось вытащить трупы, чтобы обыскать и взять документы. При каждой такой попытке завязывался гранатный бой — так и лежали убитые на ничейной земле, ни мы, ни противник не могли их вытащить.
После захвата того ефрейтора из противотанкового дивизиона противник стал очень бдителен и пресекал сразу же малейшую нашу попытку проникнуть в его боевое охранение. Не дала результатов даже силовая разведка группы из роты капитана Шихирина, хотя в ней участвовало около 100 человек. В трехчасовом бою эта группа захватила у противника три дзота, но после контратаки вынуждена была вернуться в исходное положение на левую и среднюю сопки малого хребта Муста-Тунтури. Единственно, что мы установили, это наличие новых долговременных пулеметных огневых точек на южных склонах малого хребта. А «языков» не было.
Надо отметить, что в этом бою отличился командир взвода отдельной роты капитан Ф. Л. Сковородкин, коммунист. Умело командуя взводом и показывая пример бесстрашия, он увлек бойцов в атаку, был вскоре тяжело ранен, но не позволил вынести себя с поля боя и продолжал командовать до конца вылазки.
Пришлось нам ответить штабу 14-й армии, что 139-й горнострелковый полк на нашем участке не обнаружен.
Через день, а может быть через два, пришел запрос [181] о том же самом от штаба флота, а следом и от штаба Карельского фронта. Опять мы стали искать этот полк. На сухопутье ничего не получалось, возобновили попек на южном берегу Мотовского залива. Туда полковник Рассохин направил разведгруппу 12-й Краснознаменной бригады под командой старшего лейтенанта М. М. Зуева, столь удачно разыскавшего когда-то штаб 193-го пехотного полка гитлеровцев.
Зуев начал разведку с наблюдения за участком берега, где считали наиболее вероятным захват пленного. Вскоре стали замечать там небольшие группы солдат, двигающиеся в светлое время суток между опорным пунктом «Обергоф» и разгромленным «Пикшуевым». В ночь на 25 марта разведгруппа Зуева высадилась на вражеский берег в промежутке между «Обергофом» и «Пикшуевым». В лощине между двумя небольшими высотами увидели тропу в снегу. Устроили засаду. Сержант С. Г. Зверев, опытный боевой разведчик, первый заметил двух лыжников, следующих вдоль тропы. Все замерли на своих местах. Когда лыжники миновали засаду, Зверев бросился на них сзади. Ему помогло то, что карабины находились у лыжников не в руках, а за спиной. В рукопашной схватке он одного сбил с ног и с помощью товарищей скрутил его. Второй солдат бросился бежать. Очередью из автомата его снял матрос К. А. Штилев.
Так без потерь с нашей стороны был захвачен пленный эльзасец, ефрейтор, награжденный Железным крестом 2 класса. Он служил во 2-й роте 388-го пехотного полка. Про 139-й горнострелковый полк он ничего не знал. Зато сообщил, что 193-й пехотный полк сменился, но какая часть его сменила, он не знает. Возникла новая задача для разведчиков.
В штаб флота мы донесли, что 139-й полк не обнаружен, сообщили о смене 193-го полка неизвестной частью, но указали, что эти сведения требуют подтверждения.
Март шел к концу. Скоро темные ночи станут короткими. Надо было решать, уничтожать ли разведанный за хребтом Муста-Тунтури штаб или пока не трогать его. Решили все же разгромить, чтобы добыть пленных офицеров и документы. Выполнение поручили командиру 63-й бригады полковнику Крылову, поскольку его бригада продолжала стоять на втором боевом участке. [182]
Крылов сформировал две группы, подбирая людей из двух рот — разведывательной и автоматчиков. Основная группа — 48 человек во главе с капитаном А. Я. Юневичем — должна была напасть на штаб, а вторая группа — 30 бойцов под командой лейтенанта А. И. Кравцова — прикрывать группу Юневича с тыла, а при необходимости и усилить ее. Места высадки удалены одно от другого не более чем на полтора километра. Все продумали до мелочей, отлично подобрали в обе группы бойцов. Все, без исключения, участвовали в боях и в разведывательных поисках. Много там было коммунистов и комсомольцев. Свежи еще были в памяти уроки пикшуевских десантов и недовольство итогами операций по уничтожению «Обергофа» и «Могильного», потому так много внимания мы уделили подбору людей, подготовке и разработке плана действий обеих групп.
К вечеру 29 марта в Пумманки из главной базы пришли катера МО-116 и МО-134. Там уже были сосредоточены обе десантные группы. Накануне я пригласил к себе капитана А. Я. Юневича и старшего лейтенанта А. И. Кравцова и долго говорил с ними о предстоящем походе. Подчеркивал важность скрытности высадки, внезапности нападения, советовал в большой бой не ввязываться, в случае беды немедленно отходить — катера придут по первому требованию. Если потребуется, так вызывать огонь наших батарей. Они готовы к выполнению заявок разведчиков, таблицы сигналов разработаны, рации в обеих группах есть.
Не подозревал я, что вижу своего любимца Юневича в последний раз. Помню, как разговаривал с ним на старом КП еще перед боем за высоту «Яйцо». Впервые увидел тогда этого высокого красивого молодого человека. Мужественное лицо, смуглый, черноволосый. Очень он мне тогда понравился. Но посмотрел я случайно на его ноги и обомлел: на дворе был октябрь, холодно, кое-где снегу навалило, а у него рваные кирзовые сапоги, аж портянки торчат наружу.
Юневич тогда увидел, как я смотрю на его обувь, покраснел, поджал ноги. Я спросил, почему же он ходит в рваных сапогах. Он ответил, что новые сапоги ему положены давно, но носит он сорок пятый размер, а на складе таких нет. Глянул на его руки — громадные, как [183] принято у нас называть, пудовые кулаки. Сразу видно, работящий парень.
У меня в запасе была пара хороших яловых русских сапог нужного размера, благо я сам носил такие, стараясь подбирать побольше, посвободнее для шерстяных носков и двух пар портянок. Это еще с тех пор, как поморозил ноги в гражданскую войну, а потом, случалось, обмораживал ноги и на фортах Кронштадтской крепости. Я в то время носил охотничьи сапоги, а свои казенные сохранил ненадеванными. Адъютант принес их и передал Юневичу. Достаточно было взглянуть на него, чтобы понять, что он за человек — и смущение, и радость. Без лишних слов взял эти сапоги и пошел в них тогда в бой.
И вот Юневич снова ушел в бой. В 2 часа 45 минут 29 марта 1943 года обе группы были высажены на берег противника. Катера сразу же вернулись в Пумманки. Их командиры лейтенанты В. М. Голицын и Е. А. Волков доложили по телефону, что высадка прошла успешно.
Около 7 часов группа Кравцова заметила немецких солдат, шедших гуськом по тропе из сопок к берегу. Кравцов сразу же укрыл своих людей среди скал и больших камней, устроив засаду.
Подсчитали: немцев человек двадцать. Матрос И. В. Ванин внезапно увидел, что двое повернули к нему, словно что-то заметили. Ванин был человеком сообразительным и смелым. Он затаился, подпустил немцев к себе метров на пять, пружинисто вскочил и ударом приклада ручного пулемета сбил с ног вначале одного, потом другого. Без выстрела он взял в плен двоих — унтер-офицера и рядового.
Группа Кравцова вступила в бой. Ванин скосил огнем ручного пулемета нескольких солдат и офицера, ринувшихся к нему.Обе группы были внезапно окружены, командиры, помня полученные наставления, повели их навстречу друг другу, но было уже поздно. Противник не дал им соединиться. Группа Кравцова вела бой почти с целой ротой.
Кравцов донес по радио, что пленные — горные егеря, но не сообщил, из какой они части.
Группа Юневича столкнулась с противником почти одновременно, с той только разницей, что попала под внезапный пулеметный огонь. Погибло 11 наших разведчиков, и трое было ранено. [184]
Обе группы перешли к обороне. Кравцов и Юневич вызвали огонь, дав очень ясные и четкие целеуказания. По этому вызову вступили в бой три батареи 104-го артполка и батарея Поночевного. Судя по донесениям Юневича и Кравцова, наш огонь был успешным, действенным и заставил противника, потерявшего не менее сотни убитыми и ранеными, отказаться от атак.
К вечеру у противника появились минометы и станковые пулеметы. Кравцов молчал, не сообщая нам, к какой же части принадлежат пленные егеря.
Мы стали готовить резервы: сперва одну роту из 3-го стрелкового батальона бригады Крылова усилили ручными пулеметами, назначив командовать ею капитана И. П. Жаринова, начальника штаба батальона, опытного офицера, участника многих боев, имевшего несколько ранений. Потом подготовили один стрелковый батальон, усилив его остатками разведроты и ротой автоматчиков. Командовать батальоном поручили заместителю командира бригады подполковнику В. С. Середницкому.
Основываясь на донесениях Юневича и Кравцова, я считал, что обе группы успешно продержатся до темноты. Вот тогда мы высадим роту Жаринова. Она атакует гитлеровцев и последовательно соединится с группой Кравцова, а затем с дальней группой Юневича, после чего они выйдут к месту посадки, и мы снимем их с берега Матти-вуоно. Чтобы отвлечь противника и его резервы, проведем демонстративный бой на левой сопке Малого хребта, внезапно используем два 76-мм орудия, недавно установленные в дзотах боевого охранения на безымянной сопке у северных склонов высоты 122,0, и обстреляем немцев с тыла и с фланга.
Вечером противник силой больше роты атаковал группу Юневича, но был с большими потерями отбит с помощью огня наших батарей. Противник стал подтягивать новые подразделения и усилил огонь минометов по расположению группы Юневича. Группу Кравцова он не атаковывал, лишь сковал ее и не давал возможности соединиться с Юневичем.
Ночью усиленная рота капитана Жаринова успешно высадилась на мысу Пунайненниеми в хорошо известном командирам катеров месте. Место это было предварительно обработано огнем батарей 104-го артполка.
В первом часу ночи одно отделение разведгруппы [185] Кравцова прорвало окружение и соединилось с ротой Жаринова. Через полчаса рота Жаринова пошла в атаку и пробилась к остальным силам группы Кравцова.
Соединившись с Кравцовым, капитан Жаринов стал с боем продвигаться к окруженной группе Юневича, но вскоре вынужден был остановиться. Гитлеровское командование, это стало очевидным, стремилось к ликвидации окруженной группы, и только. Оно не делало никаких попыток окружить даже вновь высадившуюся роту Жаринова.
Капитан Юневич, а может быть и командир первого взвода отдельной роты разведчиков лейтенант А. А. Белозеров, принявший командование разведгруппой после его гибели, неожиданно для противника атаковал гитлеровцев в противоположной стороне, не в направлении атак Жаринова, а наоборот, и, прорвав окружение, вышел на берег Матти-вуоно на мыс Ахкиониеми. Я приказал немедленно снимать группу Юневича, не зная в то время, жив ли он — все донесения шли за его подписью. Были посланы те же два катера МО-116 и МО-136, но подойти к берегу они не смогли из-за сильного минометного и пулеметного огня. Потеряв в командах нескольких матросов и получив большое число пробоин и повреждений, катера отошли, не выполнив задачу; они вынуждены были вернуться в Пумманки.
Пришлось снова подтвердить Жаринову боевую задачу: соединиться с группой Юневича, перейти к обороне и ждать катера.
Запросили штаб флота о присылке нам трех катеров МО, так как те два катера, сильно поврежденные, с поредевшими командами, выпускать в море нельзя было.
Майор Кавун, командир 104-го артполка, получил новую задачу: огнем батарей сорвать все попытки противника атаковать наши группы и обеспечить им посадку на катера.
Настало 30 марта. Весь день прошел относительно спокойно, но связь с группой Юневича прекратилась. По нашим подсчетам, у него должен кончаться боезапас. Неясно было, почему рота Жаринова не может пробиться к нему.
Начали готовить к десанту батальон под командой Середницкого. В Пумманки к этому времени прибыли еще три катера МО, среди них и кораблик лейтенанта [186] Б. М. Ляха. Я приказал им срочно отправиться за Жариновым и Кравцовым, не решаясь на высадку батальона. Это произошло в 22 часа.
Одновременно началась демонстративная атака левой сопки хребта Муста-Тунтури. Два наших тщательно замаскированных орудия открыли огонь с тыла и во фланг этой сопки по огневым точкам фашистов. По всему фронту началась пальба. Похоже было, что противник принял нашу демонстративную атаку за действительную, но потом разобрался что к чему и притих.
В это время разведчики из группы Юневича, а их в строю осталось всего 11, и командовавший ими лейтенант А. М. Патраков, командир 2-го взвода, бросились с криками «ура!» в атаку, надеясь прорваться к хребту, а потом вдоль берега через бывшую 6-ю пограничную заставу выйти к своим. У этих смельчаков осталось всего по полдиска патронов на автомат и по одной ручной гранате «Ф-1» на человека. Не удалось им прорваться. Все они пали в бою, но в плен не сдались.
Последний сигнал по радио, по внезапно ожившей рации, пришел открытым текстом за подписью Юневича: «Открывайте огонь по мне! Скорее! Врагов много». Но это был сигнал от Патракова. Передал его радист Д. А. Постовалов, коммунист.
Скрепя сердце, приказал я исполнить этот, очевидно, последний сигнал. Несколько наших батарей обрушились на место конечной схватки героев-североморцев.
Когда снимали бойцов Жаринова и Кравцова, произошел случай, раскрывший и замысел противника, и его просчет. Катера МО-132, МО-135 и МО-136 подошли к мысу Пунайненниеми. Все было тихо. Противник не преследовал отходивших к берегу стрелков и разведчиков. Быстро и организованно прошла посадка. Но едва взревели моторы и катера стали отходить от берега, как с десяток минометов со всех сторон открыли огонь по местам, откуда только что были сняты наши люди. Очевидно, противник считал, что произойдет новая высадка, и подготовился к нанесению удара по новому десанту прямо на берегу. Но просчитался.
К утру 31 марта рота Жаринова и разведгруппа Кравцова были сняты. Вскоре на мой стол легли документы — личные знаки и солдатские книжки гитлеровцев. Читаю: 139-й горнострелковый полк. Тут же лежали и нарукавные[187] металлические знаки, споротые с обмундирования пленных, погибших во время боя, — отличие полка за Нарвик.
Вот и обнаружили этот полк, разыскиваемый штабами фронта, армии и флота. Значит, фашисты ожидали нашей высадки и подготовились к ней. Значит, они знали, что мы готовим эту высадку. От кого же они могли узнать это? Только от кого-то из тех разведчиков, которые были оставлены старшим лейтенантом Чебанко как убитые. Но почему рядовые разведчики, да и сами Рудыкин и Чебанко, знали о моих замыслах?
Выходит, знали. Вот к чему может привести простая болтливость. Разве истина «каждый воин должен знать свой маневр» заключается в разбалтывании военных секретов? Нет, конечно, нет. Каждый матрос или солдат должен знать свой маневр, но строго в рамках отделения, взвода, не больше. Иначе будет плохо. Вот плохо и окончилось — погибли почти 50 человек...
Кроме перечисленных знаков и отличий на стол командного пункта была положена и немецкая карта, взятая из полевой сумки убитого офицера. На карте были обозначены в глубине берега четыре овала под литерами «А», «В», «С» и «D»; пятый овал без литеры, но с надписью: «Место 11-й роты 3-го батальона 388-го пехотного полка. Находится в резерве. 10.3.43 года».
Выходит, что с 10 марта в засаде находилось не менее пяти немецких рот. Но по замыслу и расположению групп засады можно судить, что противник ожидал высадку значительно больших сил. Хорошо, что мы не задействовали группу Середницкого. И в то же время странно, почему противник, имея такое многократное превосходство в силе, легко выпустил роту Жаринова и группу Кравцова. Напрашивалось простейшее объяснение: да потому, что потери, понесенные в бою с Юневичем и Кравцовым, а потом и с Жариновым, плюс потери от нашего артиллерийского огня, мощного и хорошо направленного, были очень большими. Иного объяснения нет. У гитлеровцев просто не хватило сил для расправы. Вот почему нам удалось снять с берега Матти-вуоно 130 человек.
С утра 31 марта наши наблюдатели видели в стереотрубы, как немцы выносили на носилках раненых, сносили в кучи трупы убитых. Эти участки берега мы продолжали держать под огнем, нанося врагу новые потери. По докладам Кравцова и Жаринова только их бойцами было [188] уничтожено не менее 150 гитлеровцев. Столько же, если не больше, и на счету группы Юневича. Он еще после первых суток боя считал, что противник потерял не менее 70 солдат.
Так закончился этот героический бой североморцев-разведчиков с фашистскими егерями.
Прошло суток трое, может быть, четверо. Полковник Крылов по телефону доложил мне, что на бревне через губу Малая Волоковая переплыл разведчик из группы Юневича старшина 1 статьи А. С. Бакин. Он ранен и обморожен, отправлен в медсанроту на излечение.
Этот лаконичный доклад сразу же вызвал у меня многие вопросы. Один из 48 разведчиков группы оказался жив. Как же ему удалось, раненому, переплыть залив? Расстояние метров 800–900, а то и больше...
Разбираться будем позже, а сейчас надо лечить. Позвонил начальнику медико-санитарной службы СОР Г. П. Ермакову и поручил выяснить состояние Бакина.
Вскоре Ермаков доложил, что у Бакина от разрывной пули огромная рана на правом бедре; кроме того, штыковая рана на спине, легкое ранение правого предплечья и сильно обморожены обе руки.
Вот что рассказал Бакин о последних часах капитана Юневича и о его разведчиках. Юневич был убит на другой день после высадки. Командовать группой стал лейтенант Белозеров. Вызывал огонь на себя уже Патраков, так как Белозеров, раненный в грудь, умирал. Когда почти все разведчики были перебиты, а тяжело раненные прекратили сопротивление, фашисты стали добивать раненых. Бакин подлез под труп немецкого солдата. На его глазах убили лейтенанта Белозерова и лежавшего рядом с лейтенантом с перебитыми ногами матроса Кадыра Тощева, узбека. Бакин видел, как двое егерей, а с ними офицер подошли к сильно израненному разведчику матросу Виктору Комиссарову и склонились над ним. Комиссаров вырвал чеку из сохраненной им «эфки». Оба солдата и он были убиты, а офицер ранен. Егеря стали колоть штыками всех наших — и убитых, и раненых. Ткнули штыком в спину и Бакина. Один из егерей ударил его по голове носком кованого сапога. Он сдержался и не застонал.
Когда стемнело, Бакин пополз к берегу. Он часто терял сознание; едва сознание возвращалось к нему, он полз[189] дальше. Стал искать что-нибудь, на чем можно держаться в воде. Нашел обрубок бревна, вроде шпалы, потом нашел две доски, все связал поясным ремнем... На рассвете Бакин спрятался.
Днем по берегу ходили немцы, собирали трупы своих солдат, работы было много, да к тому же на берегу рвались снаряды наших батарей с полуострова Средний.У Бакина осталась одна «эфка», он приготовил гранату к бою.
На следующую ночь столкнул в воду самодельный плот, лег на него и попробовал плыть. Ноги и живот в воде. Начал грести руками. Вскоре стал терять сознание.
Плот с Бакиным течение снесло к нашему берегу и выбросило на Средний. Там его и подобрали бойцы из бригады Крылова.
Сперва, признаться, мы не очень верили Бакину, думали: тут что-то не то: быть больше двух часов в холодной воде, да еще раненному, и выжить. Человек, пробывший в Баренцевом море более получаса, не жилец. Так бывало с летчиками — сколько их спускалось на парашютах, спасаясь из сбитых в бою самолетов, и все погибали...
Врачи наши потом объяснили это «чудо». Дело в том, что в воде находились только часть туловища и конечности. Охлаждение сильное, но не настолько, чтобы побороть такой могучий организм, как у Бакина.
Я не врач, не могу делать подобных заключений. Но Бакину мы поверили. И все же решили перевести его для продолжения службы в Мурманск. Перевели. И зря. Бакин был героем. [190]
лава десятая.
В Варангер-фиорде и Мотовском заливе
Вот и апрель. По привычным для меня понятиям — весна. На Севере весна иная, чем на Балтике. Ни тепла, ни травки, все тот же снег кругом, только меньше снежных бурь да потише они и быстро прибавляется день. Нам это кажется благом после беспросветной штормовой зимы. Взвешиваешь преимущества и потери, приносимые полярной ночью, и колеблешься, что лучше: свет или тьма? Для разведчиков, для боя среди сопок Муста-Тунтури — лучше тьма, ночь. Ночью лучше снабжать СОР всем необходимым через Мотовский залив. А вот для блокады Петсамо-вуоно лучше свет. И вообще: после долгой ночи хочется солнца.
Действительно, возможность видеть при свете дня заснеженную землю и темное студеное море — благо для нас. Можем наблюдать за морем без прожекторов, даже без приборов, а уж стереотрубы настолько расширяют обзор, что идущие с запада корабли можем засечь не только у входа в Петсамо-вуоно, а далеко в Варангер-фиорде. Это нам на руку. Так легче организовать огонь артиллерии, а то и ее взаимодействие с кораблями и авиацией Военно-Морского Флота. Расширение зоны блокады на весь Варангер-фиорд позволит нам лучше справиться с боевой задачей, поставленной командующим, стратегическую значимость которой мы осознавали с каждым часом войны.
Ночь помогала в блокаде и нам, и противнику. Конечно, несоизмеримы масштабы наших перевозок по Мотовскому заливу и немецких в Петсамо и из Петсамо в Варангер-фиорде. Но все же мы зимой почти ничего не потеряли на коммуникациях, а немцев за эту же зиму изрядно потрепали — и в море, и в пунктах разгрузки.
Теперь, с наступлением светлого времени, у противника главными средствами защиты конвоев стали дым и[191] артиллерия, ее массированное воздействие на нашу группировку блокирующих батарей, за эти месяцы значительно усиленную.
Еще в начале марта мы перенесли на новое место Краснознаменную 221-ю, отмеченную орденом до награждения всего космачевского дивизиона. На старом месте в сохраненных орудийных двориках поставили макеты орудий из бревен и деревянных щитов. Подкрасили, подправили, и получилась отличная ложная батарея, навлекавшая на себя залп за залпом, едва начинался артиллерийский бой. Конечно, долго не могло продолжаться заблуждение, за две-три недели действий Соболевского на новом месте противник разберется что к чему, но пока фашисты тратили снаряды впустую.
На прежнем месте остался командный пункт командира батареи, построенный так добротно, что мы решили его не переносить. Сами же орудия теперь стояли за высокими кольцевыми брустверами новых двориков, построенных бойцами 338-го саперного батальона. Интервалы между ними в соответствии с установленными нами нормами стали вдвое больше, чем на старой позиции, и героические орудийные расчеты получили наконец надежную защиту от осколков, от взрывной волны. Словом, живучесть Краснознаменной батареи на новой огневой позиции повысилась.
Как раз во время переноса этой батареи, когда она фактически вышла из строя, произошел артиллерийский бой, который, собственно говоря, и подтвердил целесообразность установки деревянных макетов в старых орудийных двориках. Тогда, в мартовский вечер, внезапно прекратилась метель, очистилось небо от туч и видимость улучшилась так быстро, что на подходах к устью Петсамо-вуоно внезапно глазу открылась БДБ, идущая в окружении сторожевых катеров к заливу. Катера поспешно пустили дым, прикрывая баржу, которую словно загородил занавес. Началась на редкость жестокая артиллерийская дуэль. Наши батареи установили на входе в залив НЗО и старались, чтобы между разрывами снарядов не было интервалов; гитлеровцы же молотили по позициям наших батарей, мешая им поддерживать НЗО. Но вот тут обнаружилось, что фашисты по привычке бьют не только по огневым позициям Поночевного, но и по опустевшим орудийным дворикам его соседа, считая, что раз [192] ставится НЗО, значит, работают обе эти батареи. В самый раз поддержать их заблуждение.
У входа в Петсамо-вуоно стояла такая стена разрывов, что даже наша ТПС не могла в ней разобраться, определить какую-нибудь цель. Что произошло в этом аду с БДБ и сторожевиками, мы не знали. А вот у нас оказался разбитым прожектор, другой был поврежден, повреждены были и две стотридцатки у Поночевного. Двое суток их пришлось ремонтировать, чтобы вернуть в строй. Таков был накал боев.
* * *
И в марте, и в первые дни апреля не раз случалось, что дымовые завесы плотно и надежно укрывали уже обнаруженную и даже пораженную цель. Бывало, что транспорт выходил из залива и проскакивал на запад, случалось, что он возвращался назад. Катера-дымзавесчики активизировались, энергичнее, чем зимой, работали немецкие артиллеристы, занятые контрбатарейной стрельбой. Возникла срочная необходимость найти средство прежде всего против дымзавесчиков. Мы не могли отвлекать на это от основного дела любую из батарей, участвующих в блокаде. Нужны специальные пушки против них. Когда транспорт «Пролетарий» доставил на полуострова грабинские пушки ЗИС-3, я приказал четыре из них отправить к Космачеву, чтобы установить поближе к входу в Петсамо-вуоно, возле старой позиции 221-й батареи. Мы построили для этих пушек массивные артиллерийские дзоты, способные выдержать прямое попадание 155-мм снаряда. Работы им долго ждать не пришлось. Как только из Петсамо-вуоно высунулись два катера-дымзавесчика и потянули полосы дыма, готовя проход для большого транспорта, грабинские пушки ударили из своих дзотов прямой наводкой по этим катерам, забросали их осколочно-фугасными снарядами и, по существу, сорвали проводку. Несмотря на завесу, мы хорошо видели подошедший к выходу из залива транспорт, поставили мощное НЗО, и командир транспорта благоразумно повернул восвояси.
Удар по дымзавесчикам на какое-то время ошеломил противника. Двое суток никто из Петсамо-вуоно не выходил и никто туда не направлялся. Но мы знали, что попытка прорыва вскоре повторится. На это были ориентированы и оперативно подчиненные нам торпедные [193] катера, которые стояли в Пумманках наготове. В первую же темную ночь транспорт в 10 тысяч тонн водоизмещением вышел из Петсамо под прикрытием дыма с двух сторожевых катеров, но совместным огнем Поночевного и Соболевского был потоплен. В этой хорошо проведенной двухбатарейной стрельбе было израсходовано 167 снарядов.
Узнав от Космачева о потоплении такого большого транспорта, я подумал: «Это вам за Юневича» — и сказал комдиву, чтобы он передал всем артиллеристам благодарность и наказ не жалеть снарядов, мстя за Юневича и его героев...
