Тереза Медейрос Кинкейд 1 Грешная любовь

Тереза Медейрос Грешная любовь Семья Кинкейд – 1 Тереза Медейрос Грешная любовь Глава 1 Англия, 1805 год Тишину на чердаке конюшни неожиданно нарушил женский стон. Катриона Кинкейд удивленно вскинула голову, и дремлющий пушистый комочек на ее плече недовольно замяукал. Но сердитый писк котенка тут же заглушил новый женский стон. На этот раз к нему добавился хрипловатый мужской смешок. Жаркая дрожь любопытства пробежала по спине Катрионы. Кто бы это мог быть? Помогая себе локтями, Катриона поползла на животе сквозь косые лучи солнца, пробивающиеся через крышу конюшни. Не желая расставаться с любимой книгой, она зажала томик в руке, что сразу усложнило задачу, да еще и потревоженный котенок, как настоящий хищник, вцепился ей в волосы. Но Катрионе не терпелось узнать, чей игривый смех и учащенное дыхание нарушили ее уединение, поэтому она придвинулась ближе к краю чердака и прижалась глазом к большой щели между досками. Даже в полумраке конюшни распущенные светлые волосы ее кузины сияли, словно корона, вокруг залитого румянцем лица. Прижатая к двери, Элис стояла в объятиях офицера флота его королевского величества. Незнакомец покрывал страстными поцелуями ее белую шею. Откинув голову назад и прикрыв глаза, кузина с явным удовольствием отдавалась ласкам. Влажный рот Элис был полуоткрыт, как будто она изнемогала от жажды. Необычайное зрелище до крайности поразило Катриону. Никогда еще она не видела кузину в таком виде. Элис отличалась тем, что особенно ревностно следила за своей внешностью, но сейчас шлейф ее платья был изрядно помят, а на щеках виднелись следы размазанной пудры. Должно быть, этот ее новый удалой кавалер — большой мастер очаровывать молодых девушек. Затем любопытный взгляд Катрионы сосредоточился на незнакомце. Ослепительно белая рубашка обтягивала широкие плечи, тугой пояс подчеркивал тонкую талию. Белые панталоны плотно облегали мускулистые мужские ноги и были заправлены в сияющие черные ботфорты. Темно-синий мундир морской офицер небрежно накинул на дверь конюшни. Катриона обратила внимание не только на скульптурное совершенство бедер незнакомца. Еще больше ее взволновала особенная грация движений мужского тела. Когда офицер пылко прижимался к шее Элис, он проделывал это нежно и просительно и в то же время настойчиво и требовательно. Казалось, это стройное искушенное мужское тело сотворил для таких греховных занятий сам Господь. Или же сатана… Внезапно незнакомец поднял голову и впился страстным поцелуем в приоткрытые губы Элис. У Катрионы, потрясенной такой откровенной любовной сценой, совсем перехватило дыхание. Даже в самых греховных мечтаниях она не могла вообразить, что поцелуи могут быть такими! Тетя Катрионы вечерами позволяла дядюшке лишь скупой поцелуй в щеку, после которого супруги привычно расходились по своим спальням. Катриона осторожно прикоснулась кончиками пальцев к своим дрожащим губам, пытаясь представить такой же жаркий поцелуй, ощутить его пьянящую власть. Когда-то в далеком детстве ее родители щедро дарили ей нежные объятия и ласковые поцелуи, но с тех пор, как она стала жить в семье дяди, никто из родственников ни разу даже не поцеловал ее хотя бы в лоб. Между тем беззастенчивый обольститель продолжал наступление на Элис. Катриона заметила, как его изящные длинные пальцы проворно скользнули в кружевное декольте платья совсем потерявшей голову кузины. В ответ на нескромное вторжение Элис лишь пробормотала что-то протестующим голосом, однако решительных возражений бесстыдным действиям офицера от нее не последовало. Катриона на несколько мгновений зажмурила глаза. Ей почему-то вспомнилось недавнее происшествие за завтраком. Тогда кузина так яростно набросилась на нее лишь за то, что Катриона взяла с тарелки последний кусочек копченой селедки. Недолгий протестующий шепот Элис быстро сменился сладострастным стоном удовольствия. Она даже выгнулась всем телом, подставляя пышную грудь искусным пальцам мужчины. Первым желанием Катрионы было отвести взгляд от этой возмутительной картины. Но она не смогла. Слишком давно Катриона не видела столь завораживающего зрелища. Последний, удивительный случай, поразивший ее, произошел в саду Воксхолл-Гарденз, когда воздушный шар месье Гарнерена упал прямо на толпу, визжащих от испуга молодых дам. Ловким движением, словно они с Элис исполняли па в менуэте, незнакомец повернулся и мягко увлек за собой кузину прямо на копну сена, лежащую совсем близко от наблюдательного пункта Катрионы. На мгновение яркие блики солнечных лучей осветили лицо офицера, но девушка не успела толком рассмотреть его. Катриона с трудом сдержала вздох разочарования, обнаружив, что парочка совершенно исчезла из виду. Неожиданно ей в голову пришла странная мысль, что можно не сомневаться в победе Британии над наполеоновским флотом, если морские офицеры управляют боевыми кораблями хотя бы отчасти так же умело, как это получается у них с женщинами. Шуршание сена и снимаемой одежды с новой силой разожгло любопытство Катрионы. Осторожно приподнявшись, она переместилась ближе к краю чердака и заглянула вниз. Она совершенно забыла про котенка, но тот вновь напомнил о себе: острыми коготками вонзился ей в затылок. Подавив стон от внезапной боли, Катриона осторожно выдохнула и ухватила котенка рукой. Но в этот момент взметнувшееся облачко пыли от сена попало ей в нос. Катрионе нестерпимо захотелось чихнуть. Даже если бы Господь одарил девушку тремя руками, ей едва ли удалось бы одновременно держать вырывающегося котенка, подавлять рвущееся из легких чихание и сохранять равновесие тела в такой неестественной позе. Через пару секунд, нелепо размахивая руками, Катриона рухнула с чердака и упала прямо на мощную спину незнакомца, уже готового расположиться между белеющих стройных ног кузины. Саймону Уэскотту в первое мгновение показалось, будто сам адский огонь обжег его обнаженную шею. Ему неоднократно уже приходилось чувствовать себя в роли грешника, и, вероятно, нынешний случай не станет последним. Его жизненный опыт авантюриста научил Саймона, что разгневанные папаши, самозваные блюстители нравственности своих дочерей (не важно, подлинной или воображаемой), намного более опасны, чем даже обманутые мужья. Вообразив, что на спину к нему обрушился как раз такой папаша, Уэскотт приготовился ощутить на горле захват крепкой мужской руки. Однако напавшее на него существо просто лежало сверху и тяжело дышало ему в шею, словно измученное болезнью животное. Недоумение Саймона еще больше усилилось, когда он почувствовал, как еще что-то живое копошится у него на голове, приводя в беспорядок недавно уложенные волосы. Офицер недовольно поморщился. Боже правый, неужели на него упала одна из лошадей графа? Уэскотт с осторожностью протянул руку и снял с головы маленького агрессора. Он держал котенка за загривок, стараясь не дать воинственно выпущенным коготкам возможности поцарапать его. Пушистый рыжий комочек злобно шипел и фыркал, словно маленький бесенок. Более крупное существо также зашевелилось на его спине. — Он не любит, когда его так хватают. Лучше вам его отпустить. Насмешливый голосок прозвучал с едва уловимой напевностью. Саймон почувствовал теплое дыхание на затылке. До него донесся легкий запах печенья с корицей. Мужчина не успел последовать совету, как котенок энергично изогнулся и больно укусил его за большой палец. Уэскотт отбросил маленького хищника и стиснул зубы от острой боли. Со спины наконец-то соскользнуло лежавшее на нем существо. В этот момент Элис пронзительно гневно закричала и изо всей силы толкнула мужчину в грудь. Саймон скатился с нее, торопливо пытаясь одновременно натягивать и застегивать одежду, что вызвало определенные затруднения даже для его привычных к подобным ситуациям рук. — Ах ты, мерзкая тварь! — прошипела лежащая женщина. Ошеломленный офицер поначалу решил, что бранные слова Элис направлены в его адрес. Рывком, натянув лиф платья, она вскочила на ноги. Ее напудренные щеки раскраснелись от злости. — Жалкое отродье! Дрянь противная! Как ты смеешь за мной шпионить? Отряхивая сено с панталон, Саймон поднялся на ноги и, наконец, увидел предмет ярости Элис, сидящий на корточках у него за спиной и пытающийся успокоить разозленного котенка. Уэскотт сразу заметил, что все внимание свалившегося на них подростка было направлено исключительно на пострадавшего питомца. Никаких явных признаков раскаяния виновник происшествия не выказывал. Лицо подростка обрамляли светло-рыжие локоны, обрезанные неровно, словно это делалось серпом. Его возраст невозможно было определить еще и потому, что худенькая фигурка куталась в старое одеяло. — Никто и не шпионил. Обидчик Элис жестом показал на свисавшую с края чердака книгу с изломанным переплетом. Саймон перевел взгляд вверх. Тусклый свет не помешал ему сразу узнать произведение сэра Вальтера Скотта «Песни шотландской границы». — Я просто здесь читаю. Уэскотт с интересом смотрел на чердак и понимающе улыбался. Он и сам не отказался бы в детстве совершить такой мальчишеский проступок, если бы еще в тринадцать лет его любопытство не было полностью удовлетворено пылкой молодой горничной. Первая женщина Саймона была лишена каких-либо моральных устоев и отличалась неутолимым любовным аппетитом. Однако Элис и в голову не пришло проявить снисходительность в отношении подросткового озорства. Совсем напротив. Продолжая что-то шипеть сквозь стиснутые зубы, она надвигалась на Катриону, немного напоминая закипающий чайник. Похоже, разъяренная кузина всерьез намеревалась задать ей нешуточную взбучку. Встревоженная Катриона проворно вскочила на ноги, одновременно отодвигая котенка ногой в безопасное место. Не впервой ей было получать затрещины от вспыльчивой кузины. Но в этот раз перспектива быть избитой в присутствии красивого незнакомца заставила Катриону гордо приподнять подбородок и выпрямиться во весь рост. Однако как только Элис замахнулась, неожиданно вперед выступил молодой офицер. Быстрым движением он перехватил ее руку, проделывая это с ангельской улыбкой. — Ну что ты, Элли, зачем же так? Это просто недоразумение. Ничего страшного не случилось. Пораженная таким смелым заступничеством, Катриона застыла на месте. Еще никто и никогда даже не пытался защищать ее от нападений Элис. Тетушкиного участия хватало лишь на то, чтобы едва слышным голосом просить Элис угомониться, когда издевательские насмешки кузины становились особенно нестерпимыми. Дядя тоже иногда не выдерживал и осмеливался пробормотать что-то вроде «дорогая, прекрати щипать свою сестру». Но после такого вмешательства и он поспешно укрывался за утренней газетой. Неудивительно, что родители Элис вечно делали вид, будто не замечают синяков, то и дело появляющихся на нежной коже племянницы. Впервые за свои двадцать четыре года Саймон столкнулся с тем, что его чары искушенного в женщинах соблазнителя перестали действовать. Теперь Элис повернулась в его сторону с таким угрожающим видом, что в сравнении с ней котенок, недавно укусивший Саймона, казался кротким ангелом. Оценив превращение воркующей голубки в злобствующую фурию, Уэскотт еще раз мысленно поклялся себе не жениться никогда. — Недоразумение? — фыркнула Элис. — Главное недоразумение у нас произошло, когда эта гадина поселилась в нашем доме! Вырвавшись из рук Саймона, она сердито ткнула пальцем в сторону невольной свидетельницы их любовной встречи: — С того самого дня, когда мой отец принял тебя в наш дом, от тебя только сплошные неприятности. От внимания Катрионы не ускользнуло, как офицер недовольно поморщился от этих слов. Неожиданно ей даже захотелось, чтобы незнакомец отступил, не препятствуя Элис ударить ее. В нынешнем состоянии Катрионы никакая боль была не страшна. — Шныряешь тут, как дикое животное, в этом своем рванье. Только позоришь нашу семью, выставляешь на посмешище все, что папа создавал с таким трудом. Предупреждаю — с этой минуты лучше держи свой любопытный нос подальше, где-нибудь в твоих дурацких книжках, где ему и место. И не вздумай соваться в мои дела! Выпустив пар, Элис явно рассчитывала на то, чтобы вновь оказаться в объятиях офицера. Однако, к своему удивлению, на его лице она прочла нескрываемое отвращение. Раздосадованная Элис метнула в сторону кузины полный ненависти взгляд и разразилась безудержными слезами. — Ну вот, маленькое чудовище! Ты все испортила! Прикрыв шлейфом лицо, Элис выбежала из конюшни. Через распахнутую дверь в помещение хлынул солнечный свет. Катриона часто заморгала и через несколько мгновений, когда глаза привыкли, она смогла, наконец, по-настоящему разглядеть черты лица офицера. Вот уже второй раз за этот день у нее перехватило дыхание. Теперь стало понятно, почему Элис с такой легкостью поддалась очарованию незнакомца. Освещенный ярким солнечным светом морской офицер был совершенно неотразим. Он напоминал юного Икара, подлетевшего слишком близко к солнцу, но вместо кары за свою самонадеянность получившего награду. Аккуратно подстриженные волосы рыжевато-коричневого цвета почти доходили до ворота рубашки. Лицо, казалось, имело золотисто-бронзовый оттенок. На пухлых, но четко очерченных губах застыла едва приметная улыбка сожаления. Опасаясь дыханием выдать свое волнение, Катриона с усилием перевела взгляд на глаза незнакомца. В их болотно-зеленых глубинах таилась искорка дремлющего озорства. Такие дьявольские глаза на ангельском лице могли свести с ума любую девушку. Катриона опустила голову, не в силах спокойно смотреть на это лучистое сияние. Ошибочно оценив состояние подростка как подавленное и унылое, Саймон протянул руку и взъерошил склоненную головку: — Не огорчайся, паренек. Я и сам когда-то немного страдал любопытством. И тут «паренек» вздернул голову и откинул с глаз вьющиеся пряди челки. Открылись глаза нежно-серого цвета, каким бывает летним утром туманное озеро. Шелковистые изогнутые ресницы не оставляли сомнений в женственной природе их хозяйки. Саймон привык считать себя вполне пресыщенным любовными победами человеком, уже неспособным краснеть в неловких ситуациях. Тем не менее, он ощутил, как по горлу пробежал предательский жар. Но смутился Уэскотт вовсе не потому, что открылась попытка соблазнить молодую женщину. Он пришел в замешательство, что не сразу разглядел в подростке юную девушку. Морскому офицеру обычно без труда давались извинения, которые помогали выпутаться из затруднительных положений. Одному Богу известно, сколько раз его изящное красноречие выручало его. Однако сейчас язык почему-то словно перестал повиноваться своему хозяину: Саймон повернулся в сторону двери. Умение проворно исчезать с места событий также нередко помогало ему. Достаточно вспомнить, сколько раз глубокой ночью он покидал чужие спальни прямо через окно. Порой приходилось, и спускаться с высоты, хватаясь руками за решетчатые подпорки для растений. Случалось ему и поспешно спасаться бегством босиком по росе ночного сада, с башмаками в руке, чтобы не создавать шума. — Вы еще желаете догнать ее. Может быть, вам даже удастся уговорить Элис продолжить… Морской офицер вновь перевел взгляд на девушку, которая по-прежнему с любопытством разглядывала его. Саймон окинул юное создание проницательным взглядом. — И что же эта бесстыдная маленькая девочка знает о занятиях любовью? Катриона фыркнула. — Как я рада, что наконец-то в ваших глазах превратилась из паренька в маленькую девочку. Придется нам сообщить, что в будущем месяце мне исполнится шестнадцать лет. И не пытайтесь притворяться, будто в занятиях любовью есть нечто таинственное. Все очень просто — мужчина кусает женщину за шею, чтобы стояла спокойно, пока он не заберется на нее сзади. Уэскотт остолбенел и молча смотрел на Катриону, пытаясь вникнуть в смысл столь непривычного утверждения. Наконец, дважды откашлявшись, он сказал: — Пожалуй, в этом что-то есть. Однако я намеревался вести себя немного более галантно. Сдается мне, твои представления о любви ты почерпнула, когда подглядывала за жизнью жеребцов дядюшки? — И за котами, — бесхитростно призналась Катриона. — Наш старый котище, отец Роберта Брюса, был тот еще распутник. Саймон вновь изумился, но на этот раз быстрее справился с удивлением. Катриона наклонилась и подхватила котенка, который терся пушистой головой о ее запыленные лодыжки. Незнакомец изучающе смотрел на Катриону, мысленно сопоставляя упоминание малоизвестного шотландского героя, истрепанный плед, ошибочно принятый им за одеяло, и напевный акцент в ее голосе. — Ты из Шотландии? — Ага, именно оттуда. Катриона тряхнула головой и распрямила плечи. У Саймона даже дух перехватило при виде такого быстрого превращения из жалкой и затрапезной девчонки с угловатым и неуклюжим детским телом в соблазнительную горделивую красавицу. — Все Кинкейды из Шотландии, хотя многие, как мой дядя Росс, уже лет пятьдесят стараются это скрывать. Мой брат Коннор отправил меня жить сюда после того, как наших родителей убили. Убили за то, что они защищали от англичан земли Кинкейдов. Тогда я еще была совсем малышкой. Вы знаете, на нас всех лежит проклятие. — Какое именно проклятие? — учтиво поинтересовался офицер, предполагая, что единственной напастью этой девчушки в действительности могло быть лишь чрезмерное воображение. — Как какое? Проклятие рода Кинкейдов, конечно же! Вновь расправив плечи, Катриона продекламировала наизусть: — Да будет род Кинкейдов проклят, странствовать по свету до тех пор, пока снова не соберется под стягом настоящего вождя. Так говорил сам старый Эван Кинкейд, когда умирал, пораженный мечом англичанина прямо в грудь. — Это зачем же человеку пришло в голову накладывать столь ужасную кару на собственных родственников? — Потому что мой дед — сын Эвана — продал клан в Куллодене, получив взамен графский титул и тридцать английских сребреников. Уэскотт пожал плечами: — Чтобы выжить, людям приходится чем-то жертвовать. Катриона сверкнула глазами: — По мне, так лучше умереть, чем поступиться честью ради простого выживания! От такого категоричного заявления по спине Саймона пробежал холодок. Офицеру стало стыдно. Сам он никогда не отстаивал каких-либо принципов с такой страстностью, если, конечно, на кону не стоял вопрос его удовольствий. Или вопрос возможности позлить отца. Уэскотт отогнал прочь непривычное чувство. Что бы ни заявляла эта девушка, она всего лишь ребенок. Наивное дитя, увлеченное романтической идеей, помогающей ей переносить разлуку с родными местами и близкими людьми. Однако увидеть и то и другое ей, увы, не суждено. Дядя девчонки — очень состоятельный граф и весьма влиятельный человек. Со временем она вырастет из этих глупых фантазий, и заботить ее будут такие важные вещи, как выбор узорчатого муслина для нового бального платья или размышления о размерах наследства у кандидатов в женихи. Тем не менее, успокоив себя подобными рассуждениями, Саймон ощутил странную боль от потери чего-то ценного. — Полагаю, дядя, вряд ли разделяет твой шотландский патриотизм? Катриона опустила голову. — Дядя Росс говорит, что я такая же глупая, как и мой отец. Что мы из породы мечтателей о небесных замках, вместо того чтобы прочно стоять на земле. Хотя в этих идиотских туфлях, которые заставляет меня носить тетя, твердо стоять и не получилось бы. Саймон уже понимал, что ему почему-то неприятно слышать о неудачах этой девушки. С гораздо большим удовольствием он вновь увидел бы ее гордую, прямую осанку, ее горящие мужеством и вызовом глаза. Уэскотт склонился и убрал со лба девушки челку, скрывавшую ее необычные глаза. — Уверен, твой отец, будь он жив сейчас, мог бы гордиться тобой. Катриона призвала на помощь остатки своей гордости и удержалась от желания прижаться щекой к мужской ладони. Ни один мужчина еще не смотрел на нее таким взглядом. А этот незнакомец смотрел так, будто в целом мире она была единственной девушкой. Но ведь совсем недавно он точно таким же обворожительным взглядом оглядывал Элис. Катриона заглушила в себе жалкий всплеск ревности, проворно нырнула под рукой офицера и отбежала в сторону. — Если вы решили поухаживать за моей кузиной, — резко бросила она, — вам стоит позаботиться о стабильном доходе. У моего дядюшки нет сыновей, и он решительно настроен найти серьезных женихов для Элис и Джорджины. Он дает за Элис приданое, которого вам хватит, пока вы не дослужитесь до капитана. Конечно, если… — Эй, остановись! Саймон схватил девушку за руку, стараясь, однако, держать пальцы подальше от острых зубов Роберта Брюса. — Если ты решила порассуждать о моих брачных перспективах, то пора тебе узнать, что уже завтра я отплываю на «Беллайле». — «Беллайл»? Это ведь один из кораблей адмирала Нельсона! Благоговейный трепет, прозвучавший в ее голосе, заставил Саймона смутиться. Ему стало внезапно тесно от накрахмаленного воротничка. Уэскотт неожиданно осознал, что бело-синюю униформу флота его королевского величества он никогда не выделял из остальных вещей своего гардероба. — Нельсон — настоящий герой, он очень красивый мужчина. Для англичанина, разумеется, — поспешно добавила Катриона. Она бросила на Саймона еще один робкий взгляд, и тот инстинктивно догадался, что блеск обожания в глазах девчонки относился совсем не к Нельсону, каким бы красавчиком она ни считала эту знаменитость. Однако Уэскотт пока что ничем не заслужил подобного отношения. В его семье героем всегда считался сводный брат Ричард, законный наследник и любимец отца. А Саймон появился на свет в результате недолгого пьяного загула отца в компании хорошенькой молодой танцовщицы из театра. Он ощутил непривычное для себя желание развеять ложный восторг Катрионы. Саймон предпочел бы, чтобы она воспринимала его таким, каким он был в действительности, а не выдуманным героем ее фантазии. — Нельсон, конечно, и впрямь настоящий герой, красивый мужчина, как ты выражаешься. Но герои у нас в основном служат в армии. А флот — удел простолюдинов вроде Нельсона или наследников второй очереди, таких, как я. Уэскотт скрестил руки на груди и прислонился к двери. — Я ухожу в море на несколько месяцев. Поскольку у нас с твоей кузиной ничего не сложилось, это не доставит ей никаких огорчений. Катриона зарылась носом в шерстку котенка. — Если вы попросите, Элис будет вас ждать. Впрочем, не могу обещать, что она останется вам верной. Единственное, в чем она постоянна, так это в своей изменчивости. Саймон усмехнулся. Вот это совсем другой разговор! Вот такие игры для него дело привычное. Сколько раз ему доводилось искусно поддерживать тонкие интриги соперничества между женщинами, извлекая из этого максимальные выгоды для себя. Уэскотт неожиданно погладил девчушку по щеке. Кожа была необычайно нежной. Саймон слегка повернул Катриону к себе и стал внимательно вглядываться в ее широко раскрытые глаза. — Ну а вы, мисс Кинкейд? Как долго вы могли бы ждать своего возлюбленного? — Всю жизнь, — прошептала она. Произнесенное обещание каким-то удивительным образом осталось звучать между ними, соединяя их бесповоротно. Внезапная дрожь желания охватила его. Свой вопрос Саймон задал ради шутки, но вышло так, что подшутил он сам над собой. Катриона неотрывно смотрела на него, на ее приоткрытых губах угадывалась восхитительная смесь невинности и влечения. Уэскотт опустил руку. Он вдруг испугался этого флирта с девчонкой, который вот-вот перерастет во вполне взрослые отношения. Стараясь не встречаться с Катрионой взглядом, Саймон быстро натянул мундир, отыскал шляпу с загнутыми полями, сорванную с его головы Элис в порыве страсти, поднял и стряхнул с нее пыль. — Любая женщина, которая вздумает ждать меня, попросту потеряет время. Я давно понял, что глупо давать обещания, если не намерен выполнять их. Катриона поднесла котенка к лицу, нежно прижимая пушистый комочек к подбородку. — Такая откровенность выдает ваше благородство. Водрузив шляпу на голову, Саймон одарил девушку самой победоносной из своих улыбок. Ею он обычно пользовался для демонстрации выигрышной комбинации карт по игре в вист, чтобы припугнуть партнеров в лондонском клубе «Будлз». — Напротив, мисс Кинкейд. Выдает меня, лейтенанта Саймона Уэскотта, как ублюдка и по рождению, и по поступкам. Девушка осталась стоять в подсвеченной солнечными лучами короне из кружащихся пылинок. Чумазая кельтская принцесса, потерявшая свое королевство и властвующая над одним лишь котенком. Уэскотт уже вскочил в седло и пустил коня быстрым галопом, когда вдруг осознал, что даже не поинтересовался именем юной шотландки. Катриона выбежала за двери конюшни и долго смотрела вслед дерзкому офицеру. Но он быстро скрылся из виду в клубах пыли, поднятой конскими копытами. Когда же и пыль развеялась, Катриона присела на растрескавшийся порог, все еще прижимая к себе котенка. — Что скажешь на это, Роберт? — прошептала она, пряча задумчивую улыбку в пушистой кошачьей шерстке. — А я вот думаю, этот Уэскотт сам не ведает своего благородства. Если у него хватило смелости заступиться за меня перед Элис, то уж пойти против пушек Наполеона будет для него сущей прогулкой в Гайд-парке. Роберт Брюс потерся носом о девичий подбородок и одобрительно замурлыкал. Глава 2 1810 год Катриона Кинкейд увернулась, и серебряный гребень пролетел мимо ее головы. За десять лет знакомства кузина частенько запускала в нее все, что попадалось под руку, поэтому подобный поступок разгневанной родственницы был не первый и, скорее всего не последний. К счастью, душевное состояние Элис отразилось на ее меткости. Всего минуту назад кузина заходилась в безутешных рыданиях, которые буквально сотрясали ее стройное тело. Она рыдала так жалобно, что даже Катриона прониклась сочувствием. И напрасно, поскольку ее попытка успокоить Элис как раз и обернулась броском гребня. Катриона осторожно попятилась к выходу из спальни кузины, готовая поспешно убежать, если в нее полетят и другие предметы. Элис лежала на своей пышной кровати с пологом. К предложенной помощи со стороны старшей сестры она отнеслась несколько более благосклонно, позволяя Джорджине поглаживать ее сотрясающиеся от рыданий плечи и ласково шептать: «Ну, малышка, не надо, успокойся, пожалуйста». Однако затем и заботливое участие родной сестры рассердило Эллис; приподняв голову из груды подушек, она одарила Джорджину недобрым взглядом. — Ты даже не можешь представить, как я страдаю. Тебе-то хорошо, у тебя есть муж! — Голос ее сорвался до визга. — Боже, но почему такая толстая корова, как ты, заполучила себе мужа, а мне вечно не везет! Элис снова повернулась на живот, зарываясь головой под подушки. Она опять зарыдала, сопровождая всхлипы яростными ударами кулаков по кровати. Не в пример вспыльчивой и грациозной сестре Джорджина была гораздо спокойнее и отличалась более округлыми формами. Однако сравнение с толстой коровой явно не соответствовало действительности. Продолжая поглаживать сестру с еще большим участием, Джорджина бросила беспомощный взгляд на Катриону. Обе хорошо знали, что мать Элис и Джорджины не способна им помочь. Тетя Маргарет сидела, съежившись, в легком кресле возле камина. Молчаливые слезы текли по ее щекам, и время от времени графиня прикладывала к глазам кружевной носовой платок. Участие тетушки в этой истории ограничилось тем, что она плотно задернула в