Но и нам этот успех не достался даром. Поночевный и Соболевский проводили совместную стрельбу по транспорту уже под воздействием не четырех, а пяти батарей противника. Прибавилась новая дальнобойная батарея, калибра 150–155 мм. Наша 221-я уже была, очевидно, разведана противником. Он бил по ее новому месту и сумел поразить одно орудие прямым попаданием в орудийный дворик. Семеро матросов было ранено, трое — убито.
Наверное, досталось в этом бою и фашистам. Четыре из наших батарей, свободные от стрельбы по транспорту, вели ответный огонь и заставили замолчать фашистскую батарею на мысу Нумерониеми.
Бои повторялись день за днем. Противник начинал проводку и ночью и днем. Мы посылали ночью в Варангер-фиорд торпедные катера на «свободную охоту». Днем они отстаивались в Пумманках, и мы не могли направить их в море до тех пор, пока у нас не было истребителей для прикрытия. А противник и в полдень проталкивал в Варангер-фиорд то большой транспорт, то БДБ, обрушивая на позиции космачевского дивизиона, главным образом на Поночевного и Соболевского, огонь своих пяти батарей. Один 105-мм снаряд пробил щит первого орудия на батарее Поночевного, разорвался в дворике, вывел орудие из строя суток на десять. Значит, надо закрывать артиллерийскую систему более прочным, более тяжелым щитом. Это на кораблях ту же систему нельзя утяжелять, там ее вес лимитирован, на берегу же, в береговой обороне надо не жалеть металла, чтобы гарантировать живучесть орудия и орудийного расчета.
Но напрашивались и другие существенные для нас выводы. Судя по поведению противника в эти дни, то [194]была лишь проба сил. В Петсамо-вуоно за зиму скорее всего накопилось немало транспортов, образовался своеобразный затор, и враг готовился к их проводке. Я немедленно донес о своих соображениях командующему флотом. В результате на следующий же день после моего доклада над Петсамо-вуоно появились два самолета Пе-2, прикрываемые восемью истребителями «аэрокобра». Они фотографировали залив, чтобы установить укрытые там транспорты, место их стоянки. К нашему великому сожалению, штаб флота не передал нам результатов фоторазведки.
В ночь на 6 апреля, возможно в результате нашего доклада о скоплении транспортов в Петсамо-вуоно, возможно по заранее разработанному плану, шесть катеров МО при поддержке наших двух торпедных катеров произвели на подходах к заливу новые минные постановки. Но нам так и не довелось наблюдать гибели кораблей противника на наших минах. Неужели немцы успевали вытралить их и уничтожить?
Конечно, основную роль для надежности действия мин играют глубины, это мы понимали, но ведь мины-то наши ставились на тех глубинах, которые позволяли применять это оружие. В чем же дело? Этого мы так и не узнали...
Само собой напрашивалось в эти светлые дни решение усилить блокаду Петсамо-вуоно и другими средствами. Такое решение принял командующий флотом с наступлением апреля, приказав блокировать порты Варангер-фиорда, и в первую очередь Лиинахамари, Киркенес и подходы к ним. В соответствии с этим решением подводные лодки типа «М» и «Щ», направленные в Варангер-фиорд на боевое дежурство, должны были заряжать свои аккумуляторные батареи в Пумманках, до которых, конечно, ближе, чем до любой другой маневренной базы флота. Такая тактика значительно увеличила время действия подводных лодок в Варангер-фиорде, экипажи могли в нашей бухте отдыхать, одна лодка могла оставаться на позиции, пока вторая заряжается в бухте. Командующий флотом приказал мне обеспечить лодкам якорную стоянку в губе Большая Волоковая.
Так стала возрастать оперативная значимость этой губы и Пумманок. В первые дни существования СОР там находилась только маневренная база торпедных катеров. С весны сорок третьего года торпедные катера уже имели[195] в этой губе свой пирс, жилые землянки на берегу и гораздо лучшее, более устойчивое снабжение всем, что им необходимо, кроме торпед. Мы расширили в Пумманках аэродром, оборудовали при нем землянки, кухни, хлебопекарню. Его оперативная емкость теперь определялась целым полком истребителей. Построили и противодесантную оборону всего района, создали костяк ПВО, разместив здесь в конце апреля на огневой позиции четырехорудийную зенитную батарею среднего калибра. Ко всему этому губа Большая Волоковая согласно решению командующего стала местом стоянки подводных лодок. Таким образом, уплотнялась блокада Варангер-фиорда с помощью разных средств и сил флота, действующих непосредственно с полуостровов.
Первая к нам пришла лодка «М-119» капитан-лейтенанта К. М. Колосова. Она отдежурила на боевой позиции в Варангер-фиорде, бросила якорь на рейде в Пумманках, а сменившая ее лодка «М-171» гвардии капитана 3 ранга В. Г. Старикова приняла в это время боевое дежурство. Стариков вскоре обнаружил в перископ транспорт и мотобот у мыса Кибергнес, следующие курсом на порт Киркенес. Выйдя в атаку, он выпустил в транспорт две торпеды, потопил его и ушел в главную базу на перезарядку. Начало было многообещающим.
В середине апреля в районе Лангбунес подводная лодка «М-104» капитан-лейтенанта Ф. И. Лукьянова обнаружила конвой противника из шести транспортов и шести сторожевиков в охранении. До того транспорты противника ходили в одиночку, редко появлялись два-три судна, охраняемые одним-двумя сторожевиками. Очевидно, немецкое командование изменило тактику, узнав о действиях подводных лодок или опасаясь атак наших торпедных катеров. Командир «малютки» смело пошел на сближение, последовательно прорвал две линии охранения и двумя торпедами потопил транспорт водоизмещением 10–14 тысяч тонн.
В тот же день наши батареи атаковали транспорт, шедший в Петсамо-вуоно. Один снаряд попал в него, но он все же прошел в залив.
Конечно же, торпеда мощнее артиллерийского снаряда. Одной торпеды достаточно, чтобы послать транспорт на дно. Но не так-то просто использовать ее мощность, для этого нужно много мастерства, риска, удачи. 17 апреля[196] две «малютки» утопили торпедами в Варангер-фиорде каждая по одному огромному океанскому транспорту. Это «М-122» капитан-лейтенанта В. П. Шипина и «М-173» капитана 2 ранга И. И. Фисановича. Такие удачи нас радовали.
Мы попробовали организовать взаимодействие торпедных катеров с береговыми батареями. На другой день после того, как поврежденный нашим снарядом транспорт проскочил в Петсамо-вуоно, я приказал начальнику штаба СОР поставить против входа в залив в засаду оба наших торпедных катера — № 13 лейтенанта Д. Ф. Колотия и № 14 А. А. Куксенко. Катера укрылись у берега Среднего под защитой береговых батарей.
Погода стояла ветреная, шли сильные снежные заряды, и все же дальномерный пост и наблюдатели с батарей обнаружили в час ночи транспорт, идущий в залив. Включили прожекторы. Огонь сразу же открыли обе батареи стотридцаток. Два снаряда поразили транспорт, но он смог быстро отвернуть в сторону от входа в Петсамо-вуоно и скрыться в пелене снежного заряда. Стоявшие в засаде торпедные катера подошли поближе к входу в залив и затаились.
Примерно через час, а может быть через два, точно не помню, из залива вышли один за другим восемь сторожевых катеров. Значит, готовится большая проводка. Батареи приготовились открыть огонь. Но Космачеву мы запретили ставить на входе в Петсамо-вуоно огневую завесу — а вдруг транспорт попытается все же войти в порт.
Мы ждали, и не зря. Сторожевики вдруг потянули шлейфы белого дыма, когда завеса уплотнилась, один за другим вышли, скрываясь за нею, два больших транспорта.
Батареи все еще не открывали огня, хотя и Подочевному, и Соболевскому не терпелось обстрелять замеченные цели. В таком выжидании был большой риск: не выйдут торпедные катера в атаку, упустим возможность нанести по транспортам удар артиллерией. Но мы шли на риск, желая отработать взаимодействие батарей с торпедными катерами.
Командиры торпедных катеров Д. Ф. Колотий и А. А. Куксенко удачно вышли в атаку, выгодно используя дымовые завесы, поставленные противником. Колотий, [197] разглядев в завесе оба транспорта, выбрал для первого удара головной, выпустил в него одну торпеду, а через семь секунд выпустил и вторую торпеду в другой транспорт. Обе попали в цель. Куксенко хорошо разгадал маневр Колотия и взял на себя роль вспомогательную — отвлечение внимания сторожевиков противника. Их было восемь, но он ввязался с ними в бой, получил в корпус два 45-мм снаряда, но дал возможность товарищу удачно провести атаку на оба транспорта.
Выполнив задачу, оба торпедных катера сумели оторваться от противника и благополучно вернулись в Пумманки.
Когда дымзавеса рассеялась, одного транспорта уже не было — он затонул. Второй дрейфовал на плаву. Артиллеристы попали в него несколькими снарядами, но так и не видели, куда его отнесло и как он погиб.
Этот бой торпедных катеров и береговых батарей проходил, как всегда, при массированном воздействии вражеской артиллерии по нашим огневым позициям. Противник выпустил более 350 снарядов, не причинив нам ущерба. Я был удовлетворен результатами этого дня.
Двое суток спустя с успехом действовала «малютка» капитана 3 ранга В. Н. Хрулева. Она нашла в Варангер-фиорде большой конвой, состоявший из четырех транспортов, миноносца, сторожевых кораблей, двух тральщиков и трех сторожевых катеров. Такое большое охранение вновь подтвердило наше предположение, что противника встревожила наша активность в Варангер-фиорде. Хрулев в 9 часов 30 минут обнаружил конвой, в 10 проник сквозь охранение к самому большому транспорту, выпустил в него две торпеды. Одна из них попала в цель, и транспорт пошел на дно.
Количество проводимых конвоев резко сократилось. Но боевая деятельность подводных лодок, приходящих посменно на отдых и зарядку к нам в Пумманки, продолжалась только до 10 мая. Тогда случилось событие, несколько изменившее положение. В этот день подводная лодка «М-104» под командованием капитан-лейтенанта Ф. И. Лукьянова возвращалась с позиции в Варангер-фиорде на отдых и зарядку аккумулятора в Пумманки. Ее обнаружили в надводном положении девять «мессеров», летевших на бреющем на высоте 50–75 метров. Вероятно, они собирались штурмовать какие-то объекты на полуостровах, [198] но, увидев лодку, атаковали ее пушечно-пулеметным огнем. Лодка пошла на погружение, скрываясь от штурмовки, а когда она всплыла — экипаж обнаружил повреждения и пробоины от осколков бомб и снарядов. Лодка дошла до Пумманок, но и там была атакована истребителями, уже новой группой.
Командующий флотом приказал перенести место зарядки лодок в Цыпнаволок. Но в середине мая, когда возросли и число кораблей противолодочной обороны в Варангер-фиорде, и активность истребительной авиации, командующий решил временно снять позицию подводных лодок в этом очень оживленном районе Баренцева моря, снять до конца полярного дня. Лодок у нас мало было, их приходилось беречь.
Нам очень жаль было расставаться с таким мощным союзником, как подводные лодки и торпедные катера. А ведь апрель и начало мая принесли нам удачу в блокаде Варангер-фиорда.
* * *
А как же в это время противник блокировал полуострова, Мотовский залив и губу Мотку? Не только нам были выгодны светлые дни полярной весны. Противник тоже использовал расширение горизонта, чтобы перехватить наши коммуникации, связывающие СОР с базами Северного флота. Тыл флота не успел подать нам в течение полярной ночи запланированные запасы снарядов, патрон, оружия и продовольствия. О создании полугодового запаса продовольствия до следующей полярной ночи не могло быть и речи. У тыла флота не хватало вспомогательных судов для доставки запланированных грузов, а у нас не было причалов, чтобы одновременно разгружать большое число транспортов. Значительно облегчил дело новый причал, построенный нами в Восточном Озерке. Теперь в Мотке работали два причала — в Восточном и Западном Озерке, но противник это обнаружил и тут же усилил блокаду и Эйны, и Мотки. Причал в Западном Озерке чаще всего подвергался артиллерийским обстрелам, Восточное Озерко пока не трогали. К концу полярных ночей тыл флота и инженерный отдел заторопились с подачей необходимых нам грузов, чтобы до наступления полярного дня выполнить свой план. К нам пошли большегрузные транспорты «Революция», «Ямал», «Онега» и другие суда, [199] привозившие сразу до двух тысяч тонн груза каждое, и мы почувствовали свою неподготовленность к разгрузке. Новый причал пришелся как нельзя кстати, и я очень сожалел, что в свое время не согласился с предложением инженер-полковника Д. Д. Корвякова строить этот причал вдвое длиннее. Не согласился потому, что боялся тратить лишний материал при таком большом объеме строительства на полуостровах. Тем более со стороны инженерного отдела флота особого энтузиазма при обсуждении предложения Корвякова не почувствовал. Позже начальник инженерного отдела флота Ефимов сам сказал, что сожалеет об этом. Ну что ж, это, верно, моя вина, что не поддержал своего главного строителя и не построили так необходимый большой причал.
Когда в первой декаде апреля в Мотке скопилось множество судов с грузами, у нас не хватило ни причалов для швартовки, ни рабочей силы для их разгрузки. На одном из судов пришла долгожданная зенитная 37-мм батарея № 957, полностью укомплектованная людьми и с большим количеством боезапаса. Начальник отдела ПВО СОР полковник Жуковский сразу же распорядился установить эту батарею на огневой позиции и привести в готовность.
И вот случилось в конце концов то, чего мы больше всего опасались с момента возникновения затора в Мотке. Под разгрузкой стоял транспорт «Онега». Вторые сутки его разгружал резервный батальон 254-й бригады морской пехоты, бессменно работая в трюмах и на берегу. Основная масса грузов уже лежала в аккуратных штабелях возле причала, но только часть успели вывезти, когда прозвучал сигнал воздушной тревоги.
Заградительный огонь открыли все три зенитные батареи, но четыре Ме-110 и два Ме-109 летели со стороны Титовки на бреющем. Две батареи прекратили огонь, они не могли стрелять по низко летящим самолетам, продолжала работать только вновь прибывшая 37-мм автоматическая батарея. Но и она не помешала «мессерам» сделать два захода, сбросить с высоты 100 метров 6 бомб и скрыться в направлении Титовки.
Одна из бомб попала в транспорт «Онега», в машинное отделение. «Онегу» пришлось на буксире выводить из Мотки в Порт-Владимир. Были раненые среди морских [200] пехотинцев, работавших на разгрузке, и убитые в составе команды «Онеги».
До этого случая десяток «мессеров» налетел на тот же пирс в Западном Озерке, когда там разгружался транспорт «Ямал». Разгрузкой занимался тогда 4-й батальон 63-й бригады морской пехоты. Работали уже более семи часов без отдыха. Одна бомба тоже угодила в транспорт. Матрос И. К. Федулов, разведчик бригады, бросился к крупнокалиберному зенитному пулемету, установленному на палубе транспорта, открыл по «мессерам» огонь и прикрыл таким образом своих товарищей, выносивших с палубы «Ямала» раненых.
Итак, немцы использовали истребители в качестве штурмовиков. Командующий флотом принял решение прекратить движение транспортов с грузами в Западное Озерко, в Восточное Озерко и в Пумманки, опасаясь прежде всего за безопасность тех судов, которые уже находились в губе Мотка под разгрузкой. Опасения оправданные: гитлеровская авиация, базирующаяся на аэродроме в Луостари, в 50 километрах от полуостровов, главным образом истребители Ме-109, Ме-110, а также только что появившиеся ФВ-190, была нацелена явно против СОР. Противник прочно удерживал господство в воздухе. Истребители ВВС флота, пока малочисленные, использовались командованием для нужд обороны в других районах и в нашем небе почти не появлялись. Немецко-фашистское командование стало все чаще применять свои истребители в качестве штурмовиков и пикирующих бомбардировщиков. Тактика эта не новая. Летом минувшего года Ме-109 охотились на наших дорогах за автомашинами, повозками, пешеходами, а иногда даже штурмовали батареи космачевского дивизиона. Так что ничего нового не было в том, что противник, используя нарастание полярного дня, стал применять свои истребители для атак крупных целей — транспортов. Беда, если вражеская авиация распространит такие атаки на все плавсредства, доставляющие нам жизненно необходимые грузы. Мы окажемся в тяжелейшем положении.
19 апреля штаб флота известил нас, что в губу Мотка направлены два большегрузных транспорта. Они должны прибыть к месту назначения в следующую ночь. Это было не только неожиданно, но и шло вразрез с запретом командующего флотом направлять транспорты в Мотку. [201]
Пришлось спешно подготовиться, сосредоточить в Мотке несколько батарей 37-мм пушек, 12 крупнокалиберных пулеметов да еще два взвода противотанковых ружей, чтобы надежно прикрыть эти большегрузные суда. Подтянули к причалам и морских пехотинцев для разгрузки.
Словом, транспорты эти мы благополучно разгрузили, хотя на вторые сутки разгрузки к нам сунулись истребители противника, зашли было для штурмовки, но встретили такой массированный огонь, что тут же отказались от продолжения атак.
Но после этого случая запрет все же вступил в силу, и большие транспорты больше не появлялись ни в Мотке, ни Пумманках. Западное и Восточное Озерко и Пумманки оставались пока открытыми только для малых кораблей — для мотоботов, тральщиков, сторожевых катеров, причем для последних в приказе командующего флотом существовала специальная оговорка: «...имеющих зенитную защиту».Другая наша беда в эту весну, впрочем не новая, — острейшее положение с автотранспортом. Настолько тяжелое, что мы не могли самостоятельно, без помощи плавучих средств флота, передислоцировать 12-ю Краснознаменную бригаду морской пехоты на полуостров Средний для смены 254-й бригады, находившейся больше трех месяцев в первом боевом участке. Без смены в боевом охранении пока осталась только 614-я отдельная рота.
Тогда же, если память мне не изменяет, к нам прибыл член Военного совета Северного флота контр-адмирал Александр Андреевич Николаев для вручения частям, отличившимся в боях, орден Красного Знамени. Не так-то легко провести торжественную церемонию в наших условиях, да еще в светлое время. Контр-адмирал Николаев, понимая, что мы должны к этому подготовиться, занялся осмотром нашего ФКП и знакомством с работой офицеров штаба и политотдела — он впервые был на полуостровах. А я поспешил в штаб 12-й бригады, готовой к переброске на передний край. Надо было в первую очередь вручить награду этому соединению, пока оно находилось на Рыбачьем. К утру следующего дня мы построили в районе горы Пограничной один из батальонов, роты разведки и автоматчиков бригады и по взводу представителей от других подразделений. После короткой речи члена Военного совета, прикрепления ордена к Знамени бригады [202] подразделения прошли торжественным маршем, правда без оркестра. Вся эта церемония заняла мало времени, но была похожа на довоенный праздник, в миниатюре даже на парад на Красной площади. От всего этого мы отвыкли, и потому в нашей суровой северной обстановке это стало событием в гарнизоне. Признаться, я был сильно встревожен, как бы не налетели «мессеры» и «фокке-вульфы», но к счастью, они прозевали наш парад.
Затем мы сразу же поехали в дивизион Космачева. Контр-адмирал Николаев осмотрел все батареи и был поражен обилием ям, воронок, следов бессчисленных обстрелов и бомбежек. Надо было все увидеть, чтобы понять и прочувствовать, как здесь живут и воюют. Для вручения наград пришлось дождаться вечера. И только в темноте построили часть личного состава и вручили ордена 221-й батарее и 113-му артдивизиону. Член Военного совета сказал, поздравляя артиллеристов, что дивизион награждается за потопление 27 кораблей и нанесение повреждений 17 кораблям. Раздалось мощное «ура». Награды были заслуженные, оплаченные кровью и потом артиллеристов.
Прошло немного времени, и береговые артиллеристы снова показали, как они умеют воевать под огнем многочисленных пушек противника и как умеют разгадывать его новые приемы.
В один из майских дней в седьмом часу вечера три самолета противника «Хейнкель-115» начали ставить дымовую завесу на выходе из Петсамо-вуоно. Уже не катера-дымзавесчики, а самолеты. Поночевный и командир 232-й батареи старший лейтенант И. Г. Захаров мгновенно сориентировались и применили новый тактический прием: они открыли огонь по этим самолетам дистанционно-фугасно-осколочными гранатами. Как только по курсу самолетов, впереди и сзади, стали рваться гранаты, дымзавесчики прекратили пуск дыма и, как напуганные выстрелом вороны, разлетелись в разные стороны.
Появились в воздухе семь Ме-109, но направились не к побережью, не к огневым позициям, а стали барражировать над островом Хейнисаари. В то же время по батареям Поночевного и Соболевского, хотя последний и не участвовал в обстреле самолетов, начался массированный налет крупнокалиберной артиллерии противника. [203]
На выходе из Петсамо-вуоно появились четыре транспорта, за ними шесть или восемь катеров охранения. Наши батареи поставили перед ними огневую завесу. Тогда девять Ю-87 и шесть ФВ-190 набросились на огневые позиции орудий, ставящих НЗО, начали бомбежку и штурмовку.
Разгорелся сильнейший бой, явно заранее спланированный фашистским командованием. Группа «мессеров», барражирующая над Хейнисаари, не принимала непосредственного участия в этом бою. «Мессеры» подготовились для нанесения удара по нашим торпедным катерам, если они выйдут из Пумманок. А их, как известно, в Пумманках уже не было. Все остальные силы противник нацелил на две батареи стотридцаток, обычно наносивших ему наибольший урон. На Поночевного и Соболевского было сброшено 50 больших авиабомб, выпущено 285 снарядов. Одно орудие у Поночевного вышло из строя, пострадал расчет пушки. И все же два 130-мм снаряда попали в один из транспортов. Был сбит один «юнкерс», который упал в море.
Так осложнял нашу жизнь долгожданный день. И все же этот второй для меня полярный день на Севере был в чем-то легче. Имел значение накопленный опыт войны в этих широтах, окрепло наше новое воинское объединение — Северный оборонительный район. Но не только в этом была разница: в сорок третьем году весной иным стало соотношение сил на всем советско-германском фронте. После Сталинграда свершился решающий поворот в нашу пользу. Впрочем, все перечисленное — и опыт, и новая организация, и перемена стратегической обстановки — все суммировалось и сказывалось на нашем боевом состоянии. Тяжела была жизнь на полуостровах в Баренцевом море, но никогда я не слышал и не чувствовал даже скрытых жалоб на эту жизнь, люди воевали и работали с беззаветной самоотдачей.
Мы закончили к началу светлого времени строительство левофлангового ротного опорного пункта главной оборонительной полосы, вступили в строй и были заняты артиллерийскими пулеметными расчетами 348-го отдельного пулеметного батальона новые фортсооружения — 21 дот и дзот тяжелой и усиленной конструкции. Заканчивалось строительство 26 таких же очень прочных дотов и дзотов в правофланговом ротном опорном пункте[204] той же главной оборонительной полосы. Наш строитель-фортификатор Л. Б. Бернштейн в полной мере развернул к этому времени и строительство двух центральных ротных опорных пунктов, но заканчивать его приходилось уже в светлое время.
С началом белых ночей мы не могли так же, как зимой, тревожить противника на сухопутье, изматывать его, посылая разведывательные группы для разгрома опорных пунктов на Муста-Тунтури и за «языками» — это слишком дорого обходилось нам. Мы несли ощутимые потери, не оправданные редким в это время и ничтожным эффектом. Пришлось эти вылазки вскоре прекратить. Но если год назад такая пауза в разведывательных поисках была губительной для обороны полуостровов, то теперь она нам уже не грозила слепотой. Мы знали о противнике многое, знали об изменениях в составе его войск.
Конечно, были и провалы в наших знаниях. Куда, к примеру, ушел 193-й пехотный полк? В середине мая разведотдел штаба флота известил нас, что численность противника непосредственно на нашем участке превышает 10 тысяч человек. Значит, 193-й полк, скорее всего, выведен в резерв группы «Норд». Зато мы твердо знали самое важное, имеющее во всех отношениях первостепенное значение для нас: 6-я горнострелковая так и не выведена из состава корпуса «Норвегия», она готовится сменить на фронте 2-ю горнострелковую дивизию. Очевидно, активность 14-й армии Карельского фронта, нашей соседки слева, и, как мы вправе были считать, такая же, если не большая, активность войск СОР Северного флота сковали резервы противника. Потому-то 6-я горнострелковая осталась здесь, не ушла ни на Кавказ, ни на другие фронты...
Наступление светлых ночей, а потом и круглосуточного полярного дня не изменило, конечно, боевых задач СОР. Они остались прежними. Но обстановка заставила нас в какой-то степени изменить тактические приемы борьбы с противником, сильно укрепившимся, как и мы, за долгие зимние месяцы на всех занимаемых позициях. Прежде всего вся тяжесть борьбы с противником теперь легла на плечи наших артиллеристов и минометчиков. Главным боевым средством в этой борьбе стали батареи 104-го пушечного артиллерийского полка.
Контрбатарейная стрельба усилилась. Противник, по всей вероятности, обнаружил некоторые из наших новых[205] дотов и дзотов: обсыпанные по высоте камнями, они после снеготаяния вылезли наверх и оказались демаскированными. Строители не всюду учли особенности глубокого снежного покрова, меняющего зимой рельеф местности. Скорее всего, поэтому противник усилил действующую против нас артиллерийскую группировку батареями крупного калибра, способными разрушать тяжелые фортсооружения. Мы узнали о появлении таких батарей после того, как снаряды тяжелых немецких 210-мм орудий разрушили два дота, один из них был артиллерийским, в только что законченном левофланговом ротном опорном пункте. До того эти два фортсооружения несколько раз обстреливали 150-мм и 152-мм пушками, но даже прямые попадания не нанесли им вреда. Тогда фашисты ударили по пристрелянным дотам из 210-мм пушек и добились своего.
Мы не остались в долгу. Хоть и экономили боезапас, доставляемый с таким трудом по Мотовскому заливу, но все же нам пришлось пойти на расход артиллерийских выстрелов для 122-мм и 152-мм пушек, чтобы уничтожить вражеские фортсооружения, уже разведанные артиллерийской разведкой и обеспеченные артиллерийским наблюдением на время, необходимое для их уничтожения. В течение мая батареи 104-го полка обстреляли и уничтожили 11 долговременных сооружений противника на высотах 122,0 и 109,0. Я уж не считаю разрушенных нами открытых огневых точек и землянок; их наберется вдвое больше.