спальне все портьеры, как будто дочь сразил смертельный недуг, а не очередная расторгнутая помолвка. Приняв эти меры, тетя Маргарет уже не покидала кресла. — Что ты такое натворила, Элис? — отважилась спросить Катриона. По застывшей в комнате тишине было понятно, что задать такой вопрос никто другой не отважился бы. — Такой человек, как маркиз Эддингем, вряд ли стал бы из-за пустяков раздувать всю эту историю с разрывом, помолвки. Элис повернулась на спину, раскидывая по подушкам копну белокурых волос, и сердито шмыгнула носом. — Я позволила ему всего лишь один поцелуй. Катриона приблизилась к кровати и смущенно заговорила: — Джентльмены обычно высоко ценят такое качество, как целомудрие. Однако трудно поверить, что маркиз оказался настолько безжалостным. Неужели он решился расторгнуть помолвку лишь потому, что ты не позволила ему второй поцелуй? Элис присела на кровати, раздраженно перебирая складки атласного покрывала. Глаза у нее опухли, на лице виднелись красные пятна, и следы пролитых слез. — Я целовалась вовсе не с маркизом. Кузина явно собиралась и дальше сидеть с надутыми губами, но после таких слов по ее лицу промелькнула мечтательная улыбка. — Там в саду был другой. Двоюродный брат лорда Мельбурна. Глаза Джорджины округлились от удивления. Насквозь промокший носовой платок, который тетя Маргарет прижимала к губам, не мог заглушить отчаянный вскрик старой леди. Катриона скрестила руки на груди. Подтвердились ее худшие подозрения. Кузина всегда была неравнодушна к симпатичным молодым людям. А одного из таких красавчиков и Катриона до сих пор не могла выкинуть из головы, несмотря на все старания. Тот молодой морской офицер с ангельской улыбкой и дьявольским взглядом одним своим прикосновением вызвал в ней трепет желания, природу которого из-за юного возраста она еще не могла себе объяснить. Прошло несколько лет с той незабываемой встречи, и Катриона надеялась, что память об этом переживании со временем потускнеет. Однако происходило совсем наоборот. — Наверное, маркиз застал вас целующимися в саду? — последовал новый вопрос. Элис кивнула. Нижняя губа у нее вновь задрожала. — Он так унизил меня перед моими друзьями и за всю дорогу домой в карете не проронил ни слова. Откуда мне было знать, что у него такой жестокий и ревнивый характер? А может быть, это даже хорошо, что я узнала об этом до свадьбы. — Ты хочешь сказать, хорошо для него, — негромко отреагировала Катриона. От таких слов взгляд Элис стал жестким. — Катриона ненавидит меня, мама. Пусть она уйдет! Не в силах сдержать свое отчаяние, Элис порывисто схватила с прикроватного столика пастушку из мейсенского фарфора. Катриона решила не дожидаться разрешения тетушки уйти из комнаты. Она едва успела выбежать из спальни, как пущенная по воздуху фарфоровая фигурка разбилась вдребезги о впопыхах прикрытую дверь. Удаляясь по коридору, она слышала возобновившиеся с новой силой крики и причитания Элис. Катриона торопливо сбежала по длинной закругленной лестнице роскошного особняка, выстроенного в стиле архитектора Палладио. С десятилетнего возраста она привыкла считать его своим домом. В этом здании величественное сочеталось с изящным, но временами Катриону посещала мысль, что Уайдакр-Парк скорее напоминает тюрьму, чем дворец. Здесь не было железных решеток, но за этими красивыми арочными окнами и под прессом требований своего дяди Катриона чувствовала себя посаженной в клетку. Племянница очень хотела отблагодарить дядю за его благодеяния и сделаться настоящей молодой английской леди, как он того хотел. Но Катрионе нелегко было расстаться со своей необузданной бунтарской натурой, с желанием накинуть старенький плед и пробежаться босиком по свежескошенной траве. Но сегодня выбора не было, приходилось исполнять свои обязанности. Нужно, чтобы дядя Росс узнал правду о размолвке между Элис и ее женихом. Иначе граф, вне всякого сомнения, вызовет маркиза на дуэль за прилюдное унижение младшей дочери. Если верить слухам, то Эддингем — заядлый охотник и славится твердой рукой и метким прицелом. Когда Катриона подошла к полуоткрытой двери дядиного кабинета, оттуда, к ее удивлению, доносился шум мужских голосов. Осторожно приблизившись еще на шаг, она остановилась, гадая, кому могла прийти в голову сомнительная идея заводить разговор с графом в такое непростое время. Но не успела Катриона распознать незнакомый баритон, как дядя громко позвал ее: — Это ты, Катриона? Заходи к нам. Мы с этим господином уже обсудили наши дела. Катриона проскользнула в кабинет и с удивлением обнаружила, что за господин вальяжно развалился напротив стола дяди в кожаном кресле, подбитом медными гвоздиками. Это был не кто иной, как маркиз Эддингем собственной персоной. Он пребывал в гораздо более спокойном настроении, чем Элис. Учтиво улыбаясь, маркиз безмятежно взирал на окружающих ясными карими глазами. Никаких явных признаков разбитого сердца нельзя было заметить в этом человеке. Это лишь усилило подозрения Катрионы, что Эддингем был влюблен не столько в Элис, сколько в ее внушительное приданое. А вот дядя, с тяжелыми набухшими мешками под глазами и расплывшимся двойным подбородком, казалось, переживал случившееся сильнее, нежели Эллис, а тем более маркиз. Уж дядюшку Росса в этой истории Катриона никак не могла винить. Ему и так пришлось приложить немало усилий, чтобы подыскать супруга для своей непутевой дочери. Дядя жестом велел Катрионе пройти в кабинет. — По-моему, в прошлом месяце вам уже представляли мою племянницу на званом вечере у леди Стиплер, — обратился он к маркизу. Эддингем встал и отвесил девушке изысканный поклон. Иссиня-черные локоны его замысловатой прически упали на лицо, закрывая брови. — Всегда рад видеть вас, мисс Кинкейд. Даже при столь непростых обстоятельствах. Для какой-нибудь любительницы темноволосых, задумчивых мужчин этот человек мог бы казаться вполне привлекательным. — К сожалению, моя кузина порой импульсивна и может совершать необдуманные поступки. Хотела бы вас уверить, что здесь вся причина лишь в ее характере. — Быть может, это и к лучшему, — вздохнул маркиз, придав своему голосу немного трагизма. — Я часто думал, что мы не очень подходим друг другу по темпераменту. Катриона подошла к парчовой банкетке и уселась, расправив юбки. Маркиз также опустился в кресло. — Мы с вашим дядюшкой обсудили много вопросов из сферы наших общих интересов. Красивых лошадей. Живописные места наших угодий. — Ястребиный взор задержался на лице девушки. — Удовольствие от лая собаки, когда она берет след. Скажите мне, мисс Кинкейд, вы с дядей имеете отношение к шотландским Кинкейдам? — Да, конечно! — выпалила Катриона, застигнутая врасплох неожиданным вопросом. — А я так не считаю, — без промедления пробасил граф, заглушая ответ племянницы. — Наша семейная ветвь много десятков лет состоит из настоящих англичан. «Ну, в моем случае можно говорить лишь об одном десятке лет», — подумала Катриона, протягивая руку к лепешке, лежавшей на чайном подносе. Ей вдруг захотелось маслянистой сладостью перебить появившуюся горечь во рту. Эддингем изящным движением поднес к губам чашку чаю. — Я об этом спросил, потому что недавно приобрел большой участок земли в Северном нагорье вблизи Балквиддера. Мои финансовые советники уверяют, что там можно выгодно разводить шевиотовых овец. Дядя Росс нервно провел пальцем по обрезу лежащей на столе кожаной книги для записей. Он почему-то старался не смотреть в глаза гостя. — Я уже знаю. — Мне удалось купить эту землю у государства почти за гроши, так как долгие годы в тех местах орудовала мерзкая банда преступников. Во главе ее стоял некто, называвший себя Кинкейдом. У Катрионы застрял в горле кусок лепешки. Маркиз одарил ее снисходительной улыбкой: — Вы даже не представляете себе, какое облегчение для меня узнать, что этот разбойник и весь его род никаким образом не связаны с такой очаровательной юной леди. — А кто-нибудь когда-нибудь видел этого преступника? — небрежно поинтересовалась Катриона, деловито наливая чай и пытаясь скрыть внезапную дрожь в руках. Тонкая верхняя губа Эддингема презрительно изогнулась, и в его лице появилось что-то крайне отталкивающее. — Боюсь, что нет. Этот тип предпочитает подкрадываться в темноте, как это свойственно трусливым негодяям. А в прошлом году он вообще куда-то исчез. Это нередко бывает с публикой подобного сорта. Если же он еще жив, весной мы очистим те земли и от него, и от его шайки. В моем распоряжении английские войска, которые с большим удовольствием выполнят эту задачу. Топот бегущих ног. Люди в красных мундирах возникают откуда-то из темноты. Яркая вспышка света, тут же сменившаяся глухой темнотой. Грохот пушечных выстрелов. Отчаянный крик человека, падающего рядом с безжизненным телом жены. А после этого только леденящий душу скрип веревки, мерно раскачивающейся на фоне освещаемого луной неба. Залитое слезами лицо уткнулось в рубашку брата, чтобы поскорее спрятаться от ужаса, навечно врезавшегося в их детскую память. Странно, но Катриона слышала свой собственный голос, как будто он доносился издалека. Из той туманной ночи в Северном нагорье, когда ее родители погибли от безжалостных рук английских солдат. — Могу я предложить еще чаю, милорд? Маркиз протянул свою чашку. — О, я был бы польщен. Губы девушки застыли в неестественной улыбке. Катриона наклонила носик серебряного чайника мимо чашки маркиза, и еще не остывший чай пролился ему на колени. Эддингем резко поднялся на ноги. По его виду можно было догадаться, что он едва удержался от брани. — Катриона, — рявкнул дядя и ударил кулаком по столу. — Какой дьявол вселился в тебя, девочка? Такой неловкости можно было ждать от Джорджины, но только не от тебя! С той же безупречной улыбкой на лице Катриона осторожно поставила чайник на поднос и подала маркизу льняную салфетку. — Прошу прощения, милорд, — учтиво промолвила она. — Обещаю впредь быть осторожнее. — И это будет правильно, мисс Кинкейд, — процедил Эддингем сквозь стиснутые зубы. Он сосредоточенно пытался привести в прежний вид темно-желтые брюки, прикладывая салфетку к расплывшемуся на них безобразному пятну. Бросив салфетку на поднос, маркиз одарил присутствующих натянутой улыбкой и сухо поклонился хозяину дома. — Должен перед вами извиниться, милорд, но мне пора возвращаться домой, где меня ждут неотложные дела. Пока дядюшка провожал Эддингема к двери, Катриона сидела на диване, спокойно сложа руки на коленях. Идеальная картина. Но едва за гостем закрылась дверь, девушка вскочила на ноги; навстречу дяде Россу. Кабинет превратился в огневой рубеж давно идущей войны. Уперев руки в бока, Катриона дерзко посмотрела на дядюшку: — Как можно так упорно отказываться от наших родственников! Вы же слышали, что сказал этот человек? Он собирается весной, как только в горах растает снег, устроить охоту на всех, кто остался в тех местах. Будто это нелюди, а животные! А если окажется, что Кинкейд, о котором так скверно говорил маркиз, это мой брат и ваш родной племянник? — Тогда тем более, нужно отказаться от него! А ты слышала, что сказал Эддингем? Граф отступил назад за стол, укрываясь им как щитом от натиска разгневанной племянницы. — Этот парень преступник, вор, разбойник с большой дороги, который ради собственной выгоды грабит невинных людей. Он всего лишь обычный бандит, и уготована ему только одна судьба — болтаться в петле, завязанной палачом. Катриона застыла на месте. — Совсем как ваш брат? Росс принялся бесцельно перекладывать на столе какие-то толстые папки с бумагами. Лицо его оставалось сердитым и напряженным, однако в глазах появилось давно знакомое скорбное выражение. — Твой отец сам выбрал свою судьбу. — Как и ваш, впрочем, — заметила Катриона, напоминая ему о дьявольской сделке, заключенной дедом с англичанами. Этот договор сохранил ему жизнь, но отнял земли клана и саму его душу. — Но я, как женщина, не могу свободно выбирать свою судьбу. Граф бросил бумаги на стол. — И какую судьбу ты выбрала бы, Катриона? Девушка шагнула к столу и наклонилась, опираясь ладонями на блестящую поверхность из красного дерева. — Я хочу вернуться в Шотландию и разыскать брата. Прежде чем что-либо ответить, дядя долго молча смотрел на нее, а затем тихо произнес: — Если бы оказалось, что тот преступник — это Коннор… если твой брат еще жив, то не думаешь ли ты, что он попытался бы дать о себе знать? Когда твой Коннор отправил тебя ко мне, ему ведь было уже пятнадцать лет. Наверное, за десять долгих лет можно было написать, хотя бы одно письмо. Катриона была готова к тому, что в ответ на ее откровенность дядя придет в ярость, станет бушевать или, быть может, высмеивать ее. Единственным оружием графа, противостоять которому ей было сейчас трудно, оказалась его жесткая логика. — Допускаю, что Коннор решил, будто бы для меня лучше забыть нашу жизнь в Шотландии, а значит, забыть и его. — Если так, то он был прав. Но ты должна помнить главное — брат отправил тебя сюда для лучшей жизни. — Он отправил меня к вам, чтобы спасти мою жизнь после того, как убийцы в красных мундирах застрелили нашу мать и повесили отца. — И после этого ты думаешь, что я способен отослать тебя обратно, чтобы и тебя убили? Наверняка ты не хочешь такого исхода, — горько усмехнулся граф. — У твоего отца голова была забита всяким вздором и пустыми мечтаниями. Помню, он стоял здесь вот так же, как ты сейчас стоишь. Глаза сверкают, весь преисполнен праведного возмущения. Уговаривал отца позволить ему поехать в Шотландию, чтобы бороться там за воссоединение клана Кинкейдов. Получив отказ, он тогда проигнорировал все советы и той же ночью сбежал из дома. Заодно бросил состоятельную невесту, которую подыскали для него родители. И в итоге женился на какой-то нищей девчонке из Северного нагорья, с тех пор мы его ни разу не видели. — Дядя Росс сокрушенно покачал головой: — Дэйви бросил все на свете ради какой-то идиотской мечты. Но тебе я не позволю совершить такую же ошибку. Катриона гордо распрямилась: — Через три месяца мне исполняется двадцать один год, и я вправе буду поехать, куда мне вздумается. Это было произнесено с едва заметной шотландской певучестью в голосе. Девушка прекрасно понимала, что такой акцент вызовет у дядюшки более сильное недовольство, чем любые слова. — Да, да, дядя Роскоммон, — продолжила Катриона, намеренно обращаясь по имени, которое никто в этой семье не рискнул бы произнести вслух. — Скоро я смогу строить свою судьбу сама и буду, готова, если понадобится, проделать весь путь в Северное нагорье пешком. Я найду Коннора и мой клан! Слишком поздно Катриона поняла, что совершила ошибку, бросая такой открытый вызов. Скуластое лицо дяди Росса побагровело, и этот вид выдавал в нем шотландское происхождение даже сильнее, чем его раздраженный голос. Граф погрозил девушке толстым пальцем: — У тебя это не пройдет, милашка. И вот почему. Я удвою твое приданое и выдам тебя за первого же мужчину, который войдет в эту дверь, прося твоей руки. А потом уже его заботой будет спать с тобой, и сделать тебе ребенка. Вот увидишь — времени не останется, чтобы бренчать гаммы на пианино и наклеивать на цветную бумагу красивые ракушки. Ты навсегда выбросишь из головы свои идиотские фантазии! Катриона с ужасом поняла, что готова вот-вот разрыдаться. — Я очень вам признательна за все ваше добро, дядя. И я догадываюсь, почему вы так спешите освободиться от лишнего груза ответственности в моем лице. Однако я не представляла, что вы можете относиться ко мне с таким презрением. В эту минуту девушке сильнее всего хотелось расплакаться и вихрем умчаться из комнаты, как это сделала бы Элис. Но Катриона заставила себя спокойно повернуться и выйти из кабинета с гордо поднятой головой. Как только закрылась дверь за племянницей, Росс Кинкейд тяжело опустился в кресло. После того как его младший брат пренебрег желаниями отца и сбежал в Шотландию, отец распорядился, чтобы собрали и сожгли все вещи, напоминавшие о блудном сыне. Однако Росс и без рисунков или портретов все это время не мог забыть брата. Именно Катриона, с непокорными светло-рыжими кудряшками, упрямо выставленным подбородком и дымчато-серыми глазами, была для него живым воплощением Дэйви. Граф навсегда запомнил тот день, когда почтовая карета из Эдинбурга доставила ее к дверям Уайдакр-Парка — хрупкое запачканное создание с огромными серыми глазами и большой копной кудрявых волос, падающих налицо. Все, чем располагала прибывшая девочка, ограничивалось ее одеждой и истрепанным пледом, накинутым на плечи. Несмотря на голодный блеск в глазах и чумазые щеки, племянница выходила из кареты с таким достоинством, словно прибыла в Букингемский дворец на чаепитие к самому королю. Граф невольно улыбнулся, вспоминая это зрелище. На самом деле он не испытывал к племяннице никакого презрения. Более того, он по-настоящему любил ее. Любил настолько, что был готов принудить Катриону к замужеству за нелюбимого жениха, если такая перемена сделает ее жизнь в Англии более безопасной. И главное, убережет ее от повторения роковых ошибок, которые совершил ее несчастный отец. Росс выудил из жилетного кармана небольшой золотой ключ, затем отпер нижний ящик стола. Предательски дрожащей рукой он вытащил оттуда пожелтевшую связку писем, перехваченную ветхой бечевкой. Каждое из писем, подписанных неровным мужским почерком, было адресовано мисс Катрионе Кинкейд. Граф повертел пачку в руках, с легким беспокойством проверяя, все ли восковые печати по-прежнему не нарушены, как и при получении писем. Он не лгал племяннице, подумал Росс, стараясь не обращать внимания на чувство вины, жгучей кислой струей, всколыхнувшееся где-то в животе. Письма от брата Катрионы перестали приходить более трех лет назад. Скорее всего, парня уже нет в живых. Граф Кинкейд засунул связку писем обратно в ящик, закрыл его и запер ключом. Секреты и все его печали вновь убраны подальше. Когда Катриона покинула дядин кабинет, с трудом сдерживая слезы, она меньше всего ожидала увидеть маркиза Эддингема. Но именно этот человек стоял, небрежно прислонившись к противоположной стене. Рука в белой перчатке выставила вперед трость с узорной резьбой. — Забыл свою трость. Насмешливый блеск в глазах не оставлял сомнений, что маркиз подслушал весь недавний разговор, включая угрозы дяди увеличить приданое Катрионы и выпихнуть ее замуж за первого встречного. Катриона смахнула со щеки одинокую слезу, чувствуя, что перед этим мужчиной лучше не показывать признаков слабости. — Надеюсь, вы не забыли, как пройти к выходу? Хотите, я позову кого-нибудь из лакеев, чтобы вас проводили? — многозначительно предложила она. Эддингем выпрямился, его высокая фигура казалась угрожающей в полутемном коридоре. — В этом нет необходимости. Однако не затруднит ли вас сообщить кое-что своему дяде? Дело в том, что я буду, занят несколько дней, но после моего возвращения в понедельник я очень хотел бы навестить вас. Просил бы также передать, что мне нужно с ним обсудить один вопрос. С глазу на глаз. Катриона буквально застыла на месте, когда обтянутый перчаткой большой палец маркиза, осторожно прикоснулся к ее щеке. Это движение показалось ей не более ласковым, чем предупреждающий выброс языка кобры. Эддингем придвинулся ближе. Тепло его дыхания неприятно обожгло девичье ухо. — Может быть, еще не поздно спасти жизни дикарей, которых вы так смело, относите к своим родственникам, мисс Кинкейд. Погрузившись в уют и тепло брачного ложа с такой желанной и пылкой невестой, я просто не смогу найти времени, чтобы всерьез заниматься их истреблением. Сделав такое заявление, маркиз удалился. Но еще долго энергичное постукивание тросточки по паркетному полу болезненно отдавалось в ушах Катрионы. Обессилев, она прислонилась к двери. Только непроизвольно вырвавшийся из легких тяжелый выдох заставил девушку очнуться, и она осознала, что на несколько долгих мгновений совсем перестала дышать. Неудивительно, что в таком состоянии Катриона испуганно вздрогнула, почувствовав возле своих ног что-то большое, теплое и пушистое. Она посмотрела вниз и увидела Роберта Брюса, который с такой лаской бодал хозяйку в ноги своей огромной кошачьей головой, что вполне мог бы сбить ее с ног. — Ах, так это ты, маленький мордастый разбойник! — воскликнула Катриона, наклонилась и подняла кота на руки. Впрочем, громкое мурлыканье и значительный вес животного напомнили хозяйке, что слово «маленький» уже не соответствует действительности. — Где же ты пропадал, когда мне так был нужен отважный защитник? Катриона заметила свое отражение, напротив, в овальном зеркале с позолоченной рамой. Прижимая подбородком внушительную голову Роберта Брюса, она с удовольствием согревала себя живым теплом и приятными воспоминаниями. Именно в такой позе Катриона держала своего любимца, когда стояла в дверях конюшни и провожала взглядом красивого молодого мужчину, который поскакал, прочь на битву со всем враждебным миром. В ее серых глазах уже не было заметно слез, и взгляд сверкал стальным отблеском скрещенных мечей. — Скажи, Роберт, ведь дядюшка Росс не прав? Нам вовсе не нужен никакой муж. А нужен нам настоящий герой. Девушка в зеркале улыбнулась. — И я знаю совершенно точно, где он находится. Глава 3 За промозглыми стенами Ньюгейтской тюрьмы можно было найти негодяев и разбойников всех мастей. Они попали сюда за разные преступные дела, которые совершали на оживленных улицах и в глухих аллеях Лондона. Убийцы, насильники, воры, похитители детей, несостоятельные должники и прочие подлецы густо населяли длинные узкие камеры. Каждый вновь прибывший добавлял свою горькую долю в ядовитую атмосферу несчастья и нищеты, царившую в этом здании. Во внутреннем дворе напротив окон тюремных камер были расставлены виселицы. Их грозные тени недвусмысленно напоминали многим из негодяев, заключенных в этих стенах, что для них выход наружу возможен лишь через петлю палача. Катриона боязливо продвигалась вслед за тюремным надзирателем через сырой кирпичный проход, изо всех сил стараясь, чтобы подол ее накидки, отделанный фестонами, не прикасался к пропитанной грязью соломенной подстилке пола. Она крепко прижимала к лицу носовой платок, радуясь, что предусмотрительно надушила кружевную ткань лавандовой водой. Цветочный запах помогал заглушать зловоние от немытых тел и другие невыносимые запахи, которые так шокировали ее. Надзиратель внезапно остановился и повернулся к Катрионе. Зажатый в костлявой руке фонарь отбрасывал желтоватый свет на его перебитый нос и гнилые зубы. Голову неправильной формы покрывали редкие пучки слипшихся рыжих волос. — Вы точно уверены, что хотите этого, мисс? Ньюгейт — не самое подходящее место для леди. Будь вы моей сестрой, я бы позаботился, чтобы вы лучше сидели дома перед камином, штопая мои чулки. И не разгуливали там, где полно содомитов и головорезов. Катриона отвела от лица платок и нервно оглянулась, представив, как из темноты выскакивает содомит, решивший перерезать ей горло. — Ценю ваше беспокойство, сэр. Но считаю своим христианским долгом отыскать моего заблудшего брата и дать ему хоть какое-нибудь утешение. Тюремный надзиратель фыркнул. — Как вам угодно, мисс. Но большинство этих мерзавцев утешение могут найти лишь на дне бутылки с джином или под юбкой у шлюхи. Осуждающе покачивая головой, провожатый двинулся в глубь прохода. Он принялся насвистывать какую-то мелодию, которую трудно было разобрать по причине отсутствия зубов во рту. Тем не менее, Катриона охотно подхватила бы даже такую мелодию, если бы это помогло ей поддержать ускользающее мужество. Вскоре проход привел их в широкий коридор, с одной стороны которого виднелись железные решетки продолговатой общей камеры. Это большое помещение даже трудно было назвать камерой. Вероятно, размеры казались бы еще более впечатляющими, не будь там так многолюдно. Буквально все пространство занимала толпа людей диковинного и пестрого вида. Ничего подобного Катриона в жизни не встречала. Одни лежали на деревянных скамейках, другие бессмысленно топтались, переходя с места на место, или попросту валялись на соломе, как животные на скотном дворе. Носовой платок, всю ночь пролежавший в лавандовой воде, был здесь бессилен заглушить невыносимую вонь. Вдобавок ко всему ее появление вызвало громкое улюлюканье и свист. Девушка старалась смотреть прямо перед собой, делая вид, что ничего не слышит. — Эй, Чарли, ты только глянь, — выкрикнул один из мужчин. — По-моему, эту красотку сюда кто-то заказал! Или, может, это твоя женушка вздумала поискать здесь настоящего мужика, чтобы согрел ей постель? Другой заключенный просунул сквозь решетку покрытую коркой грязи руку и уставил палец на Катриону: — Это, наверное, одна из этих, как их там, миссионерок. Иди сюда, милочка, я покажу тебе такое, что ты сама встанешь передо мной на колени. Катриона и осмелевший заключенный вздрогнули одновременно, так как надзиратель проворно ударил деревянной дубинкой по прутьям решетки, едва не угодив по пальцам наглеца. — Попридержи язык, Джек, когда перед тобой леди. Иначе я зайду к вам и поучу тебя хорошим манерам. Непристойные выкрики заключенных быстро сменились недовольным ропотом, но Катриона по-прежнему чувствовала на себе их голодные взгляды. Ей казалось, будто они прожигали насквозь плотную шерсть алой накидки. Когда вслед за надзирателем Катриона проследовала через дальнюю дверь, она едва не лишилась чувств от пережитого испытания. Но облегчение оказалось недолгим. Следующий проход представлял собой ведущий вниз тоннель, еще более темный, сырой и узкий. Стараясь скрыть дрожь в голосе, Катриона откашлялась. — Это здесь содержатся самые неисправимые узники? Тюремщик хитровато посмотрел на девушку через плечо: — Есть здесь и такие. Когда они подошли к массивной дубовой двери в низу тоннеля, Катриона вновь задала себе вопрос, не безумным ли было ее решение прийти в тюрьму. В верхней части двери виднелась железная решетка, расположенная слишком высоко, чтобы даже на цыпочках можно было заглянуть в нее. Дрожащими руками она полезла в сумочку и протянула надзирателю смятый пропуск. — Мне разрешили один час свидания наедине с братом. Держа перед собой перевернутый вверх ногами пропуск, тюремщик прищурился и зашевелил губами, делая вид, что читает. Катриона извлекла из сумочки гинею и помахала монетой перед его глазами, уверенная, что этот язык будет понятнее. Надзиратель просиял, спрятал деньги в карман и принялся снимать с пояса позвякивающую связку железных ключей. Затем, выбрав самый большой ключ, он вставил его в замочную скважину. Раздался скрип огромных петель открываемой наружу двери. Катриона глубоко вдохнула и напряглась, готовясь к самому худшему. Однако, едва разглядев внутренности камеры, девушка изумленно выдохнула весь набранный воздух. Да и как можно было назвать камерой этот вполне обжитой уголок? Представшее ее взору помещение, конечно, не было уютной домашней комнатой. Пожалуй, обстановка здесь напоминала безвкусно украшенную комнату публичного дома. По крайней мере, именно таким представляла себе упомянутое заведение Катриона, естественно, знавшая о нем лишь понаслышке. Сырые стены камеры были задрапированы шалями, расшитыми золотом и пурпуром, полупрозрачными и неуместно роскошными здесь. На каменном полу лежал толстый восточный ковер в изумрудных и рубиновых тонах. Из дальних углов комнаты на Катриону игриво посматривали две полуобнаженные гипсовые нимфы, поставленные на несоразмерные их фигурам пьедесталы. На статуях кое-где виднелись щербины и сколы, а ковер, вне всякого сомнения, был далеко не новым. Однако довершавшие убранство камеры три масляные лампы, которые висели на вбитых в стену деревянных крюках, отбрасывали такой теплый и уютный свет, что создавали приятную иллюзию пребывания в шатре султана. В комнате отсутствовала кровать, но ее, по всей видимости, благополучно заменял заваленный вещами диванчик, на котором и возлежал обитатель этого необычного жилища. Остановившаяся возле двери Катриона могла видеть лишь блеск черных ботфорт, скрещенных в лодыжках. В воздухе растекалась извилистая струйка дыма, медленно поднимавшаяся к уже основательно задымленному потолку камеры. — Это ты, Барни? Лежащий на диване человек даже не пошевелился, не говоря уже о том, чтобы подняться навстречу гостям. — Так ты привел ту девицу, о которой я просил у миссис Тервиллигер? Если бы кто мог представить, как мне здесь одиноко! Чертовски одиноко, когда скуку может развеять лишь твое собственное воображение. Надзиратель почесал голову и сконфуженно посмотрел на Катриону. — Нет, сэр, боюсь, что это не так. Но я и впрямь доставил сюда кого-то, кто немного скрасит ваше одиночество. И это — ваша дорогая сестрица, решившая дать вам немного христианского утешения. Ботфорты оставались неподвижны. Только новая порция дыма поплыла к потолку. Катриона уже начала подумывать, не лучше ли вновь закрыть дверь и продолжить поиски среди узников общей камеры. Но в этот момент, заключенный сел и убрал длинные мускулистые ноги с дивана. Увидев этого человека во весь рост, Катриона едва не охнула от изумления. Саймон Уэскотт теперь ничем не напоминал того красивого молодого офицера. Давно не стриженые волосы мужчины доходили до самых плеч. Их цвет оказался темнее, чем у запомнившейся ей шевелюры медового оттенка. Похоже, за прошедшие пять лет эти шелковистые пряди куда чаще пребывали в темноте, чем при солнечном свете. Лицо Саймона заросло щетиной, которая особенно сильно обозначала резкие черты и ямочки на щеках. Следы разгульной жизни легли вокруг глаз паутиной морщин, придавая ему суровый и мрачный вид. Неужели у него и характер теперь невыносимо тяжелый, под стать внешности? На левой брови узника виднелся неровный, белый шрам. Катриона представила, что так мог бы выглядеть след от удара молнии, Божьей кары смельчаку, взлетевшему слишком близко к солнцу. Уэскотт аккуратно погасил окурок тонкой сигары и внимательно посмотрел на гостью сквозь повисший в воздухе дым. Глаза его настороженно потемнели, как темнеет небо над лесной поляной в те недолгие минуты, когда застывшая тишина вот-вот взорвется бушующим ураганом. Катриона уже собиралась заговорить, еще не зная, что она скажет, когда узник широко раскинул руки и улыбнулся. Такая великолепная улыбка, вне всякого сомнения, помогала бесчисленным молодым женщинам решительно сбросить последние предметы нижнего белья и устремиться в объятия этого мужчины. — О, привет, моя дорогая! Что же ты там стоишь? Иди ко мне. Хочешь, покачаю тебя на колене, как в те времена, когда ты была несмышленой куколкой? У Катрионы не было другого выбора, как подыграть в начавшемся спектакле. Она приблизилась к Саймону, сжимая побелевшими от волнения руками сумочку. — Привет, братец мой дорогой, — с усилием вымолвила она. — Надеюсь, здесь с тобой обращаются хорошо. — Ну, не так хорошо, как ты, радость моя, — отозвался Уэскотт, протягивая руку с явным намерением дружески хлопнуть гостью пониже спины. Катриона встретила это движение возмущенным взглядом, но такая реакция лишь усилила озорной блеск в глазах мужчины. — Учитывая столь неприятные обстоятельства, признаюсь, я довольна, что хорошее настроение не покидает тебя и здесь. Выпятив губы, Катриона наклонилась, намереваясь приложиться к щеке Саймона сухим поцелуем. Но в последнее мгновение он повернул голову так, что поцелуй пришелся в уголок его рта. Катриона залилась краской, быстро отпрянула и отошла подальше от Уэскотта. Растроганный нежной встречей брата и сестры, пожилой тюремщик даже вытащил из кармана замусоленный носовой платок и принялся вытирать глаза. — Ваша сестра, сэр, хочет немного побыть наедине с вами. Так что я пойду выпью чаю, а вы пока можете поговорить по душам. — Нет! Сообразив, что сделала ужасную ошибку, Катриона отчаянно метнулась к двери. Но было уже поздно, надзиратель успел выскользнуть из камеры и уже запирал дверь снаружи. Катриона оказалась в клетке тигра. Понимая это, она решила попытаться восстановить потерянное самообладание, чтобы не оказаться жертвой этого тигра по-настоящему. Она спокойно повернулась лицом к Уэскотту, и тот встал с дивана. Катрионе показалось, что раньше он не был таким высоким. Плечи стали шире, бедра стройнее. На Саймоне не было ни мундира, ни жилета, только замшевые брюки и белая батистовая рубаха с длинными рукавами. Из-под широко распахнутого ворота виднелся треугольник мускулистой груди, слегка поросшей золотистыми волосками. Катриона никогда, даже в самых смелых грезах, не могла себе представить, что через столько лет чарующее воздействие этого человека окажется для нее таким сильным. Но именно так влияла на ее чувства таинственная мужская магия зрелости и опыта. — Я ужасная лгунья, — призналась Катриона. — Знаю. Потому-то наша мамочка и любила меня сильнее. Уловив упрек в ее взгляде, Уэскотт насмешливо наклонил голову. — Но если ты солгала и ты не дочка моего папаши, хотя бы и незаконнорожденная, то для чего ты явилась сюда? Может быть, ты хочешь меня убить или… — он скептическим взглядом окинул стройную талию, подчеркнутую изящным покроем алого редингота, — или обвинить, будто я сделал тебе ребенка? — Но как же, я ведь… — Катриона не сразу нашлась с ответом, и на помощь ей пришло женское любопытство. — А с вами это часто бывает? Саймон пожал плечами: — По крайней мере, раз в неделю бывает. Иногда и по два раза, по вторникам. Кривая улыбка Уэскотта мешала понять, дразнит ли он ее либо подшучивает над собственной репутацией. — Так вот, если ты пришла меня убить, то, боюсь, моя песенка спета. Я бы мог сам предложить тебе шарф, ты бы меня им легко задушила, но у меня, его нет. Забрали, чтобы я не повесился. Ну, никак не хотят лишать палача его удовольствия. — Я наводила справки, за долг в семь тысяч фунтов и соблазнение дочки судьи не полагается казнь через повешение. — Ты не знаешь этого судью. — Саймон вновь опустился на край дивана и потянулся рукой вниз. Опасаясь, что он выхватит какое-нибудь оружие, Катриона нервно отшатнулась к двери. Но в руке Уэскотта появилась наполовину опустошенная бутылка портвейна. Затем столь же эффектно он вытащил из-под дивана два бокала. — Сидя здесь, забываешь хорошие манеры. Не угодно ли выпить со мной? — Нет, благодарю. Катриона проследила взглядом, как Саймон плеснул в один из бокалов темно-красный напиток, и добавила: — Как я могла забыть, что вы ожидали гостью совсем иного сорта. Представляю ваше разочарование. Мужчина метнул из-под золотистых ресниц какой-то загадочный взгляд. — Не сказал бы так. Удивлен, не скрою, но отнюдь не разочарован. — Мы с вами когда-то встречались, хотя вряд ли вы об этом помните. Катриона подумала, что она-то, напротив, вряд ли когда-нибудь забудет ту их встречу. — Вы слишком плохо обо мне думаете, мисс Кинкейд. По-детски непосредственный взгляд Саймона мог бы растопить льдину. От неожиданности Катриона даже приоткрыла рот. Уэскотт игривым движением поднял бокал. — Никогда не забываю красивых девушек. Катриона быстро пришла в себя. — В тот раз вы приняли меня за мальчишку. С нескрываемым удовольствием Саймон окинул ее фигуру быстрым оценивающим взглядом, демонстративно задержавшись на пышных выпуклостях груди. — Могу обещать, что не повторю подобной ошибки. Он сделал глоток портвейна и добавил с иронической интонацией: — Неужели вам в голову могло прийти, что я способен забыть цветущую шотландскую красотку, от которой пахнет свежескошенным сеном и печеньем с корицей и у которой единственный защитник — дикий рыжий котенок по имени Красавчик принц Чарли? — Его зовут Роберт Брюс. Полагаю, вы не забыли и мою кузину, — не удержавшись, съехидничала Катриона. Уэскотт прищурился с невинным видом: — А разве была кузина? — Вы должны помнить Элис. Вы еще тогда почти соблазнили ее, когда меня угораздило свалиться с сенного чердака прямо вам на спину. — Да, да, да, как же я мог забыть ту милашку… — Саймон наморщил лоб. — А как ее звали? — Элис. — Точно, вспоминаю прелестную Амелию. — Мужчина приложил руку к сердцу. — Я с такой нежностью вспоминал о ней каждый день с тех пор, как нас разлучила жестокая судьба. С трудом, удержавшись от улыбки, Катриона медленно протянула руку к шали, висевшей на каменной стене. — Какая странная тюрьма. Позволяют заключенному пить вино, курить табак, принимать женщин легкого поведения. — Чертовски не хочется разрушить ваши наивные представления, моя дорогая, но состоятельные люди, лишенные свободы, всегда так ценили старинный обычай подкупать своих тюремщиков. Он снова поднял бокал и подыскал подходящий тост, чтобы выпить до дна: — Дай Бог здоровья этому доброму стяжателю. Катриона нахмурилась: — Мне это непонятно. Если у вас есть средства, то почему вас здесь держат как должника? Уэскотт недовольно поморщился: — Я бы лучше сказал «иллюзия средств». Здесь все знают, что мой отец — герцог Болингброк. И не верят, что даже самый жестокосердный аристократ допустит, чтобы его незаконнорожденный сын сгнил заживо в Ньюгейтской тюрьме. Надеются, что в один прекрасный момент он подкатит к воротам в карете, запряженной четверкой лошадей, и станет швырять монеты из толстенного кошелька налево и направо, к вожделенной радости здешних плутов. — И вы тоже ждете этого? — небрежным тоном поинтересовалась Катриона, стараясь не показать, насколько вероятный ответ важен для ее планов. По губам Уэскотта пробежала едва уловимая усмешка. — Скорее, я жду, что папаша преподнесет им веревку для моей виселицы. Боюсь, я всю жизнь доставлял ему сплошные огорчения. Последним таким проступком стало то, что я вернулся живым с войны против Наполеона. А вот моего братца Ричарда постигла нелепая и дурацкая смерть. Он скончался от дизентерии на каком-то грязном поле сражения на острове Мальта. И что самое ужасное, у герцога теперь не осталось достойного наследника. — Мне очень жаль, — тихо произнесла Катриона. — Жаль, что умер мой брат? Или что я остался в живых? — Саймон откинулся на диван и хлопнул рукой по подушке. — Ладно, хватит говорить о несчастьях, постигших мое семейное древо. По-моему, пора вам уже подсесть сюда, склонить прелестную головку на мое плечо и поведать, каким, таким образом, в эти чудесные ушки влетела весть о моих мерзких преступлениях. Катриона по-своему отреагировала на это нахальное предложение. Она осторожно присела на расшатанную трехногую табуретку, стоявшую поодаль от дивана. Раздался резкий скрип, и она с трудом удержалась от падения. Стараясь сохранять достоинство, Катриона уверенным движением сняла шляпку и положила ее возле табуретки прямо на пол. — Думаю, вам хорошо известно, что весть о вашем заключении в тюрьму быстро облетела все салоны в Лондоне. Катриона стянула перчатки и положила поверх шляпки. — Вам не стоило бы так скромничать, упоминая о недавних событиях, мистер Уэскотт. Кстати, может быть, следует обращаться к вам «сэр Саймон»? Вы ведь не просто вернулись живым с войны. После Трафальгарского сражения вас наградили рыцарским титулом за храбрость. Это же вы спасли жизнь своего капитана на «Беллайле», закрыв его собой от мушкетного выстрела. А после возвращения из Испании весь Лондон встречал вас как героя. Уэскотт хмыкнул: — Да уж, этот город всегда охотно принимает в свои объятия любого дурня, у которого завелась горсть блестящих медалей и какой-никакой позумент на плечах. — О нет. Настоящий интерес к вам возник в Лондоне вовсе не благодаря вашей боевой славе. Воображение людей куда сильнее впечатлило, когда вы так сенсационно покатились вниз. Или лучше будет сказать пошли ко дну? Когда вы не приняли назначения на должность капитана флота, а вместо этого отправились в отставку, чтобы таскаться по проституткам, пьянствовать и спустить в азартных играх весь ореол достоинства, завоеванный вашим героизмом. Саймон потянулся на диване и сложил руки за головой. Казалось, такой разговор ему порядком наскучил. — Можете добавить сюда драки и дуэли. Я никого, правда, еще не убил, но нескольких ранил. Катриона продолжила, пропуская мимо ушей его слова: — Не прошло и двух недель, как вас изолировали от общества, и все это время бульварная пресса с неослабевающим пылом смакует ваши похождения. — А вы, конечно, по вечерам самозабвенно читаете это, сидя в девственной, белой ночной рубашке, прежде чем зарыться в холодные простыни девичьей постели. Его язвительное замечание попало в цель, и это было неприятно. Ни к чему Уэскотту знать, сколько раз воспоминания о нем согревали ее холодную постель, перетекая в сны о нем. Катриона вздернула подбородок. — Вы так уверены, что я сплю одна? — Еще бы, у вас на лице написано, как страстно вы мечтаете о хорошем… — Несколько мгновений Саймон выдерживал немигающий взгляд собеседницы, затем тихо добавил: — муже. Катриона поднялась и сделала несколько шагов по камере, стараясь не встречаться взглядом с Уэскоттом. — До меня доходили и другие слухи про вас после вашего возвращения. Об этом не печатали в бульварных газетах, но охотно сплетничали в гостиных и на прогулочных аллеях. Говорили, будто вы строили планы использовать опыт, полученный на флоте, для оказания особых услуг. Услуг для тех, кто нуждается в охране, перевозках, возвращении пропавшего имущества. Катриона остановилась перед одной из гипсовых статуй и задумчиво провела пальцем по ямочке на щеке нимфы. — Разумеется, не бесплатных услуг. — Знаете ли, чтобы прожигать жизнь, требуются немалые деньги. За спиной Катрионы скрипнул диван. Саймон присел. — Так вот почему вы здесь сегодня, мисс Кинкейд. Вы хотите предложить мне работу? — Вовсе нет, мистер Уэскотт, — холодно откликнулась девушка, поворачиваясь к нему лицом. — Я здесь сегодня потому, что хочу стать вашей женой. Глава 4 В своей жизни, Саймону доводилось неоднократно выслушивать необычные предложения. Многие из них были настолько непристойными, что в смешанной компании о них даже шепотом рассказывать не стоило. Но ничего более шокирующего, чем предложенная перспектива жизни в браке, он до этого не слышал. Поначалу Уэскотт даже не знал, что ответить, и просто молча смотрел на гостью, не в силах пошевелить языком. Мелькнула мысль, уж не глупа ли эта девушка в той же степени, как она прелестна. Приходилось признать, что признаки будущей красоты, которые он тогда, пять лет назад, заметил во время их разговора в конюшне, превзошли все его ожидания. Катриона отличалась той природной красотой, когда нет надобности, прибегать к косметике или иным женским уловкам. Ей не нужно было сажать мушку налицо, чтобы привлечь внимание к пухлой нижней губке, к которой так и хотелось прильнуть поцелуем. Без всяких румян любой оценил бы естественную свежесть ее розовых щек. Вероятно, кому-то ее носик показался бы чуть острее, чем нужно. Саймон подумал также, что иные ценители женских прелестей могли бы отметить излишне выступающие черты подбородка. Но всех таких воображаемых критиков он тут же мысленно обозвал глупцами. Лично для него даже эти легкие недостатки казались столь же очаровательными, как и сильные стороны ее внешнего обаяния. Особенно ему нравились белокуро-рыжие волосы девушки и милые веснушки на ее нежной белой коже. Попытку вывести их втиранием пахты или лосьона Гоулэнда он посчитал бы страшнейшим преступлением. Недавние подшучивания Уэскотта скрывали правду. Он на самом деле совсем забыл про кузину Элис. Черт возьми, он сейчас не помнил даже лица похотливой молодой графини, дочери судьи, которая затащила его в свою постель. В ту ночь слуги ее папаши застали их врасплох, выволокли его из дома и доставили в тюремную камеру. А вот девчонку, что стоит теперь перед ним, он помнит. Саймон даже помнил, каким было выражение ее глаз, когда он опрометчиво погладил ее по щеке, заставляя встретиться с ним взглядом. Уэскотту нравилось, какими глазами смотрели на него женщины. За долгие годы всех их было не счесть. Но во взгляде дымчато-серых глаз Катрионы он казался незнакомцем для самого себя. Мужчиной, по-настоящему достойным ее восхищения. Человеком, который еще мог стать гордостью для своей страны и своего отца. На этот раз Саймону не потребовался бокал. Он просто поднес бутылку вина к губам и сделал большой глоток, отозвавшийся внутри знакомым согревающим жжением. — По-моему, ваш кучер не там повернул, мисс Кинкейд. Это Ньюгейтская тюрьма, а не сумасшедший дом. — Не хуже вашего представляю, насколько безумным звучит мое предложение. Катриона протянула руку, поправляя выбившийся из прически локон. Это движение снова напомнило Уэскотту о той неуклюжей девчонке. Зато проведенные в Англии годы окончательно лишили ее голос прежней шотландской певучести. Саймон неожиданно для себя даже пожалел об этой милой утраченной особенности. — В моем предложении вам следует видеть лишь деловую сторону. Впрочем, большинство заключаемых браков этим и отличаются, не так ли? — Разумеется, мисс Кинкейд, — с нарочитой медлительностью отозвался он, — у меня и в мыслях не было, что в вашей очаровательной груди может биться романтическое сердце. Из очаровательной груди вырвался вздох огорчения. — Если угодно, можете смеяться надо мной. Тем не менее, я говорю совершенно серьезно. Бывает же такое, что обедневшая герцогиня выходит за состоятельного купца ради спасения фамильного достояния. Или двое молодых людей, которые выросли в соседних поместьях, соглашаются на помолвку исключительно, на благо своих семей и для соединения земель. Сердечные дела слишком часто приносятся в жертву деловым интересам, порой даже ради весьма сомнительных целей. — Почему бы вам, не поделиться со мной, что за благородные цели могут вынудить такую женщину, как вы, пойти на штурм тюремной цитадели в поисках подходящего мужа? Катриона шагнула ближе к дивану и заявила с подкупающе откровенным видом: — Мне нужно, чтобы вы отвезли меня к моему брату в Северное нагорье. С минуту Саймон пытался вникнуть в смысл услышанного. — Но это же обычное дело. С какой стати ради него я должен сменить одни кандалы на другие? — С такой, что у меня нет денег, просто нанять вас для этой работы. Однако за мной дают очень солидное приданое. Катриона опустила глаза, отчего на лице появилась тень густых ресниц. — Совсем недавно дядя увеличил приданое вдвое, так как очень хочет избавиться от меня. — Когда же он это сделал? До того, как узнал о вашем намерении подыскивать мужа в Ньюгейтской тюрьме? Катриона бросила на Саймона полный упрека взгляд: — Он и не подозревает, что я здесь. Об этом не знает никто. Саймон выдержал ее взгляд. Лицо Катрионы еще сильнее покраснело, когда она осознала, насколько опасным было ее признание. Допустив, чтобы тюремный надзиратель закрыл ее в камере наедине с Уэскоттом, она поставила на карту не только свою репутацию, но и честь. Судя по тому, что было известно Катрионе об этом человеке, он вполне доказал, что относится к породе самых отъявленных мерзавцев, и ему ничего не стоило подмять ее под себя на диване, одной рукой задирая юбки, а другой мгновенно закрывая рот и не давая шанса призвать на помощь. Хотя в этой Богом забытой дыре, даже услышав ее крик, никто не стал бы бросаться на выручку. Обитатели общей камеры еще бы и принялись подбадривать насильника, требуя очереди на удовольствие. С явным усилием, отведя глаза, Катриона вновь принялась вышагивать по камере. Взгляд Саймона скользнул по соблазнительным изгибам женских бедер под алой шерстью редингота. — Я намерена поделить приданое с вами поровну, — деловито продолжила Катриона с такой интонацией, как будто Уэскотт уже совершил глупость, согласившись принять ее предложение. — Вы отвезете меня к брату и можете возвращаться в Англию. Денег хватит, чтобы расплатиться со всеми вашими долгами. Останется еще достаточная сумма, чтобы иметь с нее небольшой доход. Он насмешливо приподнял бровь: — Или чтобы играть и кутить с продажными женщинами? — Можете распорядиться ими, как вам заблагорассудится, — с язвительной мягкостью ответила Катриона. — И как же это будет выглядеть, если я брошу свою возлюбленную жену в этом диком Северном нагорье, чтобы сбежать в Лондон и вновь окунуться в разгульную жизнь? Она возмущенно фыркнула: — Но вы же не беспокоились, как выглядите со стороны, прошлым летом. Помнится, тогда прямо в разгар вечеринки у леди Аберкромби кто-то сбросил с себя всю одежду и принялся плавать в пруду с золотыми рыбками. Уж не вы ли? Впрочем, не бойтесь. Как только вы вернетесь в Лондон, я подам прошение о признании брака недействительным. Едва ли эта новая скандальная история сильно повредит вашей репутации. Если кто и рискует потерять все, то это буду только я. — Вы серьезно рискуете своей репутацией прямо сейчас, — учтиво напомнил Саймон. — Кроме того, ужасно не хотелось бы пускаться в такие подробности, но единственный способ добиться судебного признания — это доказать, что мы с вами являемся, братом и сестрой. А это совершенно невозможно. Впрочем, есть еще вариант — доказать, будто бы я не способен удовлетворить вас исполнением супружеских обязанностей. — Уверена, такой вариант вы считаете еще более, невозможным, — сухим тоном заметила Катриона. Вместо ответа собеседник пожал плечами. — Тем не менее, как раз вторым вариантом я и воспользуюсь, мистер Уэскотт. Если мне придется сделать такое заявление о признании брака недействительным, то именно я стану посмешищем для всего Лондона, но никак не вы. С другой стороны, у вас появится возможность доказать всем и каждому, какая я обманщица. В пылу оживленной дискуссии Катриона оказалась так близко к сидящему мужчине, что ему не составило труда схватить ее за руку. Саймон потянул девушку к себе, вынуждая смотреть прямо в лицо, чем давал понять, что разговор принимает серьезный оборот. — Но если перед законом вы станете моей женой, с какой стати мне ограничиваться только половиной приданого? Что мне помешает сбежать, прихватив все до последнего пенни и оставить вас брошенной и разоренной? Катриона заморгала в недоумении и через мгновение ответила: — Как что? Конечно, ваше слово. Уэскотт уже и не помнил, когда в последний раз люди полагались на его слово. Он готов был поклясться, что это был не случайный отблеск огня лампы на ее лице, а на мгновение перед ним предстала та девочка из прошлого, с обожанием и верой смотревшая на него. Катриона вздрогнула от неожиданно громкого раскатистого смеха Саймона. Он выпустил ее руку и повалился на подушки дивана, продолжая так заразительно хохотать, что на глазах его выступили слезы. — Дорогая моя, вынужден вас разочаровать, но мое слово не стоит и дуновения воздуха, когда я это слово произношу. Если вам так уж понадобился рыцарь-спутник, который поможет в благородном путешествии, то знайте, вы явились не по адресу. — Уэскотт бросил на девушку хищный взгляд. — А этот рыцарь скорее изнасилует красотку, чем позаботится о ее спасении. От такой восхитительно откровенной и пугающей угрозы кровь закипела в ее венах, но Катриона, собрав все силы в кулак, отреагировала холодной улыбкой. — Не тратьте время, стараясь меня шокировать. Смею вас уверить, у меня нет ни малейших иллюзий в отношении вашего характера или отсутствия у вас такового. Хотите узнать, почему мой выбор пал на вас? — Наверно, вам приснился обманчивый сон? По-видимому, так. Мне бы не хотелось обижать вас подозрением, что все эти годы вы хранили в душе наивную и трогательную симпатию ко мне. Своими галантными шуточками Саймон, не ведая того, больно ранил ее в сердце. Отчаянно стараясь не выдать свое душевное состояние, Катриона резко вскинула голову и презрительно захохотала: — Вы напрасно льстите себе, мистер Уэскотт. Я выбрала вас, потому что знаю, что вы не способны отказаться сорвать хороший куш в обмен на пустяковое дело. Саймон недобро посмотрел на нее. Предложение действительно звучало чересчур соблазнительно. — А как вы намерены вытащить меня из Ньюгейта? — Он кивком показал на ее сумочку: — Неужели в этой маленькой шелковой штучке вы пронесли сюда пистолет? — Надеюсь, в этом не будет необходимости. Я собираюсь посетить всех, кому вы должны, и поделиться секретом нашей предстоящей помолвки. Буду взывать к благоразумию и терпению этих людей. Мне кажется, я сумею их всех заинтересовать. В конце концов, разве могут они всерьез надеяться, что их потраченные деньги вернутся, пока вы здесь, в тюрьме? Если они поверят, что долги будут погашены после нашего романтического, медового месяца в Северном нагорье, неужели их не посетит прилив великодушия? — Допускаю, вам удастся очаровать моих кредиторов. Но есть еще небольшая проблема с этим разгневанным судьей. В нашу последнюю встречу, он разве только не выл, как кровожадный волк, в своей решимости вынести мне самое суровое наказание. Катриона расплылась в улыбке, так что на ее левой щеке появилась трогательная ямочка. — А кто же, по вашему, разрешил мне сюда явиться? Лорд Пултни прекрасно понимает, что отправить вас на виселицу, нет никакой надежды. Мне удалось убедить его, что для такого негодяя, как вы, гораздо лучше подойдет другое наказание — быть прикованным до конца жизни к одной-единственной женщине. Саймон сидел не шелохнувшись. Он достаточно долго прослужил на флоте, чтобы трезво оценивать ситуацию. Его окружили со всех сторон, и у его противника подавляющий перевес в орудиях. Следовательно, что бы он ни предпринимал, абордаж его судна неизбежен. Но ему уже было все равно. Уэскотт поднялся с дивана и встал во весь свой рост. Теперь он возвышался над своей гостьей и не без удовольствия отметил, что она слегка отпрянула от него. Саймон никогда не тратил свою энергию на долгие ухаживания и обычно обходился без излишней галантности. Но сейчас он почувствовал, что у него нет другого выбора, как попробовать спасти эту заблудшую девчонку, пока она не бросилась на шею какому-нибудь другому преступнику, еще менее обремененному остатками совести. Хотя еще неизвестно, есть ли такой на свете. — Хорошо, мисс Кинкейд, — заговорил Уэскотт, уперев руки в бока. — Я согласен пойти на эту дьявольскую сделку. — В самом деле согласны? — переспросила Катриона, не в силах скрыть собственного удивления от неожиданно быстрой победы. — При одном небольшом условии. — В чем же оно заключается? — настороженно поинтересовалась она. Уэскотт шагнул ближе. Катриона немного отступила назад и едва не споткнулась о табурет. — Хотя возможность прокутить половину вашего приданого очень заманчива, боюсь, этого недостаточно, чтобы удовлетворить мои аппетиты. С какой стати человек должен страдать от всех неудобств жизни в браке, не имея даже возможности насладиться основной радостью, которую