Не осталась в долгу у противника и артиллерия непосредственной поддержки пехоты. За уничтожение подразделений противника, его наблюдательных пунктов и огневых точек взялись в своих секторах обстрела и в доступных пределах дальности 4-й дивизион старшего лейтенанта М. X. Бурмистрова, 10-я батарея старшего лейтенанта А. Н. Силиверстова, 11-я старшего лейтенанта И. Я. Манзи, отдельный артиллерийский дивизион 12-й Краснознаменной бригады капитана В. Н. Ходеева и отдельный минометный дивизион этой же бригады старшего лейтенанта В. Ф. Мальцева. Не менее активно морская пехота уничтожала фашистов из пулеметов, противотанковых ружей и батальонных минометов. Так что о пассивности и в полярный день не было речи — били врага где только могли. [206]
Глава одиннадцатая.
Разрывая тиски блокады
В середине мая возникла сложная и очень трудная обстановка на коммуникациях, связывающих СОР с Кольским заливом и вообще с флотом. Используя растущую продолжительность полярного дня, противник уплотнял блокаду полуостровов. За зиму фашисты сильно укрепили мыс Могильный, создав на нем мощный опорный пункт и установив 105-мм пушки с прожекторами. Эти пушки усилили блокаду Мотки, подходов к ней и блокаду Эйны.
Снабжение СОР пошло было по новой коммуникации — из Кольского залива в обход Рыбачьего с севера, вдоль его берегов. Путь длиннее, но, думалось, и безопаснее. Однако едва мы им воспользовались, как он оказался под ударами вражеской авиации.
Первой жертвой стал отличный морской буксир № 1 тыла флота, самый мощный из буксиров ледокольного типа. Рано утром 10 мая при хорошей видимости этот буксир вывел из Порт-Владимира в Пумманки, в обход Рыбачьего, большую баржу, груженную бревнами, пиленым лесом, множеством необходимейших нам грузов, а главное, семью новыми системами 37-мм зениток. Прикрывал их всего один катер МО-112, хорошо знакомый читателю по эпизоду с яхтой Военного совета «Черноморец». У мыса Кекурский, самой северной точки Рыбачьего, после прохода которой оставалось только обогнуть полуостров и войти в Большую Волоковую, конвой, если так можно назвать эти три судна, был застигнут истребителями противника: 11 Ме-109 с подвешенными бомбами начали с пикирования бомбить буксир. Думаю, гитлеровцы считали, что такое большое судно, несомненно, вооружено, потому они по всем правилам тактики заходили со стороны солнца и поочередно сбрасывали бомбы. Но буксир, к сожалению, не был вооружен. Получив несколько прямых попаданий авиабомб, он пошел на дно. Какие-то[207] неизвестные нам герои, вероятно из команды буксира, успели сбросить с гака буксирный трос, чем спасли баржу с грузами и людьми. С погибшего буксира катер МО-112 и катер № 10, присоединившийся к конвою в пути незадолго до бомбежки, подобрали только восемь человек. В их числе был шедший пассажиром из Полярного подполковник В. С. Середницкий, начальник штаба нашей 63-й бригады. Из Пумманок мы немедленно выслали на помощь сторожевик; он прибуксировал баржу к месту назначения.
На другой день произошло еще одно событие, уже, что называется, у нас под боком. Катерный тральщик № 404, вышедший рано утром из главной базы флота в Пумманки, потерпел бедствие у северного берега Рыбачьего — что-то случилось с двигателем. Сигналы бедствия с тральщика заметили наши посты СНиС и донесли на КП СОР. В Пумманках еще стоял МО-112 в ожидании разгрузки баржи; ее надо было отконвоировать в Порт-Владимир. Начальник штаба СОР распорядился выслать его на помощь катерному тральщику. Лейтенант Г. А. Моккавеев, командир МО-112, сразу же вышел из губы Большая Волоковая, быстро нашел терпящий бедствие кораблик, взял его на буксир и в 14 часов вошел с ним в губу Большая Волоковая.
Внезапно из-за сопки 200,0 на полуострове Среднем, из-под солнца, на небольшой высоте появилась группа фашистских истребителей и, поочередно пикируя, стала бомбить оба катера. Все огневые средства ПВО губы Большая Волоковая открыли по самолетам огонь. Мы к тому времени учли удачный опыт быстрой перестройки противовоздушной обороны, полученный при разгрузке двух транспортов в Мотке 20 и 21 апреля. Когда пришло от штаба флота извещение о выходе буксира с баржой в Пумманки, точно так же сосредоточили в Большой Волоковой все средства усиления ПВО. Сюда перевели на время разгрузки из Западного Озерка батарею 37-мм автоматов и два взвода крупнокалиберных пулеметов 455-й роты противовоздушной обороны. Лейтенант Моккавеев тоже не растерялся, сразу же открыл огонь по истребителям из своих двух сорокапяток и крупнокалиберных пулеметов. Общими усилиями через минуту был сбит один «фокке-вульф»; он врезался в воду почти рядом с катером Моккавеева, а в следующую минуту и второй «фокке-вульф», [208] попав под огонь 37-мм батареи, вдруг задымил и резко отвалил в сторону. Снижаясь со шлейфом дыма, стервятник ударился о воду в районе островка Хейнисаари и затонул.
Отлично стреляли в этот раз и все зенитчики, и команда катера Моккавеева. Случилось уникальное происшествие. 100-килограммовая бомба, упав у борта катерного тральщика, не взорвалась, ударилась о воду, рикошетом пробила борт тральщика насквозь, пробила и второй борт и ушла под воду, так и не взорвавшись. Катерный тральщик, пробитый навылет, принял много воды, но не утонул. Моккавеев снял с него команду и отвел полузатопленный кораблик на мелководье.
На следующий же день после потери двух «фокке-вульфов» в Пумманках фашистские летчики отправились на «свободную охоту». Большая группа самолетов, совершая облет наших коммуникаций, застигла в районе Цыпнаволока дозорный сторожевой корабль, атаковала его и безнаказанно потопила. Ровно через час там оказался торпедный катер типа «Д-3», подобный тем, что в апреле базировались в Пумманках и действовали в Варангер-фиорде. Два «мессера» атаковали его и, несмотря на попытки команды отбиться огнем крупнокалиберного пулемета, потопили.
А ведь еще недавно Цыпнаволок считался самым спокойным местом Рыбачьего; там был маленький пирс, побольше и фундаментальнее, чем пирсы в Эйне и Западном Озерке, но по меркам мирного времени он считался маленьким, им пользовались корабли флота и гарнизон бывшего 23-го УР.
Обстановка становилась очень сложной, куда сложнее, чем летом сорок первого года, когда три фашистских эсминца утопили сторожевой корабль «Туман». В последующие три дня из Кольского залива сюда дважды отправили небольшие группы дрифтерботов с эскортом из трех МО, и каждый конвой, если это может быть названо конвоем, подвергся атакам с воздуха; хорошо, что на сей раз группы атакующих были немногочисленные.
Я боялся, что командование флотом вот-вот примет решение не направлять впредь в Пумманки никаких плавсредств, а именно в Пумманках в данное время лучше, чем в любом другом пункте полуостровов, была обеспечена разгрузка, и отсюда легче всего было доставлять грузы потребителям. [209]
Между тем из Пумманок отозвали в Кувшинскую Салму оба торпедных катера; там они были обречены на бездействие, нам же их помощь могла пригодиться. Противник сразу воспользовался тем, что в Пумманках не осталось никаких маневренных сил, и все внимание обратил против Цыпнаволока. Каждый день «мессеры» небольшими группами бомбили этот небольшой поселок, причал и акваторию, хотя туда перестали заходить для разгрузки и стоянки корабли. Незадолго до этих бомбежек из Кольского залива вышел новый конвой из пяти мотоботов с грузами и трех катеров МО в охранении. При подходе к Цыпнаволоку к конвою присоединились четыре наших «Харрикейна», а в районе Среднего, выполняя роль перехватчиков, поджидающих фашистских истребителей, летали в это время две «аэрокобры». То был первый случай, когда наши истребители появились над полуостровами и нашими коммуникациями, охраняя суда, следующие в Пумманки. Конвой благополучно дошел до места: воздушного боя не было. Мотоботы, кстати сказать, доставили нам пять 37-мм зенитных автоматов и большое количество боезапаса к ним. Теперь, вместе с доставленными на барже, у нас оказалось 12 новых систем. Мы могли вооружить ими 3 новые зенитные батареи. Прибыл на мотоботах и личный состав для этих пушек. Разгрузились они быстро, и в середине дня мотоботы ушли в главную базу и благополучно завершили рейс.
Прошло еще три дня. За это время к нам не пришло ни одно судно. Вражеские истребители всех типов группами по 8–10 самолетов активно вели воздушную разведку в поисках объектов для атаки. Особенно опасен был «Фокке-Вульф-190», самый мощный, быстроходный и маневренный истребитель противника в то время. У него на вооружении четыре авиационные скорострельные 20-мм пушки, он был бронирован и брал с собой по две 100-килограммовые авиабомбы. Утверждали, что вместо двух соток «фокке-вульф» может взять одну пятисотку, но я этому не верил.
22 мая мы ждали из Мурманска в Пумманки транспорт тыла флота «Пролетарий». С ним вышел и мотобот ВПС-1. В охранении — два катера МО. Оповещение о выходе к нам того или иного судна мы получали вовремя, но редко знали, какой направлен груз. Исключение составляли госпитальные транспорты, посылаемые за ранеными. [210]Примерно с марта мы напали получать кое-что из грузов, поступающих в Советский Союз через Север по ленд-лизу: много телефонного полевого кабеля, телефонных аппаратов, радиостанций, американских призматических биноклей, колючей проволоки. Вместе с этими видами снабжения мы в начале мая получили и несколько «виллисов» — хорошая и очень нужная для армии машина. Всякое оповещение о выходе в СОР транспортов нас радовало, мы надеялись получить когда-нибудь новые грузовые автомобили. Трудно было работать и воевать на изношенных до предела грузовиках; СОР уже дали для автобатальона отличный штат, ремонтные мастерские, многое другое, но не автомобили.
И вот мы ждали большой транспорт «Пролетарий». А может быть, там везут автомашины?.. Готовясь к приходу и разгрузке, снова подтянули из Западного Озерка в Пумманки 957-ю зенитную батарею; сосредоточили там и оба взвода крупнокалиберных пулеметов роты ПВО. Подобное маневрирование зенитными средствами в условиях полуостровов — дело сложное, но мы вынуждены были на него идти, конечно же, не от хорошей жизни.
А «Пролетарий» до нас не дошел. В два часа ночи по конвою ударили две группы «мессеров», пикируя и бомбя с разных направлений. Вражеские бомбы повредили «Пролетарий», и командир решил вернуться в Порт-Владимир. Это решение спасло транспорт, людей и грузы.
В начале четвертого семь ФВ-190 и два Ме-109, вылетевшие из Луостари, по нашему мнению, для повторного удара по «Пролетарию», обследовали губу Большая Волоковая, транспорта не нашли и, сторонясь нашего плотного зенитного огня, полетели вдоль Рыбачьего навстречу конвою. Конвой они, конечно, не нашли и все свои 16 бомб сбросили на причал в Цыпнаволоке.
Во время этой бомбежки по истребителям открыли огонь пулеметы 1-го батальона 254-й бригады морской пехоты, установленные на специальных треногах для стрельбы по воздушным целям. Наводчик обыкновенного «максима» комсомолец младший сержант Дмитрий Копылов умело срезал длинной очередью одного «мессера». Тот тут же спикировал в воду. Случай этот меня заинтересовал, и я потребовал от командира бригады обстоятельного доклада. Оказалось, как доложил мне командир 1-го батальона капитан Ермолаев, что младший сержант Копылов[211] еще в апреле сорок второго подбил из «максима» вражеский истребитель, а в середине мая подбил второй, за что имел благодарности от своего командования. Теперь, после его третьей победы, я наградил отважного пулеметчика Дмитрия Копылова орденом Отечественной войны II степени.
Часов в восемь утра на КП СОР пришла радиограмма штаба ВВС флота с просьбой прикрыть артиллерийским огнем буксир № 19 с баржой, груженной авиационным имуществом, которые должны к 24 часам прибыть в Западное Озерко. Пришлось срочно возвращать из Пумманок 957-ю зенитную батарею и оба пулеметных взвода роты ПВО.
Вечером буксир с баржой, сопровождаемые МО-111 и МО-112, подходили к губе Эйна. Здесь их атаковали четыре «фокке-вульфа» и два «мессера», но из десятка сброшенных авиабомб в цель не попала ни одна. Один Me-109 был сбит пушечно-пулеметным огнем с катеров и упал на берег у Титовки. Командиры катеров И. Г. Строев и Г. А. Моккавеев воевали с незаурядным мужеством и отвагой.
Но до Мотки еще надо дойти. Прошло около получаса, и со стороны Титовки, значит с аэродрома Луостари, на небольшой высоте появились 14 «фокке-вульфов» и «мессеров». Все они сосредоточили удар на буксире и барже. Катера Строева и Моккавеева героически прикрывали охраняемые суда и отбили все атаки.
Буксир и баржа благополучно подошли к опасному повороту в Мотке. Тут по ним открыли огонь 105-мм батареи с Могильного. Катера МО закрыли их дымовыми завесами, а батареи 104-го артполка начали контрбатарейную борьбу.
Появились наконец и наши истребители, встреченные истребителями противника, вновь подлетевшими к месту упорного боя. Трудно было понять, что творилось в эти минуты в воздухе — какая-то карусель: наши истребители смешались с фашистскими; падали горящие самолеты, одни в воду, другие на берега залива, в воздухе стоял гул от пулеметных очередей и артиллерийских залпов.
Буксир с баржой и оба катера МО тем временем вошли в Мотку. Баржу мы ошвартовали у нового причала в Восточном Озерке. Бой на том кончился, и можно было подвести итоги. [212]
С нашей стороны участвовало в бою 9 «аэрокобр» и 14 «Харрикейнов». Сколько было истребителей противника, не знаю точно, но, судя по карусели, не меньше. Противник потерял три «фокке-вульфа» и три «мессера», наши — два «Харрикейна» и одну «аэрокобру» в воздушном бою, один «Харрикейн» разбился при посадке. Батареи 104-го артполка израсходовали 500 снарядов калибра 152 и 122 мм. Проводка одной только баржи и буксира стоила очень дорого, превратилась в настоящую операцию с участием разнородных сил. Она была не менее показательна, чем такая же операция, проведенная немцами за два дня до этого в Варангер-фиорде, о чем я рассказывал в предыдущей главе. Показательна сложность нашей борьбы на коммуникациях в светлое время, показательна и плотность блокады противником наших полуостровов и сил, на них размещенных. Противник зажимал нас многочисленной авиацией и значительным числом своих батарей. Мы, прорываясь сквозь эту блокаду, располагали только артиллерией для контрбатарейной борьбы и средствами ПВО для защиты баз разгрузки и снабжения.
* * *
В Пумманках между тем стало тихо, как и год назад. Регулярно дважды в сутки, утром и вечером, сюда прилетали на разведку «мессеры» и «фокке-вульфы», облетывая в то же время полуострова. Часто вместе с ними появлялись и «юнкерсы», но они бомбили островок Хейнисаари, разгоняя там птичьи базары.
Еще до наступления светлого времени на этом островке матросы создали по распоряжению начальника артиллерии полковника Алексеева примитивную ложную батарею, направив бревна, изображающие стволы орудий, в сторону Петсамо-вуоно. На островок иногда захаживали краснофлотцы на мотоботах в поисках плавника: море часто выбрасывало туда бревна, доски, годные в дело. Такие заходы создавали у противника впечатление, что там живет и действует батарея. Фашисты время от времени разведывали ее и сильно бомбили. Пришлось посылать туда людей специально для того, чтобы «подправлять орудия», «ремонтировать» их, словом, имитировать боевую жизнь. Фашисты стали чаще бомбить Хейнисаари, ну а мы чаще «ремонтировать».
Полеты вдоль побережья Рыбачьего обычно заканчивались бомбежкой Цыпнаволока, давно переставшего быть [213] пристанищем подводных лодок и торпедных катеров. Во второй половине мая ожила наша основная коммуникация, ведущая в Мотовский залив. Штаб флота не выпускал теперь на эту коммуникацию транспорты, шли только мотоботы, катера и буксиры с баржами, обязательно сопровождаемые малыми охотниками. Пока они удачно справлялись с ролью кораблей противовоздушной обороны. Не всякий заход мотоботов кончался благополучно, особенно если с ними не было катеров МО. Мотоботы «Лебедь» и МБ-3, например, дважды пройдя из Порт-Владимира в Мотку, попадали только под обстрелы орудий с Могильного, но после второго рейса на обратном пути их штурмовали истребители. Эти два больших мотобота доставляли нам грузы медико-санитарного отдела флота, мотобот МБ-3 был специально оборудован для перевозки раненых. И он, и «Лебедь» имели на бортах и верхней палубе знаки Красного Креста и ходили под флагом Красного Креста. В этот обратный рейс в седьмом часу утра 26 мая мотоботы вышли из Мотки, приняв раненых из нашего госпиталя. Вышли удачно, дымовая завеса с берега Среднего при благоприятном ветре плотно закрыла их от артиллерийских наблюдателей, но через час оба мотобота были застигнуты в Мотовском заливе шестью «фокке-вульфами». Гитлеровцы атаковали их, сбросили четыре фугаски и обстреляли пушечно-пулеметным огнем. Мотобот МБ-3 сразу же затонул. Катер МО-116 лейтенанта В. М. Голицына подобрал на месте его гибели 7 раненых и 13 здоровых бойцов. Голицын сразу же снял раненых и с поврежденного «Лебедя», который сумел своим ходом дойти до Порт-Владимира. Около 20 раненых погибло. Так расправились фашисты с госпитальными судами, четко обозначенными отличительными знаками и флагом Международного Красного Креста.
На этот раз мотоботы не были прикрыты нашими истребителями, хотя существовала договоренность со штабом флота. С моей точки зрения, это была непростительная ошибка, если не больше. Я запретил начальнику санитарной службы СОР и начальнику штаба отправлять раненых без прикрытия с воздуха.
И все же у нас появились надежды на скорое изменение обстановки в небе над полуостровами. После трудного, но удачного прохода к нам буксира с баржой, груженной имуществом ВВС, началось окончательное освоение [214]аэродрома в Пумманках. Баржа доставила специальное оборудование для аэродрома, боезапас, горючее, имущество связи, летное обмундирование, кухни и все прочее, вплоть до нескольких десятков кубометров дров — на полуостровах ими не разживешься. Прибыл и личный состав 16-й авиабазы ВВС для обслуживания самолетов и аэродрома. С этого момента аэродром стал готовиться к приему самолетов. Часть доставленного имущества и личного состава авиабазы была отправлена в Зубовку, на второй аэродром.
Мы опять воспрянули духом, поскольку перспектива скорой посадки эскадрильи, а то и двух, учитывая, что в строй вводятся два аэродрома, давала нам возможность усилить блокаду Петсамо-вуоно и одновременно прорывать блокаду хотя бы в Мотовском заливе. Только бы эта перспектива оказалась реальной.
А пока мы решили рассчитаться с батареями врага, установленными на Могильном. Мы так и не могли уяснить себе, сколько же там батарей — одна или две. Когда высаживались на южный берег Мотовского залива для уничтожения опорных пунктов «Обергоф» и «Могильный», там были две батареи. Позже, с начала сорок третьего года, мы считали, что бьет одна батарея. Уничтожить эту батарею (будем считать, что она одна) так же, как мы уничтожили цель № 1 на Пикшуеве в сорок втором году, вряд ли удастся — после трех операций противник создал на побережье сильную долговременную оборону и разместил в ней целый пехотный полк. Значит, надо разнести эту батарею артиллерийским огнем с помощью самолета-корректировщика.
По нашей заявке, посланной в штаб флота, один самолет-бомбардировщик Пе-2 прилетел в середине месяца и сфотографировал район Могильного. Мы ждали результатов аэрофотосъемки.
Первым самолетом, севшим на аэродром в Пумманках, был маленький По-2. На нем прилетел старший лейтенант С. М. Бондаренко, специалист по разведке наземных целей и корректировщик артиллерийского огня. Вот радость-то! Я послал за ним один из полученных нами «виллисов», вызвал на наш командный пункт командира 104-го артполка майора Кавуна и его начальника штаба майора Мухина и поручил Тузу и Алексееву обо всем договориться с корректировщиком. [215]
Вскоре Даниил Андреевич Туз позвонил и доложил, что с летчиком обо всем договорились, они все пришли ко мне. С. М. Бондаренко произвел очень хорошее впечатление; человек спокойный, уверенный в себе и, по всему видно, смелый. Он показал дешифрованные уже аэрофотоснимки, привезенные из штаба ВВС: на Могильном были отчетливо видны шесть орудийных двориков, орудия в них, какие-то сооружения рядом, очевидно погреба и блиндажи, а метрах в двухстах — замаскированные палатки и, похоже, землянки или крытые убежища.Но почему шесть орудий? Мы посоветовались, подумали и решили, что на Могильном действуют две батареи, обе трехорудийные, но по какой-то причине их объединили и поставили на одну огневую позицию. Залпы оттуда следовали трехорудийные, зато скорострельность удваивалась. Решили, что немцы это сделали для того, чтобы достичь наибольшего процента попадания при стрельбе по движущимся морским целям.
Теперь стало еще более ясно, что батарею на Могильном необходимо как можно скорее уничтожить. Корректировать артогонь будет старший лейтенант Бондаренко на самолете Пе-2; он же произвел и эту аэрофотосъемку Могильного. Его позывной «Сокол», позывной артиллеристов «Гром». Связь двусторонняя, по радио. Не согласился я только с решением командира артполка привлечь к стрельбе лишь две батареи: 8-ю и 9-ю. По сути дела, это была бы одна батарея, в каждой по две 152-мм пушки. Приказал увеличить число стреляющих орудий вдвое, чтобы добиться большей точности и сократить время стрельбы.
Майор Кавун попросил дать ему для этой стрельбы нашу 858-ю батарею капитана Кримера.
Просьба дельная, сомнений не вызывала. В этом случае в стрельбе будут участвовать 1-я батарея полка и эта новая батарея Кримера — всего семь пушек одного калибра, причем с хорошей скорострельностью и достаточной мощностью. Менялось к лучшему и положение с боезапасом: для этих пушек у нас было больше боезапаса, чем для других, и мы могли выделить на столь важную стрельбу достаточное количество выстрелов.
Возник вопрос о необходимости прикрытия корректировщика истребителями. Без истребителей фашисты не дадут корректировщику работать, стрельба будет сорвана. Старший лейтенант Бондаренко доложил, что и он считает [216] невозможным работать без прикрытия, но истребители, это он знает точно, будут. Осталось определить только время стрельбы. Полковник Алексеев предложил начать ее рано утром 1 июня, если погода будет благоприятной. На том и договорились.
К утру 31 мая обе батареи стояли на огневых позициях за горой Рокка-Пахта: три 122-мм орудия 1-й батареи на своей старой огневой позиции и четыре орудия капитана И. М. Кримера в непосредственной близости на новой позиции. Командиры батарей капитаны Генкин и Кример полностью подготовили батареи к стрельбе в назначенный час.
В ночь на 1 июня все началось. В 3 часа 45 минут рация на выносном артиллерийском КП майора Кавуна вступила в радиосвязь с самолетом-корректировщиком Пе-2, вылетевшим с аэродрома. Корректировщика прикрывала шестерка истребителей Як-1 капитана Севрюкова. Буквально через несколько минут старший лейтенант Бондаренко доложил по радио, что он готов к корректировке.
Батареи начали пристрелку. Погода была на редкость хорошей и обещала успех артиллеристам и корректировщику.
Наши батареи успели сделать залпов десять, когда со стороны Луостари появились два «фокке-вульфа» и с ходу атаковали Пе-2.
Истребители капитана Севрюкова сумели все же отогнать фашистов.
К тому времени подоспела четверка «фокке-вульфов», и теперь их уже было шесть. Они связали истребителей прикрытия боем. В какой-то момент один ФВ-190 вырвался из боя, пытаясь атаковать наш Пе-2. Но стрелок сержант Шакулов пулеметной очередью сбил его. Истребитель сорвался в пике и врезался в землю. Одновременно группа Севрюкова сбила еще одного «фокке-вульфа».
Поскольку артиллеристы 104-го полка прочно держали батарею на Могильном в накрытиях, самолет-корректировщик и прикрывающая его группа истребителей улетели на свои аэродромы. А наши батареи продолжали расстреливать вражескую батарею.
Покинула небо над Могильным и уцелевшая четверка «фокке-вульфов», ей на смену прилетели шесть других немецких истребителей и... стали барражировать над своей [217] батареей, наблюдая ее гибель от нашего артиллерийского огня.
Странно. Странно и глупо. Казалось бы, гитлеровские летчики должны были напасть на наши батареи, помешать им расстреливать батарею на Могильном. Но они этого не сделали.
В 8 часов майор Кавун снова вызвал самолет-корректировщик. Тот прилетел под прикрытием 12 «яков». Снова завязался воздушный бой. Одновременно шла корректировка.
Бондаренко корректировал наш огонь еще около часа. Когда мы израсходовали весь боезапас, отпущенный на эту стрельбу, пушки замолчали.
Улетели самолеты. И только над местом, где была шестиорудийная фашистская батарея, еще долго держались облака торфяной пыли, дыма и языки пламени...
Дня через два в Пумманках вновь сел Пе-2 с корректировщиком. Старший лейтенант Бондаренко привез нам аэрофотоснимки, сделанные после обстрела. Снимки отличные, четкие, яркие, не смазанные нигде. Батарея противника, несомненно, уничтожена. Недостаточно поврежден по сравнению с другими только один дворик с орудием, крайний слева. Все остальное стерто с лица земли. С особым чувством благодарности я пожал руку храброму корректировщику и пригласил его отдохнуть у нас в СОР. Майор Кавун обрадовался этому и увез старшего лейтенанта гостем в свой полк.
А противник после уничтожения шестиорудийной батареи на Могильном усилил воздушную разведку наших коммуникаций. 2 июня в разведке участвовало более 20 Ме-109, 22 ФВ-190 и 2 гидросамолета ДО-24. По сути, это была уже не разведка, а охота за любыми плавсредствами на наших коммуникациях, за каждым катерком. Так они сжимали тиски блокады полуостровов. И все же мы разрывали эти тиски.