дает такая жизнь? — Эт-то вы о чем? — заикаясь, выдавила Катриона. Саймон нежно и заботливо улыбнулся, чем-то, напоминая участливого священника. — Это я о вас. Катриона сглотнула подступивший к горлу комок. — Обо мне? Вы хотите позаботиться о моих наслаждениях? — Уверен, в доме вашего дяди есть зеркала. Вряд ли от вашего внимания ускользнуло, что вы расцвели и превратились в настоящую красавицу. — Уэскотт дотронулся рукой до ее щеки, повторив свое движение при их встрече в конюшне в тот далекий летний день. — Если мне отводится роль вашего преданного супруга, то я заслуживаю более основательного вознаграждения, чем одно лишь приданое. — Кончиком большого пальца он осторожно провел по бархатистой коже нижней губы девушки. Катриона едва заметно вздрогнула, и в голосе Саймона послышалось волнение. — Я хочу тебя. Я хочу спать с тобой. Хочу, чтобы ты исполняла все обязанности моей жены. Произнося эти откровенные слова, он привычно полагался на свои таланты соблазнителя, ожидая их немедленного воздействия на собеседницу. Однако именно Саймон вдруг ощутил на себе силу воздействия этих дымчато-серых глаз, соблазнительно приоткрытых губ, трогательно реагирующих на легкое прикосновение его пальца. Ее кожа была нежной, словно тончайший пух. Какая жалость, что никогда он не сможет узнать, все ли ее тело такое же гладкое и нежное. К нему как будто вернулся целиком тот день в конюшне, вернулся щекочущий ноздри запах свежего сена. Снова в воздухе вокруг них заплясали в сверкающем менуэте освещенные солнцем пылинки. Уэскотт почувствовал себя совсем юным, полным надежд и тайных мечтаний о будущем, мечтаний, которые могла разделить с ним только она одна. Потеряв над собой контроль, Саймон наклонился к девушке и приблизил к ней голову, наслаждаясь ароматным теплом ее дыхания, согревающего ему губы… Но тут же он резко выпрямился, выругавшись про себя. Брюки вдруг показались ему неприятно тесными, а тело предательски подзуживало немедленно увлечь гостью на диван и по-настоящему отметить их придуманное бракосочетание, соглашаться на которое у него не было никакого намерения. Скрестив руки на груди, Уэскотт сурово посмотрел на Катриону: — Вот такие мои условия, мисс Кинкейд. Принимайте их, или сделка не состоится. Девушка понимала, что ее согласие на такие возмутительные условия было бы сущим безумием. Она предлагала краткосрочный и платонический фиктивный брак. В ответ от нее потребовали не только права обесчестить ее нежное молодое тело, но и гарантированной возможности для фиктивного супруга любыми желаемыми способами удовлетворять свои необузданные желания. Ради брата Катриона смогла бы как-то восстановить свою жизнь после формального замужества. Но спать с Саймоном в одной постели — даже в течение недолгого времени — совсем другое дело. Такой опыт и для тела, и для сердца ей вряд ли удалось бы забыть до конца дней. Катриона наклонила голову и изучающе оглядела Уэскотта. Ее удручало, что он так естественно и легко надевал маску ненасытного злодея. Однако следовало помнить и об умениях Саймона вести искушенную любовную игру. Если он сейчас блефует, для нее есть лишь один способ установить истину. Романтическая дымка в глазах Катрионы развеялась, и Саймон встретил ее твердый и холодный взгляд. Он напрягся, предчувствуя крепкую и давно заслуженную пощечину, которой, по его мнению, и должна была завершиться вся эта история. — Хорошо, мистер Уэскотт, — решительно заключила Катриона. — Я принимаю ваши условия. И вас заодно. Вот тут для Саймона настало время удивиться по-настоящему. Ему ничего не оставалось, как молча стоять, наблюдая, как гостья решительно поворачивается к табуретке и начинает надевать перчатки, словно ничего не произошло, будто это вовсе не она только что согласилась доверить свою драгоценную невинность абсолютно незнакомому мужчине. — Мне понадобится день-другой, чтобы организовать ваше освобождение. Когда все будет готово, я вам пришлю полный набор инструкций. Надеюсь, вам известно, как добраться до поместья моего дяди. Оно находится в пригороде. Я рассчитываю, что уже утром в следующий понедельник мы с вами отправимся в деревушку Гретна-Грин, где бракосочетания, как известно, совершаются быстро и без всяких формальностей. Уэскотт смотрел, как Катриона завязывает узлом ленты шляпки, элегантно загибая ее поля. Он ощущал какое-то незнакомое чувство и поначалу воспринял его за собственную злость на такой исход этой встречи. Однако нескольких резких вдохов и выдохов оказалось достаточно, чтобы разобраться в причине. Он просто напился. Обычно он к любым ситуациям относился с едким сарказмом. Вот уж чего он никогда не делал, так это не сердился. И в данную минуту Уэскотт тоже не сердился. Он был просто в ярости. С того дня, когда во время игры в «фараон» он вытащил Фило Уилкокса из-за стола с целой пачкой тузов в рукаве, его еще никому не удавалось обвести вокруг пальца. В тот раз он удовлетворился тем, что вывел мошенника во двор и когда вместо дуэли трус бросился наутек, выстрелил ему прямо в задницу. В голове Уэскотта возникла неожиданная мысль: как было бы шокировано все общество, если бы похожим образом он вздумал наказать эту лукавую бестию, мисс Кинкейд. Но это вовсе не означало, что у Саймона нет никаких рычагов воздействиям нее. Он решительно направился к Катрионе, пинком отшвырнув с пути табуретку. Что-то в его суженных глазах не на шутку ее встревожило. Она отшатнулась, ей откровенно стало страшно. — В чем дело, мистер Уэскотт, — выдавила она, задыхаясь, — вы хотите еще что-то обсудить? — О нет, я уверен, мы с вами закончили все обсуждения. Саймон постепенно оттеснил Катриону к стене, так что ей некуда было деваться. — Но не могу же я вас отпустить с мыслями, будто бы я пренебрегаю своими обязанностями. Если не ошибаюсь, подобные соглашения по традиции следует отметить хотя бы поцелуем. Катриона нервно прижала руки к горлу. — Нет, нет… Я так не считаю… Едва ли это прилично, когда… Уэскотт уже по-настоящему прижимал ее своим телом к стене. Он обхватил ее голову ладонью, не обращая внимания, что сминает шляпку, и приблизился ртом к ее губам, не давая ей даже пискнуть в знак протеста. Если уж они заключили эту дьявольскую сделку, то Саймон должен показать ей, прежде чем она покинет тюремную камеру, кто из них двоих настоящий дьявол. Но он никак не ожидал, что нежный девичий рот отзовется странным вкусом, в котором причудливо сочетались рай и ад. Обжигающая сладость ее поцелуя напоминала нектар и амброзию. Пламя, разгоревшееся в душе Саймона, стало еще сильнее, когда Катриона решительным движением обхватила его за шею и прижалась изо всех сил. Было похоже на то, будто она соскальзывает в какую-то глубокую темную бездну и утягивает Саймона туда же за собой. Тысячи одиноких ночей провела Катриона в мечтаниях о поцелуе, который Саймон мог бы запечатлеть на ее губах в тот единственный день. Но тогда в конюшне, освещенной лучами полуденного солнца, она была слишком юной, а он чересчур искушенным. В подобные минуты она обычно закрывала глаза и с тоскующим вздохом принималась воображать нежное слияние их мыслей, сердец и душ во время целомудренного поцелуя с легчайшим соприкосновением губ. Этот реальный поцелуй оказался совсем не похожим на ее мечты. Катриона сразу убедилась в одном — они целовались как-то неправильно. Совершенно не так, как, по ее представлению, жених нежно лобзает свою возлюбленную. Это был поцелуй пирата, властно отмечающего захват добычи. Подобным образом мог целовать варвар-победитель, бросившийся насиловать первую встреченную в разграбленной деревушке девственницу. Саймон бесцеремонно впился в ее нежные губы, а когда шокированная Катриона сделала непроизвольный вдох, он вдобавок просунул ей в рот свой язык. К своему удивлению, она перенесла это вторжение почти легко. Неизведанное ранее ощущение посторонней горячей плоти быстро наполнило ее рот сладостью густого меда. Саймон хотел таким жестом насилия наказать мисс Кинкейд, но невольно для себя самого стал жертвой собственных действий. Боль пронизала все его существо, тело сотрясал неутолимый приступ голода, заставлявший желать гораздо более серьезной пищи, нежели этот хорошенький ротик. Когда потерявшая контроль над собой Катриона уже не держалась на ногах, Уэскотт выставил свое колено прямо между ее бедер, и ослабевшее тело задержала от падения лишь эта неожиданная опора. Даже сквозь толстую ткань юбок Саймон ощущал пылающий жар, исходивший от Катрионы. Не в силах противиться телесному порыву, он грубо толкнул колено еще глубже. Из ее рта вырвался слабый стон наслаждения, и Уэскотта буквально пронзила судорога греховного удовлетворения. Никто из двоих не услышал, как заскрипели ржавые петли, и дверь тюремной камеры отворилась. — Ого… какие нежности! Саймон и Катриона отпрянули друг от друга. Мужчина инстинктивно обхватил девушку за талию и, словно защищая, укрыл за своей спиной. В дверях камеры стоял тюремный надзиратель, обнажив в добродушной улыбке почерневшие остатки зубов. — Вот посмотришь на таких голубков, и на душе становится радостно. — Старик перевел взгляд на Саймона и завистливо вздохнул. — Ну, парень, ты и везунчик. Я всю жизнь только и мог, что мечтать о такой сестренке. Глава 5 Его до сих пор не было. Катриона взобралась коленями на диван, чтобы распахнуть окно спальни, и наполовину высунулась наружу, вглядываясь в темноту. Вокруг царило спокойствие сельской ночи, тишину нарушали только доносившийся издалека лязг конской упряжи да приглушенное ржание лошади в одной из конюшен. Напрасно она всматривалась в очертания покатых холмов и в ровные ряды живых изгородей на границах дядиного поместья. Не было никаких признаков галантного рыцаря, который должен прискакать издалека, чтобы спасти ее или, наоборот, похитить. По коже Катрионы время от времени пробегала непроизвольная греховная дрожь. Она подумала, что если судить по тюремному поцелую Саймона, он явно предпочел бы похищение. Катриона оглянулась и нервным взглядом окинула свою постель. Похоже, даже Роберт Брюс бросил ее. Пушистый разбойник, наверное, убежал на улицу погулять со своим гаремом. Кошки уже бродили в сараях и конюшнях, соперничая за изменчивого кавалера. Катриона встала и подошла к изящным часам из сплава меди, олова и свинца, которые стояли на каминной полке. По ее расчетам, уже более пяти часов назад Саймона должны были выпустить из Ньюгейтской тюрьмы. За те четыре дня, что прошли со времени заключенного между ними договора, у него, было, достаточно времени придумать, как скрыться от нее. Быть может, его уже нет в городе, а может, и в стране, не исключено, что в эту самую минуту Саймон расслабляется в объятиях очередной смазливой шлюшки, потягивая бренди и подшучивая над глупой Катрионой. Вспоминая безрассудно данное Уэскотту обещание, Катриона стала думать, что даже и неплохо, если Саймон бросил ее, как говорится, у самого алтаря. Каким же безумием с ее стороны было принять его наглые требования! Хотя, конечно, этот шаг стоил того. Она сполна насладилась изумлением на его красивом лице. Щеки Катрионы запылали. Своенравное воображение вновь нарушило ее запрет, и в голове стали возникать невероятные картины супружеских обязанностей, которые такой тип, как Саймон Уэскотт, заставлял бы исполнять свою жену. Девушка провела пальчиком по нежной припухлости нижней губы. Судя по тому, как потрясающе он умеет целоваться, эти пресловутые обязанности могли бы и для нее оказаться столь же приятными. Часы отсчитали еще одну минуту. По всей вероятности, даже перспектива спать в одной постели с Катрионой для Уэскотта не стала настолько соблазнительной, чтобы он честно исполнил их соглашение. Она беспокойно ерзала на диване у окна, все сильнее ощущая нарастающее раздражение. Послышался слабый отзвук хрипловатого мужского голоса, и сердце девушки замерло. Она вытянула шею и начала всматриваться в сторону крытой медью голубятни, но увидела лишь двух дядиных слуг, вышедших покурить на воздухе перед тем, как запереть дом на ночь. Тянувшиеся к окну ветки липового дерева уже покрывались нежными весенними почками. Однако в мартовском воздухе все еще гуляли порывы морозного зимнего ветра. Свернувшись калачиком возле спинки дивана, Катриона поджала босые ноги, спрятала их под ночную рубашку и плотнее закуталась в свой потертый плед. Черно-зеленая шотландка уже настолько износилась, что местами стала почти прозрачной. Три с лишним года назад дядя распорядился выбросить потерявший вид старый плед. Тогда ей пришлось дважды спасать его, украдкой вытаскивая из кучи мусора и ненужных вещей, которые дядя приказал служанкам сжечь. На двадцатилетие граф Росс подарил племяннице кашемировую шаль. Но Катриона небрежно швырнула подарок на лакированную ширму, которая стояла в углу комнаты, и продолжала при каждой возможности пользоваться своим старьем. Она понимала, что упрямствует по-детски, но не допускала даже мысли расстаться с предметом из родного дома. Эта ветхая тряпка оказалась единственной вещью, которая напоминала Катрионе о прошлой жизни, жизни вместе с родителями и братом. Но время шло, стирая шотландский узор ткани и унося в прошлое детские воспоминания. Словно подчеркивая эту печальную истину, на площадке второго этажа стали отбивать время большие часы. Они пробили одиннадцать раз. Когда звук последнего удара раскатился по дому и затих, девушка совсем упала духом. Если Саймон предал ее, то все кончено. Уже завтра снова приедет Эддингем и, можно не сомневаться, первым делом станет просить у дяди ее руки. Отбросив плед, Катриона слезла с дивана и прошла к высокому вишневому шкафу в углу. Она вытащила парчовый чемоданчик и принялась заталкивать туда чулки и нижнее белье. Дядя Росс был прав. У нее на самом деле в голове одни выдумки и мечты. Если бы не привязанность к романтическим детским идеалам, не пришлось бы связывать свои надежды, а также жизнь родного брата с бессовестным шалопаем вроде Саймона Уэскотта. Не лучше ли было продать некоторые драгоценные украшения, которые дядя надарил ей за несколько лет? Вполне можно было купить на них билет на почтовую карету до Эдинбурга. Конечно, при этом в Северное нагорье она вернулась бы почти без имущества, как и уехала оттуда в далеком детстве. Но зато надежда отыскать Коннора или свой клан оставалась бы реальной. Размышляя таким образом, Катриона полезла в глубину шкафа и наткнулась на гладкую коробочку из палисандрового дерева. Забыв о поспешных сборах, она вытащила шкатулку прямоугольной формы из потайного места и осторожно открыла ее. Внутри на шелковой обивке покоилась толстая связка газетных вырезок. «А ты, конечно, по вечерам самозабвенно читаешь это, сидя в девственно белой ночной рубашке, прежде чем зарыться в холодные простыни девичьей постели». Она так живо представила себе насмешливый голос Саймона, как если бы он стоял позади нее. Все именно так, как он сказал. Разве имеет какое-либо значение, что на самом деле ее белая ночная рубашка с вычурными кружевными манжетами и глухим высоким воротничком более походила на платья послушниц в монастыре? Катриона захлопнула крышку и сунула шкатулку поглубже в чемодан под самые интимные вещи. Затем она опять полезла в шкаф, чтобы выбрать наиболее крепкое и теплое из своих шерстяных платьев. В этот момент из-за окна донесся громкий треск и какой-то шум. Катриона замерла на месте, ее сердце бешено заколотилось. Среди шума послышалась сердитая брань. Ни с каким другим мужским голосом она не могла бы спутать этот знакомый баритон. Катриона подбежала к окну и выглянула наружу. Под окном прямо на земле, неловко раскинув по сторонам длинные руки и ноги, лежал Саймон Уэскотт. Вокруг него валялись расщепленные куски садовых шпалер и сломанные ветки розового куста. Картина была весьма далека от привычных мечтательных видений Катрионы, в которых Саймон подходил к окну, играя на лютне или посылая снизу нежные взгляды. В особенно романтических вариантах грез он прикладывал руку к сердцу и декламировал, слегка подправляя Шекспира: «Но что за блеск я вижу на балконе? Там брезжит свет, Катриона, ты как день!» «Ромео и Джульетта». У. Шекспир, акт 2, сцена 2. Перевод Б. Пастернака. Девушка сдержала невольную улыбку. Ее разбирал нервный смех от облегчения, что Уэскотт здесь и даже не сломал шею. — О, добрый вечер, мистер Уэскотт, — громким шепотом позвала она. — Что же вы не постучали в парадную дверь? Тогда бы дворецкий мог сообщить о вашем прибытии. Намного благоразумнее, как мне кажется. Саймон вытащил из волос веточку и пристально глянул на Катриону. — Да уж, и безболезненнее. — Но я ведь предупредила в записке, что шпалеры могут не выдержать вашу тяжесть. Отбросив пинком упавший обломок решетки, Уэскотт стал подниматься. — Зато не догадалась сообщить, что внизу высажены розы. — Вот уж не думала, что это так важно. Они зацветут лишь через несколько недель. — Не знаю, когда они там зацветут, но можете мне поверить, шипов там уже предостаточно. Точнее, было, пока я на них не упал. А сейчас, как мне кажется, почти все эти шипы воткнулись в мой… в общем, в меня. Морщась от боли, он снял с шеи длинную ветку виноградной лозы и встал на ноги. Катриона не успела даже предложить Саймону воспользоваться входом для слуг, как тот уже карабкался прямо по стене, придерживаясь рукой за грубо отесанные камни, которые выступали из угла дома. Когда широкие мужские плечи появились в проеме окна, Катриона поспешно ухватила Саймона за жилет и рукав рубашки, чтобы он быстрее оказался в комнате. Она даже успела полюбоваться его рельефными мускулами под обтягивающей тканью одежды. И мысленно представила, как с такой же ловкостью морской офицер Уэскотт взбирался по вантам корабля «Беллайл». Саймон перепрыгнул через скамейку у окна и проворно встал на ноги. Катриона слегка посторонилась, немного напуганная, что в ее спальню наяву проник мужчина, который имел дурную славу распутника. В ее мечтах Саймон всегда находился за окном и довольствовался тем, что издалека выражал свое восхищение ее красотой. — Я немного разочарована, мистер Уэскотт, как-то у вас маловато ловкости. Мне казалось, у вас должен быть большой опыт. Потирая ушибленную спину, Саймон мрачно посмотрел на Катриону: — Ловкости в чем? В вытаскивании шипов из моей… — В ночном проникновении к женщинам через окно, — невозмутимо закончила Катриона. — В конце концов, вроде бы этот способ самый удобный, когда не желаешь иметь дело с их мужьями? Уэскотт тряхнул головой, отбрасывая назад длинные каштановые волосы, и одернул шелковый бордовый жилет. — Да будет вам известно, я перестал тратить время на замужних женщин еще несколько лет назад. Заметил за ними досадную привычку влюбляться в меня и вести дело к разводу с законными мужьями. — Какими, должно быть, надоедливыми они были для вас. А тут еще и их мужья, — сухо добавила Катриона. — Смею вас уверить, что мои страдания были гораздо мучительнее, мисс Кин… — Ночной гость бросил на нее сердитый взгляд. — Черт побери, как вас все-таки зовут? — Катриона, — сообщила она, решив, что сейчас не самый удобный момент делать замечания в отношении его грубых слов. — Катриона, — повторил Уэскотт. В его устах имя прозвучало нежно и мелодично. — Действительно, Катриона как раз подходит, — вполголоса рассуждал он. — Никакая не Глэдис или там Гертруда, а то и вовсе Брунгильда. — Лицо Саймона вдруг просияло. — Могу я называть вас Кити? Катриона ответила с приветливой улыбкой: — Лучше вам этого не делать, если не хотите опять упасть на розовый куст. Это сказано было так убедительно, что Уэскотт даже отошел подальше от окна и отвесил хозяйке комнаты учтивый поклон. — Итак, добрый вечер, моя прелестная Катриона. Следуя инструкциям, которые вы прислали мне в тюрьму, я прибыл, чтобы испортить вашу репутацию. Ленивая улыбка Саймона, его уверенно-призывный взгляд и даже худощавые бедра в обтягивающих замшевых брюках со всей очевидностью намекали Катрионе, что он вполне готов к исполнению озвученной роли. Она проглотила подступивший к горлу комок. Во рту у нее все пересохло. — Не совсем так, вы явились сюда изобразить, будто своим появлением компрометируете меня. Не забывайте, мистер Уэскотт, мы с вами еще не муж и жена. — Но мы же практически помолвлены. Не кажется ли вам, что пора называть меня по имени — Саймон? Приблизившись к девушке, он взял ее за руку и приложил ладонь к своим губам. — А может быть, даже «дорогой». Или «сладенький». Сойдет и другое ласковое словечко, лишь бы оно означало, как пылко и бесконечно вы меня любите. Выведенная из равновесия дьявольским блеском глаз Уэскотта, Катриона сжала руку в кулачок. — Мои тетя и дядя женаты более тридцати лет. Но я ни разу не слышала, чтобы тетя обращалась к мужу иначе, как «милорд». Саймон пожал плечами, блеск его глаз только усилился. — Я лишь скромный рыцарь, но не буду возражать, если вы станете и меня величать «милордом». Осторожно разогнув стиснутую руку Катрионы, он прикоснулся открытыми губами к нежной девичьей коже на запястье. Хрипловатым, низким голосом он закончил: — Если хотите, в моменты нашей близости можете говорить даже так: «мой господин и повелитель». Отчаянно стараясь не поддаваться томной слабости, вызываемой нежной лаской губ Саймона, Катриона резко высвободила руку: — Неужели вы всегда такой ужасный бесстыдник? Уэскотт в первое мгновение попытался изобразить раскаяние, но не сумел. — Говорят, что да. Знаете, моя мать ведь была театральной танцовщицей. Первые девять лет жизни я провел за кулисами театра. Другие танцовщицы всегда баловали меня, ласково гладили по головке, наперебой старались усадить меня к себе на колени. На губах его заиграла грустная улыбка. — Одним словом, души не чаяли в малыше. И мне они очень нравились. Нравилось, как мило они сплетничают обо всем. Нравился запах их напомаженных волос. Нравилось шуршание их нижних юбок при ходьбе. Однажды в шесть лет я потерялся. Это было вечером, когда давали «Дон Жуана». Так мать потом рассказывала, что обнаружила меня преклонившим колено перед самой хорошенькой танцовщицей из труппы. Она уверяла, будто бы я тонким детским голоском предлагал ей пожениться. Катриона не могла сдержать улыбки, представив зеленоглазого рыжеволосого мальчика в коротких штанишках, который пытается соблазнить искушенную жизнью танцовщицу. Особенно забавно, что происходило это во время представления оперы, главным героем которой был распутный Дон Жуан. — А что с ней потом было? — тихо поинтересовалась девушка. — Она тогда мне отказала, разумеется. Заявила, что я слишком маленького роста. Велела приходить с таким предложением к ней через десять лет, когда подрасту. Сейчас мне кажется, что в тот день мое сердце было разбито и самолюбие унижено. Однако спустя краткий период горьких разочарований я таки сумел собрать из кусочков разбитое сердце и стал жить дальше. — Нет, я спросила о вашей матери. С лица Уэскотта неожиданно полностью исчезла его легкомысленная очаровательность. Остались одни лишь резко обозначенные черты, что придавало ему еще более непреклонный вид, чем ранее. — Она умерла, когда мне исполнилось всего девять лет. После этого я стал жить у отца. Саймон отвернулся и принялся нервно шагать по спальне. Очевидно, все его откровения на этом закончились. Задержавшись возле туалетного столика, он вытащил пробку из флакона с лавандовой водой и поднес к носу. Катриону внезапно охватила странная дрожь от вида сильных мужских рук, бесцеремонно обращающихся с ее вещами. Она представила, что эти ладони вот так же запросто могут гладить ее тело. — Вы уверены, что придуманный вами план сработает? — снова заговорил Саймон, возвращая флакон на прежнее место и поворачиваясь к Катрионе. — Не проще ли мне испортить вашу репутацию каким-либо более простым способом? Я мог бы, например, послать в ваш адрес компрометирующее письмо с признаниями в любви. Или можно устроить так, чтобы нас застали целующимися где-нибудь в клубе «Олмак», да хотя бы за их пальмами в кадках. — Мой дядя очень проницательный человек. Его обязательно надо убедить, будто от моей репутации остались одни обгоревшие угольки. Его предположений, что я веду себя не совсем прилично, тут будет недостаточно. Но если слуги засвидетельствуют, что я опозорена, то дяде ничего не останется, как позволить нам пожениться. — А если он вздумает вместо этого меня застрелить? Катриона ответила с приятной улыбкой: — Тогда мне придется подыскивать нового жениха. — Ну, вы и бессердечная девица! Уэскотт сердито посмотрел на хозяйку спальни, затем решительно пересек комнату и плюхнулся спиной прямо на постель. Его мужская фигура так трогательно смотрелась среди отделанных кружевом подушек и пухлых валиков. Саймон заложил руки за голову и положил ногу на ногу, мрачно рассматривая деревянные стойки балдахина, нависавшего над девичьей кроватью. — Мне трудно представить, как это меня будут судить за преступление, которое я не имел удовольствия совершить. — Он испытующим взглядом посмотрел на девушку из-под полу прикрытых ресниц. — Пока еще. Желая скрыть свой испуг, Катриона резко ухватила его за ноги и сбросила их с кровати. Совершенно ни к чему портить каблуками светлое атласное покрывало. — Можете считать это наказанием за те преступления, которые вы совершили в своей жизни и ушли от ответа за них. Я имею в виду разбитые сердца и поруганные добродетели. Оставив действия и слова Катрионы без внимания, Уэскотт уселся на постели, стащил с ног сапоги и перекинул их за кровать. — Когда утром нас обнаружат вдвоем в этой постели, вам не кажется, что будет выглядеть странно, почему это я не убрался восвояси до появления кого-либо из домашних? — Они вполне могут поверить, что мы просто крепко спали. Саймон согласно кивнул: — Да, объяснение неплохое. Действительно, вы будете совершенно обессилены после долгой ночи, наполненной моими усердными и изобретательными любовными ласками. Катриона с вызовом скрестила руки на груди. — Или буду дремать от невыносимой скуки. Он насмешливо поднял бровь и выразительно посмотрел, давая понять, что подобное развитие событий совершенно исключено. Когда Саймон снял мундир и принялся развязывать шейный платок, Катриона отчетливо поняла, что гость не намерен ограничиться снятыми сапогами. — Вы что делаете? — требовательно обратилась она к нему, наблюдая, как проворные пальцы Уэскотта уже расстегивают обтянутые тканью пуговички жилета. — Я раздеваюсь. — Он произнес эти слова так учтиво и спокойно, словно пытался объяснить сложное математическое уравнение слабоумному ребенку. — Неужели те, кому суждено застигнуть нас на месте преступления, правильно нас поймут, если мы оба будем одетыми? С этими словами Саймон снял жилетку через голову и принялся освобождать серебряные застежки на рубашке. Катриона зачарованно следила за уверенными движениями мужских пальцев, проворно просовывающих застежки через аккуратно обметанные петли, и перед ней постепенно обнажался мускулистый торс Уэскотта. Вскоре ее взору предстали рельефно очерченные мышцы живота. Золотистые завитки волос на широкой груди сбегали к самому пупку и еще ниже складывались правильной буквой V, которая напоминала стрелу херувима, указывающую дорогу в рай или в ад. С трудом, проглотив подступивший к горлу комок, Катриона подняла взгляд на лицо Саймона. Он продолжал свою работу, но смотрел не на собственные пальцы, занятые рубашкой, а внимательно наблюдал за ее реакцией. Заметив порочный блеск полу прикрытых глаз Саймона, Катриона вдруг поняла, какое удовольствие получает он от ее смущения. Она резко отвернулась. Ей вдруг показалось, что от нахлынувшего нестерпимого жара даже веснушки на лице готовы расплавиться. Остужая жар щек, и тщательно стараясь, чтобы ее голос звучал как можно холоднее, она спросила: — Вас не слишком затруднит сообщить мне, когда вы закончите снимать все свои доспехи? В прозвучавшем за спиной ответе ей послышалась усмешка: — А что, так сильно хочется посмотреть? Катриона быстро закрыла глаза и принялась считать до десяти. — И будете надежно укрыты одеялом. Прошло несколько минут, и она стала нетерпеливо постукивать босой ногой по кленовым половицам. Сзади послышались загадочные глухие удары, затем непонятный шорох, и наконец Уэскотт промолвил: — Можете уже поворачиваться. Вашей девичьей скромности ничего не угрожает. В самых смелых грезах Катриона могла представить Саймона в своих объятиях, но никак не в одной постели. Она заставила себя повернуться, боясь при этом, что увидит его стоящим на ковре возле кровати в костюме Адама. К ее облегчению, ночной гость был аккуратно укрыт одеялами. По крайней мере, нижняя половина его тела. Уэскотт полулежал, опираясь на изголовье кровати, закрытый стеганым одеялом до пояса. Отблески огня лампы играли на его обнаженной груди, и он сиял, залитый золотистым светом, напоминая архангела Гавриила. Но если до сих пор дьявольский блеск в глазах Саймона еще не убедил Катриону, что перед ней далеко не ангел, то сказанные им слова окончательно развеяли последние сомнения: — Теперь ваша очередь раздеваться. Глава 6 Катриона побелевшими пальцами судорожно сжала ворот у самого горла, когда Саймон жестом показал на ее ночную рубашку. — Простите, что? — Если мы хотим, чтобы нам поверили, — пояснил Уэскотт, — не мне же одному появляться нагишом перед вашими домашними. — Ну, п-п-почему же, — заикаясь, пыталась возражать Катриона. — Неужели вы не можете… — свободной рукой она стала жестикулировать в воздухе, пытаясь отыскать подходящие слова, чтобы выразить свои скудные познания в любовных делах, — просто сделать вид, будто задрали подол моей ночной рубашки, а потом… гм… прикрыли меня, когда… гм… кончили? Саймон опустил голову, с сомнением глядя на Катриону: — Не станете ли вы уверять, будто именно так ваш дядя занимается любовью с тетей? Эти слова заставили девушку содрогнуться. — Они спят в разных комнатах. — Пусть так, но хотя бы разок они были вместе, иначе, откуда у них могла появиться очаровательная Агата, не так ли? — Элис, — слабым голосом поправила Катриона. — И не один раз, а, по меньшей мере, два. У них есть еще одна дочь, Джорджина. Ловко обвернув простыню вокруг бедер, Саймон откинул одеяла и приглашающим жестом хлопнул ладонью по кровати рядом с собой. — Не стесняйтесь, дорогая, обещаю вести себя как настоящий джентльмен, — произнес он с обворожительно нежной улыбкой. Катриона не могла удержаться от мысли, что множество девушек увлекли в постель эти слова и эта улыбка. Вслух Уэскотт обещал одно, но его глаза и улыбка откровенно намекали на совершенно иной исход — блаженство, которому ни одна женщина не сможет противиться, и о котором не будет никогда сожалеть. Во всяком случае, пока она находится в объятиях этого мужчины. Для одной Катрионы кровать в ее спальне была просто огромной. Особенно по сравнению с узким тюфячком, набитым высушенным вереском. Именно такой была ее детская постель в Шотландии. Однако теперь просторное ложе с балдахином казалось вполне обычных размеров, так как разлегшийся на кровати Саймон оккупировал больше половины ее пространства. Катриона никогда не представляла себе, что один человек может занимать так много места. Невольно она скользнула взглядом по раскинувшейся на постели громадной фигуре, от лица, с его дьявольской улыбкой, к широким плечам и вниз, к завораживающему треугольнику золотистых волос, украшающему четко очерченные мышцы живота. Все сжалось у нее в груди, сердце учащенно забилось. Испугавшись, что от невыносимого напряжения чувств она потеряет сознание, Катриона чуть ли не бегом бросилась к постели, юркнула в нее, рывком натянула на себя одеяла и укрылась с головой. Только после этого она отважилась сбросить ночную рубашку и положила ее на пол рядом с кроватью. Полностью укрытая одеялами, девушка осторожно отодвинулась на самый край матраса. В эту минуту ее больше всего волновало, что случайным движением она может дотронуться до лежащего в такой шокирующей близости мужского тела. — Катриона! — Гм? — отозвалась она, удивляясь, что Уэскотт запомнил ее имя. — Вы так и будете всю ночь держать голову под одеялом? Расставшись с одеждой, Катриона старалась сохранить остатки привычного самообладания. — Возможно, — холодно ответила она. Тогда Саймон медленно потянул на себя одеяло, и через мгновение на него смотрели моргающие глаза девушки. — Хотите, чтобы я погасил лампу? — предложил Уэскотт. — Нет! — с паникой в голосе воскликнула Катриона. От одной мысли, что ей предстоит всю ночь лежать голой в постели с мужчиной, да еще и в темноте, сердце ушло в пятки. Она приподнялась в постели, судорожным движением прикрывая обнаженные груди, чтобы отбросить падающие на глаза волосы. — У меня есть другое предложение. С этими словами Катриона принялась подтаскивать к себе подушки и валики. Взбивая поочередно каждую подушку, она сооружала из них заградительный барьер посередине кровати. Когда стена была возведена, Катриона с удовлетворением обнаружила, что практически ничего не видит. Наверное, сам Наполеон не смог бы организовать такую надежную блокаду. — Ничего себе, у меня такое ощущение, будто меня вновь заперли в Ньюгейтской тюрьме, — пробурчал удивленный Саймон. — Если мой план не сработает, вполне возможно, этим все и закончится, — напомнила она Уэскотту, поворачиваясь спиной к нему. Недовольно вздохнув, Саймон вытянулся на своей стороне от импровизированной баррикады. Только теперь Катриона позволила себе закрыть глаза. Несмотря на все усилия расслабиться и забыть о непривычном соседстве, она не перестала думать, что давняя мечта исполнилась, и герой ее многолетних снов лежит с ней рядом. Конечно, теперешний Уэскотт очень мало походил на молодого морского офицера, который столько лет занимал ее воображение. Казалось даже, что в ее постели очутился совершенно незнакомый человек — огромный, необычный и опасный. Почему-то пришло в голову сравнение с африканским тигром, дремлющим на солнце. От разгоряченной кожи Саймона исходил незнакомый, но какой-то волнующий мужской запах. Смешанный аромат сладкой ириски и бодрящего морского ветерка Брайтона. Катриона беспокойно перекатилась на спину и уставилась раскрытыми глазами в нависающий полог. Ни разу в жизни она еще не ложилась спать без ночной рубашки, и этот небывалый поворот в судьбе страшно волновал ее. Непривычно голые руки и ноги скользили по простыням, накрахмаленная жесткая льняная ткань раздражала соски, набухающие от щекочущего прикосновения. Это новые ощущения одновременно угнетали и восхищали Катриону. Почему-то у нее возникло желание блаженно растянуться во весь рост и замурлыкать подобно сытому котенку. Вместо этого Катриона вдруг повернулась на бок и уставилась на горный хребет из подушек. Теперь ей стало совершенно очевидно, что оба обитателя широкой постели ни за что не смогут сомкнуть глаз всю предстоящую ночь. И как раз в эту минуту до нее донесся приглушенный храп. Прижимая к груди простыню, Катриона приподнялась и заглянула через подушки. Саймон лежал с закрытыми глазами и немного приоткрытым ртом. Он глубоко и ровно дышал во сне. Его длинным ресницам позавидовала бы любая девушка. На брови спящего мужчины упала выбившаяся прядь волос, придавая всему облику Уэскотта очарование невинного младенца. Впрочем, в данном случае больше подходило бы «адского порождения». Простыня соскользнула, обнажая его тело до самых бедер. Катриона невольно прикусила нижнюю губу, зачарованно представляя, какие таинственные места оставались скрытыми от ее взора. Благодаря скромности и строгости манеры воспитания ее тетушки Маргарет познания Катрионы в вопросе мужской анатомии ограничивались впечатлениями от любовных игр котов и жеребцов из дядиных конюшен. Интересно, что бы сделал Саймон, если бы проснулся в момент, когда она приподнимает его простыню и пытается рассмотреть скрытую часть его тела? Замерев от ужаса, что в точности знает, что бы он сделал, Катриона осторожно расположилась в сооруженном для себя гнездышке. Видимо, Саймон Уэскотт за свою жизнь спал с таким множеством раздетых донага женщин, что в данную минуту она интересовала его не более, чем свернутый клубочком Роберт Брюс. Катриона вздохнула, понимая, что ночь не обещает ей отдыха. Еще некоторое время она слышала мерный ритм дыхания похрапывающего рядом мужчины, а потом незаметно для себя погрузилась в крепкий сон без каких-либо сновидений. Саймон пробудился от прикосновения к его спине теплого женского тела и от сильного возбуждения. Еще толком не придя в себя, он привычно готовился соединить вместе оба эти ощущения. Но прежде чем перекатиться на кровати и накрыть своим телом эту излучающую уютное тепло женщину, а потом погрузиться в более блаженное отдохновение, он вдруг вспомнил, чье это теплое женское тело. Только теперь он полностью открыл глаза. Гадая, не привиделось ли ему это удивительное соседство, Уэскотт приподнял голову и посмотрел через плечо. Да, он не ошибся, рядом лежала мисс Катриона Кинкейд. Светло-рыжие кудри раскинулись по подушке, щеки пылали сонным румянцем, теплое дыхание нежным потоком согревало ему шею. Едва Уэскотт пошевелился, как рука спящей легла ему на пояс, словно стремясь увлечь поглубже в уютный изгиб ее тела. Этого движения уже было достаточно, чтобы Саймон ощутил податливую мягкость обнаженной груди на своей спине. Впервые он почувствовал, что каменно-твердая часть его тела может, оказывается, стать еще тверже. Уэскотт вздохнул, подавляя рвущийся стон от сладостной боли, и осторожно прилег головой на подушку. Большинство валиков и подушек лежали на полу, сброшенные со стороны Катрионы. Но вряд ли она поверит, что вовсе не Саймон стал причиной разрушения ее крепости. Он перевел взгляд ниже. Ее рука невинно покоилась, касаясь твердых мест его живота, буквально в сантиметре оттого, что могло бы разительно переменить их судьбы. Вздрогнув от непереносимой судороги физического желания, Уэскотт сел на постели и убрал женскую руку от себя подальше. Катриона вопреки его ожиданиям не проснулась. Она лишь нахмурилась во сне, недовольно всхрапнула и поуютнее зарылась в матрас. Несмотря на то, что Катриону укрывала простыня, Саймон хорошо разглядел и оценил красивый изгиб шеи и изящные ключицы. Эти прелестные уютные местечки Катрионы завораживали взгляд и притягивали к себе с такой же силой, как и темные бугорки сосков под тканью простыни. От нее пахло теплым ароматом сонной женщины, и никакой французский парфюмер не смог бы создать более волнующих и возбуждающих духов. Случайный свидетель этой откровенной сцены был бы несказанно поражен выдержкой Саймона. Однако Уэскотт всегда гордился силой своего самоконтроля, особенно в отношениях с дамами. Каждое произносимое им нежное словечко, каждый долгий и обессиливающий женщину поцелуй, даже любое его якобы мимолетное касание пальцами были результатами тщательно обдуманного плана действий — сделать так, чтобы обласканная им женщина потеряла над собой всякий контроль. А Саймон при этом контроль над собой не терял никогда. Но в данный момент все было как-то не так. Его самоконтроль оказался под нешуточной угрозой, готовый рассыпаться в прах от одного лишь непреднамеренного прикосновения невинной Катрионы. Лампа погасла еще ночью. Как ни прищуривался Уэскотт, ему не удавалось разглядеть часы на каминной полке и узнать, сколько было времени. Из окон в комнату лился неяркий жемчужный свет, и не было понятно, луна ли тому причиной или уже наступает утро. Поэтому Саймон, как ни старался, не мог предугадать, когда прервется их ночная идиллия — через несколько минут или через несколько часов. Уэскотт вновь принялся рассматривать Катриону. Ее приоткрытые губы притягивали к себе и соблазняли его, напоминая лепестки розы с первыми каплями утренней росы. «Обещаю вести себя как настоящий джентльмен». В ушах Саймона предостерегающе звучали его недавние заверения. Да и в той конюшне, много лет назад, он заявил этой юной девице, что не дает никогда обещаний, которых не в силах исполнить. Даже прикоснуться легким поцелуем, зная, что она сейчас вся в его власти и совершенно беззащитна, нельзя. Невозможно даже и мысли допустить об удовлетворении плотских соблазнов. Такой поступок был бы непростительным вероломством, бессовестным предательством, и, следовательно, он сам себе запрещает даже смотреть в ее сторону. Но все эти правильные рассуждения отнюдь не помешали Уэскотту склониться над спящей Катрионой и осторожно поцеловать ее в губы. «Этому нет никаких оправданий…» Катриону целовал мужчина, искушенный в таких делах. Его крепкие, но нежные губы вновь и вновь упорно и настойчиво ласкали невинный рот. Точно выверенными движениями Саймон пытался раздвинуть девичьи губы. Крепко закрытые глаза Катрионы позволяли ей долго убеждать себя, что она видит дивный сон. Неудивительно, что просыпаться ей совершенно не хотелось. Но когда Катриона почувствовала у себя во рту горячий язык Саймона, она уже не могла не проснуться. Бедра девушки сами раздвинулись, как бы отыскивая ответ на вопрос, задать который она не сумела бы, так как еще не знала подходящих слов. Между тем язык Уэскотта продолжал свои волшебные ласки у нее во рту — дразнящими, соблазняющими и щекочущими прикосновениями. Полностью отдавшись своим ощущениям, Катриона не могла понять, стоит ли верить безмолвным обещаниям неизведанного счастья или все это обман. Ее кровь уже бурлила от просыпающегося желания, отдаваясь пульсом в тайных местечках, к которым она осмеливалась прикасаться лишь в темноте одиноких бессонных ночей. Разбудивший Катриону поцелуй все явственнее убеждал, что все происходящее в эти минуты лишь слабая тень того неведомого блаженства, которое способен подарить ей Саймон. Он ласкал ее своим ртом настолько нежно и искусно, что нарастала уверенность — такую же сладость может испытать и все ее тело. При условии, что она осмелится — или будет настолько безрассудна — позволить рукам соблазнителя делать с ее телом все, что он задумал. Но мужские руки, не спрашивая никакого позволения, уже поглаживали чувствительный изгиб шеи, тонкие ключицы, выпуклости девичьей груди, изнывающие от страстного желания ласки. Прямо через ткань простыни Уэскотт осторожно обхватил ладонью правую грудь Катрионы, словно желая ощутить ее тяжесть, и подушечкой большого пальца принялся слегка массировать набухший сосок. Одновременно он нежно сосал кончик языка девушки, недвусмысленно давая понять, на какие еще чудеса готов, если получит позволение. Катриона застонала. Последнее особенно откровенное действие мужчины отозвалось острым взрывом желания где-то в глубине ее женского естества. Быть может, Катрионе удалось бы обманывать себя и дальше, притворяясь, что все происходящее ей лишь снится. Но в действительности все было совсем наоборот. Она впервые в жизни ощутила, что такое проснуться по-настоящему. В нынешнем состоянии все ее чувства наполняла звенящая жизненная сила, за короткое время превратившая ее в покорную рабыню утонченного искусства. Искусства, с которым рот и руки Саймона совершали над ней магию любовного колдовства. Катриона могла бы притворяться спящей почти до самой последней черты ее соблазнения. Это давало бы возможность впоследствии возложить всю вину и позор за случившееся на Уэскотта. При этом ей достаточно сыграть роль невинной жертвы, пострадавшей от необузданной похоти соблазнителя. Однако совесть Катрионы решительно воспротивилась фальшивому благочестию подобной хитрости. У нее еще недоставало мужества открыто посмотреть в глаза своему искусителю. Она боялась тем самым выдать себя, показать, как беззаветно и преданно она любила его все эти годы, как терпеливо ожидала этого счастливого часа. Единственное, на что Катриона отважилась, был еле слышный выдох, с которым она прошептала имя любимого прямо в медовую чашу его рта. Она позволила себе также осторожно погрузиться пальцами в пшеничный шелк волос Саймона и ответить на его поцелуй с искренней страстью, приоткрывавшей давнее желание. Уэскотт откликнулся на ее пробуждение не то стоном, не то рычанием. Этот первобытный звук буквально пронзил Катриону новой волной возбуждения. Ей впервые открылось, что и она может посылать стрелы желания, что она обладает над ним властью, не нуждающейся ни в любовном опыте, ни в каких-либо познаниях. В ответ на молчаливое приглашение Катрионы Саймон еще более, страстным поцелуем проник в ее рот, наполняя его сладостным и волнующим нежным трепетом. Его рука скользнула под простыню и принялась гладить шелковистую кожу ее обнаженного бедра. У Катрионы перехватило дыхание. Она понимала, что ей сейчас угрожает не фиктивная, а самая настоящая потеря чести. Но оказалось, что все ее моральные силы отказывались противиться и защищать эту честь. Вместо того чтобы решительно возразить попытке, безвозвратно разрушить ее репутацию, разбуженное тело Катрионы, судя по всему, мечтало лишь об одном — чтобы это произошло как можно быстрее. Даже в самых сладостных мечтах она не представляла себе, что мужчина может вести себя настолько нежно и в то же время решительно и настойчиво. Саймону удалось раздвинуть ее ноги с такой же легкостью, как он сумел раскрыть губы. Опытными пальцами, передававшими телу Катрионы восхитительную негу утонченной ласки, он забрался в мягкие завитки тайного треугольника. Катриона ощутила, что, добившись такого результата, Уэскотт испытал огромное наслаждение. Все его огромное тело сильно напряглось и даже вздрогнуло, когда палец мягко скользнул между нежными влажными лепестками. Катриона прижалась лицом к мужскому плечу, пытаясь заглушить рвущийся из горла стон. Это новое ощущение, как ничто, до сих пор испытанное ею, угрожало окончательно разрушить последний из еще остававшихся запретов. Однако блаженство, испытываемое в эту минуту, не шло ни в какое сравнение со всеми удовольствиями мира. Его нельзя было описать никакими словами. Катриона вкушала волшебный эликсир из божественного счастья, изнуряющих страданий и невыносимой страсти. Она не сомневалась, что ее сердце разорвется, если такое ощущение продлится еще хотя бы одно мгновение. Одновременно Катриона желала одного — бесконечного продолжения. — Пожалуйста, — хриплым шепотом взмолилась она. — Ну, пожалуйста… Произнося эти мольбы, она даже не понимала, о чем просит. Катриону захватило лишь одно желание, и она знала, что оно должно исполниться. Иначе она просто погибнет. Но Саймон прекрасно понимал, в чем сейчас она так нуждается. Наделенные дьявольской проницательностью пальцы уверенно приоткрывали, ласкали и щекотали, разыгрывая свой маленький спектакль до такого финала, когда все тело Катрионы воспылало. Она с удивлением поняла, что превращается в неизвестное для себя распутное существо. Теперь ей хотелось лишь одного — его новых прикосновений и сводящего с ума наслаждения, которым одаривало ее каждое движение Уэскотта. Такую острую жажду, должно быть, испытывает несчастный курильщик опиума. Катриона вновь поняла, что все это время правильно оценивала Саймона. В нем действительно соединились воедино нежный ангел и демон-погубитель, которые безжалостно приманивали ее обещанием райского блаженства, одновременно забирая у нее душу. Он нежно дотронулся до затвердевшего небольшого бугорка, таившегося в глубине, среди шелковистых завитков. Катрионе показалось, что она на целую вечность повисла в неземном упоении между раем и адом. Но вдруг по телу разлилась блаженная волна восторга, и Катриона кувырком полетела в бездну неизведанного. И лишь руки Саймона придерживали ее в полете, только его губы приглушали рвущийся из ее легких прерывистый крик экстаза. Катриона крепко прижималась к Уэскотту, совсем позабыв обо всем и погрузившись в чудесный туман блаженного счастья, когда от сильного толчка дверь ее спальни распахнулась. По разнеженным чувствам Катрионы хлыстом ударил резкий голос: — Катриона, куда ты задевала мои жемчужные заколки? Сколько раз себе говорила, не буду ничего давать, и вот опять! Ты все равно не способна ценить красивые вещи. Тебе хватит и твоих замызганных пледов и ленточек, а то и вообще… Голос оборвался. Катриона лежала, застыв, в неподвижности. Ее глаза изумленно смотрели на обрушившийся реальный мир наступившего утра. Саймон аккуратно натянул на нее простыню и повернулся лицом к ворвавшейся в спальню незваной гостье. С самодовольной улыбкой кота, застигнутого за поеданием пойманной канарейки, Уэскотт блаженно потянулся и произнес: — Доброе утро, Агнес. Ты, наверное, принесла завтрак нам с твоей кузиной? Глава 7 Задумка Катрионы удалась на славу. Возмущенный крик Элис переполошил всех домашних. Одним из первых прибежал снизу, с кухонным топором в руке, младший слуга, вообразивший, будто в доме совершается убийство. Когда граф и графиня, оба в смятых ночных рубахах, потрясенные неожиданным переполохом, спотыкаясь, переступили порог спальни Катрионы, в комнате уже толпились свыше дюжины слуг. Все примчавшиеся на шум обитатели дома стояли, тесно сгрудившись, и с молчаливым изумлением взирали на кровать. Катриона полагала, что ее постельная сцена с Саймоном со стороны выглядела весьма убедительной. Особенно удачно вышло, что и ее волосы в совершенном беспорядке, и щеки раскраснелись от стыда и долгих жарких ласк, которыми совсем недавно так щедро награждал ее возлюбленный. Но странный паралич лишил ее возможности сделать хотя бы малейшее движение. Наверное, она так бы и лежала в оцепенении до конца дней своих, если бы не Уэскотт. Он обнял Катриону за плечи, не обращая особого внимания на собравшихся людей, пододвинул ее на подушку, словно обращался с манекеном, а потом нежно прикоснулся губами к ее волосам. — Ах, вот это кто! — выдохнула ошеломленная Элис. Она вихрем подскочила к Саймону, грозно выставив на него палец, и ее шифоновый пеньюар кремового цвета широкими складками обвился вокруг ее тела. — Я знаю, кто вы такой! Уэскотт одарил ее приятной улыбкой: — Могли бы знать еще лучше, если бы несколько лет назад нам не помешали познакомиться поближе. Лицо дядюшки Росса побагровело. Он вытаращил глаза, словно мог в эту самую минуту упасть замертво от апоплексического удара прямо на пол в спальне Катрионы. Вид его был бы невыносимо ужасен для всех присутствующих, если бы не кисточка ночного колпака, забавно подскакивающая у его лица, когда он, наконец, прорычал, сотрясаясь от негодования: — Что все это означает, мисс Катриона? Кто, черт возьми, этот человек? Что он делает в твоей постели? Катриона не представляла себе, до какой степени ей будет больно видеть, с каким гневом и огорчением дядя Росс воспринимает ее ужасный проступок. Слышать обвинения графа было для нее намного тяжелее, нежели выносить брань Элис, нередко обзывавшей двоюродную сестру шотландской дикаркой, беспородной и невоспитанной. Даже демонстративные вздохи тетушки Маргарет, недовольной состоянием прически племянницы, из-за которого служанке приходилось слишком долго приводить в порядок ее непокорные волосы, никогда до такой степени не задевали Катриону. Даже насмешливое хмыканье лакея, когда она пыталась поднимать горох с тарелки ножом, а не специально положенной рядом вилкой с двумя зубцами, она пережила с меньшей обидой. Когда она увидела, какое впечатление на дядю произвела ее постельная сцена с Саймоном, Катрионе захотелось лишь одного — зарыться с головой под одеяло и умереть от стыда. Но тут она вспомнила, чем рискует закончиться весь ее план, если их спектакль сейчас не сработает. Освободившись из рук Саймона и стараясь сделать это максимально естественно и с достоинством, Катриона выскользнула из постели, завернувшись в простыню в стиле греческой богини, облаченной в тогу. Заметив, что тетушка Маргарет не падает в обморок, Катриона сделала вывод: одеял на постели хватает и для того, чтобы прикрыть обнаженное тело Саймона. — Гордо выпятив подбородок, она посмотрела прямо в глаза дядюшке и с вызовом заявила: — Это Саймон Уэскотт, он мой любовник. Слуги ахнули разом. — Боже мой! — воскликнула тетушка и покачнулась. Молоденькая горничная тут же бросилась поддержать ее. Услышав ласковый шепот Саймона, Катриона поняла, что он тоже поднялся с кровати и стоит у нее за спиной. — Ангел мой, так бы оно все и получилось, если бы они пришли хотя бы на пару минут позже. Ощутив на плечах крепкие ладони Уэскотта, Катриона залилась краской и лишь надеялась, что присутствующие расценят ее румянец как признак торжества и гордости. — Уйдите отсюда, — рявкнул граф. В первое мгновение Катрионе показалось, что дядя решил с позором выгнать ее с Саймоном. Совсем как Адама и Еву, изгнанных нагими из райского сада. Но затем до нее дошло, что приказание адресовано столпившимся в спальне слугам. Однако те продолжали стоять, застыв от изумления, пока граф Росс не закричал: — Вон! Немедленно займитесь делом и не вздумайте хотя бы словечко проронить где-нибудь о том, что видели. Иначе выгоню без оплаты и рекомендаций! Испуганно втянув головы в плечи и стараясь не смотреть на хозяина, слуги молча вышли из спальни. Катриона подумала, что, несмотря на все угрозы дяди, слух о ее грехопадении уже к вечеру разнесется по Лондону. Хорошо известно, что крайне трудно воспрепятствовать появлению сплетен и практически невозможно их погасить. Сплетни мгновенно передаются из уст в уста, обрастая новыми подробностями, их обсуждают на кухнях и приукрашивают на крылечках всех домов города и его окрестностей. Граф молча смерил Саймона взглядом, тяжело дыша сквозь раздувающиеся от гнева ноздри, словно разъяренный бык перед нападением. Уэскотт лениво улыбался, глядя на старика, и держался довольно самоуверенно для человека, на котором не было ничего, кроме одеяла, обернутого вокруг талии вроде набедренной повязки. Раздосадованная Катриона подумала, что Саймон имеет немалый опыт подобного противостояния с разгневанными отцами и ревнивыми супругами-рогоносцами. Дядя Росс перевел негодующий взгляд в ее сторону: — Как ты могла допустить такое? И это после того, как я принял тебя в свой дом и обращался с тобой как с родной дочерью! Как ты посмела опозорить меня и свою тетушку, тайком приведя сюда этого… этого… — граф махнул рукой в сторону Саймона, так и не найдя подходящего обидного слова, — этого чужака в наш дом, в твою постель? Катриона молчала, не зная, что ответить. Зато Саймон отреагировал очень быстро и заявил, продолжая нежно поглаживать девичьи плечи: — Как вы двое можете осуждать наши чувства, вы, кто уже забыл, как спят вместе в одной кровати! Пылающее лицо графа покрылось пятнами, а тетушка схватилась за сердце и с отчаянием