У нас к тому времени собралась большая группа раненых, подлежащих эвакуации из госпиталя СОР в главную базу флота. Решили эвакуировать их самым безопасным и наиболее коротким путем — через Цыпнаволок. В ночь на 3 июля туда пришли сторожевик и катерный тральщик, с ними, как корабль ПВО, и МО-124. С воздуха их прикрывали десять «Харрикейнов».
Мы погрузили на катера 40 раненых. На полпути к [218] Кольскому заливу 18 вражеских истребителей обрушились и на катера, и на «Харрикейнов». Бой был неравный. Фашистам удалось сбросить более 20 соток и выйти в несколько атак на суда. Катера повреждений не имели, ни один из раненых не пострадал. Зато МО-124, геройски оборонявший подопечных, был сильно поврежден. От взрывов авиабомб погнулись оба гребных вала, корпус изрешетили осколки и пули, заклинило одну сорокапятку, разрушило настил верхней палубы. Но главная задача — доставка раненых в Полярное — была выполнена.
Двое суток спустя произошел новый бой на наших коммуникациях, теперь уже в Мотовском заливе. В этот день к нам из Порт-Владимира послали буксир с баржой, а также сторожевой катер. Пятисоттонный, если память не изменяет, груз на большой барже был необычен и очень для нас ценен: десять новых 122-мм пушек с передками в трюмах. Серьезное, большое усиление для нашей артиллерии.
Кавун, человек вообще сдержанный, буквально взорвался от восторга, когда я сообщил ему, какую баржу и с каким грузом надо прикрыть, да еще добавил, что на сторожевом катере к нам идут 60 артиллеристов.
— Товарищ командующий! — кричал Кавун в телефонную трубку. — Так что же — все эти десять пушек мне в полк?!
— Николай Иванович, успокойтесь. Конечно, все к вам в полк. Потрудитесь надежно прикрыть баржу и буксир артогнем на подходе и во время разгрузки в Западном Озерке. Разгрузить надо как можно скорее своими силами, вам в этом помогут саперы. Свяжитесь с Дмитриевым, он уже имеет приказание. Это первое. После того как разгрузите баржу и все новое хозяйство вывезете подальше от пирса, обдумайте, как распределить пушки. Материальная часть новая, прямо с завода, ее надо использовать как можно лучше. Правильнее всего будет, если вы организуете заново три батареи. Ваш полк должен иметь все батареи трехорудийными. Учтите, что батарею Кримера я вам больше не дам. Это второе. Ну а третье вот что: выделите, сколько найдете нужным, батарей и спланируйте уничтожение 210-мм немецкой батареи у озера Усто-Ярви с помощью самолета-корректировщика. Поняли меня?
— Так точно, понял. Все будет исполнено. [219]
— Ну и отлично. Но прежде всего — безопасность груза, баржи, людей, разгрузки. И чтобы ни одна фашистская пушка вам в этом не помешала.
— Есть, товарищ командующий.
С легким сердцем я положил телефонную трубку. Командир 104-го артполка был человеком, за которого я мог ручаться головой.
Так все и получилось. Драгоценные для нас орудия были благополучно доставлены в СОР и великим трудом артиллеристов с помощью хитрых на выдумку саперов выгружены из баржи. Только сила этих людей, сметливость трактористов того же артполка помогли решить такую задачу, как выгрузка без кранов и всяких подъемных устройств трехтонных систем из глубоких трюмов баржи.
Не так-то просто было этой барже пройти к нам в СОР. Пришлось для этого и самолетам нашим как следует подраться в небе над Мотовским заливом. Досталось и четырем катерам МО, прикрывавшим весь переход от Порт-Владимира до Западного Озерка. Очень рискованной была эта проводка. Хорошо известно, что одни катера МО не могут гарантировать сопровождаемые суда от опасности, от потопления, гарантировать нас от потери ценнейшего груза. В налетах на этот конвой участвовали до 35 «мессершмиттов» и «фокке-вульфов». Они выходили в атаку на малых высотах, прикрываясь фоном берега. Катера МО воевали неистово. 111-й под командованием Строева сбил одного «фокке-вульфа», через десять минут какой-то из катеров сбил «мессера», тот врезался в берег Рыбачьего. Даже потеряв два истребителя, немцы не прекратили атаки. Удача была в том, что фашисты избрали главным объектом, очевидно из чувства реванша, катера МО, а не баржу. В результате они не досчитались еще трех самолетов. Не в пример прошлым боям, командование ВВС флота быстро среагировало на обстановку, создавшуюся в эти часы в Мотовском заливе. Истребители ВВС флота мгновенно появились над заливом и приняли участие в борьбе за конвой. В разное время вылетели до 52 наших истребителей. Уже при подходе буксира с баржой к Мотке появились два бомбардировщика Пе-2, охраняемые четырьмя истребителями. Они поставили хорошие, плотные, высокие дымовые завесы. Возможно, завесы уже не нужны были — немецкие батареи молчали. [220]
Считаю своим долгом отметить мужество и стойкость вольнонаемной команды буксира и баржи. Этим буксиром командовал Георгий Антонович Гальма. И командир буксира, и все члены команды не испугались фашистских атак с воздуха и все сделали, чтобы довести ценнейший груз в назначенный пункт. К моей радости, командующий наградил товарища Гальму орденом Красного Знамени.
В седьмом часу утра с западного направления, то есть со стороны Среднего, внезапно выскочили восемь фашистских истребителей. Надо отдать должное умению противника использовать все возможное для достижения успеха. Отбивать атаку пришлось уже нашим батареям и катерам МО. Удар был нацелен на баржу. Но ее уже разгрузили. Пострадал только сторожевой катер, но повреждение через несколько часов было устранено. Во время этого нападения один истребитель врага был сбит. Всего катерами МО было сбито три Ме-109 и два ФВ-190. Один из этих самолетов они сбили совместно с батареями.
Эскадрилья капитана Адонкина сбила еще шесть Ме-109. Результат внушительный. Мы могли праздновать победу.
Уже после боя над Мотовским заливом летал, прикрываемый восемью истребителями, один ДО-24, разыскивая, видимо, своих летчиков с только что сбитых самолетов. После короткой разведки он сел на воду близ Ура-губы. Там на надувной очень яркой окраски лодке плавал фашистский летчик. Но «Дорнье» сея неудачно и скапотировал, то есть зарылся носом в воду, и перевернулся. Но не затонул, а остался на плаву. Два летчика из его экипажа выбрались на брюхо самолета и сидели там, словно вороны на суку. К месту аварии поспешил катер МО-116 лейтенанта В. М. Голицына, офицера расчетливого, грамотного, смелого. Фашистские истребители, барражировавшие над опрокинутым «Дорнье», бросились в атаку на катер. Голицын отогнал их, подошел к дрейфующему «Дорнье», снял с него обоих летчиков и расстрелял опрокинутый гидросамолет.
Спокойно сделав свое дело, лейтенант Голицын не забыл и о летчике со сбитого «мессершмитта», плавающем в своей яркой надувной лодке, — он подошел к нему и забрал его в плен.
Как позже выяснилось, в этих воздушных боях летчиками ВВС флота были сбиты три ФВ-190 и пять Ме-109.[221]
Были потери и у нас. Фашисты сбили шесть «Харрикейнов», но четыре летчика спаслись, спустившись на парашютах на Рыбачий. Кроме этих потерянных шести самолетов еще четыре «Харрикейна» совершили вынужденную посадку в разных местах на полуострове Рыбачий. [222]
Глава двенадцатая.
Трудное лето
Лето было хотя и короткое, но трудное. Может быть, трудное потому, что бои стали более сложными, ожесточенными, с использованием с обеих сторон разных боевых средств. Чем эффективнее мы воевали, тем больше это тревожило противника и вызывало его повышенную активность.
После сложного боя батарей 113-го Краснознаменного дивизиона и 104-го артполка с батареями и самолетами фашистов во время проводки четырех больших транспортов из Петсамо-вуоно 20 мая, о чем я уже рассказывал, прошло десять суток. На море у входа в залив было все спокойно, но нас это лишь настораживало. Если в такое время в Варангер-фиорде спокойно, значит, противник готовится к сложной проводке.
Наступил последний день мая. После полудня на горизонте возникли сначала мачты, затем трубы, а потом и силуэты двух больших транспортов, танкера и тральщика. Космачевский дивизион приготовился к бою. Показались и четыре сторожевых катера, охраняющих транспорты от подводных лодок. Скоро весь конвой войдет в зону досягаемости, и наши батареи откроют стрельбу.
Конвой продолжал движение. Над ним появились барражирующие 12 Ме-109 и ФВ-190. Не было на сей раз катеров-дымзавесчиков, но без дымзавес не обошлось. Их потянули 4 Хе-115, прилетевшие из Луостари точно к моменту входа конвоя в зону досягаемости нашего артогня.
Как и в прошлый раз, противник распределил силы, защищающие караван от торпедных катеров, от подводных лодок и от артиллерии с помощью дымовых завес. Как и в прошлый раз, Поночевный и Захаров повторили свой тактический прием, обстреляв самолеты, ставящие дымзавесы, дистанционно-осколочными гранатами. Но дымзавесчики не разлетелись в разные стороны. Огонь [223] мешал им работать, но не настолько, чтобы эту работу прекратить.
Майор Космачев приказал всем трем батареям вести огонь по транспортам и танкеру. Едва Поночевный, Соболевский и Захаров исполнили его приказание, фашисты ответили ураганным обстрелом огневых позиций. Одновременно над огневыми позициями завели свою карусель восемь Ю-88 и четыре Ме-109. Батареи Поночевного, Соболевского и Захарова, несмотря на бомбежку и артобстрел, продолжали, как всегда, бить по целям, хотя дымзавеса становилась все плотнее. Вскоре одна из наших стотридцаток зажгла снарядом и утопила фашистский тральщик.
Поскольку батареи Кримера в этот час не было на огневой позиции (она, если помнит читатель, накануне была переведена по заявке майора Кавуна на позицию за горой Рокка-Пахта и там готовилась к уничтожению шестиорудийной немецкой батареи на Могильном), Космачев решил весь огонь своих трех стационарных батарей обрушить по входу в Петсамо-вуоно. Туда же он направил и снаряды четырех грабинских пушек, установленных для борьбы с дымзавесчиками. А обе поддерживающие батареи 104-го полка — 4-я и 5-я — вели в это время контрбатарейную борьбу с фашистами, стрелявшими с Нумерониеми и Ристиниеми.
Снаряды 4-й батареи вызвали на огневых позициях немцев на мысу Ристиниеми пожар, а затем и сильный взрыв.
Несмотря на наши маленькие достижения — потопленный тральщик, пожар и взрыв на огневых позициях фашистской батареи, конвой в Петсамо-вуоно прошел. Значит, все наши усилия, все материальные затраты (шутка ли, израсходовали более тысячи снарядов!) успеха не принесли. Мы не могли бороться с противником, закрытым плотной дымовой завесой.
Батареям необходимы новые технические средства обнаружения и сопровождения противника, действующего все более изощренно, продуманно, с применением различных видов оружия. Нам нужны были радиолокаторы, а их даже летом сорок третьего года еще не было. И в то же время мы не могли бездействовать. Блокада Петсамо-вуоно была жизненно необходима для всего советско-германского фронта. [224]
Вновь я вынужден был докладывать командующему, что одним артиллерийским огнем без средств технического обеспечения в условиях широкого применения противником дымзавес СОР не сможет выполнить боевую задачу блокады Петсамо-вуоно. Нужны маневренные силы флота: торпедные катера, подводные лодки, истребители.
В ответ на мой доклад в ночь на 3 июня на аэродром в Пумманках сели четыре «Харрикейна». Начальник штаба Туз тут же доложил мне, что через день прилетят еще четыре — все в оперативное подчинение командующего СОР.
Восьмерка «Харрикейнов» у нас в Пумманках — это усиление. Теперь надо было прежде всего определить район их действий. Всякое боевое средство можно использовать по-разному. Самолетов так мало, что разбрасываться ими нельзя. Только при использовании группой они станут силой. Но как и где? Для нужд противовоздушной обороны или для защиты наших коммуникаций? А может быть, в помощь блокаде Петсамо-вуоно?
Так много было нужд, и все первостепенные, что трудно решить, куда же направить эту буквально с неба свалившуюся восьмерку. Мы немало помучались, прежде чем пришли к решению, сулившему наибольшую выгоду: конечно же, использовать самолеты в интересах блокады Петсамо-вуоно. Все же это главнее главного. Значит, их надо направлять для разведки Варангер-фиорда с последующим нанесением удара по обнаруженным в этом районе кораблям противника. Такие действия неизбежно отвлекут истребители противника от наших коммуникаций для усилений своих коммуникаций. Ну а дальше будет видно, что делать.
Первая же четверка «Харрикейнов» была послана в день ее прилета на разведку Варангер-фиорда с подвешенными к самолетам бомбами-сотками. В районе Сюльте-фиорда истребители нашли небольшой транспорт в полторы-две тысячи тонн, сбросили на него все четыре бомбы, после чего начали штурмовать. Транспорт загорелся, и летчики, рассчитывая на возможность встречи с истребителями противника, прекратили атаки и вернулись на свой, пока еще не очень знакомый им аэродром.
Этот вылет положил начало действиям авиации Северного флота с самого передового и, с моей точки зрения, самого перспективного аэродрома ВВС флота. [225]
В следующую ночь к нам прилетела вторая четверка «Харрикейнов». Возникла эскадрилья. Она была выделена из состава 78-го истребительного авиаполка майора Маркевича. Ею командовал капитан В. С. Адонкин, опытный, смелый летчик, о чем свидетельствовали три ордена Красного Знамени на его груди. Остальные летчики — совсем молодые, но тоже уже побывали в боях, у некоторых на кителях сверкал новенький орден Красного Знамени. Не помню, кто из них участвовал в первом вылете с нашего аэродрома, помню только капитана Адонкина.
5 июня провели второй вылет двумя группами по четыре самолета. Первая группа обнаружила и потопила сторожевой катер противника снова в районе Сюльте-фиорда, вторая обстреляла мотобот и буксир близ мыса Кибергнес. Мотобот потонул, на буксире возник пожар. Успех, конечно, небольшой, но и то дело: фашисты чувствовали себя в Варангер-фиорде как дома, теперь они поймут, что у нас появились «длинные руки».
На другой день «Харрикейны» вновь вылетели на «свободную охоту», застигли в Сюльте-фиорде мотобот, потопили его, а потом, возвращаясь в Пумманки, встретили двух истребителей Ме-110 и сбили их. Оба «Харрикейна» вернулись на аэродром с небольшими, легко устранимыми повреждениями.
Опыт приучил нас ждать ответных действий. Противник быстро ориентировался, откуда мы наносим удары, и мы понимали, что аэродром в Пумманках привлечет его внимание. Аэродром до того защищала одна батарея среднего калибра, и недавно мы туда поставили новую четырехорудийную 37-мм батарею № 1054. Других средств для усиления ПВО у нас пока не было. Значит, надо строить, и поскорее, укрытия для самолетов.
Я поручил инженер-полковнику Д. Д. Корвякову быстро организовать эти работы. Проект составил Н. П. Быстряков, раньше — командир технической роты саперного батальона, а с февраля — подчиненный Корвякова в инженерном отделении СОР. По первоначальной наметке мы собирались строить 8 укрытий — по числу севших к нам «Харрикейнов», впоследствии этот план менялся, пришлось в общей сложности построить 22 укрытия.
Боевая деятельность летчиков между тем не прерывалась. Они летали изо дня в день. В ночь на 7 июня две группы неутомимых летчиков Адонкина, обследуя коммуникации [226] противника, нашли и потопили большой немецкий буксир. В восьмом часу вечера этого же дня они обнаружили на подходах к Коббхольм-фиорду два транспорта, тральщик и несколько сторожевых катеров, следующих к Петсамо-вуоно.
Адмирал Головко после нашего доклада принял решение уничтожить этот конвой и приказал генералу Андрееву, командующему ВВС, потопить оба транспорта. Генерал Андреев создал ударную группу из пяти Ил-2, шести «Харрикейнов», четырех «аэрокобр». Мы к ней подключили свою восьмерку «Харрикейнов». В 22 часа эта группа нанесла по конвою бомбоштурмовой удар, один транспорт в пять-шесть тысяч тонн потопила, другой ушел вместе с сопровождающими его кораблями, хотя по ним при входе в Петсамо-вуоно били наши батареи.
Как только наши артиллеристы открыли огонь по морским целям, на них налетела немецкая авиация. 9 «юнкерсов» и 6 «фокке-вульфов» сбросили на огневые позиции 46 мощных фугасных бомб, но ущерба нам не нанесли. Один из «юнкерсов», сбитый зенитчиками, врезался в сопку.
Только наши истребители вернулись на аэродром после группового боя, как тут же над аэродромом повисли шесть «фокке-вульфов», и потому мы не решились снова отправить их в бой, чтобы не подвергать опасности на взлете. Да и вообще, такое малое число самолетов выгоднее использовать для разведки и штурмовки плавсредств.
И вот транспорт, не уничтоженный авиацией и артиллерией на подходах к заливу, прошел в Петсамо-вуоно. Я приказал Космачеву обстрелять причалы в Лиинахамари. В течение 20 минут батареи Поночевного и Кримера били по причалам с полной скорострельностью. Оттуда донесся сильный взрыв, а потом возникла такая большая вспышка пламени, что ее хорошо видели из-за гор, окружавших обстреливаемый порт. Долго над местом взрыва поднимался столб черного дыма. Неизвестно, во что мы попали, но попадания были, и какой-то объект уничтожен.
Следующим утром в ранний час из Петсамо-вуоно пошли два больших транспорта и танкер, охраняемые двумя сторожевыми катерами. Мы сразу же опознали их: это те самые транспорты и танкер, что прорвались 31 мая в Петсамо-вуоно сквозь нашу огневую завесу. Долго же они там торчали. [227]
Конвой мы обнаружили у самого выхода. Туда к этому времени подоспели четыре дымзавесчика, выскочившие из соседнего маленького фиорда. Они поставили густой и плотный дым, а четыре «хейнкеля» еще уплотнили и удлинили его.
Буквально в момент, когда три наши береговые и четыре полевые батареи сосредоточенно ударили по выходу из залива, над их позициями закружились «юнкерсы», «мессершмитты», «фокке-вульфы» — всего 31 самолет, сбросившие не менее сотни бомб. Вместе с самолетами из глубины Петсамо-вуоно стреляли по нашим огневым три крупнокалиберные батареи. Характерно, что батареи с Ристиниеми и Нумерониеми, по которым 31 мая мы нанесли удар, огня не вели: или мы вывели их из строя, или они еще не успели привести себя в порядок. Но самое интересное, что над аэродромом в Пумманках появились пять Ме-110 и два Ме-109, блокируя наши самолеты. Значит, противник уже сориентировался, откуда вылетают советские истребители и кто топит их мелкие корабли и транспорты в Варангер-фиорде.
Мы все же подняли шесть «Харрикейнов», когда закончилась бомбежка батарей и все вражеские самолеты улетели. Истребители безрезультатно атаковали конвой, но в воздушном бою все же сбили один Ме-109. К нашей досаде, конвой ушел в море.
Весь этот день противник вел активнейшую и тщательную авиаразведку, очевидно с фотосъемкой. Иначе не объяснить, почему одного разведчика ФВ-189 сопровождало 4 ФВ-190, почему в середине дня «юнкерс» летал, не бомбя, под охраной 8 Ме-110, а вечером такой же Ю-88 летал под охраной 14 «мессеров». Мы убедились, что самолеты настойчиво фотографируют все места, где нами построены причалы и созданы новые опорные пункты. Уж не готовился ли противник к высадке десанта на Рыбачий?
Полуострова стали костью в горле фашистов. Мы наносили им серьезные потери, отвлекали у них немалые силы, много боезапаса и прочих материальных средств, так что вполне возможно, что противник вынашивал идею покончить с нами раз и навсегда.
А у нас, хотя и понемногу, силы возрастали. Рано утром 8 июня в Пумманках сели два «ила». Капитан Адонкин, назначенный старшим начальником смешанной [228] авиагруппы, доложил по телефону, что пока прибыла только половина эскадрильи 46-го штурмового авиаполка, а скоро и вся эскадрилья поступит в распоряжение командующего СОР. На первом самолете прилетел старший инспектор штурмовой авиации ВВС ВМФ Герой Советского Союза капитан А. Е. Мазуренко для обучения летчиков штурмовке морских целей. Вернулись в Пумманки и торпедные катера, вновь в наше оперативное подчинение.
В ожидании возможного удара следовало поддерживать в Варангер-фиорде определенное оперативное напряжение — для того командующий и выделял нам новые силы.
10 июня наша авиагруппа нанесла бомбоштурмовой удар по причалу селения Киберг, расположенного на западном берегу Варангер-фиорда, где в тот момент загружались пять мотоботов. Причал разрушили, стоящий рядом большой дом зажгли, потопили мотобот, вызвали еще четыре больших пожара; в центре одного из них раздался такой силы взрыв, как будто там находился склад боезапаса. Все самолеты благополучно вернулись в Пумманки.
11 июня к нам прилетели еще два «ила». Вся первая эскадрилья штурмовиков была в сборе, вместе с ней прилетел и командир эскадрильи капитан Л. Г. Колтунов.
А 12 июня вся четверка «илов» под прикрытием восьми «Харрикейнов» вылетела в Варангер-фиорд для удара по небольшому конвою у острова Лилле-Эккере: пошли на дно транспорт в две тысячи тонн и два сторожевых корабля, каждый тонн по полтораста. Попутно наши самолеты зажгли на острове причалы.
После разгрома конвоя в воздухе появились четыре Ме-110 и шесть Ме-109. В воздушном бою наши истребители сбили двух стодесятых. Потерь у нас не было, но самолеты вернулись на аэродром с немалым числом пулевых пробоин в фюзеляжах.
Довольные результатами этих действий, мы не обольщались и ожидали ответных ударов. Если фашисты не преследовали наших летчиков, значит, их основные силы где-то были заняты. Так оно и было. Оказалось, что многочисленная авиагруппа противника стерегла в то время нашу коммуникацию в Мотовском заливе.
В тот день из Порт-Владимира вышли к нам четыре кораблика — СКА-211 и СКА-212 в охранении МО-131 старшего лейтенанта Федулаева и МО-136 лейтенанта [229] Волкова. Вскоре над ними на большой высоте прошли два стодевятых — разведка. Федулаев правильно решил, что надо ждать атаки. И вот в половине второго десять стодевятых на бреющем атаковали эти четыре катерка. Ни одна из сброшенных фугасок в цель не попала. «Мессеры» прошли над суденышками еще несколько раз, стреляя из всех пулеметов, но результатов не добились. Потеряли одного своего, сбитого огнем катеров МО. Через час на нашу четверку набросились уже 13 истребителей. Половина их выбрала для штурмовки катер Федулаева. Его экипаж мужественно отбил и эту атаку, сбив еще один стодевятый. Безуспешной оказалась и третья атака.
Четыре кораблика подходили к Мотке, когда подоспели истребители ВВС флота. И вовремя: наши летчики отбили четвертую атаку фашистов на эти катера.
На подходе к Эйне катера были вновь атакованы, теперь уже 25 истребителями. Боцман охотника, к сожалению не знаю какого, сбил из крупнокалиберного пулемета еще одного «мессера». Так закончился поход двух СКА и двух МО в Мотку.
Эти события объяснили нам, почему гитлеровцы противодействовали нашей авиагруппе в Варангер-фиорде столь ограниченными силами. Раздваиваться им теперь было трудно.
На том день не закончился. Около 18 часов 9 Ю-87, прикрываемые 11 Ме-109, нанесли давно ожидаемый удар по нашему аэродрому в Пумманках, сбросив около 50 авиабомб. Обе зенитные батареи, обороняющие аэродром, вели по ним огонь. Один «юнкерс» сбила новая 37-мм батарея; он с ревом врезался в воду.
Но и у нас были потери. Потери на земле. Осколками авиабомб повредило три «Харрикейна» на незащищенной стоянке на краю аэродрома.
Укрытия-капониры, могущие защищать самолеты от осколков при бомбежке, от камней, от пуль и снарядов 20-мм авиационных пушек при штурмовке, еще только строились. Саперы 63-й бригады, руководимые Быстряковым и Бацких, пока мало что сделали. Почему? Первый проект предусматривал постройку только капониров для «Харрикейнов»; одновременно строились четыре таких сооружения. Когда к нам сели «илы», я приказал строить укрытия в первую очередь для них, считая их более ценными для блокады. И вот в день первой бомбежки все [230]самолеты оказались на открытых стоянках, хотя и рассредоточенные. Налет вражеской авиации на аэродром в Пумманках подхлестнул нашего начинжа, стали строить в три смены, беспрерывно.
Погода на другой день резко ухудшилась, весь Варангер-фиорд закрыла низкая облачность, моросил такой мелкий, противный дождичек, словно уже наступала осень. А на календаре — 13 июня. Мы вполне могли ждать в такую погоду проводки транспортов в Петсамо-вуоно. Начальник штаба выслал четыре «Харрикейна» на разведку погоды в Варангер-фиорде. Вернулись, доложили: погода настолько плохая, что никаких целей летчики почти за час полета не нашли. Но, как ни странно, вышедший в это же время к нам из Порт-Владимира мотобот ПВО-2 с грузом бензина, к сожалению без сопровождающих МО, был застигнут в пути двумя ФВ-190, атакован и потоплен.
Я рвал и метал. Погоду мы разведали, но только в Варангер-фиорде. Здесь на Севере все иначе: в Мотовском — одна погода, в Варангер-фиорде — другая.
Оба возвращенных нам торпедных катера пошли на другой день в Варангер-фиорд, несколько часов искали там суда противника, не нашли и вернулись. Как и накануне, шел мелкий дождь, было холодно. Такая погода продолжалась чуть ли не неделю. А потом, в последние дни июня, снова круглые сутки сияло солнце.
Прошла всего неделя после первой бомбежки аэродрома в Пумманках. Нас тревожило строительство укрытий для самолетов; только об этом мы и говорили в свободные минуты. И вот однажды в восьмом часу вечера стояли мы с Тузом и Корвяковым на макушке высоты 159,0, под которой находился наш ФКП, судили-рядили на все ту же больную тему, когда завыла сирена, объявляющая воздушную тревогу. Туз бросился вниз на КП, я остался с Корвяковым наверху. Мы одновременно увидели множество самолетов, летящих с запада, со стороны Варангер-фиорда прямо на нас, на высоте всего метров триста. Видели, как рвутся вокруг них снаряды наших зениток, оглохли от шума множества авиамоторов. Я думал, гитлеровцы повернут на аэродром. А Корвяков, стараясь перекричать гул моторов, закричал: «Будут бомбить КП!»
Нет, пожалуй, не на КП летят. На причал. Но там же госпиталь. Он рядом с причалом! Я буквально остолбенел,[231] не в силах сдвинуться с места, когда над годовой промчались самолеты. Стоял, разглядывал черные кресты на плоскостях, видел головы летчиков в шлемофонах с защитными очками и подсчитывал: 9 Ю-87, 12 стодевяток, 4 ФВ-190... А они уже бомбили новый причал в Восточном Озерке.
Бомбежка продолжалась около получаса. Над госпиталем, над всей округой стояла стена бурой пыли, взлетали камни, какие-то щепки, потом что-то загорелось, и я с трудом, буквально каким-то невероятным усилием, вывел себя из оцепенения, еще никогда со мной не случавшегося.
Кончилась бомбежка, улетели самолеты, а я все еще боялся идти вниз, на ФКП, боялся услышать о разрушениях в госпитале, узнать, что у нас много убитых. Но пересилил себя и спустился вниз.
Туз доложил, что фашисты бомбили новый причал, но причал цел.
— А что с госпиталем? Что горело?
— Да все в порядке, товарищ генерал. Туда не попала ни одна бомба. У причала лежали бочки с бензином. Три из них сгорели. Остальные целы.
— Потери?
— Убит осколком один матрос, ранен другой. Оба из автобатальона, раскатывали бочки с бензином. Почти все спасли, а вот три не успели...
Жаль этих ребят. Какие же все-таки у нас служат люди, даже в так называемых тыловых частях, в автобате, если под огнем они спасают бензин, рискуя жизнью.
И опять не было передышки. И опять сильный бой на другой же день у Петсамо-вуоно. Наши летчики нашли там большой конвой в составе трех транспортов, пяти сторожевиков и двух тральщиков, прикрытый четырьмя «фокке-вульфами». Посылать торпедные катера в атаку я считал бессмысленным — прикрыть их нечем. Не можем мы рисковать своими «Харрикейнами» и выходить против «фокке-вульфов», а без прикрытия эти два торпедных катера погибнут. Приказал срочно донести о конвое в Полярное и попросить оттуда авиацию.
Все дальше происходило буквально по разработанной схеме — и у нас, и у противника. Когда конвой вышел на дистанцию 90 кабельтовых, с которой обычно Поночевный начинал стрельбу, а через три-четыре кабельтовых [232] к нему присоединялся и Соболевский, три «хейнкеля», упреждая огонь, начали ставить дымовые завесы. Тут же выскочили из маленького фиорда катера-дымзавесчики. За минуту-полторы весь конвой скрылся за сплошной желто-белой стеной.
Конечно, наши грабинские пушки били по катерам-дымзавесчикам, возможно, поражали их, но дым уже закрыл все. Космачев решил поставить заградительный огонь на входе. Огонь мощный, огневую завесу создавали шесть наших батарей. Как и следовало ожидать, по ним стали бить фашистские батареи, над ними — «юнкерсы», «мессеры», «фокке-вульфы». Подумать только — 34 самолета обрушили на артиллеристов сотню бомб, а еще сколько снарядов упало на огневые позиции! И все же бомбежка и обстрел не достигли своей цели. Пушки не были повреждены, а ранило только троих — это минимальный урон в таком бою.
Подоспела к месту боя и наша авиация. Прилетели по нашему вызову шесть «яков», восемь «аэрокобр». Мы подняли тогда с аэродрома свои «илы» и «Харрикейны». Наши сбили в этом бою 14 самолетов противника.
Батареи поддерживали огневую завесу у входа в Петсамо-вуоно до последней вероятности прохода транспортов в фиорд. По донесениям наблюдательных постов и нашей ТПС, из всего конвоя в Петсамо прошел только один транспорт. Такой плотный стоял дым, что мы не могли видеть, куда девались остальные корабли. Вероятнее всего, общими усилиями артиллерии и авиации они были потоплены. Но не исключено, что и попрятались в маленьких фиордах. Во всяком случае, в залив они не прошли.
В Пумманки не вернулись пять «Харрикейнов». Их сбили. Зенитки врага подбили одного «ила», но летчик дотянул до аэродрома, хотя и сел на вынужденную.
От Космачева пришло сообщение, что в Варангер-фиорде в двух-трех милях от батареи Соболевского плавают какие-то два летчика. Может быть, фашисты? Мы же сбили 14 «мессеров». Туда вышли оба наших торпедных катера; в небе не было, к счастью, ни одного самолета.
Катер лейтенанта Колотия подобрал двух наших орлов с «Харрикейнов». А трое, очевидно, погибли вместе с самолетами.
Но не только мы искали погибших. Несколько раз прилетал ДО-24, охраняемый «фокке-вульфами». На воду [233]он не садился, только крутился над фиордом, не находя тех, кого искал. Хорошо бы его сбить, заманчиво, но благоразумие взяло вверх. Мы не подняли с аэродрома три оставшихся «Харрикейна» — нельзя было их направлять в бой с «фокке-вульфами».
Солнце в этот день впервые после почти двухмесячного сияния зашло за горизонт. Кончался полярный день. Наступали долгие белые ночи. Я уже ждал темных ночей. Скорей бы. А ведь как они осточертели за зиму...
Немцы, как всегда, были пунктуальны. Всего ночь прошла после этого боя в Варангер-фиорде, в полной мере показавшего и наши возросшие возможности, и нашу силу. Поэтому не удивительно, что фашисты решили нанести новый удар по аэродрому. Ведь они понесли большие потери в воздухе и, предположительно, не меньшие на море. Снова девятка «юнкерсов», восемь «мессеров», шесть «фокке-вульфов» бомбили и штурмовали аэродром и обе зенитные батареи, его защищающие. Сбросили четыре десятка соток, ранили пятерых зенитчиков, повредили одно 76-мм орудие, но ни один «Харрикейн» или «ил» не получил и царапины. Зато сами фашисты потеряли один Ю-87, сбитый зенитчиками. Он упал, как и в прошлый раз, почти рядом с берегом, в губу Большая Волоковая.
Только все это кончилось, только мы подвели итоги, оперативный дежурный доложил мне: 147-я батарея с мыса Вайтолахти ведет огонь по какой-то парусно-моторной шхуне. Эта батарея больше отдыхала, а тут — огонь. Я вышел из командного пункта и поднялся на вершину высоты. Оттуда прекрасно были видны губа Большая Волоковая, Пумманки, аэродром и мыс Вайтолахти. На западе сверкал под ярким, но холодным солнцем Варангер-фиорд. Морем шла какая-то шхуна, окруженная всплесками артиллерийских снарядов. Со стороны Луостари промчались туда два истребителя. По их длинным и тонким фюзеляжам я узнал Ме-109. Подлетев к шхуне, они обстреляли ее. Я приказал передать сейчас же на батарею, чтобы она прекратила огонь.
Когда «мессеры» улетели, на шхуне что-то загорелось. Передал начальнику штаба, чтобы он выслал туда торпедный катер. Надо снять экипаж, а шхуну или прибуксировать в Пумманки, или утопить.
Через несколько минут из губы Большая Волоковая [234] вышли два катера, Они были так хорошо замаскированы под сетями у своего причала, что я их увидел, когда они дали полный ход. Для их прикрытия поднялись наши «Харрикейны». На выходе из губы один катер застопорил ход и почему-то вернулся. Второй подошел к горящей шхуне, пытался взять ее на буксир, но это, очевидно, не удалось. Катер приблизился, в упор расстрелял шхуну по ватерлинии, и она быстро пошла на дно.
Лейтенант Колотий доставил в Пумманки пленного солдата-немца и раненого норвежца из команды шхуны. Оказалось, что два других норвежца из этой команды были расстреляны «мессерами». Раненому в нашем госпитале сразу оказали квалифицированную медицинскую помощь, после чего отправили с первой оказией в Полярное. Пленного допросили в разведотделе. Выяснилось, что шхуна эта везла спички из Киркенеса в Петсамо-вуоно, но в пути отказал двигатель, и ее понесло к Рыбачьему. Потому-то «мессеры» и расправились с ней.
К вечеру опять на новый причал в Восточном Озерке налетели 8 «юнкерсов» и 8 Ме-110 под прикрытием 5 стодевяток. Ни жертв, ни ущерба не было, хотя вокруг причала взорвалось 60 фугасок.
А часа через два в Мотку прорвались буксир с баржой и один парусно-моторный бот. Бот мы поставили под разгрузку в Западное Озерко, баржу с буксиром — в Восточное Озерко, где только что фашисты зря побросали свои 60 бомб.
Приход этих суденышек, конечно, был замечен противником. Четыре Ме-110 вечером снова пожаловали в Мотку, в спешке побросали бомбы далеко от парусно-моторного бота и улетели, отогнанные огнем трех зенитных батарей. Вот что значит укрепление ПВО; новые батареи, несомненно, мешали разбойничать фашистским летчикам.
На том кончился один из трудных боевых дней лета.
* * *
Фашистские истребители все плотнее блокировали полуострова. Убедившись, что мы отказались от Пуммапок как от пункта разгрузки, противник все силы бросил на блокаду Эйны и Мотки. Но и тут ему не было простора. Зная, что к середине июня усилилась противовоздушная оборона этих пунктов, особенно Мотки, они перенесли [235] всю тяжесть удара на Мотовский залив, не оставляя в то же время без присмотра и коммуникацию в обход Рыбачьего.
К причалам в Озерко прорывались только небольшие мотоботы — «Лебедь», «Пищестрой», ВПС-1, НС-2 и другие; всего их к нам ходило не более десяти. Через неделю после уничтожения нами шестиорудийной 105-мм батареи на Могильном гитлеровцы поставили у Титовки в глубине берега две другие батареи такого же калибра и с 7 июня систематически обстреливали все суденышки, идущие в Мотку.
Проскочив раз, другой, а иногда и третий через все заслоны и в Мотовском заливе, и в самой Мотке, эти мотоботы в конце концов погибали под ударами авиации противника. Их не могли прикрыть в то время и катера МО, настойчиво используемые командованием флота в качестве кораблей ПВО. Несколько позже и они стали гибнуть под ударами «фокке-вульфов». Фашисты теперь использовали против катеров МО только эти свои бронированные четырехпушечные истребители. Ме-109 в бой с нашими малыми охотниками не ввязывались, они нападали лишь на слабо защищенные мотоботы.
Но и у мотоботов появилось оружие. По приказу командующего флотом большую часть этих суденышек вооружили американскими мелкокалиберными зенитными пушками системы Браунинга и Эрликона, полученными по ленд-лизу. Когда утром 26 июня два «фокке-вульфа» подстерегли на переходе из Порт-Владимира в Эйну мотобот «Пищестрой», для них был совершенно неожиданным его ответный зенитный огонь. Мотобот сумел отбиться от атак этих мощных самолетов.
Но тут к месту боя подошел другой мотобот — «Снеток», суденышко слабое, очевидно плохо вооруженное, а может быть, экипаж еще не был обучен обращению с установленным на нем оружием; во всяком случае, он не смог отбиться от «фокке-вульфов», и они его потопили, И тут же улетели, не преследуя больше «Пищестрой». Тот благополучно пришел в Эйну и там разгрузился.
После разгрузки «Пищестрой» вышел в Мотовский залив вместе с «Лебедем»; тот пришел в Эйну раньше, уже разгрузился и ждал, чтобы возвращаться в Порт-Владимир не в одиночку, а с лучше вооруженным судном. Но его постигла участь «Снетка»: оба мотобота попали [236] под огонь трех «фокке-вульфов». «Пищестрой», как и утром, защищался удачно, отбил все атаки, а «Лебедь», слабо вооруженный, отбиться не смог.
Им в помощь из Кольского залива спешили уже два малых охотника МО-121 и МО-136. В получасе хода от Кольского залива пять «фокке-вульфов» внезапно набросились на головной МО-121, сбросили на него четыре сотки и подожгли пушечно-пулеметным огнем. Выявилась, кстати сказать, слабая живучесть малых охотников с их деревянным корпусом и моторами, работающими на автобензине.
На помощь горящему МО-121 из главной базы вышел МО-111, примерно через час этот катер вместе с МО-136 взяли сильно поврежденный малый охотник на буксир, предварительно сняв с него 17 раненых моряков. В команду входило 29 человек, убито оказалось 11, так что только один из катерников невредимый оставался на боевом посту. Кто он, к сожалению, не знаю. Пожар потушили, попытались отвести уже полузатопленный катер в главную базу. Но два «фокке-вульфа» повторили атаку, обстреляв и спасателей, и спасаемого пушечно-пулеметным огнем. Поврежденному катеру они нанесли новые раны. Лейтенанты И. Г. Строев и Е. А. Волков, командиры двух исправных охотников, решили снять с МО-121 убитых, а катер затопить, расстреляв из сорокапяток. «Пищестрой» во всей этой заварухе уцелел и благополучно дошел в Порт-Владимир.
Напряжение этого боевого эпизода в полной мере характеризует обстановку в Мотовском заливе. Трагический финал боя послужил поводом для паузы на коммуникации. Мы оказались на какое-то время отрезанными от баз снабжения на Большой земле. По нескольку раз в день фашистские истребители облетывали наши полуострова, искали новые объекты атак, возобновили разбой на наших дорогах, особенно на Рыбачьем. То в одном месте, то в другом застигнут и сожгут автомашину, расстреляют пару повозок, убьют лошадей, ездовых. Опять пришлось нам расставить на перекрестках дорог одиночные зенитные автоматы. Стоило нам раз-другой обстрелять разбойников из этих автоматов, как они тут же прекратили полеты над дорогами.
Пауза длилась около трех недель — с 26 июня до 14 июля. Пауза в снабжении, затишье на коммуникации [237] в Мотовском заливе, хотя бои в Варангер-фиорде, о которых я дальше окажу, продолжались с возросшей силой.
А вот 14 июля оживился вдруг и Мотовский залив. С двух часов ночи над ним висели около 30 истребителей ВВС флота, одних «яков» было 12: к нам в СОР в эту ночь перевозили на мотоботах и катерах МО пополнение. До семи утра доставили более 700 краснофлотцев и красноармейцев. Летали в стороне и фашисты, но в бой не ввязывались; полагаю потому, что в это время их главные силы были заняты в другом месте или где-то скованы нашей авиацией. Столь важная для нас перевозка прошла удачно, противник нигде и ничем нам не помешал.
И опять настала пауза, опять неделю Мотовский залив был чист, только фашистские истребители летали над ним, на всякий случай проверяя коммуникацию. А к концу этой недели случилась беда.
Лето 1943 года было очень урожайное на грибы. Повсюду росли отличные белые боровики и несметное число красноголовых подосиновиков. Тыл СОР обязал все пекарни принимать от частей свежие грибы, очищенные и подготовленные к сушке. Пекарен было около 20, и хозяйственники отлично справились с заготовкой. За короткое время мы сумели собрать и засушить около 10 тонн грибов, столько же, если не больше, в частях собрали и пустили свежими в пищу. Заготовили и немало яиц на птичьих базарах, главным образом для кухонь медсанрот и в госпиталь — на усиленное питание раненых. Но главным продуктом самозаготовок была, конечно, рыба. Трески и палтуса в прибрежных водах предостаточно, в каждой части были, конечно, специалисты-рыбаки, так что рыбы, ежедневно вылавливаемой, правда с большим риском попасть под огонь тех же истребителей, нам хватало для полной замены американской тушенки, надоевшей до тошноты, да и съеденной подчистую. Очень помог в заготовке рыбы начальник тыла флота генерал Николай Павлович Дубравин, прислав по первой же нашей просьбе достаточное количество сетей. Так что в это трудное блокадное лето благодаря самозаготовкам защитники СОР были сыты.
И вот в это время случилось несчастье: четверо бойцов 254-й бригады морской пехоты вышли из Эйны на лодке за рыбой, и волна понесла их к южному берегу Мотовского [238] залива. Они никак не могли выгрести, ветер гнал их к фашистам. Пришлось начальнику штаба капитану 1 ранга Д. А. Тузу вызвать из главной базы катера МО — своих мотоботов в Эйне не было. В первом часу дня МО-111 и МО-123 вышли из Кувшинской Салмы, быстро домчались до места происшествия, нашли шлюпку, один из катеров бросил на нее буксирный конец и потащил в Эйяу. Конечно же, из-за сопок выскочили пять «фокке-вульфов», атаковали оба катера, сбросили пять авиабомб; одна из них, попав в середину МО-123, буквально разорвала его надвое; из всей команды спасся только один человек. Второй катер, тоже поврежденный, дошел до причала, но и на нем оказались двое убитых и десять раненых. На злополучной шлюпке никто не пострадал.
Из главной базы пришли к Эйне два МО, чтобы обследовать район и найти еще кого-либо из погибшего экипажа; на этот раз их прикрыли 18 «яков» и «Харрикейнов», но немецких самолетов в воздухе не было. И найти никого не нашли. Так трагично закончился эпизод с этой лодкой и четырьмя бойцами, попавшими в беду по собственной вине. Погиб хотя и не большой, но славный боевой кораблик со всем экипажем, вписавший в историю войны в Заполярье немало памятных страниц.
Итак, мы сумели восполнить на месте недостаток продовольствия. Но нам прежде всего были необходимы боеприпасы и бензин. В полярный день значительно возрос расход боеприпасов на сухопутном фронте. 104-й пушечный полк, пополненный новой материальной частью, стал почти вдвое мощнее. Возрос и расход зенитных снарядов. Не только потому, что в начале июня вступили в строй три новые автоматические 37-мм батареи в ПВО аэродрома и причала в Мотке, но и потому, что авианалеты на эти важнейшие объекты участились. Тут не до экономии боезапаса, когда в Пумманках базируются и активно оттуда действуют, нанося противнику большие потери, истребители 78-го авиационного полка и штурмовики 46-го штурмового. Они расходовали не только авиабомбы и патроны для пулеметов и пушек, но много бензина. А подвоза не было. С 15 июня и почти до конца июля мы ничего не получали. Создать запасы не удалось — у тыла флота недоставало для этого тоннажа, да и потери судов на переходах стали значительными. Вот мы и почувствовали в полной мере, что такое блокада. Получалось [239] так: усиливая блокаду Петсамо-вуоно, мы заставляли противника блокировать нас.
Блокада стала очень жесткой и действенной. Мне лично это принесло острейшее чувство тревоги за жизнь и боевую деятельность вверенных мне Родиной и партией воинских частей.
СОР продолжал выполнять боевые задачи, определенные командующим и Военным советом Северного флота, но снабжение наших воинских частей зависело теперь от действий противника, и прежде всего от активности его очень сильной и многочисленной авиации.
В июле гитлеровцы еще более усилили воздушную разведку. Ведь в середине этого месяца кончался полярный день, начинались белые ночи, потому фашисты торопились затянуть на нашей шее петлю блокады. Теперь кроме регулярных разведок группами в шесть и даже десять истребителей утром, в полдень и вечером стали в промежутках появляться пары и четверки разведчиков. Они не только тщательно все обследовали, они могли в любой момент нанести бомбоштурмовой удар, если найдется цель. Шла круглосуточная охота за плавучими средствами флота. Так же поступили и мы, когда получили в свое распоряжение самолеты. Мы тоже вели поиск и охоту.
Не случайно аэродром в Пумманках и губу Мотка с ее двумя причалами постоянно контролировала авиация противника. Гитлеровское командование правильно оценило большую оперативно-тактическую значимость Пумманок и Мотки.
Понимая это, мы прежде всего стремились усилить там ПВО. Пришлось вернуть на прежнее место четыре сорокапятки 222-й батареи, чтобы она снова защищала огневые позиции 113-го Краснознаменного артдивизиона. А оттуда забрать в Пумманки четырехорудийную батарею № 225, чтобы усилить ПВО аэродрома и базы торпедных катеров. Теперь на страже этих объектов стояли: одна зенитная батарея № 55 среднего калибра и две 37-мм батареи — № 225 и новая № 1054. На берегу Мотки остались 541-я батарея среднего калибра и две новые, недавно созданные 37-мм батареи — № 1055 и № 1056, что тоже значительно усилило противовоздушную оборону обоих причалов и подходов к ним.
Прибывшую в конце июня радиостанцию управления самолетами, так называемую РУС-2, мы установили на[240] высоте 218,0, непосредственно у пумманского аэродрома. Не забыли, конечно, и соорудить там две ложные зенитные батареи, благо противник легко шел на подобные приманки.
Все эти меры, разумеется, не могли заставить фашистов отказаться от бомбежки и штурмовки аэродрома, наоборот, удары наносились все чаще. И понятно почему: вместе с самолетами, размещенными у нас, в боевые действия над Варангер-фиордом включалось все большее число самолетов авиации флота, базирующихся на других, более далеких аэродромах.
На своем аэродроме мы все сделали, что могли, чтобы защитить самолеты на земле: построили наконец 18 укрытий, готовились строить еще четыре. Для авиации ВВС флота полуостров Рыбачий стал летом площадкой, куда подбитые в боях самолеты могли садиться на вынужденную. Часто, не дотянув до этой площадки, они садились на воду или падали в залив возле берега. Мы использовали все средства для спасения летчиков, в первую очередь быстроходные торпедные катера, затем наши соровские мотоботы, хотя их к тому времени из шести осталось в строю, кажется, три; использовали и лодки-самоделки, сделанные солдатами-рыбаками, использовали даже плоты, если ничего другого под руками не было.
Помню, как 4 июля большая группа торпедоносцев и штурмовиков ВВС Северного флота нанесла торпедами и бомбами удар по конвою, шедшему в Киркенес. Несмотря на сильный зенитный огонь и атаки истребителей противника, торпедоносцы и штурмовики прорвались к транспортам, один крупнотоннажный потопили, а два, не менее крупных, сильно повредили. В этом бою три торпедоносца типа «Бостон» и один штурмовик были подбиты истребителями. Наши пилоты сумели дотянуть только до Вайтолахти — западной оконечности Рыбачьего; самолеты затонули, а экипажи остались на воде. Для спасения вышли одновременно оба торпедных катера из Пумманок и лодка-самоделка с бойцами расположенного рядом 347-го отдельного пулеметного батальона. Эти спасатели опередили катерников; они подобрали шестерых летчиков, доставили в пульбат. Там летчиков переодели во все сухое, накормили и оказали нужную помощь. Несколько позже мы спасли и летчиков торпедоносца «бостон», упавшего в губу Зубовская. [241]
Всех спасенных перечислять не буду. Не всегда, к сожалению, вынужденные посадки кончались благополучно.
В Пумманках первоначально, как я говорил, базировались восемь «Харрикейнов» и четыре «ила». После понесенных в боях потерь состав авиагруппы стал меняться. Вместо пяти погибших «Харрикейнов» нам дали только три. Охотнее присылали нам старые И-16, или, как их называли, «ишачки». Командование ВВС устраивало и смену экипажей, считая наши условия жизни и быта очень тяжелыми. Спорить не буду, у нас, вероятно, тяжелее складывалась жизнь, чем на основных аэродромах, но такая текучка сказывалась, по-моему, на боевой деятельности. Летчики подчас чувствовали себя гостями у нас, временно воюющими на Рыбачьем. Мы, конечно, при всем желании не могли создать им таких условий, как на постоянных аэродромах Северного флота, построенных до войны. Но максимум возможного делали — и я, и штаб, и политотдел, и тыл старались обеспечить летный и обслуживающий состав авиагруппы и аэродрома лучше, чем кого бы то ни было в СОР. И не наша вина, что иногда и летчики терпели какие-то лишения — блокада есть блокада, она усложняла жизнь всем.
Мы, высоко ценя авиагруппу, дорожили ею, знали, что она хоть и малочисленна и самолеты технически уступают истребителям противника, дает нам возможность наносить ему ощутимые потери, помогает выполнять одну из главных боевых задач — блокаду Петсамо-вуоно. Авиагруппа становилась во все большей степени нашей главной ударной силой не только на подходах к блокируемому заливу, но и во всем Варангер-фиорде. Эта маленькая авиагруппа кроме ударов по кораблям и авиации в Варангер-фиорде все чаще занималась разведкой погоды и разведкой целей в интересах ВВС флота. Присутствие такой группы на нашем передовом аэродроме приносило во всех случаях тактическую выгоду и командованию СОР, и военно-воздушным силам Северного флота.
В июле самолеты работали каждый день. Прошло не больше двух суток после боя авиации флота в Варангер-фиорде, во время которого был потоплен большой транспорт, а два таких же повреждены. Разведывая регулярно Варангер-фиорд, наши «Харрикейны» нашли на подходе к Киркенесу небольшой конвой. Погода подходящая — [242]низкие облака, слабый ветер, и мы решили атаковать конвой и выслали к вечеру в указанное место два «ила» и четыре «Харрикейна». Они, к сожалению, конвоя не нашли, но потопили встреченный в фиорде большой мотобот, а потом ударили по запасной цели — по причалу и прибрежным строениям в поселке Харбакен. Следовало ожидать, что немцы, сразу узнав о штурмовке этого причала, постараются перехватить наши самолеты или на подходе к Пумманкам, или при посадке. Приказал начальнику штаба попросить на всякий случай у ВВС истребителей, чтобы обеспечить нашим соколам посадку.
Все сложилось удачно. Возвращаясь, наша авиагруппа встретила двух Ме-109, одного сбила, второй удрал, увидев, что его напарник падает в воду. Над Пумманками возвращающихся ожидали пять И-16, присланных ВВС. Эта пятерка тоже села на наш аэродром и осталась в составе авиагруппы СОР.
Напряженный и упорный воздушный бой возник в Варангер-фиорде 9 июля. С дистанции 280 кабельтовых, то есть более 50 километров, наблюдательные посты Среднего обнаружили неопознанные суда, идущие в сторону Киркенеса. Через полчаса из Пумманок вылетели четыре «Харрикейна» для уточнения места конвоя, а через 20 минут они донесли нам, что идет конвой из восьми единиц, прикрываемый четырьмя Ме-110, западнее летят еще четыре стодесятых, а восточнее, на перехвате, показались два «фокке-вульфа». Соотношение сил губительное для нашей четверки.