воскликнула: — Да как же можно такое говорить! Саймон учтиво улыбнулся и подмигнул старушке: — Простите, миледи, мое несогласие, но хотя бы пару раз это случалось и в вашей жизни. А иначе, откуда бы взяться Джорджине и Альберте? — Элис, — прошипела двоюродная сестра Катрионы. — Меня зовут Элис. Кстати, я совсем не понимаю, папа, что вас так удивило. Вы же сами всегда говорили, что мать Катрионы обычная шотландская проститутка, которая вначале совратила моего дядю Дэйви, а потом заставила жениться на ней. Дядю Дэйви и убили из-за нее. — Элис насмешливо фыркнула. — Да, при такой матери неудивительно, что и эта нахалка выросла настоящей проституткой. Перед мысленным взором Катрионы промелькнули любящая улыбка, и радостные глаза ее покойной матери. Невольно для себя она шагнула к Элис, сжимая кулаки: — И это ты мне такое говоришь? Вспомни лучше о своих похождениях. Саймон удержал Катриону за плечо и вновь привлек ее к себе. Все так же улыбаясь, он заговорил, но теперь его голос звучал громко и резко. Казалось, Уэскотт не произносил слова, а хлестал ими, словно плеткой: — На твоем месте, Абигайль, я бы десять раз подумал, как обращаться к моей невесте. Катриона бросила на него изумленный взгляд. Впервые она подумала, что Саймон может быть очень опасным. Возможно, опаснее Эддингема. — Твоей невесте? — повторила Элис, становясь белее надетого на ней пеньюара. — Твоей невесте? — проревел дядя Росс. — Боже милостивый, — едва вымолвила тетя Маргарет и тут же опустилась в стоящее рядом кресло, прижимая свой неизменный носовой платок к трясущимся губам. Саймон поклонился графу с примирительным видом: — Смею надеяться, вы простите мне мою дерзость, милорд. Но когда я впервые заметил вашу племянницу на балу, я понял сразу — это единственная девушка в целом мире для меня. Катриона затмила всех других женщин. Графа ничуть не тронуло прозвучавшее заявление, и он продолжал сердито смотреть на стоящую перед ним пару. Саймон решительно повернул Катриону лицом к себе. С необычайной нежностью, сжимая и поглаживая девичьи руки, он ласково посмотрел ей в глаза. — Я просто влюбился в ее мужественный характер, ее силу духа, ее особенную красоту. После встречи с Катрионой мне уже не нужна ни одна другая. Признаюсь, я не идеален. Более правильный мужчина на моем месте воздержался бы от попыток насладиться ее очарованием. Однако мое желание было таким сильным и нестерпимым, что ни Бог, ни дьявол не могли бы помешать мне, овладеть ею. Сверкающие изумрудом глаза Саймона уже не выглядели такими дерзкими и насмешливыми, в них пылала неподдельная любовь. Элис стояла в полной растерянности, а шокированная происходящим тетя Маргарет принялась тут же обмахиваться кружевным платочком, словно веером. Когда же Саймон опустился на одно колено перед Катрионой и страстным поцелуем прижался губами к ее руке, названая невеста тоже пришла в совершенное замешательство. Уэскотт поднял голову и посмотрел ей в лицо с самым серьезным и умоляющим выражением. — Мне остается лишь молить Господа, чтобы она простила меня. Да, я жестоко воспользовался ее доверием и добродетелью. Однако теперь я мечтаю, чтобы мне позволили искупить вину, чтобы Катриона согласилась войти в мою жизнь и принять мое имя. Удивлению Катрионы не было предела. В мечтах она давно представляла себе сцену такого признания в любви, но сейчас ей даже захотелось попросить Элис ущипнуть ее. Не верилось, что это не сонное видение. В глубине души Катриону терзали серьезные сомнения в искренности слов Саймона, но ее сердце страстно желало поверить всему услышанному. Поверить означало ступить на дорогу безумия и… несчастья. Разыгранная Уэскоттом сцена если чего и стоила, то бурных аплодисментов и восторженных криков «браво». Надо признать, этот парень кое-чему научился за годы, проведенные за кулисами театра. Возможно, мальчишкой он лишь помогал в разных театральных эффектах за сценой или подавал цветные юбочки для занятых в спектакле танцовщиц. Но у повзрослевшего Саймона был явно выраженный талант настоящего артиста. Пожалуй, он неплохо бы смотрелся на подмостках королевского театра «Друри-Лейн» даже на фоне Джона Кембла и Сары Сиддонс. Думая так, Катриона внимательно изучала Саймона и вовсе не готовилась упасть ему в распахнутые объятия, всхлипывая от радости и признательности. Почувствовав это отношение, Уэскотт окинул ее пристальным взглядом: — Так что же ты скажешь мне в ответ, моя дорогая Кити? Ты окажешь мне честь стать моей женой? — Кити? — фыркнула Элис и закатила глаза. — Когда я назвала ее таким именем, она в отместку подкинула мне в постель мышь из амбара. Подавив сильное желание нагрубить обоим любителям неприятного для нее имени, Катриона чинно промолвила: — Хорошо, поскольку вы столь любезно и учтиво все объяснили, сэр, полагаю, у меня нет иного выбора. Я принимаю ваше предложение и готова стать вашей женой. Услышав эти слова, Саймон встал и заключил Катриону в пылкие объятия, рискуя при этом уронить на пол простыню и одеяло, служившие им вместо одежды. Элис сердито топнула изящной ножкой: — Но это будет нечестно, папа! Первой Уэскотт скомпрометировал меня! Он должен жениться на мне! — Да пусть меня лучше повесят в Ньюгейтской тюрьме, — шепнул Саймон на ухо Катрионе. — Боже правый, сударь! — вновь закричал дядя Росс, в изумлении глядя на Уэскотта. — Да скольких же дам из нашего семейства, вы успели соблазнить? — Ну, я еще не пообщался с прелестной Джорджиной. — Отпустив руки Катрионы, Саймон одарил хищной улыбкой победителя хозяйку дома. — Также не имел еще удовольствия побыть наедине с вашей очаровательной супругой. Графиня, не сдержавшись, прыснула в свой платочек. Дядя Росс, напротив, не оценил шутки новоявленного жениха и выкрикнул: — И не будешь иметь, пока я жив! Метнув в сторону супруги укоризненный взгляд, граф решительно подошел к Катрионе и высвободил ее руки из рук Саймона. Горячие потные ладони дяди были так не похожи на прохладное сухое пожатие рук Уэскотта. Никогда еще граф не прикасался к племяннице, открыто проявляя при этом какое-то чувство привязанности. — Дитя мое, ты уверена, что хочешь этого? — Дядя беспокойно вглядывался в ее лицо, и казалось, он способен прочитать мысли. — Если нет, то я лучше отправлю тебя за границу, пока не уляжется весь этот скандал. — Затем граф с явным усилием проглотил подступивший к горлу комок. — В случае же возможных… осложнений мы можем найти для младенца приличную семью где-нибудь в сельской местности. Тебе не придется никогда заботиться о нем, и он никогда не будет напоминать тебе об этой ужасной ночи. Ты сможешь и дальше жить в моем доме столько, сколько захочешь. Я не буду принуждать тебя выходить за этого подлеца или какого-либо другого мужчину, если ты этого сама не пожелаешь. Катриона смогла выдержать суровое недовольство дяди и чувство стыда. Однако неожиданно высказанные графом слова искреннего сострадания взволновали ее до глубины души. Катриона заморгала, от выступивших слез все расплылось у нее перед глазами. — Как раз этого я хочу, дядя Росс. Она украдкой глянула в сторону Саймона. Тот внимательно смотрел на нее с каким-то неестественно невозмутимым выражением лица. Надеясь, что убежденность ее слов Уэскотт расценит как умелую актерскую игру, под стать его собственной, Катриона заявила: — Он — единственный мужчина, который мне нужен в моей жизни. По-прежнему сжимая руки племянницы, граф метнул в сторону Саймона убийственный взгляд: — В таком случае, видит Бог, этот мужчина будет твоим. * * * Дядюшка Росс сдержал свое слово. В тот же день сразу после обеда Саймон и Катриона уже готовились к поездке в деревушку Гретна-Грин. Для этого граф выделил им скромную карету. Когда весть о неожиданной свадьбе разнеслась по всему дому, слуги принялись живо обсуждать это волнующее событие. Двух лакеев послали за одеждой Саймона в квартиру, которую он снимал на Пиккадилли. Можно было предположить, что после их визита скандальная новость разнесется по всему Лондону, богато приукрашенная трогательными подробностями о том, как внимателен будущий жених к своей невесте и каким обожающим взглядом она то и дело поглядывает на своего красавчика. — Итак, где же мои деньги, дорогая? Ты сумела убедить дядюшку выдать их тебе? — прошептал Саймон, прикладывая к губам затянутую в перчатку руку Катрионы. Они стояли рядом на дорожке, посыпанной битыми ракушками, и наблюдали за конюхами, которые уже заканчивали впрягать в карету пару красивых лошадей серой масти. — Вы хотите сказать, наши деньги, — с нежностью в голосе поправила Катриона, очаровательно взмахивая пушистыми ресницами. — Ну, хорошо. В таком случае, где моя половина наших денег? — Всему свое время, любовь моя. Высвободив свою руку, Катриона одарила его сияющей улыбкой и легонько хлопнула Саймона по жилету. Наблюдавшие за ними издалека служанки одобрительно заулыбались. — Всему свое время. Уэскотт недовольно прищурился, но Катриона уже отвернулась и смотрела за тем, как слуга закрепляет их большой дорожный сундук на просторной багажной площадке позади кареты. Она не могла приказать служанкам собрать в дорогу все ее имущество. Люди должны были поверить, что Катриона вернется в поместье дядюшки сразу после счастливого медового месяца, проведенного в объятиях жениха и в постели с ним. Никому из домашних и в голову не могло прийти, что видят они ее, быть может, в последний раз. Катриона посмотрела через плечо на широкие окна и обветренные серые камни особняка, который последние десять лет был ее домом. К своему удивлению, она почувствовала, как сердце вдруг сжалось из-за внезапной сильной боли сожаления. Быть может, ее отцу довелось испытать такое же чувство, когда он совершал свой ночной побег, расставаясь с этим домом навсегда. Однако у ее бедного отца даже не было возможности попрощаться с родными. Из-за угла дома показались идущие медленным шагом Элис и тетя Маргарет. На лице кузины было такое кислое выражение, словно она только что отхлебнула испорченных сливок. — Если хочешь знать мое мнение, мама, то это даже здорово, что мы наконец-то избавимся от этой маленькой проститутки. Элис уже сменила свой элегантный пеньюар на прогулочное платье ярко-желтого цвета. С собой она прихватила зонтик того же цвета, отчего ее осунувшееся лицо выглядело еще более болезненным. — Я надеюсь, что теперь, когда она не сможет больше порочить наше доброе имя своими мерзкими делами, я смогу наконец-то подыскать себе достойную партию. — Говорят, маркиз де Сад подыскивает себе очередную невесту, чтобы та составила ему компанию в его сумасшедшем доме, — наклонившись к уху Катрионы, зашептал Саймон, намекая на скандально известного автора романов «Жюстина» и «Жюльетта». Едва удержавшись от улыбки, Катриона прошептала в ответ: — По-моему, для темперамента Элис он чересчур уравновешенная личность. Послышался стук копыт, и они оба повернулись. Катриона ожидала увидеть слуг, возвращающихся из Лондона с багажом Саймона, или Джорджину с мужем, подъезжающих в элегантном экипаже, чтобы попрощаться с ней. Однако на дороге показался одинокий всадник. Он мчался по дубовой аллее, оглашая окрестности громким топотом, и гнал лошадь таким быстрым аллюром, словно его преследовала целая свора адских гончих. Первой узнала всадника Элис, смотревшая на его приближение из-под зонтика. — Посмотри, мама! Это Эддингем! Я точно знала, что он образумится и станет упрашивать меня снова быть с ним! Неосознанно для себя Катриона придвинулась ближе к Саймону. Наездник резко натянул поводья, и его огромная гнедая лошадь остановилась. Загнанное животное била сильная дрожь, покрытые пеной бока вздымались от тяжелого дыхания. Едва только Эддингем соскочил с седла, Элис тут же устремилась к нему, игриво помахивая зонтиком от солнца: — Я знала, дорогой, что ты вернешься ко мне! Наверное, терзаешься в догадках, готова ли я тебя простить. Если ты и впрямь раскаиваешься в том, как был несправедлив ко мне, то, вероятно, через какое-то время я смогу… Элис умолкла на полуслове, радостное оживление на ее лице сменилось гримасой разочарования, так как Эддингем быстро проследовал мимо, не обращая на нее ни малейшего внимания. Маркиз решительно направлялся к стоящим поодаль Катрионе и Саймону, сердито постукивая рукоятью кнута по ладони. В такт ударам нервно дергались желваки на его скулах. Остановившись перед парой, Эддингем указующим жестом наставил палец на Саймона с самым грозным видом: — Эй, ты! — Не обращала внимания, как часто люди приветствуют тебя таким способом? — уголком рта прошептала Катриона. Саймон пожал плечами: — Ну что я могу сказать? Наверное, так на них действует мое ослепительное очарование. Улыбнувшись маркизу, Уэскотт приветствовал его: — Здорово, Эд. Я смотрю, ты прямо загнал лошадь, чтобы успеть поздравить меня и мою невесту? — Твою невесту? — прошипел маркиз, с большим трудом выдавливая из себя последнее слово. — Выходит, слухи не врут? — Он повернулся к Катрионе: — Покидая вас на прошлой неделе, я полагал, что мы очень хорошо поняли друг друга. В ответ на негодующие слова Эддингема Катриона лишь окинула его холодным взглядом: — О, милорд, я совершенно правильно поняла вас. Вы очень откровенно дали понять о своих намерениях. Саймон приложил руку к сердцу. — Ну, дорогая, что же ты не сказала мне о существовании такого соперника? — Дорогой, у меня и в мыслях не было, что ты такой ревнивый. Но тебе вовсе не стоит беспокоиться. Лорд Эддингем твои соперник лишь в вопросе моего приданого. Чувства здесь ни при чем. Уэскотт обнял Катриону за плечи и одарил маркиза любезной улыбкой: — Я уверен, что лишь девичья стеснительность помешала Катрионе сообщить, что она уже помолвлена. Со мной. Легким движением Саймон взял невесту за подбородок и нежно поцеловал в губы. Этим поцелуем Уэскотт так явно пометил свою территорию, что напомнил Катрионе одного из дурно воспитанных спаниелей тетушки Маргарет, который иногда пускал струйки прямо ей на башмак. Катриона затаила дыхание и на мгновение почувствовала, что по-настоящему принадлежит Саймону. Лицо Эддингема настолько помрачнело, что Катриона могла бы проникнуться сочувствием к неудачливому претенденту на ее руку, если бы не знала наверняка о подлинных чувствах маркиза. — Это неправда, так ведь? — обратился он к Катрионе требовательным тоном. — Вы, несомненно, знаете о небезызвестной репутации Уэскотта. Еще бы, этот человек был близок с половиной женщин Лондона! Признайтесь, вы же не собираетесь всерьез выходить за этого… этого… — маркиз презрительно скривил губы, — бастарда? Большинство мужчин на подобное оскорбление отреагировали бы соответствующим образом, как если бы это были вовсе не унизительные слова, а хлесткий удар стеком прямо по лицу. Однако Саймон ответил, лишь улыбаясь с самым угрожающим видом: — Смею уверить, Катрионе хорошо известны некоторые изъяны моего характера. Равно как и обстоятельства моего появления на свет. И у нас с ней общее желание — избавить от подобной судьбы нашего первенца. Вот почему мы сейчас так спешим в Гретна-Грин. Шокирующий намек Саймона на интимные отношения с Катрионой больно ударил по самолюбию маркиза. Эддингем побледнел и отступил на шаг. Взгляд, которым он окинул Катриону, выражал крайнюю степень презрения. — Вы двое под стать друг другу. Надеюсь, на том свете гореть вам обоим в адском огне. Маркиз повернулся, чтобы уйти, но остановился. На его губах заиграла злобная ухмылка. — Кстати, мисс Кинкейд, если во время вашего свадебного путешествия встретите кого-нибудь из вашей шотландской родни, непременно передавайте от меня привет. Эддингем резко повернулся, сверкнув начищенными сапогами, и быстро пошел мимо тети Маргарет и расстроенной Элис, словно их и не было вовсе. Вскочив в седло, он вонзил шпоры в бока лошади с такой силой, что Катриона вздрогнула от жалости к бедному животному. — Приятный человек, — пробормотал Саймон. — Стал намного любезнее, чем раньше. Они наблюдали, как Эддингем поскакал галопом прямо по аккуратной лужайке дяди Росса. Тяжелый мерин вырывал подковами большие куски дерна, оставляя за собой отчетливые следы. Катриона вздохнула: — Кого же ты еще совратил, Саймон? Уж не сестру ли самого маркиза? А может, тетю его служанки? Или племянницу троюродной сестры? Но Уэскотт был непривычно серьезно настроен. — Он считает, что я соблазнил его невесту. Хочешь — верь, хочешь — нет, но мы с ней не сделали ничего предосудительного. Всего лишь безобидная болтовня с легким флиртом. Это было почти три года назад в «Олмаке». Я оказался рядом, когда она случайно обронила перчатку. Она тогда по-настоящему была влюблена в Эддингема и собиралась стать его женой. Но всего через несколько дней после того, как маркиз стал свидетелем нашего разговора, произошло несчастье. Во время верховой прогулки в Гайд-парке лошадь этой девушки споткнулась, бедняжка выпала из седла и сломала шею. Холодок пробежал по спине Катрионы, и ей стало очень неуютно, несмотря на теплое весеннее солнце. — Какая трагедия! А к ее смерти не может быть как-то причастен Эддингем? — У меня были такие подозрения, но никаких прямых доказательств я найти не смог. — В голосе Уэскотта послышалась легкая горечь утраты. — К тому же, кто бы стал принимать всерьез нелепые обвинения незаконнорожденного субъекта? Куда более весомыми сочли объяснения этого высокопоставленного джентльмена. Уловив краем глаза, беспокойство на лице Катрионы, Саймон ободряющим жестом обнял ее за плечи. — Не беспокойся, любовь моя, — промолвил он. Однако эти так легко произнесенные нежные слова обожгли ее сильнее, чем недавние оскорбления маркиза. — Маркиз не может сделать нам ничего плохого. Катриона посмотрела на едва заметную фигуру удаляющегося Эддингема, и ее сердце сжалось от страха. Однако разубедить сейчас Саймона в том, что он ошибается в своем оптимизме, было решительно невозможно. Ей совершенно не хотелось провожать взглядом и Уэскотта, когда он, оценив серьезность ситуации, сочтет за благо для себя исчезнуть из ее жизни. Глава 8 Попутчики Катрионы расположились в дорожной карете на противоположных сиденьях и время от времени враждебно посматривали друг на друга. — Ты никогда не говорила мне, что знаешь Эддингема. Ты даже скрыла от меня, что берешь с собой его, — заявил Саймон, скрестив руки на груди и с укоризной, глядя на Катриону. Она сидела напротив Уэскотта, решительно выбрав для себя лагерь его противника. Катриона пожала плечами, продолжая держать перед глазами книгу в кожаном переплете, которую достала из дорожной сумки, чтобы за чтением скоротать долгий путь по Большой северной дороге от Лондона до Эдинбурга. — Поскольку вы однажды уже встречались, я решила, что формальное знакомство не понадобится. — Я ни за что не узнал бы его. Чем таким ты его кормила? Настоящий кабан! Катриона с неодобрением посмотрела на Саймона поверх книги: — Некрасиво с твоей стороны подшучивать над его размерами. Представь себе, он очень чувствителен. — И что же он делает с обидчиками? Уж не съест ли он меня? Катриона захлопнула книгу и отбросила ее на сиденье кареты. — Ну, знаете ли, мистер Уэскотт, вам должно быть стыдно за свое поведение! Я понимаю, что мой Роберт — славный крепкий парень, вполне заслуживающий вашей ревности. Но, тем не менее, вам не к лицу такое поведение. Не отрывая взгляда от собеседника, Катриона наклонилась и переложила огромного рыжего кота, свернувшегося калачиком на сиденье, к себе на колени. Когда она принялась ласково гладить густую шерсть своего любимца, кот громко замурлыкал. Он положил голову на передние лапы и блаженно уставил сонный взгляд желто-золотистых глаз на Саймона, всем видом напоминая пузатого султана, торжествующего от победы над последней девственницей своего гарема. Саймон сделал недовольную гримасу: — Ты забываешь, что во время нашей последней встречи этот парень попытался откусить мне палец. У меня даже шрам остался. Катриона фыркнула: — Да он просто защищал мою честь, а настоящий герой именно так и должен поступать. На мгновение их взгляды встретились. Оба одновременно вспомнили ту опасную и пьянящую минуту в постели Катрионы, когда Саймон едва не похитил девичью добродетель вместо того, чтобы защитить ее. Уэскотт отвел глаза в сторону, недовольно пробурчал что-то невнятное и поудобнее расположился на сиденье. Когда он совсем отвернулся и принялся рассматривать из окна кареты, пробегающие мимо деревенские пейзажи, Катриона подняла книгу к самому лицу, чтобы скрыть невольную улыбку. Мысль о том, что Саймон ревнует ее, пусть даже и к коту, была неожиданно приятной. Роберт Брюс и книга помогали ей отвлечься от беспокойных мыслей. Они с Уэскоттом оказались вновь наедине в первый раз после того утреннего пробуждения. Катриона невольно вспоминала, как она почувствовала нежные губы Саймона на своих губах, как его руки ласково скользили по… впрочем, лучше даже и не уточнять, куда в ту минуту добрались его руки, а точнее, пальцы. Катриона наклонилась, вызвав этим движением недовольство дремлющего кота, и открыла ближайшее к ней окошко кареты. — Здесь немного душно, не кажется ли тебе? — прервала она затянувшееся молчание, подставляя разгоряченные щеки потоку свежего воздуха. В ответ Саймон лишь повел бровью. По мере продвижения кареты на север воздух становился заметно свежее. Неожиданно Уэскотт указал на дорожную сумку, которая стояла на полу кареты у ног Катрионы: — Нет ли у тебя там какой-нибудь другой книги? Этот невинный вопрос вызвал у Катрионы панический испуг. Ей моментально вспомнилась палисандровая шкатулка, которая вчера ночью была надежно упрятана под стопкой нижнего белья. — Нет! — воскликнула она, проворно хватаясь за парчовую ткань дорожной сумки. Однако ручку сумки, выполненную из слоновой кости, уже крепко держал Уэскотт. Крайне заинтересованный непонятным возбуждением Катрионы, он сильнее потянул сумку к себе. — Тогда меня вполне устроит газета или любой бульварный листок. Надо же как-то скоротать долгие часы, пока мы не доберемся до места нашего будущего ночлега. — Нет, у меня нет никаких газет. Катриона дернула сумку к себе. Отчаяние придало ей силы, и этот рывок увенчался успехом. Сумка выскользнула из рук Саймона и вернулась на более безопасное место рядом с Катрионой. Уэскотт откинулся на спинку сиденья и вытянул вперед длинные ноги. На его лице отразилось самодовольство, словно он только что вышел победителем небольшого соперничества. — Что за секреты, дорогая? Неужели там спрятаны мои деньги? — Хорошо. Можешь взять эту книгу. Катриона бросила книгу в сторону Саймона, и ему оставалось лишь ловко поймать ее. Всмотревшись в позолоченные буквы на обложке, Уэскотт прочел вслух: — «Путешествие пилигрима»? А я надеялся, ты читаешь что-нибудь более… возбуждающее. — Наверное, что-то вроде «Похотливые истории гулящей Нелл»? — Нет, эту книгу я уже читал, и не один раз. — На губах Саймона заиграла порочная улыбка. — Ходят слухи, что автор этих историй взял именно меня в качестве прототипа самого распутного и искушенного из всех любовников этой Нелл. Стараясь не вспоминать, каким искушенным проявил он себя в постели с ней, Катриона кивнула в сторону книги: — И здесь также есть персонаж, для которого ты послужил прототипом. И зовут его сатана. Оставшись без своего романа, Катриона стала рассматривать виды, проплывавшие за окном кареты. Спустя несколько минут гробового молчания она украдкой посмотрела на Саймона. Тот выудил из жилетного кармана очки с прямоугольной оправой и, похоже, серьезно погрузился в чтение. У Катрионы немного отлегло от сердца. Уэскотт, с очками на носу и с выбившейся из прически прядью волос, упавшей на брови, теперь совсем не производил впечатления распутного повесы. Скорее, это был профессор из какого-нибудь солидного университета. Но Катриона тут же представила себе список дисциплин, которые мог бы преподавать такой профессор, — дуэльное мастерство, азартные игры, искусство флирта, походы к проституткам. И еще — умение разбивать женские сердца. Улыбка на ее лице погасла. Завтра вечером ей суждено уже быть законной женой Уэскотта. Как жаль, что намеченное бракосочетание всего лишь обязательное условие ее делового договора с ним. Воображение Катрионы невольно стало рисовать картины совсем другой поездки. Поездки двух счастливых возлюбленных, решивших соединить любящие сердца, став мужем и женой. В эту минуту Саймон мог бы держать ее на своих коленях и нежно обнимать. Тогда бы никому из них не понадобилась книга, и томительные часы поездки не нужно было бы заполнять какими-то придуманными занятиями. Катриона вздохнула. Нельзя больше позволять себе такие опасные мечтания. Раз уж они с Уэскоттом договорились на брак по расчету, то она должна соблюдать рамки этого уговора. Не важно, насколько эти рамки стесняют ее сердечные порывы и тайные желания. Просто нужно делать все возможное, чтобы ее подлинные чувства и сердечные терзания не открылись Саймону. Неожиданно Уэскотт поднял глаза и перехватил изучающий взгляд Катрионы. Она моментально опустила голову, делая вид, что всецело занята поглаживанием бархатистой шерстки на ушах Роберта Брюса. — Хочешь, я буду читать вслух? — предложил Саймон. — Как хочешь, — откликнулась Катриона самым равнодушным голосом. На самом же деле предложение Уэскотта ее несказанно обрадовало. Саймон открыл самую первую страницу романа и начал читать вслух. Он читал приятным выразительным баритоном. Несомненно, проведенные среди театральных актеров годы отразились на его голосе. Завороженная артистизмом Саймона и сочными красками его голоса, Катриона незаметно для себя очутилась во власти известного сюжета, мастерски выписанного Полом Баньяном. Увлекательная история захватила ее с такой силой, будто благодаря Саймону она впервые знакомилась с этой книгой. Быстро надвигался вечер. Лучи солнца больше не освещали страницы, и слова становились неразличимыми. Прочитав сцену, в которой Кристиан и Хоупфул готовятся пересекать реку Смерти, Саймон поднял взгляд и обнаружил, что Катриона вовсе не слушает его чтение, а крепко спит. Целых два часа он увлеченно читал вслух, не прерываясь с того самого момента, как они отъехали из постоялого двора, где переменили лошадей и поужинали. Вид спящей Катрионы заставил Саймона удивленно улыбнуться. Он осторожно закрыл книгу и отложил ее в сторону, после чего снял очки. Шляпка Катрионы сползла на левую сторону, а украшавшее головной убор перо упало ей почти на глаза. В таком состоянии она напоминала малышку, нарядившуюся в праздничные материнские вещи, чтобы покрасоваться перед домашними. Сияющая рыжая прядь выбилась из аккуратно уложенного шиньона и лежала изящным завитком на белой шее. Вспоминая, как бесстыдно он вел себя в постели Катрионы прошлым утром, Уэскотт удивился, что она по-прежнему относится к нему с доверием. Вот и сейчас спокойно и безмятежно задремала с ним наедине. Хотя имела все основания бояться, что стоит ей сомкнуть глаза, как он набросится на беззащитную девушку подобно оленю во время гона, неспособному сдерживать свои инстинкты. Восстанавливая в памяти обстоятельства своего поступка, Саймон старался найти ему оправдания, и он готов был бы дать клятву даже перед суровыми членами парламента, облаченными в мантии и парики, что в то утро он хотел одного — всего лишь коснуться