Срочно запросили помощь от ВВС флота, отправив вызов прямо с аэродрома по линии связи ВВС. Минут через 20 прилетели четыре «яка», но «фокке-вульфы» куда-то исчезли.
Четверка «Харрикейнов» благополучно вернулась на аэродром, дозаправилась и спустя полчаса снова вылетела к конвою с тремя И-16, сопровождая два наших «ила». Одновременно штаб ВВС флота направил туда для прикрытия действий штурмовиков шестерку Як-1.
Еще до появления «яков» наша авиагруппа настигла конвой, нанесла ему бомбоштурмовой удар, но прямых попаданий бомб в корабли не было, так как атаке мешали истребители противника — стодесятые и «фокке-вульфы». Завязался воздушный бой. Мы потеряли одного Ил-2, противник — одного Ме-110 и одного ФВ-190. [243]
Шестерку же «яков» на подходе к месту боя встретили восемь других фашистских самолетов — шесть Ме-109 и два ФВ-190. Наши соколы вступили в неравный бой и сбили два «мессершмитта». Сражение в воздухе как будто закончилось. Но контакт с конвоем был потерян. Следовало вновь, причем немедленно, его отыскать.
По нашей просьбе вылетел Пе-2, нашел вскоре два транспорта, два тральщика и сторожевой корабль, патрулируемые четырьмя стодевятыми. Мы не знали, новый ли это конвой, только что вошедший в Варангер-фиорд, или часть прежнего, атакованного авиагруппой. Скорее всего, все тот же, но в нем всего пять единиц. Возможно, остальные суда повреждены и приткнулись где-то к берегу, но быть может, они затонули после боя, когда наши улетели и не смогли зафиксировать победу.
Задачу уничтожения, будем считать, нового конвоя принял на себя командующий ВВС флота генерал Андреев. С аэродрома Северного флота вылетели шесть «илов», прикрываемые шестью «яками» и восьмеркой «аэрокобр». Конвой они не нашли и разрядились по причалу Киргнес. На обратном пути эта мощная группа встретила двух Ме-109 и сразу же их сбила.
А поздно утром в Варангер-фиорде, у Среднего, появился гидросамолет ДО-24, сопровождаемый двумя «фокке-вульфами». Я не разрешил поднимать с аэродрома наших истребителей. «Дорнье» этот почему-то пробомбил нашу ложную батарею на Хейнисаари. Вот уже бессмысленная затея. Зенитки открыли огонь, и вскоре в воздухе закувыркался один «фокке-вульф». Трофей, конечно, принадлежал зенитчикам, но и краснофлотцы, обеспечивающие постоянное возрождение ложной батареи, заслуживали поощрения.
На исходе суток 15 июля наблюдательные посты Среднего заметили в районе Коббхольма верхушки мачт и труб трех больших судов, очевидно транспортов. Мы не сразу определили, куда следуют эти суда, наверное в Петсамо-вуоно, и приказали авиагруппе подготовиться к вылету. Авиагруппу в это время возглавлял старший лейтенант А. Н. Синицын, командир звена штурмовиков. Он доложил, что два «ила», шесть «Харрикейнов» и два И-16 к вылету готовы. Мы ждали, когда конвой подойдет поближе, чтобы выяснить, что за суда в нем и какие силы их охраняют. [244]
В начале первого, уже 16 июля, конвой подошел достаточно близко, чтобы разглядеть два больших транспорта по 10 тысяч тонн и такой же большой танкер, охраняемые 4 сторожевыми катерами и прикрываемые с воздуха 13 «фокке-вульфами» и 14 стодевятыми; кроме этих истребителей в воздухе находились еще 3 Хе-115, используемые как дымзавесчики. Такое охранение указывало не только на ценность грузов в трюмах транспортов и в танкере, но и на то, что фашисты, неся в последнее время немалые потери в Варангер-фиорде, боятся нашей авиации, потому и подняли в воздух 30 самолетов для сопровождения трех грузовых судов.
Мы срочно донесли о конвое штабу флота. Не помню, просили ли помощи от ВВС, очевидно просили, но мне стало ясно, что нельзя опрометчиво выпускать два наших «ила» и восемь истребителей против фашистских 27 истребителей.
Когда конвой подошел на дальность нашего артогня, три «хейнкеля» и два сторожевых катера начали ставить плотные, длинные и высокие дымовые завесы. Так начинался каждый бой. Транспорты и танкер совсем скрылись в дыму. Опять будем воевать вслепую, действуя, как и противник, по схеме: все семь батарей — четыре космачевские, две Кавуна и одна 76-мм пушек, используемых против дымзавесчиков, открыли заградительный огонь по входу в Петсамо-вуоно. Разрыв такой массы фугасных снарядов на какой-то миг рассеял дым. Артиллеристы видели, как два или три наших снаряда поразили головной транспорт.
Девять «юнкерсов» и семь Ме-110 нанесли тут же бомбовый удар по нашим батареям. Очевидно, неплохо работали зенитчики — не пострадало ни одно орудие, никто под бомбами не погиб, не было раненых, хотя фашистские летчики могли бы после столь частых налетов вслепую бить по каждому из наших орудий, особенно береговых. Их же не сдвинешь с места, не переместишь, как полевые. Все наши батареи не прерывали огня, а зенитчики к тому же сбили трех «мессеров».
Тут подоспели и самолеты ВВС флота: 16 «яков», 8 «аэрокобр» и 10 «Харрикейнов». Пока взлетала, собираясь вместе, наша авиагруппа, летчики ВВС успели сбить один «юнкерс» и один стодесятый. Наши подстроились, и штурмовики обрушились на конвой, а истребители ввязались [245] в воздушный бой. Сбили еще четыре стодевятых, потеряв два Як-1. Наши реактивные снаряды поразили фашистский танкер.
Подбитый, покалеченный конвой кое-как прошел в Петсамо-вуоно. Помимо повреждений, нанесенных артиллерией и самолетами судам противника, авиация и зенитчики сбили, таким образом, восемь истребителей противника и один бомбардировщик.
Фашисты в ярости, уже после боя, открыли ураганный огонь по позициям космачевского дивизиона. Началась артиллерийская дуэль. Опять прилетели «юнкерсы» и «мессеры» бомбить аэродром в Пумманках. Потерь у нас не было.
Теперь следовало ждать, когда фашисты разгрузят, отремонтируют, чем-то загрузят трюмы уцелевших судов и поведут их из залива. Ждать пришлось 12 суток. Изо дня в день немцы бомбили наш аэродром, обстреливали огневые позиции батарей Краснознаменного дивизиона, готовясь, очевидно, к проводке.
День для нее они избрали сумрачный. Погода была совсем осенняя, низкие облака, моросил дождь, в такую погоду самолеты не летают. Словом, момент для проводки самый выгодный. Четыре катера-дымзавесчика потянули, как обычно, завесу, наши грабинские пушки открыли огонь по катерам, батареи Космачева поставили НЗО на выходе. Но оттуда высунулся только один большой транспорт; хоронясь за дымом и прижимаясь к берегу, он уходил на запад. Его не нашли и высланные в море торпедные катера.
Мы, естественно, поддерживали НЗО, ожидая другие суда: ведь 12 дней тому назад в Петсамо вошли 3 больших грузовых судна, а вышло только одно. Но так и не дождались ни второго транспорта, ни танкера. Значит, они сильно повреждены, если после такой долгой стоянки не могут при благоприятнейших обстоятельствах выйти в море.
В этот день сильно досталось Краснознаменному дивизиону: с вечера две тяжелые батареи 210-мм калибра и одна 155-мм батарея перепахали все пространство вокруг орудийных двориков батарей Поночевного и Соболевского. По ним они выпустили 109 мощных снарядов. И все мимо — потерь у нас не было. [246]
Одна из этих тяжелых батарей — 210-мм у озера Усто-Ярви — то и дело била по нашим фортсооружениям в главной полосе обороны. К двум разрушенным в мае дотам добавились еще два разрушенных пулеметных дзота левофлангового ротного опорного пункта. Сразу же после успешного артиллерийского удара с помощью самолета-корректировщика по шестиорудийной батарее Могильного мы задумали тем же способом уничтожить и эту тяжелую батарею. Ее огневую позицию мы знали — на северном берегу названного озера. За озером находилась знакомая нам высота 388,9, а на ней и тот командный пункт, к которому в начале октября сорок второго года удачно ходила разведгруппа лейтенанта Михаила Зуева. Поточнее данных у нас пока не было, но для уничтожения такой батареи их необходимо раздобыть, очевидно с помощью аэрофотосъемки.
Еще в середине июня по нашей заявке на По-2 прилетел а Пумманки старший лейтенант С. М. Бондаренко. Его смелость просто удивляла. Мы знали, какой это риск — лететь к нам, на блокированные полуострова, на тихоходном, невооруженном, сделанном из фанеры самолетике, да еще при плохой видимости.
Задание, полученное от нас этим замечательным летчиком-корректировщиком, оказалось посложнее, чем просто разведка и фотосъемка. Интересующая нас тяжелая батарея размещена в глубине берега, на огневой позиции, почти рядом с тем штабом, который искал и нашел Зуев. У нас уже были данные, что это штаб не пехотного полка, а всей группы «Норд», равнозначный штабу дивизии. Следовало ожидать, что он надежно прикрыт. Самолету-разведчику, а затем и корректировщику придется работать под сильным огнем зенитной артиллерии и под воздействием истребителей. Кроме того, мы имели сведения, правда не очень достоверные, требующие тщательной проверки, о возможной установке противником еще одной батареи, покрупнее, предположительно калибра 240, а то и 280 мм. Если противник установит такую сильную дальнобойную батарею, наш аэродром окажется под ее мощным ударом, и вряд ли на нем сможет базироваться флотская авиация. Но пока говорить об этом открыто мы не могли. Поэтому летчику Бондаренко мы поставили задачу разведать и сфотографировать более обширный район, не разъясняя причин. [247]
Через трое или четверо суток старший лейтенант Бондаренко выполнил и эту задачу. Проявленные и дешифрованные снимки доставили к нам в СОР. И снято, и дешифровано отлично.
На северном берегу озера Усто-Ярви четко выделялись обваловки, в которых установлены три длинноствольных орудия на полевых колесных лафетах. Не было видно вокруг них ни убежищ, ни землянок, ни складов. Одно орудие накрыто маскировочной сетью, оно не имело резко очерченных форм, а два других стояли даже без чехлов. Рядом с ними — две автомашины и груды ящиков. Каких-либо батарей или отдельно стоящих орудий вокруг интересующей нас цели не было. Удивляло, что огневая позиция столь мощной батареи не прикрыта зенитным артогнем. Интервалы между орудиями достигали 200 метров. Это значило, что стрелять на уничтожение надо не по всей батарее сразу, а по отдельным орудиям, что, в свою очередь, втрое увеличивало расход боезапаса.
Командир 104-го артполка майор Кавун, которому я уже давно говорил, что надо уничтожить эту батарею, предложил вести огонь одновременно шестью орудиями — 5-й батареи старшего лейтенанта Г. В. Замятина, только что сформированной и получившей на вооружение три новые 122-мм пушки, и 7-й батареи старшего лейтенанта И. М. Носа, она стала теперь трехорудийной, и в нее входили пушки 152-мм калибра.С предложением Кавуна я согласился. Но пришлось выделить для этих батарей лишь такое количество боезапаса, которое считалось достаточным для уничтожения одного орудия.
Я, конечно, понимал, что это не выход из положения, что решение, по существу, половинчатое. Большего количества снарядов мы не могли дать для этой стрельбы, потому что подвоз боезапаса в СОР, как я уже рассказывал, прекратился. Но мы не могли позволить противнику безнаказанно расстреливать наши новые фортсооружения. Значит, надо довольствоваться полумерой. Стрельбу назначили на 4 часа 21 июня.
Готовились активно. На 5-ю и 7-ю батареи спешно подвозили боезапас из резерва. Противник в конечном счете обнаружил оживление на дорогах, и вдруг после долгого перерыва его авиация нанесла по центру двух перекрестков, где сновали наши автомашины, груженные [248] снарядами, бомбоштурмовой удар. Уже под вечер 20 июня, накануне стрельбы, девять пикирующих «юнкерсов», восемь стодесятых и четыре «фокке-вульфа» сбросили в этот район 91 фугасную бомбу. Тут находился и центр ПВО первого боевого участка, на окружающих сопках размещалась 455-я отдельная пулеметная рота ПВО под командой старшего лейтенанта Г. Ф. Терентьева, смелого офицера и хорошего организатора. Эта рота немало сделала для защиты различных объектов СОР, ее перебрасывали с места на место. Когда 12 крупнокалиберных пулеметов Терентьева открыли по фашистским самолетам огонь, летчики, очевидно, растерялись: они не ожидали здесь отпора и пикировали, не заботясь о своей сохранности. Сразу же один «юнкерс» был сбит, он врезался в сопку и взорвался. Через минуту-две пулеметчики Терентьева подбили еще один «юнкерс» и один Ме-110; оба, объятые пламенем, уходили в черном дыму, стремительно снижаясь, к своим рубежам. Дорого обошлась немцам эта бомбежка: они потеряли три самолета. У нас было ранено пять человек, в основном саперы.
В тот же день на аэродром в Пумманках сел Пе-2 с экипажем младшего лейтенанта Горбачева. В экипаж входил сержант Дмитрий Шакулов, стрелок-радист, уже несколько раз летавший на разведку и корректировку со старшим лейтенантом Бондаренко; это он, сержант Шакулов, сбил немецкий самолет во время корректировки артогня по шестиорудийной батарее на Могильном.
Прилетел на этом самолете и наш друг корректировщик.
Утро было ясное. В 3 часа 55 минут наш Пе-2 вылетел на корректировку. Его прикрывали шесть «аэрокобр» 20-го истребительного авиаполка, прилетевшие накануне вместе с ним в Пумманки.
Через четверть часа началась артстрельба. Батареи Кавуна смогли дать только по два залпа — прекратилась корректировка. Там, над целью, появилась буквально туча фашистских истребителей. Количественно противник превосходил нас в воздухе в три-четыре раза. Пришлось нашим самолетам вернуться. А без корректировки нам не было смысла продолжать тратить боезапас.
Прошло около двух недель после этой неудавшейся попытки разбить тяжелую фашистскую батарею. И вот однажды, когда начальник артиллерии докладывал мне [249] свои соображения о распределении боезапаса, а вместе с этим и о плановом использовании батарей, я вспомнил, что на доставленных из штаба ВВС последних фотоснимках был отчетливо виден и район расположения штаба группы «Норд». Я сказал Алексееву, почему бы нам не разгромить хотя бы этот фашистский КП.
— Ведь отпущенные командиру сто четвертого артполка восемьсот выстрелов остались целыми. Как ваше мнение?
— Хорошо бы, — сказал полковник Алексеев. — Но дадут ли нам снова корректировщика?
— Думаю, что не дадут. Сейчас в воздухе вокруг нас все больше фашистских истребителей. Но попробуем сделать так: батареи обстреляют объект, Бондаренко потом его сфотографирует, мы еще добавим, а он снова сфотографирует. Продумайте, как это организовать, и через два дня доложите мне.
Все было исполнено в срок: 8 и 9 июля четыре батареи полка Кавуна, а именно: 1, 2, 4 и 7-я — провели дважды сосредоточенную стрельбу по штабу группы «Норд». Удары контролировались фотосъемкой. На снимках мы ясно видели развороченные блиндажи, землянки, постройки.
Так был нанесен еще один удар по объекту, расположенному в оперативной глубине обороны противника.
* * *
Частые бомбежки нашего аэродрома вынуждали нас торопиться с постройкой укрытий второй очереди для самолетов, тех четырех, что строились вдобавок к восемнадцати. Казалось, все идет так, как задумано.
Но вот ко мне пришел однажды расстроенный инженер-полковник Корвяков и молча положил на стол какой-то пакет. Для него, всегда вежливого и сдержанного, это было странным. Ни о чем не спрашивая, я вынул из пакета бумагу и прочел ее: инженер-полковник Т. П. Ефимов, начальник инженерного отдела флота, очень резко писал, будто наш капонир консольного типа для штурмовика Ил-2 неизбежно развалится и раздавит самолет, если фугасная бомба, даже 50 килограммов, взорвется вблизи него.
Бомбежек аэродрома случалось немало, но ни одно укрытие не разрушилось, даже когда рядом с капониром[250] падала сотка и часть самого укрытия повреждал взрыв. Капонир всегда оставался целым, ни разу не обрушивался на самолет. Зачем же охаивать наш проект?
В том же пакете находился предлагаемый инженерным отделом флота иной проект капонира, очень сложной арочной конструкции. Почему же раньше, когда мы мучились над тем, как укрыть самолеты, инженерный отдел не помог нам и ничего не предложил?
На мой вопрос, почему Корвяков считает неприемлемым проект арочной конструкции, Дмитрий Дмитриевич объяснил, в чем новый проект слабее нашего. Кроме того, он требовал значительно большего количества материалов, а главное — времени для постройки, придется остановить уже начатые работы, все делать заново — заготовленные детали не годятся для арочного проекта.
Да, время для нас дорого, очень дорого. Приказав продолжать работы, я испросил у командующего флотом разрешения на личный доклад и тотчас на одном из катеров МО отправился из Мотки в главную базу.
Еще стояли белые ночи, но погода для нас была подходящая — низкие облака, дымка. Всю дорогу я простоял на ходовом мостике, разговаривая с командиром. Всеми малыми охотниками командовали лейтенанты или старшие лейтенанты, люди молодые, но уже с большим боевым опытом, смелые и отличающиеся культурой.
В Полярном адъютант командующего повел меня в здание штаба флота. В просторной комнате с двумя широкими трехстворчатыми окнами за большим письменным столом с неизменным, как я убедился, стаканом крепкого и, наверное, холодного чая нас ожидал Арсений Григорьевич Головко. Он очень приветливо поздоровался и пытливо, выжидающе посмотрел на меня.
Вместе со мной в кабинет вошел инженер-полковник Ефимов; возможно, он случайно оказался в этот момент в приемной командующего.
Я доложил Арсению Григорьевичу, что вынужден к нему обратиться потому, что все наши усилия по сооружению капониров для укрытий самолетов на аэродроме в Пумманках, переданных нам в оперативное подчинение, по сути дела, сводятся на нет документом начальника инженерного отдела флота инженер-полковника Ефимова. [251]
Командующий взял из моих рук документ, внимательно его прочел и с большой укоризной посмотрел на Ефимова.
— Думаю, — добавил я, — что основной ошибкой товарища Ефимова в этой очень неприятной истории является утверждение, будто наши капониры не только не защитят, но даже погубят самолеты.
Адмирал, быстро оценив суть дела, спросил, в чем же не прав инженер Ефимов. Может быть, резковато, но я доложил, сколько и каких бомб уже сбросили фашисты на аэродром, но при этом не пострадал ни один самолет в капонире, не обвалилось ни одно укрытие, хотя бомбы падали рядом.
Командующий отругал за подобное письмо и заключение своего начинжа, но подтвердил необходимость строить укрытия по новому проекту.
Меня это ошеломило. Я доложил, что вопрос упирается не в «защиту мундира», а в то, что у нас уже заготовлены материалы и строятся четыре новых капонира, отменить строительство — значит затянуть укрытие самолетов.
Головко разрешил достроить начатое. Но приказал впредь строить лишь так, как решено инженерным отделом флота.
Отпустив инженер-полковника Ефимова, Арсений Григорьевич выслушал мой доклад о наших нуждах. Прежде всего я попросил дать нам возможность с помощью самолета-корректировщика все же уничтожить крупнокалиберную батарею у озера Усто-Ярви.
— Сергей Иванович, как вы думаете, почему генерал Андреев не смог 21 июля увеличить число истребителей для обеспечения вашей стрельбы по этой батарее? — спросил командующий.
— Думаю, потому, что в ВВС флота не было свободных истребителей.
— Совершенно верно. 1 июня на обеспечение стрельбы по Могильному Андреев направил к вам множество истребителей, но вы стреляли около четырех часов. Сейчас немцы значительно усилили свой 5-й воздушный флот, действующий против нас. Причем усилили за счет новых «фокке-вульфов». Для нас будет легче, если уничтожение этой батареи мы поручим самой авиации. Ну как, согласны? [252]
— Товарищ командующий, прошу приказать генералу Андрееву уничтожить 105-миллиметровую батарею на Могильном, она вновь ожила, но на другой позиции, в глубине берега. А батарею у озера Усто-Ярви мы сами уничтожим позже.
— Согласен. Хотя должен сказать: не думал, что вы такой жадный. — Адмирал рассмеялся и добавил, прощаясь: — Пройдите к начальнику штаба, обо всем договоритесь.
Я спустился на флагманский командный пункт. Контр-адмирала С. Г. Кучерова уже заменил новый начальник штаба флота контр-адмирал Михаил Иванович Федоров. Мы быстро договорились обо всем, и я заторопился домой.
Возвращался на Рыбачий в тот же день, по настоянию Федорова, не в Озерко, а в Цыпнаволок. Погода значительно улучшилась. Дул свежий ветер с севера. Небо затянули кучевые облака. Проглядывало солнце. В штабе было известно, что над Мотовским заливом опять летают фашистские истребители.
Мы вышли из Полярного на американском торпедном катере, если не ошибаюсь — «Хиггинсе», под нашим военно-морским флагом; катером командовал старший лейтенант В. М. Лозовский, хорошо знакомый всему флоту, смелый командир МО-135. Пользуясь случаем, я осмотрел этот маленький кораблик. Больше всего меня интересовало зенитное вооружение. Ничего не скажешь, сильное вооружение: два спаренных крупнокалиберных пулемета «Кольт-Браунинг» и одна 20-мм пушка «Эрликон». Кроме того, два торпедных аппарата с торпедами. Но моторы так ревут, что их, наверное, слышно очень далеко. В этом отношении наши «Д-3», пожалуй, лучше. Я спросил Лозовского, прикрывает ли нас кто-нибудь с воздуха: мы же на подходе к Цыпнаволоку, а там всегда дежурят фашистские истребители. Лозовский сказал, что в штабе флота его обещали прикрыть шестеркой «яков». Но в просветах между облаками никаких «яков» я не видел.
Вот уже и Цыпнаволок: четверть часа — и я дома. И вдруг севернее нас между облаками мелькнул самолет, похоже чужой.
— Командир, видите самолет?
— Справа по борту, высота полторы тысячи метров, [253] «фокке-вульф»! — донесся в этот момент доклад краснофлотца-сигнальщика.
Лозовский форсировал ход и чуть ли не на полной скорости подскочил к разбитому бомбами пирсу Цыпнаволока. Едва я успел выскочить, катер развернулся и полным ходом ушел в Полярное.
Оглянувшись, я увидел нашу 37-мм батарею, готовую к бою. Жаль, что отпустил катер, здесь ему было бы безопаснее. Но поздно.
Катер уже в море. «Фокке-вульф» выскочил из облаков, пикируя на него. Катер открыл огонь и уклонился от атаки. «Фокке-вульф» резко взмыл вверх. На том атака кончилась.
На нашем командном пункте капитан 1 ранга Туз доложил мне, что на катере Лозовского ранен один матрос.
Добавлю ко всему рассказанному в этой главе еще одну деталь о стиле, что ли, работы фашистских пропагандистов. Немецкие батареи время от времени стреляли по нашим боевым порядкам агитационными снарядами, разбрасывая при взрывах, как шрапнель, тысячи разноцветных листовок. Листовки были одного и того же содержания. На плохом русском языке они твердили советским воинам о бессмысленности дальнейшего сопротивления. Текст тот же, что и в середине сорок второго года, когда фашистские армии, казалось, неудержимой лавиной своим правым крылом двигались к Сталинграду, дошли до главного Кавказского хребта. Но вот прошел год, позади уже был Сталинград, Курская битва, а текст все тот же. Не от большого ума. Можно представить себе, как потешались над этими листовками наши люди, не только знающие об успехах на далеких фронтах, но и активно бьющие противника на нашем заполярном участке. [254]
Глава тринадцатая.
Август и сентябрь в огне
Наступил август. На Балтике — самый лучший летний месяц: еще очень тепло, стоят хорошие, солнечные, но не жаркие дни. А здесь, в Заполярье, лето уже кончилось. Хотя белые сумеречные ночи еще продолжаются, но уже холодно, и шинель не снимаешь даже в середине дня. Разве только в самый солнцепек, где-нибудь под скалой, в затишье, и только тогда, когда нет ветра.
Ровно год прошел с тех пор, как был создан Северный оборонительный район, а как все на полуостровах переменилось! Героическим трудом защитников нашей заполярной крепости созданы мощные оборонительные полосы. Сильно укреплены старые и построены новые районы противодесантной обороны. Создана противовоздушная оборона. И мы теперь, успешно отражая удары группы «Норд» и поддерживающих ее наземных и воздушных соединений, сами наносили фашистским войскам, укреплениям, артиллерии, авиации, кораблям большой урон.
Блокада полуостровов гитлеровской авиацией пока еще продолжалась, но и мы сильно зажали фашистов не только на подступах к Петсамо-вуоно, но и во всем Варангер-фиорде.
И началась-то блокада Варангер-фиорда с малого, с посадки двух авиаэскадрилий на аэродром в Пумманках, ставший в связи с этим передовым аэродромом ВВС Северного флота. Действовавшие в Варангер-фиорде подводные лодки наносили немалые потери вражеским конвоям, но до привлечения авиации не было ударов такой мощности. Так что привлечение к боевым действиям самолетов ВВС флота сыграло для блокады всего Варангер-фиорда большую роль. Очень жаль, что военно-воздушные силы не использовали для базирования авиации наш второй аэродром в Зубовке. Но аэродром этот не пустовал: так же, как и аэродром в Пумманках, он служил площадкой [255]для аварийных и вынужденных посадок. Летчики ВВС флота, уничтожая корабли противника в море или участвуя в воздушных боях над фиордами, знали, что в случае беды они всегда найдут на полуостровах друзей, защиту, помощь в восстановлении боевых машин. К слову, забегая вперед, расскажу о некоторых случаях вынужденных посадок в августе.
В первых числах в губу Зубовская упал наш торпедоносец «бостон», подбитый при атаке гитлеровского конвоя в районе Конгс-фиорда. Самолет утонул, но весь экипаж удалось спасти. Его командиром был Герой Советского Союза гвардии капитан В. П. Балашов, знакомый мне с конца сорок второго года, когда я летал на его ДБ-3 ночью из Полярного в Архангельск по некоторым нашим делам.
В середине августа утром, в очень плохую погоду, на аэродром в Зубовку сели на вынужденную восемь самолетов ВВС флота: два «Харрикейна» и четыре «яка» — благополучно, из трех летевших к нам «илов» один сел без аварии, другой скапотировал и разбился, экипаж его чудом остался жив, ну а третий не дотянул до аэродрома, упал на полуостров и сгорел вместе с экипажем. Одновременно на аэродром в Пумманках сели шесть «яков», у которых кончилось горючее. Их дозаправили, хоть с бензином у нас плоховато было, и они сразу улетели. Все эти самолеты входили в авиагруппу, наносившую бомбоштурмовой удар по вражескому аэродрому Свартнес.
* * *
Но вернемся к началу августа. Его первый день был столь же напряженный, как и все июльские. Днем несколько «фокке-вульфов» пробомбили старый причал в Западном Озерко, им давно не пользовались, потому не было там ни жертв, ни ущерба. А вечером семь «фокке-вульфов» сбросили с пикирования семь авиабомб большой мощности на взлетно-посадочную полосу аэродрома в Пумманках.
Все зенитки вовремя открыли огонь, но головной «фокке-вульф», сбросив бомбу, продолжал пикировать на 37-мм зенитную батарею № 225, стреляя из всех своих пушек и пулеметов. Командир батареи лейтенант И. Т. Павлов выдержал эту поистине психическую атаку и притом так искусно стрелял, что одним или двумя снарядами попал в штурмующий истребитель. «Фокке-вульф» резко отвалил [256] в сторону, полетел, заметно снижаясь, к морю и упал в воду недалеко от острова Хейнисаари. Остальные «фокке-вульфы» разлетелись в разные стороны, собрались вместе уже над морем и ушли на юг, к Луостари.
Со всех постов наблюдения, а их на Среднем было немало, посыпались на наш командный пункт доклады о том, что недалеко от берега плавает надувная лодка, в ней летчик, выпрыгнувший с парашютом из сбитого «фокке-вульфа». Я приказал начальнику штаба выслать торпедный катер, чтобы подобрать этого летчика. Но едва катер вышел, как последовали новые доклады: над плавающим в надувной лодке летчиком уже барражируют четыре «фокке-вульфа». Пришлось катер вернуть в Большую Волоковую, иначе он погиб бы под ударами четырех мощных истребителей.
Вскоре к этой резиновой лодке прилетел и спасательный гидросамолет ДО-24, а с ним еще семь «фокке-вульфов». Наверное, там, в этой лодке, какая-нибудь важная в гитлеровской авиации птица, какой-нибудь ас.
Я позвонил Космачеву и приказал ему ни в коем случае не допустить, чтобы фашисты спасли сбитого и таким количеством истребителей опекаемого летчика. Батарея Г. Н. Захарова открыла по севшему на воду гидросамолету стрельбу фугасно-осколочными гранатами, Космачев исправно докладывал мне, как крутится среди разрывов этот «Дорнье», пытаясь проскочить к лодке с летчиком, но в конце концов гидросамолет вынужден был улететь.
По батарее Захарова открыли огонь батареи противника, сначала обе с мысов Ристиниеми и Нумерониеми, по ним стали работать стотридцатки Поночевного и Соболевского, тогда вступили в бой две тяжелые — 155-мм и 210-мм батареи из района Лиинахамари. К летчику в это же время пытался проскочить немецкий сторожевой катер, вышедший из Петсамо-вуоно, но Захаров его туда не допустил.
Вот какая баталия разгорелась из-за одного аса с «фокке-вульфа». С нашей стороны вступили в бой еще две батареи. Они прекратили огонь только тогда, когда смолкли пушки противника. Фашисты израсходовали четыре сотни снарядов, мы не меньше. «Фокке-вульфы» улетели.
Тогда я приказал поднять из Пумманок два или три «Харрикейна» — большего мы в тот день сделать не могли,[257] «илы» поднимать не было смысла. Вновь появились «фокке-вульфы», но до воздушного боя не дошло: один из наших летчиков на бреющем промчался над злополучной надувной лодкой, проскочил ее, и вместе с асом она пошла на дно. Противник не преследовал наших, и они благополучно сели на аэродроме.
А мы в это время уже испытывали настоящий голод в бензине. Он нужен для активно действующей нашей авиагруппы, нужен для торпедных катеров, для автотранспорта — последние автомашины пришлось поставить на прикол, потому что фашистская авиация по-прежнему жестко блокировала СОР и нам ничего тыл флота не присылал. Я буквально терзал командующего своими просьбами о горючем; к начальнику тыла уже не обращался, зная, что от него не зависит переброска любого вида снабжения; все дело в прикрытии плавсредств от налетов фашистской авиации.
И вот вечером 2 августа мы получили наконец оповещение, что к нам посланы два мотобота с авиационным и транспортным бензином; хотя ночь и была светлой, точнее, сумеречной, но почти сплошная облачность позволяла предположить нелетную погоду, на что и рассчитывали, наверное, в Полярном, выпуская к нам в Мотовский залив эти мотоботы, доверху набитые бочками с бензином, но без прикрытия.
К середине ночи 3 августа мотоботы ПМБ-86 и ПМБ-108 благополучно добрались до Эйны, мы их быстро разгрузили. Но к утру подул холодный ветер, разгоняя низкие облака — коварна погода в Заполярье, иногда меняется по нескольку раз в сутки. А «фокке-вульфы» летали почти в любую погоду, они буквально разбойничали на малых высотах.
В девятом часу утра три «фокке-вульфа» застигли оба мотобота на полпути от Эйны в Порт-Владимир. Мотобот ПМБ-86, получив серьезные повреждения, выбросился на берег в районе губы Моча; в его команде 4 человека было убито, 14 ранено. На втором мотоботе от пулеметного огня пострадало четверо, повреждений не было.
Из главной базы вышли на помощь МО-124 лейтенанта В. Е. Войцехова и МО-133 старшего лейтенанта П. Т. Явона; в пути их атаковали два «фокке-вульфа» — катер Войцехова получил от крупного осколка бомбы большую пробоину и стал тонуть. Пострадал и МО-133, четверо в его [258] команде были убиты, семеро ранены, в том числе и командир катера. Командование принял на себя его помощник старший лейтенант Л. Г. Чепелкин. Корпус МО-133 был пробит осколками в 40 местах. Войцехов и его команда старались спасти катер; им удалось завести на пробоину пластырь и прекратить поступление воды в корпус. Чепелкин взял катер Войцехова на буксир и отвел в Порт-Владимир, где уже находился мотобот ПМБ-108 со снятой с мотобота ПМБ-86 командой.
Истребители противника на другой же день нашли это покинутое командой суденышко и бомбами разнесли его.
Какое-то количество бензина мы получили, но после этого наступила, конечно, новая пауза в снабжении. Скорей бы уж начались темные ночи, а их еще ждать чуть ли не месяц.
А пока? А пока надо воспользоваться согласием командующего и ликвидировать силами ВВС хотя бы одну или обе батареи, вновь установленные гитлеровцами в глубине Могильного. Я поручил капитану 1 ранга Д. А. Тузу договориться с начальником штаба ВВС генералом Е. Н. Преображенским о сроках операции и выделяемых для нее силах.
Штаб ВВС назначил налет на батареи в глубине мыса Могильного на 6 августа, днем, при полной видимости. От нас требовалось лишь указать цель, подлежащую уничтожению. Туз договорился, что к моменту подхода самолетов две наши 152-мм батареи откроют огонь по цели и таким образом обозначат ее. Штаб ВВС выделил для удара эскадрилью из девяти «илов» 46-го штурмового авиаполка, того самого, первая эскадрилья которого базировалась в Пумманках. Кроме того, Преображенский обещал полить эти батареи гранулированным фосфором. Я слышал о таком боевом и очень эффективном средстве поражения, но ни разу не видел ни самой поливки, ни ее результатов.
Наступило 6 августа — день на редкость благоприятный, солнечный, яркий, полное безветрие. В двенадцатом часу в районе Могильного появилась целая воздушная армада — 9 «илов» двумя группами и 25 истребителей, почти все «яки». Батареи старших лейтенантов И. М. Носа и Н. А. Жукова открыли огонь по целям, намеченным к уничтожению. [259]
После первых же залпов летчики дали сигнал о прекращении артогня. Ориентируясь по разрывам наших снарядов, «илы» точно вышли на цель. Первая группа, сбросив фугасные бомбы на батареи, начала их штурмовать, расстреливать пушки, дворики, орудийную прислугу пушечно-пулеметным огнем и реактивными снарядами, Вторая группа в это время совершила облет штурмуемых позиций, а затем нанесла и свой удар. С небольшой высоты все огневые позиции и строения вокруг этих батарей были политы гранулированным фосфором. Все вокруг запылало, над позициями поднялись клубы черного и желто-белого дыма, перемешиваясь в громадное облако, произошли два очень сильных взрыва.
А противник бездействовал — ни одного выстрела, ни одного истребителя. Очевидно, фашистов этот удар захватил врасплох. Потом мы узнали, что боем командовал майор М. П. Михайлов, командир 46-го штурмового авиационного полка, он возглавлял первую группу «илов», а вторую — командир эскадрильи капитан А. Н. Каличев.
Под вечер над этим районом прошел наш «бостон», сопровождаемый восьмеркой «яков», и произвел аэрофотосъемку. Позже я увидел снимки — все черно, все сожжено, все разворочено. Но орудий на снимках не было, возможно, немцы успели их куда-то оттащить. Во всяком случае, не было и батарей, и мы посчитали, что они уничтожены.
Хорошо бы, конечно, проверить на деле, не восполнили ли фашисты брешь в артиллерийской блокаде коммуникаций у Эйны и Мотки другими батареями. Но пауза продолжалась, суда не шли, и мы не могли знать, восстанавливают ли гитлеровцы вооружение разрушаемых нами опорных пунктов.
* * *
В позиционной войне на хребте Муста-Тунтури происходили по-прежнему частые гранатные бои в боевом охранении и не прекращалась перестрелка. Противник только один раз пошел в атаку на нашу левую сопку, на дзот, успешно действовавший и в полярный день. Группа фашистов численностью 40 человек пыталась захватить этот дзот, но отошла, потеряв половину солдат.
Пользуясь светлым временем, успешно работали наши снайперы. От их огня ежедневно гитлеровцы, по скромным, строгим подсчетам, теряли пять-шесть человек, а то [260] и десяток. Старший краснофлотец 2-го батальона 12-й Краснознаменной бригады П. И. Белоусов, отличный снайпер, имел на своем счету 71 фашиста, снайперы 3-го батальона бригады краснофлотец Г. А. Безинов — 37, краснофлотец И. К. Дистряков — 34, главстаршина Л. Г. Чудинов из 1-го батальона уничтожил за летние месяцы 51 фашиста, краснофлотец И. А. Кругликов — 23, снайперы 4-го батальона краснофлотец Н. Я. Кунакбаев — 59, краснофлотец М. П. Колесников — 47, снайпер роты автоматчиков бригады И, В. Загустин — 31; хорошо стреляла и Маша Матюхина, санинструктор из рассохинской бригады — она уничтожила семерых фашистов...
Работа снайперов, как и всюду, где войска стояли в обороне, сковывала передвижение солдат и офицеров в стане противника и приносила значительный результат, особенно у нас, где в условиях полярного дня ею можно было заниматься круглосуточно.
Активно работали в течение лета батареи 104-го артполка, собранные нами на первом боевом участке. Они продолжали разрушать доты и дзоты гитлеровцев и обстреливали с успехом те участки, где немцы затевали какие-либо работы. Но затруднения с подвозом снарядов вынудили артиллеристов искать выход из острого положения: надо и снаряды экономить, и добиваться прежнего эффекта в артиллерийском наступлении на передний край врага. Решили выдвигать отдельные орудия и даже батареи вперед, на полузакрытые позиции, вдвое и больше сокращая дистанцию и, следовательно, добиваясь большей точности стрельбы, хотя риск при этом возрастал. В конечном счете артиллеристы, разрушая фортсооружения противника и другие объекты обстрела, резко сократили расход боезапаса.
В первые же ненастные сутки артиллеристы выдвинули на полузакрытые позиции две 152-мм трехорудийные батареи и одну 122-мм гаубичную. Командиры этих батарей капитан В. Н. Азарченко и старшие лейтенанты Г. В. Замятин и И. Я. Манзя оборудовали свои командно-наблюдательные пункты в боевом охранении, то есть почти вплотную к позициям противника. Известно, что и с закрытых позиций батареи 104-го артполка успешно разрушали огневые точки немцев, но выдвижение вперед 152-мм орудий сулило еще лучшие результаты. Мы надеялись подключить к их работе мелкие группы морской пехоты [261] для захвата разрушенных или приведенных к молчанию огневых точек, чтобы несколько улучшить позиции нашего боевого охранения.
Утром 6 августа все три орудия капитана Азарченко открыли огонь по трем мощным дзотам противника на юго-западных склонах левой сопки хребта Муста-Тунтури. Корректировал этот разрушительный огонь каждого из орудий своей батареи сам командир. Артиллерийские расчеты действовали точно, хотя ответный огонь по всем трем орудиям вели три батареи врага. За 10–15 минут все три дзота на юго-западных склонах левой сопки были разрушены — капитан Азарченко добился пяти прямых попаданий в огромный двухамбразурный дзот и по два попадания в остальные. В этом бою особенно отличились младший сержант Ахматов, сержант Неборячко, старший сержант Батрин, рядовые Ворожесцев, Колоринов, Сухоницкий...
Во время стрельбы небольшие группы автоматчиков и саперов 2-го батальона Краснознаменной бригады, преодолев проволочные заграждения, захватили разрушенные дзоты. Немцы бросили сразу же целую роту в контратаку. Завязался упорный бой.
Вперед из захваченного его отделением дзота выдвинулся командир отделения старшина 2 статьи И. Е. Листов, засел в покинутой противником траншее и стал в упор расстреливать гитлеровцев, идущих в контратаку. Для противника это было неожиданностью — восемь убитых лежало перед траншеей. Немцы стали окружать Листова, очевидно, стремясь захватить живым. Листов, отбиваясь, взял винтовку за ствол и, размахивая ею, как дубинкой, сразил еще троих. Ему на выручку бросилось все отделение. Гитлеровцы, видя, что героя нашего не взять живым, убили его очередью из автомата и отошли. Так погиб смертью храбрых коммунист-североморец Иван Егорович Листов.
Отличился в бою за ту же огневую точку автоматчик отделения Листова матрос Л. А. Маслов. Он первым ворвался в разрушенный дот; не найдя там живых фашистов, бросился в ход сообщения, по нему добежал до огневой позиции минометчиков, уничтожил всех огнем из своего автомата, гранатами отбил контратаку и вернулся к своему отделению. Автоматчик сержант А. И. Краснов первым ворвался в разрушенный нашими артиллеристами [262]двухамбразурный дзот, уничтожил притаившихся двух вражеских солдат, быстро расчистил под огнем противника завал у входа, дав возможность штурмующей группе занять новую позицию. Когда началась контратака, Краснов выскочил из дзота и впереди него оборудовал ячейку, из которой автоматными очередями и гранатами уничтожил несколько фашистов. Когда у него кончились боеприпасы, вооружился немецким автоматом, быстро собрал с убитых им врагов запасные диски и гранаты и продолжал бой, дав возможность всей группе отойти и вынести раненых.
Это был наш первый активный удар с прорывом на переднем крае Муста-Тунтури после долгого перерыва из-за полярного дня. Новая для нас тактика использования тяжелых орудий для стрельбы с полузакрытых позиций с задачами уничтожения дотов и дзотов противника применялась в течение всего августа и в сентябре и дала большой эффект: 9 наших орудий разрушили более 20 дотов и дзотов, израсходовав на это 200 снарядов. Разумеется, вместе с фортсооружениями погибали и гарнизоны, в них расположенные.
Но от захвата разрушенного пришлось все же отказаться: слишком коротка в августе ночь, чтобы захваченное фортсооружение можно было восстановить и приспособить к обороне. Кроме того, противник вскоре разобрался в нашей тактике и стал минировать свои дзоты. В середине августа, едва мы начали восстанавливать один из разрушенных нами и захваченных штурмовой группой дзотов, он был взорван противником вместе с нашими четырьмя бойцами. Фашисты стали применять управляемые на расстоянии фугасы. Пришлось отложить до темных ночей дальнейшее «вгрызание» в оборону противника, как мы называли тогда эту тактику штурмовых групп. Надо было подготовить саперов к поиску и обезвреживанию фугасов.
В августе артиллерия противника участила массированные налеты на наши огневые позиции. В этих налетах участвовали не только 105-мм и 150-мм батареи, но и 210-мм. Надо все же уничтожить эту ненавистную нам батарею у озера Усто-Ярви, которую так и не удалось разбить летом, когда фашистские истребители помешали работе нашего самолета-корректировщика. Я снова доложил вице-адмиралу Головко о нашей потребности и замысле. [263]
Он приказал обеспечить задуманную стрельбу самолетом-корректировщиком, прикрытым истребителями.
К этому времени ВВС Северного флота сформировали специальный четвертый артиллерийский авиационный отряд под командой майора А. И. Каличева, в прошлом командира эскадрильи 46-го штурмового авиаполка, с начальником штаба и вместе с тем штурманом отряда С. М. Бондаренко, хорошо известным всему СОР корректировщиком. Вместо самолетов Пе-2, ранее использовавшихся для корректировки, отряд вооружили штурмовиками Ил-2, соответственно приспособленными для этого.
Утром 15 августа корректировочный самолет Ил-2 прилетел в Пумманки; на нем был и старший лейтенант С. М. Бондаренко. Для удара по батарее у озера Усто-Ярви мы назначили 122-мм батарею капитана И. С. Генкина и 152-мм батарею старшего лейтенанта И. Н. Носа.
В 19 часов 35 минут того же дня началась стрельба. Противник ничем не мешал ни нам, ни корректировщику; очевидно, немецкие истребители действовали в другом месте, и наш налет оказался неожиданным. Ровно час ушло на то, чтобы надежно пристреляться по среднему орудию, еще один час — на уничтожение батареи. Мы потратили 790 снарядов.
На другой день авиафотосъемка зафиксировала: одно орудие разбито, двух других на огневой позиции нет; зато на дороге, ведущей в тыл, самолет-разведчик нашел какое-то тяжелое орудие, по виду 210-мм пушку, ее тянули на юг тягачи. Куда же делось третье орудие? Этого мы тогда не знали. Во всяком случае, батарея у озера Усто-Ярви замолчала, и нашему переднему краю стало на какое-то время полегче. Надолго ли?..
* * *
Пауза в снабжении кончилась в ночь на 18 августа, когда в Эйну пришли два сторожевых катера, до отказа загруженные боеприпасами, а с ними мотобот ПМБ-61 с бочками бензина. Опять суденышки не прикрыли на переходе ни катера МО, ни авиация. Правда, за лето малые охотники сами сильно пострадали от «фокке-вульфов»: ведь их вооружение уступало вооружению стервятников и в скорострельности, и в средствах наводки. А уж два сторожевых катера, да еще груженные снарядами, — что [264] за прикрытие! В недалеком прошлом эти суденышки служили траулерами для мурманских рыбаков, да и вооружали их слабо.
За три часа все разгрузили, но погода внезапно прояснилась, и мы не решились выпустить суденышки обратно. В полдень на рейде Эйны их атаковали семь «фокке-вульфов». И пулеметы сторожевых катеров, и взвод крупнокалиберных пулеметов вездесущей роты ПВО, и зенитки с берега сообща отбили первую атаку, сбив два «фокке-вульфа». Из Пумманок подоспели наши истребители и отогнали оставшуюся пятерку, успевшую повредить причал.
По часа через полтора из-за облаков вывалилась восьмерка «фокке-вульфов», сбросила с пикирования бомбы на катера и тут же улетела.
Одна из бомб повредила двигатель на сторожевом катере № 222 лейтенанта Б. К. Перфилова. Отремонтировать двигатель на месте не удалось, его следовало менять.
Надо было отправить эти кораблики, обнаруженные противником на рейде Эйны, в обратный рейс. Но как их отправишь до ухудшения погоды?! Между тем юго-западный ветер с Атлантики гнал к нам низкие кучевые облака, вот-вот начнется дождь, есть смысл подождать. Командир отряда капитан-лейтенант Д. М. Бубынин приказал всем трем суденышкам стать у пирса. А вскоре туда неожиданно посыпались вражеские снаряды — стреляла двухорудийная 105-мм батарея из Титовки.
12 суток тому назад «илы» уничтожили на Могильном две батареи. Значит, фашисты считали артобстрелы Эйны и подходов к Мотке настолько важными, что, потеряв уже три 105-мм батареи, выставили еще четвертую. А через две-три минуты по Эйне открыла огонь еще одна такая же батарея из глубины мыса Пикшуев. Почти год молчал этот мыс, и вот гитлеровцы вооружили его новой, более мощной батареей.
Капитан-лейтенант Бубынин, находившийся на сторожевом катере № 221, взял на буксир катер Перфилова и вывел его из-под огня на рейд.
Обе батареи перенесли огонь на мотобот. Бубынин прикрыл пирс и мотобот дымзавесой, приказав мотоботу тоже отойти на рейд. Так что стрельба фашистов оказалась безрезультатной, а вскоре пушки 104-го артполка заставили их замолчать. [265]
Надо отправлять отряд Бубынина в Порт-Владимир. Я приказал начальнику штаба донести обо всем в главную базу и вызвать истребители для сопровождения. Как только прилетели с аэродрома ВВС флота девять «яков» и четыре «Харрикейна», отряд Бубынина вышел из Эйны.
На выходе мотобот, тянувший на буксире беспомощный катер лейтенанта Перфилова, атаковали десять Ме-109. Наши истребители, вступив в бой, отогнали фашистов и улетели на свои аэродромы.
Прошло полтора часа. Катера и мотобот шли в Порт-Владимир без прикрытия. Еще час — и они окажутся в безопасности. Мы на полуостровах, конечно, не знали об обстановке, не знали, что из-за облаков вывалились три группы «фокке-вульфов» и с трех направлений набросились на мотобот и следующий на буксире катерок лейтенанта Перфилова. 21 «фокке-вульф» — сила немалая, достаточная, чтобы разбомбить и пустить на дно мотобот с беспомощным сторожевым катером. И вот на поверхности уже десятка два раненых. «Фокке-вульфы» занялись вторым сторожевиком. Он увертывался от бомб, отбивался своими двумя крупнокалиберными пулеметами. Были на этом катерке и убитые, и раненые, были пробоины, повреждения, но хода и плавучести он не потерял. Когда «фокке-вульфы», очевидно растратив боезапас, улетели, капитан-лейтенант Бубынин подобрал плавающих в воде товарищей, в том числе и командира потонувшего катера лейтенанта Перфилова, имевшего десять осколочных ранений. Всего он спас 14 человек и продолжал свой героический рейс.
Вскоре прилетели наши истребители, и очень кстати. Они вступили в бой с вернувшимися самолетами противника и закончили его в нашу пользу.
Всего за время этих воздушных боев истребители ВВС флота сбили восемь Ме-109 и три ФВ-190, не считая двух «фокке-вульфов», сбитых в Эйне зенитным огнем. Наша авиация потеряла три «яка» и четыре «Харрикейна».
Сторожевик тем временем добрался до Порт-Владимира, и капитан-лейтенант Бубынин решил поставить его на обсушку — катер набрал слишком много воды. Но на этом злоключения героического суденышка не кончились.
Всех раненых с него сняли и отправили в госпиталь. Сняли и захоронили убитых. Всю ночь команда ремонтировала, прибирала свой кораблик, а к утру, снявшись с [266] обсушки, укрыла его под высоким берегом мыса Шарапова. На другой день его нашли там немецкие летчики, разбомбили и потопили.
В августе, когда возросли наши потери и в тоннаже, и в самолетах ВВС, стало особенно чувствительно увеличение количества действующих против нас самолетов противника. В результате ряда воздушных разведок обнаружилось возросшее число самолетов в Луостари, в Маятело и на аэродроме Свартнес, что на западном берегу Варангер-фиорда. Вечером 21 августа мы получили приказание командующего нанести штурмовой удар по аэродрому Свартнес силами второй эскадрильи, базирующейся в Пумманках. В этой эскадрилье осталось шесть «Харрикейнов» и четыре «ишачка».
Командир второй эскадрильи капитан Ю. В. Плотников доложил мне, что наш налет на Свартнес — вспомогательный, основной удар ВВС флота наносят по аэродрому Луостари.
Погода ночью была плохая — низкие облака, мелкий дождь. Плотников все же вывел свою эскадрилью точно на цель, начал штурмовку. Эскадрилья сожгла единственный немецкий самолет, найденный на стоянке. Очевидно, аэродром был пуст. Плотников дал сигнал сбора.
В это мгновение появились немецкие истребители. Они, как потом рассказывал Плотников, возвращались на свой аэродром и были вынуждены в столь неблагоприятных условиях вступить в бой. Наша десятка истребителей легко справлялась с подлетавшими один за другим к аэродрому Ме-109. Из десяти этих самолетов наши сбили самолетов шесть или семь и вернулись на свой аэродром без потерь. Только два «Харрикейна» пришлось ремонтировать, заделывать пробоины.
Все это происходило утром 22 августа. А в ночь на 23 августа посты наблюдения с полуострова Средний обнаружили на траверзе Коббхольм-фиорда большой конвой, идущий курсом на Петсамо — 14 или 15 кораблей, а над ними 4 самолета. До конвоя далеко — определить, что за корабли в нем, мы не могли.
Все изготовились к бою — и космачевские батареи, и эскадрилья в Пумманках, и торпедные катера, а в штаб флота пошло донесение с одновременной просьбой прислать штурмовики или бомбардировщики. [267]
Через полчаса мы уже могли определить, что в конвой входят два больших транспорта, несколько кораблей охранения, дымзавесчики, ставящие, как обычно, плотные завесы. Дивизион Космачева начал стрельбу, батареи противника немедленно открыли огонь по дивизиону — все, как всегда, каждый бой стал похож на предыдущий, не было только авиации, мы ее ждали и держали наготове всю эскадрилью.Наконец начальник штаба доложил, что вылетают шесть бомбардировщиков Пе-2, сопровождаемые истребителями 20-го авиаполка. Поскольку над конвоем уже барражировали восемь «фокке-вульфов», я приказал поднять нашу эскадрилью только при подлете самолетов ВВС флота.