приоткрытых губ спящей девушки самым невинным поцелуем. Однако губы Катрионы были такими мягкими… такими теплыми… такими зовущими… А уж когда до него донесся ее едва различимый шепот, в котором послышалось его имя, шепот с такой восхитительной шотландской напевностью, то он совсем потерял контроль над собой. Если бы Элис не ворвалась в спальню, разыскивая по всему дому свои дурацкие штучки для волос, ему бы пришлось замаливать более тяжкий грех, чем украденный поцелуй. Саймон так и не смог еще понять, какое чувство в тот момент сильнее владело им, облегчение или сожаление. Да, лучше ему не забывать, что для Катрионы он всего лишь обычный наемник. А что, если бы по возвращении в Лондон вдруг оказалось, что она под сердцем носит его ребенка? При таком повороте событий для нее было бы совершенно невозможно добиться расторжения их брака. Она лишилась бы единственного основания подать церковным властям прошение о разводе, так как уже не могла бы обвинять мужа в неспособности соблюдать супружеские обязанности. Разумеется, Уэскотт был уверен в себе, поскольку еще в юности научился предотвращать нежелательные последствия любовных игр. Однако в то памятное утро, расслышав в стоне Катрионы собственное имя и чувствуя, как она трепещет от удовольствия, вызванного его ласками, Саймон все позабыл. Все познания о прерванном половом акте, навыки использования презервативов, а заодно с ними и обычные для него предусмотрительность и здравый смысл, словно ветром выдуло из головы. Единственным его желанием в ту минуту было побыстрее погрузиться в нее и полностью овладеть ее соблазнительным и зовущим телом. Безуспешно пытаясь отогнать, прочь волнующие воспоминания их почти состоявшейся близости, Уэскотт перевел взгляд на дорожную сумку, которая стояла на сиденье рядом с Катрионой. Он сразу подумал, что представился отличный момент выяснить, какие тайны она так сильно хотела скрыть от его любопытных глаз. Однако остатки совести удержали Саймона от такого поступка. Или, возможно, ему просто очень не хотелось быть пойманным за руку. Если Катриона вдруг проснется в тот самый момент, когда он станет рыться в ее личных вещах, словно воришка на рынке Ковент-Гарден, она никогда не сможет вот так же спокойно задремать рядом с ним. Карету тряхнуло в глубокой колее, и голова Катрионы ударилась о спинку сиденья. Она нахмурила брови, ее изящные веки беспокойно задрожали. Саймон отвернулся и принялся смотреть из окошка кареты на восходящую луну. Нужно было хорошенько обдумать свое дальнейшее поведение. Прежде всего, не следует забывать, что он всего лишь нанятый работник. Следовательно, его не должно заботить, комфортно ли его работо-дательнице. От нового сильного толчка кареты Уэскотт лязгнул зубами, а Катриона недовольно простонала во сне. Саймон со вздохом пересел на противоположное сиденье. Затем он поднял с колен спящей невесты Роберта Брюса, надеясь, что кот не поранит ему пальцы. Но любимец Катрионы мягко повис у него в руках, словно в нем не было костей. Впрочем, весил он на удивление много. Уэскотт осторожно положил животное на освободившее сиденье. Сначала кот подозрительно посмотрел на него, но затем свернулся клубочком и даже прикрыл золотистые глаза. Саймон снял с головы Катрионы шляпку и прижал ее голову к себе. Теперь она опиралась ему на грудь, как на подушку, и новые толчки кареты не могли причинить ей беспокойства. Однако требовательная маленькая шотландка, оказывается, захотела во сне большего. Саймон еще не успел привыкнуть к своему новому положению, как безмятежно спящая Катриона, немного поерзав на сиденье, наклонилась и положила голову ему на колени. Несколько секунд она скользила щекой по его бедру, стараясь выбрать для себя наиболее удобное положение. Уэскотт молча выругался. Если она и дальше будет так возбуждать его своими движениями, скоро ей станет так же удобно, как если бы ее голова лежала на камне. Новым движением Катриона обвила рукой бедро Саймона и, наконец, замерла. Розовые лепестки губ сложились в довольную улыбку. Ей не дано было понять, что ее сонное блаженство оборачивалось для него телесными муками. Ласковое теплое дыхание Катрионы обжигало плоть Уэскотта через тонкую замшевую ткань брюк. Это нежданное ощущение восхищало и одновременно терзало его. Саймон поднял взгляд вверх и уставился в потолок кареты. Если таково наказание за его утреннее прегрешение, то у Всевышнего куда более острое чувство юмора, чем можно было предполагать. Когда карету тряхнуло на очередной дорожной колдобине, Уэскотту пришлось стиснуть зубы, чтобы не застонать. Несмотря на свою репутацию, Саймон никогда не терял контроля и самообладания, особенно если поддаваться порывам страсти не входило в его планы. Возможно, сейчас его просто мучила новизна ситуации — приходилось отказывать себе в праве на желанную женщину. Уэскотт осторожно убрал локон с нежной щеки Катрионы. Шелковистый волосок обвился вокруг его пальца, словно сработала хитроумно поставленная ловушка. В эту минуту Саймон понял вдруг: надо что-то предпринять, если он хочет расстаться с Катрионой и уберечься от сердечной раны. Она обещала поделить приданое на двоих сразу после свадьбы. Получив обещанные деньги, он сможет без особых сложностей сбежать от нее. Пусть покинутая жена потом считает его презренным обманщиком, ему на это наплевать. Во всяком случае, до шотландской границы он ее точно проводит. Если же Катриона так упрямо стремится добраться в Северное нагорье и оказаться в долгожданных объятиях своего брата, то пусть тратит на дорогу деньги из своей половины приданого. Что касается его самого, Уэскотт уже предвкушал, как закроет все вопросы со своими лондонскими долгами. Денег должно хватить и на то, чтобы перебраться в Европу. Ну а на континенте его давно дожидаются гостеприимно распахнутые объятия какой-нибудь темпераментной итальянской графини или смуглокожей красавицы гречанки. А уж в уютной постели своей новой возлюбленной он сможет выбросить из головы Катриону Кинкейд с ее дымчато-серыми глазами и смешными веснушками. Катриона проснулась, почувствовав, что ее волосы мягко перебирает чья-то рука. Она не стала сразу открывать глаза и лежала тихо, наслаждаясь непривычными ласковыми прикосновениями. В семье дяди все старались вести себя очень сдержанно в проявлении чувств, как это делают истинные англичане. Она вряд ли могла бы вспомнить, когда члены семьи дядюшки Росса прикасались друг к другу или к ней. Конечно, если не считать болезненные тычки и щипки, которые то и дело доставались Катрионе от кузины Элис. В остальном можно было смело утверждать — до нее никто из домашних вообще не дотрагивался. Катриона чувствовала, как нежная рука перебирает ее рассыпавшиеся локоны, вызывая в памяти давние детские впечатления. Катриона вспомнила, с какой легкостью отец поднимал ее в воздух и сажал себе на шею, словно она весила не больше перышка. Или как брат-озорник ерошил только что заплетенные в косу волосы, чтобы насладиться ее плачем и протестующими криками. Вспомнила, как совсем маленькой сидела в родительском домике возле камина, а мать осторожно расчесывала ей непослушные кудряшки. Часто она так и засыпала на материнских коленях, и тогда папа брал ее на руки и относил спящую в постель. Катриона вздохнула. С тех пор как английские солдаты ворвались в ее жизнь, разрушили семью Кинкейд, сломали ей будущее, оставив взамен лишь чувство вечно ноющей боли, она в первый раз чувствовала, что находится в безопасности и о ней кто-то заботится. Мужской голос тихо прошептал ей прямо в ухо: — Проснись, спящая красавица. Настало время задуматься о настоящей постели. Катриона в ужасе раскрыла глаза. Она поняла, что ласковая рука, приглаживающая ее непослушный локон за ухом, принадлежит Саймону, а ее щека приникла вовсе и не к подушке, а к мускулистому мужскому бедру. Когда-то она мечтала вот так лежать на коленях у Саймона. Но в эту минуту Катриона ругала себя последними словами за то, что позволила себе такую степень близости и доверия к этому человеку. Еще хуже, если во сне она ненароком наговорила каких-нибудь глупых и откровенных признаний в своих истинных чувствах. Что-нибудь вроде «поцелуй меня, милый» или «я могла бы в тебя влюбиться». Катриона резко поднялась и стукнулась головой о твердый подбородок склонившегося над ней Уэскотта, так что искры из глаз посыпались. — О-е-ей! Растирая ушибленную челюсть, Саймон озабоченно посмотрел на Катриону: — Давненько меня так не били в зубы. Пожалуй, со времен моих занятий в боксерском клубе Джона Джексона — того самого знаменитого чемпиона по прозвищу Джентльмен. — Мне очень жаль. Изо всех сил, стараясь высвободиться из объятий Уэскотта, Катриона наклонилась и принялась в полутьме кареты искать свою шляпку. Когда ее руки наткнулись на что-то мягкое, раздалось недовольное мяуканье. Роберт Брюс был явно против, чтобы его хватали, как шляпку. — Ты ищешь это? Катриона выпрямилась и разглядела свой головной убор. Шляпка покачивалась на длинном тонком пальце Саймона. — Большое спасибо, — сухо выдавила она, затем схватила шляпу и водрузила себе на голову. — Пожалуй, я позабочусь о нашем ночлеге, — предложил Уэскотт, вновь наклоняясь к ней и заботливо поправляя маленькую элегантную шляпку с бархатными полями, впопыхах надетую Катрионой задом наперед. Она решительно отвела его руку: — В этом нет необходимости. Я сама обо всем позабочусь. Лучше распорядись, чтобы перенесли весь наш багаж. Саймон равнодушно пожал плечами, умело, скрывая свое отступление. — Как хочешь. В конце концов, ты наняла меня, вот и командуй. Не дожидаясь помощи от кучера или конюхов постоялого двора, Катриона распахнула дверцу кареты и стала торопливо выбираться наружу. Однако ее ноги тут же запутались в юбках, и она едва удержалась, чтобы не упасть. С трудом, восстановив равновесие, для чего пришлось проделывать не самые изящные для дамы движения, она быстро зашагала по двору. Но на полпути к дверям дома Катриона неожиданно повернула назад и бросилась к карете. Через приоткрытую дверцу она поспешно ухватила свою дорожную сумку. Затем, немного помедлив, Катриона еще раз наклонилась в проем кареты и подхватила с сиденья Роберта Брюса. Шагая вновь по двору, она явственно чувствовала на себе сверлящий взгляд Саймона. Она гордо вскинула подбородок и сурово напомнила себе, что не должна расслабляться в объятиях этого человека. Чувствовать себя в безопасности рядом с ним — опасная иллюзия. Вскоре Саймон уже шагал вслед за своей невестой по узкой винтовой лестнице. Перья на стильной шляпке Катрионы безжизненно свисали к ней на затылок. Но хрустящий шелест мелькающих юбок подчеркивал, что их обладательница полна энергии и решимости. Поднявшись наверх, она пошла по коридору, молча отсчитывая узкие дубовые двери комнат. Наконец они с Саймоном остановились у самой последней двери. Катриона вставила в замочную скважину полученный от хозяина гостиницы ключ с ленточкой, и за открывшейся дверью ее взору предстала белая железная кровать. Саймон едва не застонал, предвкушая сладость настоящего отдыха. После долгих утомительных часов в трясущейся на дорожных ухабах карете скромный матрас сельской гостиницы, тощие подушки и линялое стеганое, лоскутное одеяло казались ему настоящим ложем богов. Он шагнул вперед, однако Катриона обернулась и преградила ему путь. Поморгав несколько мгновений, она посмотрела на Саймона глазами невинного ребёнка: — Извини. Разве я не сказала, что у нас с тобой разные комнаты? Мы ведь официально будем мужем и женой только завтра. Вряд ли нам сейчас прилично оставаться на ночь в одной комнате. Она жестом указала в другой конец коридора и протянула Уэскотту ключ: — Ты будешь спать вон в той комнате, последняя дверь слева. Не говоря ни слова, Саймон взял ключ и кивнул в сторону кота, уютно устроившегося на руках Катрионы: — Думаю, если в твою постель заберется этот мошенник, ты не будешь возражать? — Разумеется, нет. В отличие от тебя на него можно полагаться как на истинного джентльмена. С этими словами Катриона спокойно захлопнула дверь перед носом Уэскотта, оставив его стоять в коридоре. День бракосочетания, о котором Катриона мечтала пять лет, начался с пугающих раскатов грома и дробного стука дождя по крыше гостиницы. Когда они с Саймоном, позавтракав несвежим хлебом и остывшей овсянкой, вышли на улицу, то добираться до кареты им пришлось, преодолевая многочисленные лужи. Съежившийся от проливного дождя кучер уже сидел на своем сиденье. С полей его цилиндра и широкой пелерины пальто ручьями стекала вода. Бедняга выглядел таким жалким и несчастным, что Катриона, недовольная погодой, оценила все удобства путешествия внутри кареты. Торопливо подобрав намокшие края юбки, и прижимая к себе вырывающегося Роберта Брюса, она забралась внутрь экипажа. По мере продвижения по Большой северной дороге постепенно исчезали признаки наступающей весны. На ветвях деревьев и придорожных кустов еще не набухали почки, унылые пейзажи выглядели совсем по-зимнему. Нервы Катрионы были натянуты до предела. Зато нынешнее состояние не давало ей возможности задремать, как это случилось вчера, когда она неожиданно для себя оказалась на коленях у Саймона, заснув от долгой и утомительной поездки. Уэскотт сидел напротив и мало походил на сказочного принца, готового довольствоваться целомудренным поцелуем дрожащих девичьих губ. Это был настоящий мужчина из плоти и крови, со всеми мужскими потребностями и страстями. Страстями, удовлетворять которые она по своей глупости пообещала ему. Наконец карета пересекла границу Шотландии и въехала в маленькую сонную деревушку Гретна-Грин. Тусклый день сменился еще более унылыми сумерками. Катриона задумалась о других невестах, побывавших в этом известном местечке до нее. Наверное, у некоторых из них кружилась голова от радости, другие явились сюда, пережив позор и скандальные сплетни. Несомненно, были здесь и девушки, которые сбежали от разгневанных родителей и брошенных женихов. Вероятно, счастливые минуты перед алтарем затмевал страх, что их тайное бегство уже раскрыто, и кто-то мчится вдогонку, чтобы девичья невинность не погибла в жалкой комнатушке одного из постоялых дворов. Опираясь на руку Саймона, Катриона вышла из кареты с мыслями, что помешать ее безрассудному поступку не спешит никто. Скоро она станет женой человека, о котором так давно мечтала. В то же время Катриону не покидало странное чувство, будто она переживает какой-то кошмарный сон, в который погрузилась по собственному желанию. Ей не суждено услышать из уст Саймона клятву вечной любви, торжественно произнесенную в празднично освещенной церкви. Может быть, он ждет лишь удобного случая, чтобы сбежать, похитив у нее деньги и невинность. Он разделит с ней брачное ложе, но не станет частью ее жизни. Новобрачных провели в дымный сарай, слабо освещенный огнем кузнечного горна. Казалось, что они спустились в ад. Вместо священника совершить брачную церемонию вышел верзила-кузнец в закопченном рабочем фартуке. Не впервые благословляя подобные парочки, он привычно попытался угадать, кто пришел сюда на этот раз, и решил, что этот охваченный страстью жених явно торопится побыстрее овладеть похищенной им молодой невестой. Возможно, она наследница неплохого состояния. Но тут размышления кузнеца прервала серебряная монета, упавшая в его запачканную сажей ладонь. Теперь вершителю судеб торопливых новобрачных стало безразлично, даже если эту красотку готов заполучить сам дьявол. Катриона украдкой бросила взгляд на Саймона. Как мало он походил на симпатичного молодого офицера, который стал предметом ее невинных мечтаний со дня их первого знакомства. Теперь с ужасным шрамом над бровью и циничной ухмылкой, он в эту минуту показался Катрионе совершенно незнакомым, страшным и опасным. Потный кузнец ударил молотком по наковальне, и Катриона вздрогнула. Кузнец громко объявил, что отныне она и Саймон стали законными супругами. Теперь этот опасный незнакомец — ее муж. Кузнец пророкотал: — Да не разлучит никто, сей союз, дарованный Господом! Катриона украдкой посмотрела вверх, не в силах освободиться от мысли, что сейчас с небес сверкнет молния и испепелит ее прямо на месте. Новобрачные не обменялись клятвами верности друг другу, не было ни свадебных золотых колец, ни нежных поцелуев. Они прошли через обряд, лишенный каких-либо обетов и обещаний. Все подобные церемонии были абсолютно не нужны такому человеку, как Саймон Уэскотт. — И это все? — обратилась она, словно могла еще отдалить неизбежное. На широком загрубевшем лице кузнеца появилось подобие улыбки. — Ага, красотка, на этом все. Когда ты и твой мужчина поставите подписи здесь, считай, что перед лицом закона вы поженились не хуже, чем в настоящей церкви. И перед Господом, — добавил он, устремляя взор к потолку сарая, как будто подавал знак хору ангелов пропеть славу свершившемуся нечестивому союзу. Саймон быстро нацарапал свое имя в толстой, переплетенной кожей книге записей. Затем он передал Катрионе гусиное перо, слегка коснувшись ее теплой рукой. Она еще боролась с дрожью в руках, пытаясь правильно расставить точки над i, когда в дверях сарая появилась новая пара молодоженов, со смехом стряхивавших с себя капли дождя. Со стороны вновь прибывшие напоминали двух мокрых крыс, но их радостные лица светились едва ли не сильнее, чем кузнечный горн. — Так ты и есть тот малый, кто исполнит мои заветные мечты? — обратился к кузнецу рыжеволосый юноша, покрепче прижимая к себе раскрасневшуюся спутницу. Она шлепнула по промокшей на груди рубашке жениха и с обожанием посмотрела на его веснушчатое лицо: — А мою заветную мечту ты исполнил, когда пошел против моего родителя и предложил мне убежать с тобой. Обрадованный таким приятным признанием, парень обхватил ладонями сияющее от счастья лицо невесты, склонился к ее губам и принялся нежно и пылко осыпать ее поцелуями. От такого открытого проявления чувств сердце Катрионы пронзила острая боль зависти. Кузнец откашлялся. — Если вы не намерены прямо на пороге зачать своего первенца еще до того, как я объявлю вас мужем и женой, то предлагаю вам для начала подойти к алтарю. Молодые люди перестали обниматься и, смущенно посмеиваясь, подошли поближе. Девушка посмотрела на стол, где лежала книга записей, и только теперь заметила Саймона и Катриону. Она робко улыбнулась, показывая очаровательную щербинку между передними зубами. — А вы только что поженились? Катриона кивнула: — Как раз перед тем, как вы пришли. Молодая невеста бросилась к Катрионе и в порыве чувств заключила ее в свои объятия: — О, надеюсь, вы будете так же счастливы, как мы с моим Джемом! Катриона неуверенным жестом погладила девушку по спине и поспешила высвободиться из ее рук. Стараясь не смотреть на Саймона, она промолвила: — Благодарю вас. Конечно же, мы будем счастливы. Рыжеволосый жених также приблизился и стал приветливо пожимать руку Саймона. — Поздравляю вас, сэр. Пусть ваша свадебная постель подарит вам сыновей. Много крепких мальчишек. Молодой человек бросил оценивающий взгляд на бедра Катрионы и подмигнул Саймону: — Ваша молодая хозяйка на вид породистая штучка, не хуже моей Бесс. Шокированная услышанным, Катриона только вздохнула от такой оценки, а Бесс захихикала, прикрывая рот ладонью. Саймон подмигнул рыжему парню и шепнул в ответ так по-театральному громко, что его слова услышали все: — Сынок, у тебя наметанный взгляд. Как раз по такому признаку я и выбрал эту девицу. Ни на мгновение не забывая, что за ней следует Саймон, Катриона устало поднималась по лестнице гостиницы к их новой комнате. В этот вечер она не сможет оставить его одного в коридоре. Еще пять лет назад Саймон проник в ее сердце. А теперь и ее тело принадлежит ему как с точки зрения закона, так и согласно общепринятым традициям. В эту ночь ей нельзя рассчитывать, что кто-то придет на помощь. Даже верный Роберт Брюс. Несмотря на возражения Катрионы, хозяин постоялого двора настоял на том, чтобы кот остался на ночь в конюшне в компании кучера. Когда молодожены поднялись наверх, тень погруженного во тьму коридора, казалось, готова была поглотить Катриону. В местечке Гретна-Грин никого особенно не заботил уровень предоставляемых новобрачным гостиничных удобств. Наличие кровати было единственным, обязательным требованием к сдаваемой комнате. Если же судить по пылко обнимавшейся парочке, замеченной Катрионой во дворе, некоторые особенно нетерпеливые молодожены могли вполне обойтись и без такой роскоши, как кровать. Перед ее глазами вновь промелькнула только что увиденная картина — молодой мужчина стонет от удовольствия, стискивая ладонью обнаженную женскую грудь, выскользнувшую из-под лифа платья, — и Катриона почувствовала, как щеки запылали от волнения. — Ну, вот мы и пришли, — промолвила она с наигранной веселостью, остановившись возле их комнаты. Три раза подряд Катриона безуспешно пыталась попасть в замочную скважину, пока Саймон мягким, но решительным движением не забрал ключ из ее дрожащей руки. У него получилось с первого раза. Уэскотт отворил дверь и придержал ее, пропуская Катриону в комнату, в проходе их тела не могли не соприкоснуться. Это мимолетное касание с новой силой дало Катрионе почувствовать, насколько Уэскотт сильнее и крупнее ее. Хозяин гостиницы уже распорядился, чтобы их багаж перенесли. А вот огня в камине не развели, из-за чего в комнате веяло холодом, а воздух был сырой и промозглый. Перед камином располагался одинокий грубо сколоченный стол. Однако молодоженов здесь не ждал свадебный ужин, не было ни подогретого мясного пирога с луком и яблоками, ни даже хотя бы куска заплесневелого сыра с черствым хлебом. Может быть, так даже и лучше, подумала Катриона. От волнения и напряжения у нее так схватило живот, что еда отошла на второй план. Единственная в комнате лампа отбрасывала неровный свет на стоявшую в углу узкую железную кровать. Было, похоже, что в такой кровати едва хватило бы места для одного человека, не говоря уже о двоих, Ничего общего с привычной для Катрионы роскошной постелью с балдахином в ее спальне. Хватит понапрасну изводить себя, решила Катриона. Возможно, Саймон уже позабыл то глупое обещание, которое она дала ему в тюремной камере. Он ведь просто блефовал, хотел ее припугнуть, так стоит ли мучить себя напрасными страхами? Катриона сняла шляпку и положила ее на стол. Затем она повернулась к Уэскотту. Саймон пристально смотрел на нее, как может смотреть только хищный зверь, готовящийся к нападению. Он привалился спиной к двери, как бы преграждая Катрионе путь к отступлению и исключая для нее малейшую возможность избежать уготованной участи. Развязывая узел галстука, Саймон заявил: — Ну что, дорогая, сколько можно тянуть с важным делом? Давай-ка побыстрее займемся им! Глава 9 Катриона остолбенела. Уже неплохо изучив манеры Саймона, она ожидала, по крайней мере, символической попытки соблазнить ее. Это могла быть просительная улыбка, ласковое прикосновение, какие-нибудь сладкие речи, про шелковистость ее волос или чарующий аромат лавандовой воды, которой она слегка подушилась за ушами. Она уже познала, каким искусным мог быть его язык. Особенно когда этот язык участвует в поцелуе. Но в эту минуту Уэскотт так смотрел на нее, словно желал лишь одного — повалить ее на стол, задрать юбки вверх и тут же изнасиловать подобно мародерствующему викингу. Катриона неловко откашлялась. — Но мы только пришли. Неужели нужно так торопиться? Саймон распрямился во весь рост, и внушительная ширина плеч сделала его вид еще более угрожающим, чем в кузнице. — А почему бы и нет? Я выполнил свою часть работы, теперь настала твоя очередь. Я хочу получить обещанное по нашему договору. Катриона долго изучала лицо Уэскотта, потом медленно кивнула в знак согласия: — Очень хорошо. Теперь, когда мы женаты, полагаю, я не вправе тебе отказать. Трясущимися руками Катриона скинула с себя промокшую накидку и аккуратно повесила на расшатанный стул. Затем она медленно направилась к кровати. Каждый шаг давался ей с таким трудом, словно впереди ждала виселица. Наконец она осторожно присела на тонкий матрас, набитый вереском, откинулась на спину и крепко зажмурила глаза. Если этот человек такой безжалостный и холодный, что готов только получать собственное удовольствие, ничего не давая взамен, тогда для нее будет лучше спрятать чувства, которые она испытывает к нему. Это убережет ее от опасности растаять от ласковых прикосновений, а то и выдать себя, выкрикнув его имя в момент блаженства. — Черт возьми, это что такое ты делаешь? Катриона открыла глаза. Саймон склонился над кроватью и смотрел на нее с таким удивлением, словно она не в своем уме. Катриона ответила не менее недоумевающим взглядом: — Как что? Готовлюсь исполнять обязанности жены. — Неужели? А выглядит это так, будто тебя вот-вот поджарят на вертеле. Уэскотт ухватил Катриону за плечо и вынудил сесть на кровати. — На твоем месте я бы не торопился сразу укладываться на спину. Сильно покраснев, она резким движением высвободила руку. Было очень обидно, что ее сочли такой неуклюжей. — Как ты мог догадаться при нашей первой встрече, у меня нет никакого опыта в искусстве любовных игр. — Расценив смущенное покашливание Саймона как признак согласия, она продолжила более сердитым тоном: — Мне не доводилось выступать в роли профессиональной распутницы. У тебя же, несомненно, было немало возможностей опробовать всякие извращения. — О да, десятки раз. И каждое новое извращение более извращенное, чем предыдущее, — с готовностью согласился он. — Я лишь хочу сказать, — процедила Катриона сквозь стиснутые зубы, — что мне может понадобиться твое руководство. У меня нет ни малейшего понятия, какие желания бывают у мужчин вроде тебя. Саймон опустился на колени перед молодой женой и нежно заключил ее руки в свои ладони. Их взгляды встретились, и в сердце Катрионы шевельнулась робкая надежда. Пожалуй, она все-таки ошибалась в нем. Неужели Саймон также втайне надеется, что их брак может выйти за рамки формального соглашения? Уэскотт принялся поглаживать руки Катрионы своими большими пальцами. Это было даже приятнее, чем представлялось в мечтах. В его голосе звучала удивительная нежность: — Я могу точно описать тебе, какие желания бывают у мужчин вроде меня. — В самом деле? — Катриону зачарован его хрипловатый шепот, она смотрела то в зовущие бездны его зеленых глаз, то на притягательные изгибы его губ. Саймон склонился еще ближе, его теплое дыхание ласкало завитки ее волос. — Главное мое желание, сильнее которого ничего нет на свете, — это… Катриона вновь закрыла глаза и затаила дыхание. Она приказала себе воспринимать с полным спокойствием любое, даже самое возмутительное требование этого человека. — … получить денежки, которые мне причитаются. От изумления, вытаращив глаза, Катриона вырвала свои руки из его ладоней и так резко поднялась с кровати, что едва не опрокинула Уэскотта на бок. Саймон удержал равновесие и также поднялся на ноги. Катриона начала нервно ходить взад-вперед перед камином. Какой же дурочкой была она те несколько мгновений, когда позволила себе забыть, с кем имеет дело! Разбойник, наемник! Человек, готовый продать собственную душу, если это ему сулит взамен пригоршню монет, которые можно промотать в