Первое донесение о конвое от постов СНиС мы получили в четвертом часу утра, а к пяти он уже был у мыса Ристиниеми. Наша береговая артиллерия упорно поддерживала огневую завесу на самом входе в Петсамо-вуоно. Немецкие батареи, увеличив скорострельность, засыпали позиции Поночевного, Соболевского и Кримера градом снарядов, но пока ни одно орудие не вышло из строя.
Минут через пять-шесть в просвете дымзавесы мелькнул транспорт, входящий в Петсамо-вуоно. Головной или концевой — мы этого не знали.
Над Средним пролетели в это время шесть Пе-2, сопровождаемые восьмеркой «аэрокобр» и шестеркой «яков»; за ними тотчас отправились наши четыре «Харрикейна» и четыре И-16.
Сплошная дымзавеса не позволяла с наших НП разглядеть, что происходило в Петсамо-вуоно. Мы слышали разрывы авиабомб, канонаду зениток противника, сильный взрыв в расположении немцев на южных скатах средней сопки Муста-Тунтури, куда врезался выскочивший из дымзавесы подбитый в бою Пе-2, Конечно, от него ничего не осталось, кроме обломков, но его взрыв должен был нанести гитлеровцам немалые потери. Мы хорошо знали тот район, и очень возможно, что экипаж Пе-2 повторил подвиг Гастелло на Муста-Тунтури.
Шел воздушный бой. Наши истребители дрались с «фокке-вульфами». Кончился и этот бой. Эскадрилья капитана Плотникова вернулась в Пумманки. Плотников тут же доложил, что бомбардировщики Пе-2 потопили немецкий сторожевик, всадили две бомбы в транспорт, и он потонул. [268]
Один Пе-2 сбили фашистские зенитки. В воздушном бою наши уничтожили одного «фокке-вульфа».
Но это было только начало. В 6 часов из залива снова вышли дымзавесчики. Они потянули дым всего в 12–15 кабельтовых от своего берега. В Петсамо-вуоно под защитой этой завесы и огня батарей немецкой артиллерии отправились из Пеуро-вуоно еще несколько транспортов. Все ли они проскочили под градом наших снарядов или часть затонула — неизвестно, но катера-дымзавесчики сразу же после этой проводки вернулись в Варангер-фиорд и скрылись в заливчике Пеуро-вуоно. Значит, противник применяет новый тактический прием: свои катера-дымзавесчики он стал дислоцировать в бухтах и заливах на подходах к Петсамо-вуоно, с тем чтобы они ставили непрерывные дымовые завесы по мере продвижения конвоя к цели. Таким образом, мы не могли знать, когда же нам надо ставить огневую завесу: неизвестно время подхода караванов к заливу. И сама проводка делится на две группы. Расчет, видимо, на то, что мы разрядимся по первой группе, а вторая, наиболее многочисленная, пойдет уже при более слабом противодействии.
Такая тактика применялась впервые. А у нас все по-старому: огневая завеса у входа в залив, огромный расход снарядов при почти нулевом подвозе и полное незнание результатов огня.
* * *
Подходил к концу август. Темнело. Обе стороны спешили лучше использовать новые условия на коммуникациях. К нам стали приходить катера и мотоботы, скоро возрастет поток грузов. Очевидно, то же самое происходило и у противника в Варангер-фиорде. Авиация ВВС флота чуть ли не ежедневно штурмовала и бомбила конвои, планомерно разведываемые летчиками нашей эскадрильи.
Утром 26 августа мористее Рыбачьего пролетела группа штурмовиков в охранении шести истребителей. Хотя мы не получали оповещения об этом полете и наши истребители в тот день на разведку не вылетали, нам стало ясно, что где-то обнаружен конвой и авиагруппа летит на штурмовку.
Через час, а может быть и меньше, километрах в десяти западнее Вайтолахти над Варангер-фиордом начался[269] воздушный бой. Дрались два «яка» и четыре «Харрикейна» с дюжиной фашистских истребителей. Из Пумманок срочно взлетели четыре наших «Харрикейна», чтобы несколько уравновесить силы над фиордом. А южнее района боя прошли на восток «илы». Значит, удар по конвою нанесен, штурмовики возвращаются, а наши истребители успели перехватить на их пути фашистов. Бой этот я наблюдал с макушки сопки над командным пунктом в бинокль. Бой был недолог, но я видел его во всех подробностях. Больше половины Ме-109 были сбиты, остальные удрали, наши их не преследовали. Один «Харрикейн» врезался в воду, второй, снижаясь, потянул вдоль Рыбачьего к Цыпнаволоку и скрылся за мысом — его падения я не видел, но узнал об этом, когда пришел к себе на командный пункт.
С нетерпением ждал доклада капитана Плотникова о действиях наших летчиков. Он позвонил и доложил, что вся эскадрилья вернулась на аэродром, сбив три «мессершмитта». Кто их сбил? Плотников назвал: старший лейтенант Подъячев, младшие лейтенанты Авцин и Бычаков. О «Харрикейне», упавшем у Цыпнаволока, сообщил командир 145-го отдельного артдивизиона майор С. С. Кутейников: самолет этот из первой эскадрильи 78-го истребительного полка, летчик младший лейтенант И. А. Кондратьев вынырнул и поплыл, не сбрасывая меховой одежды, к берегу. Его увидели издалека артиллеристы 231-й береговой батареи. Командир отделения мотористов комсомолец младший сержант Е. Л. Быков и сержант Г. С. Ткаченко, выбежав на берег и видя сильный накат, поняли, что летчику таких волн не преодолеть, тем более в тяжелой намокшей одежде. Быков обвязался веревкой, конец ее отдал сержанту Ткаченко и бросился спасать тонущего летчика. Он успел вовремя подхватить младшего лейтенанта Кондратьева. Ткаченко потянул обоих к берегу, но волны катились высокие, накрывали пловцов с головой, в каких-то пяти метрах от берега волна разлучила их и летчик стал тонуть. Быков, нырнув, все же нашел под водой Кондратьева, но тот тянул спасателя на дно. Сержанту Ткаченко удалось обоих вытащить на берег, их отвезли в санчасть. Кутейников сообщил, что жизнь летчика и его спасителя в безопасности. Я приказал С. С. Кутейникову представить Быкова к медали «За отвагу». Позже был награжден и сержант Ткаченко. [270]
С конца августа постепенно рос и поток грузов в Эйну и Мотку. Сторожевые катера и мотоботы старались проскочить к этим пунктам в недолгие часы темноты, в светлое время разгружались, а когда снова смеркалось, отправлялись в обратный рейс. Мы перестали нести потери на коммуникациях в Мотовском заливе, вражеская артиллерия пока молчала, а их летчики теперь тщательно разведывали пункты разгрузки. В самом конце августа, когда у причалов в Западном и Восточном Озерке скопилось с десяток мотоботов, половина — под разгрузкой, фашисты нанесли бомбовый удар: в 11 часов 26 «юнкерсов», 10 Ме-110 и 12 ФВ-190 сбросили по причалу и мотоботам почти 140 фугасных бомб. У нас, в Пумманках, сидела четверка «Харрикейнов». Я не разрешил поднимать ее. Что может эта четверка сделать против 48 самолетов, из которых 22 — «фокке-вульфы» и «мессершмитты». Тут никакое геройство не поможет. Так что воздушный бой не состоялся.
Но и налет был почти бесплодным для немцев: мы потеряли одного ездового и девять лошадей. Зато зенитчики сбили один Ю-87.
* * *
В эти дни опять стало возрастать значение сухопутного фронта. Весь август там грохотала наша артиллерия, только на правом фланге гитлеровцев, южнее высоты 40,1, было относительное затишье. Полковник Рассохин, старый опытный североморец, запросил разрешение провести в этом районе разведку, взять «языка».
В ночь на 25 августа взвод 3-го батальона под командованием младшего лейтенанта С. С. Дементьева проник через немецкое боевое охранение в тыл взводного опорного пункта противника, окружил большую землянку, из которой доносились голоса собравшихся там солдат. Часовых снаружи не видно, никто оттуда не показывается. А в землянке было десятка четыре гитлеровцев. По команде Дементьева два пехотинца забрались на крышу, к дымовой трубе и покидали в землянку связки противотанковых гранат. Одновременно другие бойцы метнули такие же гранаты в окна землянки. Взрывы, дикие крики, крыша рухнула. Дементьев, когда мне лично докладывал, обо всем, за голову схватился: там же такая каша образовалась, столько погибло, что пленных не было. Кинулись наши к [271]входу в землянку и выволокли из-под обломков бревен стонущего солдата — это и был часовой, укрывшийся от ветра и холода. Его опознали по двум шинелям, напяленным одна на другую. Краснофлотцы уже знали: если на немце две шинели, это часовой. Взрывы, грохот всполошили противника. Начался минометный обстрел, но по участку, находящемуся совсем в стороне от места действия наших разведчиков. Часовой в дороге умер, у него не оказалось ни солдатской книжки, ни медальона.
Я приказал Рассохину подготовить другую группу для разведки в новом районе.
Подошел сентябрь. Как и год тому назад, гитлеровцы с наступлением темных ночей стали вести себя неспокойно. Перед нашим боевым охранением возникла почти негаснущая широкая полоса — немцы не жалели осветительных ракет, ожидая ночных ударов. Они после налета разведчиков Дементьева на жилую землянку стали настолько осторожными, что старались осветить ракетами каждый метр перед своими огневыми точками на хребте Муста-Тунтури. Но меньше всего ракет гитлеровцы тратили именно там, где преуспел разведвзвод Дементьева, — по рельефу местности там располагалось меньше опорных пунктов. Нуждаясь в новых сведениях о противнике, мы решили именно там повторить поиск. После победоносного окончания Курской битвы и столь же успешного продолжения наступления, когда ежедневно сообщалось об освобождении советских городов и сел, следовало ждать не только смены немецких частей на нашем участке стабильного фронта, но и вывода их на Украину, в Белоруссию, где решалась судьба гитлеровской Германии. Значит, снова нужна активность и разведки, и штурмовых групп, надо теребить, тормошить врага, уничтожать его силы, держать в напряжении.
Бригада Рассохина провела на переднем крае все лето. Пора выводить ее на отдых, заменить бригадой Крылова. Поскольку смену мы назначили на 7 сентября, Рассохин получил приказ провести до этого намеченную разведку. Район вылазки, соседний с районом действия разведвзвода Дементьева, назывался у нас районом двух озер. 1 сентября Рассохин получил от меня приказ о поиске. На другой день он доложил свое решение. На этот раз в разведотряд войдут два взвода из разведроты бригады, взвод разведчиков из 3-го батальона и минометный батальон. [272]
И задача более решительная и сложная: окружить и разгромить взводный опорный пункт, захватить пленных. Боевое охранение начнет во время вылазки гранатный бой по всей линии хребта Муста-Тунтури. Разведотрядом будет командовать старший лейтенант П. Т. Близнюк, общее руководство боем поручается начальнику штаба бригады полковнику П. Г. Антыкову. Начало поиска — 4 сентября после полуночи.
Утверждая план, я предложил Рассохину взять в разведку отделение саперов из 338-го отдельного саперного батальона Дмитриева, хорошо знающих устройство немецких фугасов и мин.
Поздним вечером 3 сентября я выехал на «виллисе» к Рассохину. Тьма была кромешная, но мы ехали с затемненными фарами, и мой водитель Никитин то и дело чертыхался, наезжая на какое-либо препятствие. Машина резко кренилась то в одну, то в другую сторону, приходилось держаться за поручни, чтобы не вывалиться, но ехали мы быстро.
На высоте 343,0, в знакомом мне командном пункте бригады, как всегда чистом и теплом, Рассохин доложил, что отряд с 23 часов находится в исходном положении и с минуты на минуту пойдет через боевое охранение гитлеровцев.
Не успели мы с Рассохиным выпить по стакану чая, как зазвонили телефоны — начался гранатный бой по всему хребту Муста-Тунтури. Мы выскочили из землянки. Белые, яркие, медленно опускающиеся немецкие осветительные ракеты, оранжево-красные вспышки разрывов ручных гранат, мин, снарядов по всему хребту — все это казалось иллюминацией, может быть, так выглядели салюты в далекой от нас столице, но мы этих салютов не видели. Левее хребта, у двух озер, была тьма. Минут через пять где-то заблестели такие же вспышки гранат, потом и мин, но все погасло, смолкло. Настала тишина. Только по-прежнему взлетали и медленно гасли, опускаясь, белые ракеты над немецким передним краем. А у нас редко-редко грохнет орудийный выстрел.
Подошел Рассохин и доложил, что пленный взят.
— Один или несколько?
— Антыков докладывает, что один.
— Ну хорошо. Доставьте его сюда. Подождем. [273]
Позвонил и Туз из штаба — он уже знал, что взят «язык».
Прошло часа два. В землянку на высоте 343,0 вбежал какой-то матрос в бушлате, в роскошном клеше и в бескозырке. В руке — пистолет ТТ. Сунув его в карман бушлата, он четко доложил:
— Помощник командира взвода разведчиков старшина 2 статьи Лысяк. Взял и доставил пленного фрица!
— Где же он?
— А там, на воле, — Лысяк махнул рукой в направлении входа в землянку. — Прикажете доставить его сюда, товарищ генерал?
— Нет, не надо. Почему вы, товарищ... Лысяк ваша фамилия? — переспросил я.
— Так точно, Лысяк Николай Артемьевич.
— Почему вы во флотской форме? Вам положена полевая солдатская, а вы в черном.
— Товарищ генерал, я с тридцать девятого года служил на миноносцах. С «Куйбышева» я. Как иду в бой, надеваю флотскую. У нас, у разведчиков, все так. Мой друг, старшина 1 статьи Меньшиков Алексей Иванович, мы вместе брали фрица, тоже в морском.
— Раньше вы были в боях, товарищ Лысяк?
— Участвовал во всех боях нашей бригады. Был на Пикшуеве, Обергофе. Награжден орденом Красного Знамени.
— Доложите, как вам удалось взять пленного. Он не ранен?
— Нет. Когда командир взвода старший лейтенант Зуев стал рвать гранатами землянку, я вместе с Меньшиковым прыгнул в какую-то траншею. Оказалось, не траншея, а ход сообщения. Бежим по ходу. Вижу, из дзота выскочил фриц и устанавливает пулемет. Я его трахнул пистолетом по башке и стал протискиваться в дзот. Слышу сзади выстрел — это Меньшиков прикончил фрица, вскочившего после моего удара и кинувшегося на меня сзади. Я открыл в дзот дверь, вижу: второй фриц возится у пулемета. Дал ему по лбу. Он упал. Мы с Меньшиковым Поволокли его к себе, в боевое охранение. Такое задание нам дал старший лейтенант Зуев.
— А где сейчас Меньшиков?
— А на воле. Охраняет фрица. Могут ведь его и шлепнуть... [274]
Поблагодарив Лысяка и поздравив его с новой наградой, я вместе с Рассохиным вышел, как выразился старшина, на волю.
Уже рассветало. Были видны хребет Малый Муста-Тунтури и лежащие за ним высоты, занятые фашистами. Вблизи землянки стоял высокий бравый старшина, тоже во флотском. Я понял, что это Меньшиков. Рядом с ним пленный в форме горного егеря с эдельвейсом на мягком головном уборе, вроде кепки с длинным козырьком. Высокий, тощий, с грязными всклокоченными волосами и грязными руками.
Попросив Рассохина как следует разобраться в только что проведенном бое и доложить, я сразу же уехал на ФКП.
День прошел, как обычно. Над Мотовским заливом и полуостровами беспрерывно летали немецкие разведчики — не менее трех десятков истребителей за день. Еще ночью в СОР пришли мотоботы. Они разгружались в Эйне и на обоих причалах в Мотке. Днем, в третьем часу, причалы в Мотке бомбили 16 «фокке-вульфов», зенитки сбили одного. Часа через полтора 13 «фокке-вульфов» снова бомбили Эйну, методично, старательно, не торопясь, потому что зенитный огонь стал к этому времени менее плотным — крупнокалиберные пулеметы уже были перемещены на перешеек. Бомбежка продолжалась около часа и прекратилась только тогда, когда огнем 76-мм зенитной батареи один из 13 был сбит. Он не упал в море и в берег не врезался, а ушел горящим факелом на свою сторону. Несомненно, он где-то на южном берегу Мотовского залива грохнулся на землю.
Поздно вечером приехал на наш флагманский пункт полковник Рассохин. Я уже знал к этому времени от майора Романова, что захвачен не немец, а поляк, рядовой 11-й роты 139-го горнострелкового полка. Это означало, что полк, прибывший на наш участок в марте, до сих пор не сменен. От Рассохина я ждал доклада о ходе и окончательном итоге действий разведывательного отряда старшего лейтенанта П. Т. Близнюка, который, к слову, теперь командовал разведротой Краснознаменной бригады.
20 разведчиков под командой хорошо мне известного старшего лейтенанта М. М. Зуева, опытного ходока по тылам противника, начали в двенадцатом часу ночи движение к разведанному заранее опорному пункту фашистов.[275] Впереди оказалось минное поле. По приказу Зуева саперы сержанта И. А. Недорезова из 338-го отдельного саперного батальона быстро проделали проход в минном поле, состоявшем из обычных противопехотных мин. Разведчики, опередив саперов, бросились вперед, увидели землянки. Старший матрос Е. Н. Алымов забрался по приказу Зуева на крышу самой большой из них, бросил в дымоход одну за другой две противотанковые гранаты, выкуривая оттуда солдат; уцелевшие попадали у выхода под огонь автоматов. Подоспели саперы, заложили сильные заряды взрывчатки и взорвали землянку с оставшимися в ней солдатами. Взвод Зуева в это время уже занялся соседней землянкой. Потом ее взорвали саперы.
С другой стороны тот же опорный пункт атаковал взвод разведчиков лейтенанта И. Д. Федина и уничтожил третью по счету землянку с солдатами. Взвод попал было под пулеметный огонь из соседнего с этой землянкой дзота. Но лейтенант Федин метко бросил в амбразуру гранату, убил пулеметчиков и повел бойцов дальше. Его взвод наткнулся на какой-то НП и взорвал его. Коммунист Федин воевал смело, с инициативой.
Противник не сразу разобрался в том, что происходит у него на правом фланге. После взрыва первой же гранаты старшего матроса Алымова по всей линии фронта, как по сигналу, начался огневой бой. Умело использовал огневую мощь своего взвода младший лейтенант С. С. Дементьев, командир тех разведчиков, которые неделю назад разгромили поблизости большую землянку. Теперь он находился в прикрытии и своими действиями окончательно сбил с толку немецкое командование. Разведотряду удалось выйти из боя с малыми потерями. Отличилась в этом бою младший сержант Е. П. Крошилова, кандидат в члены партии, санинструктор разведроты. Она шла вместе с разведчиками Зуева, пока не было раненых, метала гранаты по землянкам, стреляла из пистолета. Увидев, что ранен старший матрос Алымов, она перевязала его. В этом бою Крошилова оказала медпомощь семерым разведчикам и саперам, помогла всех их вынести из боя вместе с оружием.
По самым скромным подсчетам, отряд уничтожил до 60 фашистов. Это совпадало с цифрой, названной пленным, — в трех землянках располагалось более полусотни солдат. [276]
На другой день я приехал в разведроту бригады, вручил награды офицерам и разведчикам, взявшим «языка», и остался на некоторое время для беседы с ними. В большой землянке с двойными нарами собралось 40 человек — все рослые, сильные, молодые, лица мужественные, обветренные, офицеры тщательно выбриты, подтянуты. Мне это очень понравилось. В основном пришлось отвечать на вопросы разведчиков. Интересовало их все — положение на нашем участке, противник, общее положение на фронте. Только об одном не спрашивал: о планах и состоянии наших частей. Разведчик есть разведчик, понимает, о чем спрашивать не следует.
Старший лейтенант Близнюк, между прочим, доложил мне, что отряд потерял убитыми четверых, но их трупы с поля боя не вынесены. О потере четверых я знал, но о нарушении моего запрета бросать убитых услышал впервые. Отчетливо помня причины гибели отряда Юневича, я потребовал, чтобы ошибка была исправлена.
Пойти на ту сторону вызвался лейтенант Зуев. Вызвался сам, не дожидаясь, кого назначат, хотя позже я узнал, что не из взвода Зуева, а из взвода Федина оставлены на той стороне четверо убитых.
В ту ночь на Пикшуеве должна была действовать разведгруппа старшего лейтенанта И. Ф. Мандрикова из 254-й бригады морской пехоты, потому я предложил Зуеву отправиться за убитыми на следующую ночь — с 6 на 7 сентября, перед выходом бригады Рассохина из первого боевого участка на отдых. И сожалел, что так поступил, ибо разведгруппа из бригады Косатого не выполнила свою задачу и не захватила пленного на Пикшуеве. Всю ночь полсотни опытных, бывалых разведчиков проплутали на том мысу, но так и не наткнулись ни на боевое охранение, на что мы надеялись, ни на ночные дозоры, что следовало считать наиболее вероятным. Видимо, гитлеровцы в наступившие ночи опять решили не вылезать из опорных пунктов, резонно рассчитывая, что если советские разведчики и высадятся, то лучше их встретить не на открытой местности, да еще в условиях внезапности, а при попытке проникнуть в опорный пункт, организованным огнем из дота или дзота. И фашисты сидели, не выдавая ничем своего места. На всем их побережье ни до высадки группы Мандрикова, ни в дальнейшем не вспыхнула ни одна осветительная ракета. Так разведчики и вернулись [277] в Эйну ни с чем. Впрочем, утверждать, что ни с чем, пожалуй, неверно. Все же их вылазка позволила нам правильно оценить новую тактику противника ночью там, где опорные пункты далеки друг от друга и не имеют локтевой связи. И будущее подтвердило эти выводы.
Но вернемся к взводу старшего лейтенанта Зуева. Он ушел на ту сторону в ночь на 7 сентября вместе с несколькими разведчиками из взвода Федина, но не через минное поле, а в обход его. Вблизи взорванной огневой точки разведчики наткнулись на убитого, осмотрели, опознали — Зуев приказал выносить. Стали поднимать — взрыв, разнесло троих наших. Забыли, что еще в прошлую зиму фашисты стали минировать трупы. Сразу поднялась пулеметная и минометная стрельба. Наши батареи обрушили ответный огонь. В такой обстановке разведчики обыскали местность, нашли второго убитого, с величайшей предосторожностью в кромешной тьме положили труп на плащ-палатку, на другую — все, что осталось от троих, только что погибших, и все останки волоком дотащили в боевое охранение. Второй труп тоже был заминирован, его разминировали, конечно, но теперь разведчики Зуева были настолько обозлены, что мы решили пока не посылать их за «языками».
В следующую ночь начиналась смена бригад, прежде всего боевого охранения и рот разведчиков. Бригада Рассохина, передавая первый боевой участок бригаде Крылова, расположилась на том же полуострове Среднем, на втором боевом участке.
Ротой разведчиков в 63-й бригаде теперь командовал лейтенант А. И. Кравцов, заменивший капитана Юневича. Сразу же после смены бригад лейтенант Кравцов исползал вместе со своими подчиненными буквально весь хребет Муста-Тунтури, чтобы найти место, где удобнее проникнуть на ту сторону и захватить пленного. Он выбрал отвесную скалу высотой метров в двадцать на средней сопке хребта. Казалось заманчивым, что на эту скалу еще ни разу не пытался подняться ни один наш разведчик.
В роте нашлись двое смельчаков, настоящих скалолазов. Они сумели ночью, хотя это было невероятно трудно, подняться по отвесной стене на небольшую площадку на вершине, которая находилась в мертвом пространстве перед огневой точкой противника, расположенной еще выше, метрах в десяти от этой площадки. [278]
Разведчики неслышно преодолели это пространство, облазали и высмотрели обнаруженный впереди дзот, амбразура которого была направлена на восток вдоль хребта; рядом — большая землянка, перед дзотом — проволочные заграждения; очевидно, это был фланг какого-то опорного пункта.
Все говорило о том, что противник здесь спокоен и в этом месте не ожидает нападения. Разведчики вернулись к обрыву скалы, размотали доставленную наверх бухту толстого пенькового троса, надежно укрепили оба конца наверху, на выступах гранита, и сбросили трос вниз. Так был сделан своеобразный мост для проникновения в оборону противника.
Лейтенант Кравцов с разрешения командира бригады полковника А. М. Крылова, начальника очень предприимчивого, инициативного, выделил из своей роты 29 разведчиков, и командир взвода младший лейтенант И. В. Плотников стал тренировать их в подъеме по канатам на высоту 20–25 метров с полным снаряжением, оружием, ночью. Удобных для тренировки скал хватало. За неделю группа хорошо подготовилась. Плотников получил задачу подняться с группой на скалу средней сопки Муста-Тунтури, выйти к землянке и огневой точке, атаковать противника и захватить пленного.
В одну из ночей, после полуночи, новоявленные скалолазы поднялись наверх. Плотников оставил у канатов троих бойцов для охраны, остальные подползли к проволочному заграждению, путанному и очень сложному. Полчаса ушло на то, чтобы сделать два прохода в проволоке. Потом двинулись вперед. На пути к землянке группа захвата наткнулась на двух солдат в окопе, сложенном из камней. Сержант Л. Г. Кызьюров одного солдата убил очередью из автомата, с другим схватился врукопашную, но кто-то ранил и второго гитлеровца — того схватили и потащили к канатам.
Все произошло так быстро, что из землянки никто не успел выскочить. Командир группы Плотников воспользовался этим и стал забрасывать землянку гранатами — гитлеровцы оттуда выскакивали в одном белье прямо под автоматные очереди. Но кто-то из обитателей землянки выскочил через другой выход и скрылся в камнях.
Разведчики захватили дзот — он был пуст. Из него вытащили станковый пулемет, несколько коробок с пулеметными [279] лентами, и вся группа спокойно, без потерь спустилась по канатам в боевое охранение.
А пленный по дороге в штаб бригады умер. По документам оказалось, что он рядовой 2-й роты 13-го отдельного пулеметного батальона. Раньше такого батальона здесь не было. А где же 14-й? Его надо искать.
Подполковник С. А. Косатый после неудачной вылазки группы старшего лейтенанта Мандрикова получил распоряжение подготовить новый разведотряд для действий в глубине мыса Пикшуев, где, по данным разведотдела штаба флота, расп