борделе или за игорным столом! Однако и она поставила на карту свою добродетель, еще менее думая о последствиях. Получается, не стоит ей так сильно презирать новоиспеченного мужа за его низменную алчность. Остановившись, Катриона повернулась к Саймону: — Боюсь, ничего не получится. Лицо его помрачнело. — Это еще почему? — Потому что ты еще не закончил работу, на которую я тебя наняла. — Моя работа состояла в том, чтобы жениться на тебе. Такое признание, сделанное вслух, оказалось нестерпимо унизительным. Как будто для нее единственным шансом заполучить себе мужа была коммерческая сделка. — Не только это. Тебя наняли еще и для того, чтобы сопровождать меня в поездке к моему брату в Северное нагорье. Как только эта работа будет выполнена, причем выполнена полностью, ты получишь свое вознаграждение, также полностью. Пока же твоя работа не закончена, я не могу позволить, чтобы нанятый мной работник сбежал под покровом ночи, предоставив мне одной заканчивать намеченное дело. В полном молчании они смотрели друг на друга. Оба понимали, что после бракосочетания Саймон имеет законное право не только на свою половину приданого, но и на всю собственность жены. По закону все деньги до последнего пенни, все предметы одежды жены, буквально каждый волосок на ее голове перешли в безраздельную частную собственность мужа сразу после того, как новобрачные подписались в книге регистрации. Супруг теперь может проматывать ее имущество, насиловать ее, избивать, и ни в Англии, ни в Шотландии не найдется судьи, который вправе наказать его. — Я хочу убедиться, что правильно тебя понимаю, — спокойно произнес Саймон, бросив мимолетный взгляд на кровать. — Только что ты была готова отдать мне свое тело, теперь же отказываешься доверить мне деньги, которые принадлежат мне по закону. Катриона не нашлась что ответить. Ее до сих пор угнетало обидное открытие, что Саймон больше интересуется деньгами, чем ее телом. — Вы разочаровываете меня, миссис Уэскотт, — продолжил он. — Я знаю, что сам не любитель держать слово, но мне казалось, что вы девушка честная. Саймон повернулся и направился к двери. — Куда ты? — Ухожу, — бросил на ходу Уэскотт, не замедляя шага. Осознав, что Саймон оставляет ее одну, Катриона испытала горькое чувство беспомощности. Даже зная, что их брак не настоящий, она понимала — одна лишь мысль о Саймоне, проводящем их брачную ночь в объятиях другой женщины, для нее казалась невыносимой. — Нет! Ты не смеешь! Уэскотт повернулся и насмешливо приподнял бровь: — Это еще почему? Разве ты можешь предложить мне что-то такое, ради чего я должен остаться? Первым душевным порывом Катрионы было желание подбежать к нему, нежно обхватить руками за шею, прижаться губами к его губам и быть готовой к тому, что последует за этим. А если он опять откажется быть с ней? Как ей тогда пережить новый удар по уже уязвленной гордости? Катриона гордо подняла подбородок и встретилась взглядом с Уэскоттом. — Не забывай про дядю. Я рассказывала тебе, что он весьма осмотрительный человек. Не уверена, что его убедил разыгранный нами спектакль. Дядя вполне мог нанять кого-то следить за нами. Господи, да это вполне может быть наш кучер! Правильно, Джон много лет преданно служит дяде Россу. Саймон прищурился, обдумывая услышанное заявление Катрионы. — Если дядя разузнает, что молодой супруг даже не был в одной комнате со мной в нашу первую брачную ночь, он попросту пошлет своих людей вернуть меня домой. Тогда я уже точно не найду своего брата, а тебе не видать ни пенни из моего приданого. Саймон недовольно взъерошил волосы, но после недолгих размышлений снова повернулся к двери. Катриона решила, что он не придал значения ее убедительным доводам, и совсем упала духом. — Я ухожу, а ты можешь спокойно готовиться ко сну, — отчеканил он каждое слово. — Вернусь примерно через час. Раздобуду нам что-нибудь на ужин. — Спасибо, — слабо выдавила Катриона, но Уэскотта уже не было, и эхо от хлопнувшей за ним двери еще несколько мгновений отдавалось у нее в ушах. Спустившись вниз, Саймон вихрем пронесся через общий зал гостиницы. Однако от него не ускользнули любопытные взгляды, которыми его проводили сидевшие за длинными деревянными столами люди, расположившиеся на ужин. Понятное дело, есть чему удивиться, когда жених стремительно убегает из спальни от невесты, как будто до него туда забрался сам дьявол. Уэскотт распахнул входную дверь и уже пробежал до середины двора, когда внезапно сообразил, что ему некуда идти. Сердито выругавшись, он развернулся на месте и посмотрел на небо. Луна осторожно выглядывала из-за облаков и отбрасывала на постоялый двор отблески яркого света. Дождь сменился туманной моросью, постепенно охладившей разгоряченного Саймона. Но с его лица все никак не сходила гримаса недовольства. Он перевел взгляд на освещенное окно второго этажа, где располагалась комната, отведенная им для первой брачной ночи. Уэскотт представил, скольким всяким извращениям он мог бы в эту ночь научить ее. Начать хотя бы с ее прелестного ротика. Саймон даже себе не мог объяснить, отчего он так рассердился. По сути, Катриона и не пыталась ссориться с ним или возражать ему. Она просто предугадала его следующий шаг, и умело поставила ему шах, превзойдя в его собственной игре. Нынешнее состояние Саймона еще сильнее подогрел весьма опасный для него всплеск подлинного чувства к Катрионе. Не часто ему встречался достойный противник, будь то за игорным столом или на площадке для дуэли. Как сумела она догадаться, что он планировал забрать свою половину денег и оставить ее в Гретна-Грин самой разбираться со своими проблемами? Неужели эта чертовка умеет читать мысли? Саймон медленно разжал кулаки. Он всегда считал, что злость плохой советчик, если приходится признавать поражение. Начнешь злиться — и этим лишь поможешь своим противникам. Саймону всегда удавалось отвечать на язвительные насмешки отца или его откровенные угрозы в соответствии со своими принципами. Юный Уэскотт ограничивался обычно тем, что демонстративно закатывал глаза или отделывался саркастическими замечаниями. Бывало, однако, что даже такой реакции сына было достаточно, чтобы отец Саймона, потеряв всякое терпение, приказывал кому-нибудь из слуг отлупить его. Но и в таких случаях наказанный старался взять реванш. Дождавшись, когда все в доме улягутся, он пробирался в библиотеку и выкрадывал какую-нибудь безумно дорогую бутылку портвейна из коллекции родителя. Пьянящий напиток помогал заглушить боль от побоев и удержаться от более опасных поступков, на которые мог толкнуть его необузданный характер. Постепенно Саймон полностью пришел в себя, и на его губах расплылась ленивая улыбка. И как это он позволил какой-то новоиспеченной миссис Уэскотт заставить его позабыть о важности спокойствия? Нет, ей не удастся лишить его того, что он считал одним из наиболее ценных и с трудом заработанных уроков юности. Катриона сидела посредине узкой железной кровати, кутаясь в ветхий плед, накинутый поверх ночной рубашки. Судя по холодному блеску глаз Саймона, когда он выскочил из комнаты для новобрачных, этой ночью плед останется единственным, что сможет согреть ее. Она уже сделала попытку зажечь камин, но ее неумелых стараний оказалось недостаточно. Лежащая в камине жалкая кучка растопки и дров разгораться не хотела, и язычки вспыхнувшего было пламени, быстро угасли, сменившись россыпью тлеющих точек. Несмотря на свое обещание, Саймон не вернулся и через полтора часа. Не исключено, что в эту минуту он уже на полпути к Эдинбургу, угрюмо прикидывала Катриона. Видимо, решил, что ни она, ни ее приданое не стоят его хлопот. Внезапно через закрытую дверь до нее донесся обрывок веселой песенки, абсолютно не в духе ее нынешнего настроения: Моя невеста славная красотка, Она прекрасна, но слегка чудна, Лишь раз, взглянув, что прячу я под килтом, В глубокий обморок упала вдруг она. Удивлению Катрионы не было предела. Сочный мужской баритон показался пугающе знакомым, хотя прозвучавший куплет был исполнен в чисто шотландской манере, с низким рокотом. Когда спросил я, что ее так поразило, Вмиг краска залила ей пол-лица. Призналась крошка в том, что мать ей запретила Пускать в постель такого жеребца. Катриона и глазом не успела моргнуть, как дверь комнаты с грохотом распахнулась. На пороге стоял Саймон, держа в одной руке начатую бутылку шотландского виски, а в другой большой батон колбасы. Уэскотт прислонился к дверному косяку и одарил Катриону кривой ухмылкой. Даже в таком состоянии этот человек был само обаяние. — Приветик, дорогуша. Ну, как, еще не соскучилась по мне? Глава 10 Подвыпивший Саймон был настроен вполне дружелюбно и совсем не напоминал того разгневанного мужчину, который недавно скандальным образом покинул эту комнату. Внешний вид его также претерпел большие изменения. За время своего отсутствия Уэскотт ухитрился где-то потерять сюртук и жилет. Рубашка навыпуск была наполовину расстегнута, а измятый галстук он небрежно обмотал вокруг шеи. Но такой беспорядок в одежде был Саймону даже к лицу, придавая ему удалой вид не то пирата, не то принца, вернувшегося из долгих странствий. Его рыжевато-коричневые волосы торчали во все стороны. Катриона поджала губы. Уэскотт весело взмахнул бутылкой: — Надеюсь, ты не возражаешь, что я разок-другой угостил парней там внизу? Понятное дело, завтра тебе надо будет расплатиться с хозяином. — Саймон с таинственным видом приложил палец к губам, словно собирался открыть великую тайну, и прошептал: — В моем-то кошельке совсем пусто, а в долг мне уже не дают. — Так ведь ты пошел принести что-нибудь на ужин. — Я и принес. Вот он, твой ужин, — откликнулся Саймон, бросая Катрионе свою добычу. Катриона с трудом поймала колбасу, совершенно не понимая, что с ней делать. Колбаса имела в длину добрых десять дюймов, а в толщину дюйма три. Такой ужин как минимум не вызывал у нее никакого аппетита, зато производил пугающее Впечатление. Катриона даже подумала, что такой батон колбасы вполне можно было использовать как хорошую дубинку для самозащиты на случай появления незваного гостя у нее в комнате. Даже тяжести его удара по голове хватило бы, чтобы злоумышленник упал без чувств. — А это мой ужин, — заключил Саймон, поднося ко рту бутылку виски и делая большой глоток янтарного напитка. — Я смотрю, ужин у тебя сегодня получился просто роскошный, — язвительно заметила Катриона. Словно желая подтвердить такую оценку, Саймон решительно шагнул к кровати, но тут же резко качнулся вправо. Он недоуменно поморщился: — Это я не устоял, или каюту клонит на правый борт? Отшвырнув колбасу, Катриона быстро вскочила и подбежала к пьяному Саймону. Она обхватила его рукой за спину и подставила плечо, чтобы он не упал. Повисший на ней всей своей тяжестью Уэскотт зарылся лицом в ее распущенные волосы и глубоко вздохнул: — Ни разу не встречал такого смазливого юнгу. — Да, усов у меня отродясь не было, — сухо бросила Катриона, вызволяя бутылку виски из руки Саймона. Она поставила бутылку на стол и потащила мужа к кровати, подталкивая и дергая его за руки. Уэскотт уткнулся носом в ее шею ниже затылка, и тут же послышалось его безмятежное пьяное сопение. Когда, наконец, Катриона резким движением сбросила на кровать практически уснувшего на ее плече Саймона, у нее появилось чувство, будто она тоже опьянела. Но не успела она отойти от кровати, как Уэскотт крепко ухватил ее за руку и рывком повалил на себя. Прямо перед глазами Катрионы оказались золотистые волоски отрастающей на мужском подбородке щетины. — Корабль вращается, — важным тоном произнес Саймон. — Беги к капитану и скажи, что мы попали в водоворот. — Это не корабль вращается, а твоя дурная голова. Закрой глаза, и никакого вращения не будет. Уэскотт послушался. — Мм… твоя правда. Вот так мне и впрямь получше. Катриона оказалась права и в другом. На этой узкой кровати двое не могли разместиться, если лежать бок о бок. Зато лежать на Саймоне было вполне комфортно. Она могла вытянуться во весь рост, ее раскинутые в стороны ноги обхватывали бедра Саймона, а грудь мягко улеглась на мускулистом торсе. Когда Уэскотт обхватил ее за талию, первой мыслью Катрионы было высвободиться. Но он не предпринимал больше никаких попыток к ее соблазнению. Казалось, он был вполне доволен уже тем, что держит ее в своих объятиях. Катриона немного помедлила в нерешительности, а затем осторожно улеглась щекой на грудь Саймона. Непривычное ощущение от близости мужского тела доставляло ей наслаждение. Особенно Катриону волновало, что она находится в объятиях героя ее девичьих мечтаний. — Помню, в детстве, — пробормотал полусонный Уэскотт, лениво выводя рукой, круги на пояснице Катрионы, — мать часто говорила мне, что моя кровать — это большой корабль, а ночь — это море. И обещала, что как только я закрою глаза, сразу уплыву в волшебное путешествие. Катриона приподняла голову и внимательно посмотрела в лицо Саймона. На его губах играла едва заметная улыбка, но глаза оставались закрытыми. Она понимала, что Уэскотт основательно пьян и с ее стороны некрасиво пользоваться этим. Но не будет большого вреда, если она вовлечет его в разговор, о котором он вряд ли будет помнить на следующий день. — А какая она была, твоя мать? — тихо спросила Катриона. Саймон вздохнул. — Добрая и красивая, с грешными устремлениями и щедрым сердцем. Разумеется, у нее было несколько любовников. Наверное, всегда часть мужчин будет воспринимать танцовщиц как обычных проституток. К сожалению, так думал и мой отец. Но он недооценивал мать. Она была не только красивая, но и умная женщина. Во всяком случае, у нее хватило сообразительности составить у стряпчего завещание, в котором явно упоминалось некое кольцо с печаткой. А колечко это мой папаша подарил ей в порыве любовного увлечения. Естественно, после смерти матери ему ничего не оставалось, как признать свое отцовство. — От чего она умерла? Саймон пожал плечами, все так же, не открывая глаз: — Хронический кашель. Ужасная погода в ту роковую ночь. Не было даже денег, чтобы вызвать доктора. Словом, все элементы, которые классическую комедию превратили в трагедию. — Тебе было, наверное, ужасно плохо без нее? Он кивнул. — Несмотря ни на что, она была хорошей матерью. В ее постели побывало много мужчин, однако я всегда ощущал, что главной любовью ее жизни был именно я. — На губах Саймона появилась по-детски непосредственная улыбка. — Мне кажется, я унаследовал от нее увлечение любовью. Некоторое время Катриона обдумывала сказанное Уэскоттом. — Как думаешь, в объятиях мужчин она искала любовные утехи… или же настоящую любовь? Саймон открыл глаза, и Катриона увидела, что в его сонном взгляде нет ни малейшего намека на насмешку. — А разве это не одно и то же? — Если очень повезет, то да, — прошептала Катриона, слишком поздно сообразив, что их губы совсем близко. Большая и теплая ладонь Саймона скользнула по ее волосам и нежно коснулась шеи. Катриона в ожидании закрыла глаза. Уэскотт прижал ее голову к себе, так что их губы соприкоснулись. Язык Саймона принялся ласково играть с губами Катрионы, не торопясь сразу раскрыть их и преодолеть все запреты. Этот поцелуй имел вкус виски и порочности, а также всех других загадочных удовольствий, которые могут дать друг другу мужчина и женщина, оказавшиеся наедине под покровом ночи. Успокоив свои сомнения тем, что на следующий день Уэскотт даже не вспомнит ничего, Катриона ответила на его поцелуй, не сдерживая себя и полностью удовлетворяя давнее желание. В эту минуту ей было все равно, ищет ли Саймон любовных утех, настоящей любви или это всего лишь мимолетное возбуждение мужчины, который держит женщину в своих объятиях. Совершенно не думая, как выглядит со стороны, она прижалась всем телом, решительно наваливаясь уже не только на бедра Уэскотта, но и на упругий выступ мужской плоти, обтянутый гладкой тканью брюк. Саймон громко застонал и стал выгибаться всем телом, постепенно заставляя Катриону двигаться в таком же ритме, что и непрекращающееся, сладостное скольжение его языка у нее во рту. Эти волнующие движения вызвали в ней трепет восторга, наполняющего сладостью каждую клеточку ее тела. Накрахмаленная льняная ночная рубашка Катрионы и мягкие замшевые брюки Саймона только усиливали восхитительные удовольствия этих движений страсти мужского и женского тела. Кровать превратилась в большой корабль, ночь — в море, а Саймон стал волшебником. Повинуясь его колдовским чарам, Катриона отдалась вихрю страсти, уносящему ее в бездну неизведанных и манящих ощущений. Волны удовольствия становились все сильнее и сильнее, долгожданный восторг наполнил все ее существо. Но тут Катриона услышала душераздирающий стон и готова была поклясться, что это был ее стон. За ним последовали ритмичные глухие удары, от которых затряслась вся стенка возле кровати, а дальше вновь донесся пронзительный крик. Эти непонятные звуки так напугали ее, что по коже пробежали мурашки. Все еще обхватывая Саймона ногами, Катриона приподнялась на колени. От испуга весь пыл ее желаний погас, словно Катриону с ног до головы окатили ледяной водой. — Господи, что это такое? Может быть, кого-то убивают? Наверное, надо позвать хозяина гостиницы? — Если считать преступлением доведение до экстаза. Обхватив бедра переполошившейся Катрионы и не давая ей подняться с кровати, Саймон уселся на постели и прижал ухо к стене. — Если не ошибаюсь, там развлекаются наши пылкие знакомые по кузнице? — Откуда ты знаешь? Уэскотт кивнул на стенку: — А ты послушай. Катрионе даже не пришлось прикладывать ухо к стене, из-за которой доносились страстные восклицания «о, Бесс!» и «ах, Джем!». — Черт возьми, — помрачнел Саймон, — мы же и глаз не сомкнем, если всю ночь напролет они будут так шуметь. Но на деле оказалось, что его прогноз «всю ночь напролет» не оправдался. Уже через несколько секунд Джем заревел, словно разъяренный бык. Спустя мгновение Бесс взяла такую высокую ноту, что ей могла бы позавидовать оперная певица. И за стенкой воцарилась блаженная тишина. Судя по всему, новобрачные одновременно вознеслись на седьмое небо. Но не успели Саймон и Катриона облегченно вздохнуть, как глухие удары и стоны возобновились с новой силой. Раздосадованный Уэскотт повадился на кровать: — Опять двадцать пять! Катриона сокрушенно покачала головой: — Даже не верится, какие здесь тонкие перегородки. — Неожиданно ее поразила другая, более страшная догадка. — Так если бы и мы… получается, что и они там… Он кивнул, изучающе рассматривая Катриону из-под длинных ресниц. — Да, они слышали бы каждый наш стон и каждый вздох. Каждый звук, когда ты выкрикивала бы мое имя и просила меня… Катриона быстро закрыла ему рот ладонью. — Откуда ты взял, что это я стала бы тебя о чем-то просить? Прикрытый рукой Катрионы рот Уэскотта растянулся в улыбке. Неожиданно и ловко Саймон перекатился на кровати, так что положение новобрачных переменилось, и теперь Катриона ощутила на себе тяжесть его крепкого мускулистого тела. Он соединил свои пальцы с ее пальцами и прижал ее руки к постели. — Удели мне всего лишь десять минут своего времени, и я покажу тебе. Изумрудный блеск смотревших на нее глаз Саймона и тяжесть его твердых бедер, уверенно расположившихся между ног, отнимали у Катрионы последние силы. Она вновь напомнила себе, что Уэскотт пьян. Будь он трезв, ему не пришло бы в голову вести себя подобным образом, и он ушел бы от нее, даже не оглянувшись. — Как ты недавно сам мне напомнил, — спокойно ответила она, — тебя наняли, чтобы ты стал мне мужем. Но не для постельных удовольствий. Глаза Уэскотта потемнели, словно предупреждая Катриону, что в ее положении лучше будет его не провоцировать. Ему бы не составило труда одной рукой удерживать ее, а другой расстегнуть брюки и задрать подол ночной рубашки, устраняя последние помехи своим намерениям. В глубине души Катрионе было стыдно перед самой собой, так как тайная греховная частичка ее натуры почти мечтала о подобном повороте событий. Саймону даже не пришлось бы применять насилие. Несколько искусных прикосновений умелых рук, и Катриона сама быстро вошла бы в роль оперной певицы, да так, что пронзительные вопли Бесс из соседней комнаты показались бы лишь сварливыми выкриками рыбной торговки у пристани. — Конечно, ты права, — после паузы согласился Уэскотт. Он отпустил ее руки и откатился на бок. Опершись на локоть, Саймон стал изучающе рассматривать лежащую рядом жену. — Если же учесть, что оплаты ни за одну из этих работ я не получу, мне, пожалуй, ни к чему усердствовать, пока меня не просят об этом. Катриона поспешно отодвинулась, боясь выдать, как сильно ей в эту минуту хочется близости с ним. Нет, лучше уж провести эту мучительную ночь, сидя на стуле, укрывшись пледом, и слушать, как за стенкой Джем и Бесс шумно проявляют свои нескончаемые любовные страсти. Однако встать с кровати Катрионе помешал Уэскотт, крепко обхвативший ее за талию. Он притянул жену к себе и прижал спиной к своей груди. — Спокойной ночи, миссис Уэскотт, — шепнул Саймон, наклоняясь к волосам Катрионы. — Надеюсь явиться тебе во сне. Не найдя в себе сил воспротивиться такому соблазну, Катриона расслабленно успокоилась в теплом уютном изгибе мужского тела. Довольно быстро она обнаружила, что все-таки ошибалась насчет размеров кровати. Двоим, вполне хватало места на ней, нужно было лишь тесно прижаться друг к другу, соединяясь, словно пара соседних ложек в кухонном ящике. Ощущение возбужденного тела Саймона, плотно вжимающегося в нее, было по-прежнему очень приятным и волнующим. В соседней комнате все так же упражнялись в плотских утехах Джем и Бесс, и от их нескончаемой возни и вскриков возникали мысли, будто за стенкой происходит случка каких-то животных. Но постепенно главным чувством Катрионы стало неизъяснимое блаженство в объятиях Саймона. Удовольствие от этого чувства позволило ей забыть о недавнем, нервном напряжении и провалиться в сон. В сон, где ее ждала совсем другая встреча с ним. Наутро Саймон проснулся от сильной головной боли. В кровати он был один. Похмельное пробуждение и связанные с ним мучения обычно переносились легче, если после пьяного разгула ничье постороннее, пусть и женское, тело не стесняло его свободы в постели. Такой финал ночных отношений позволял обойтись без фальшивых прощальных поцелуев и надутых губ дамочки, выпрашивающей продолжения их отношений, глупых обещаний, к которым он был решительно не расположен. Однако в этот раз пустота в кровати вызвала в Уэскотте непривычное чувство, словно у него украли что-то ценное. В то же время винить себя в этой пропаже он не мог. Саймон свесил ноги с кровати и с трудом открыл глаза. Яркий солнечный свет больно резанул его, вызвав громкий стон. Обхватив руками гудящие виски, Уэскотт торопливо прикрыл глаза и несколько минут не решался сделать вторую попытку. Затем он осторожно попытался вновь познакомиться с окружающей обстановкой. Лучи солнца, проникающие через восточное окно спальни-мансарды, сверкнули на откупоренной бутылке виски на столе. Напитка в ней было лишь на донышке, что и объясняло, почему так раскалывается голова. Но почему никого нет рядом? Саймон огляделся. В одежде многого не хватало, все было несвежее и измятое, но, по крайней мере, рубашка, брюки и даже башмаки были при нем. Он стал осматривать постель, опасаясь найти там нежелательные следы случившегося ночью. Все простыни перекручены и сильно помяты, но ничего похожего на пятна засохшей крови не обнаружилось. Не было и характерного мускусного запаха половых выделений. Закрыв лицо ладонями, Уэскотт стал воспроизводить в памяти отрывочные картины прошлого вечера и ночи. Обычно алкоголь опустошал его память, недавние события представали неясными и сомнительными. Сегодня и в этом отношении все было иначе. Всплывающие сцены казались светлыми и радостными, как будто в голове звучала любимая песня, знакомая до последнего слова и незабываемая. Вот Катриона в его объятиях, рядом с ним, лежит сверху, а потом и под ним. Затем всплыл и момент непреодолимого влечения к ней, когда от изнасилования его отделяли какие-то секунды. Слишком часто в его прошлой жизни за таким влечением следовал настоящий взрыв бесконтрольного насилия. Но в этот раз угроза насилия висела не просто над какой-то женщиной, а над его законной женой. Саймон поднял голову, долго моргал, привыкая к свету, затем снова внимательно осмотрел комнату. Пусто было не только в постели, где он провел ночь. Из комнаты куда-то исчезли все вещи Катрионы и любые следы ее пребывания здесь. Глава 11 Хитроумная маленькая мошенница дважды обвела его вокруг пальца. Саймон помчался вниз по лестнице гостиницы, перескакивая через ступеньки, и на ходу пытался завязать узел галстука. Замышляя собственное коварное предательство, он даже не предполагал, что и так называемая жена тоже может оставить его с носом. Теперь понятно, почему она сразу разгадала его намерения. Выходит, примитивные задумки оказались всего лишь жалким подобием подлого замысла этой чертовки. Он ведь всего лишь собирался красиво исчезнуть, не посягая на ее половину приданого. А наглая миссис Уэскотт бесцеремонно захапала себе все, предоставив ему самому улаживать дела с безжалостными кредиторами. Денег для поездки в Европу у него, как выясняется, теперь нет, и не предвидится. Следовательно, поймать его вновь им не составит труда, и это лишь вопрос времени. Да как бы еще не получилось так, что хозяин постоялого двора позовет местного полицейского и за неуплату по счету отправит безденежного молодожена в тюрьму. Саймон неожиданно подумал: как же Катриона поведет себя, узнав, что его вновь посадили в долговую яму? А если его все-таки отправят на виселицу заботами мстительного судьи, чью дочку ему выпала судьба соблазнить? Интересно, всплакнет ли законная супруга в платочек хотя бы для приличия? В то же время Уэскотт не мог не оценить весь комизм его досадного положения. Сейчас именно он оказался в роли невесты, проснувшейся под утренними лучами солнца и обнаружившей, что жених сбежал. Некоторым таким невестам не суждено было даже доехать до местечка Гретна-Грин. Какой-нибудь подлый мошенник, только притворявшийся, что хочет жениться, бросал несчастную на полдороге, растоптав ее чувства и похитив девичью добродетель. Саймон чувствовал себя обманутым вдвойне. Хотя Катриону не интересовала его добродетель, зато она не только лишила его денег, но и унизила его гордость. Теперь он с горечью вспоминал тот удивительный момент, когда она фактически предложила увенчать только что заключенный брак актом близости, а он не воспользовался такой возможностью. Если бы он сделал это, у плутовки осталась бы хоть какая-то память о нем, даже от одного факта, что… Заворачивая за угол у подножия лестницы, Уэскотт столкнулся с Джемом. От неожиданности парень отшатнулся. Но в следующее мгновение Джем расплылся в приветливой улыбке, обнажая при этом неровные ряды зубов и не замечая, что Саймон рассержен. — Доброе утро, сэр. Надеюсь, вы с вашей прелестной женушкой провели прекрасную ночь, как и мы с Бесс. Саймон ухватил парня за воротник и притянул лицом к себе: — Да уж, надо быть совсем глухой тетерей, чтобы не оценить, какую чудную ночь устроили вы себе с милашкой Бесс. Ей-богу, наверное, ваши стоны и вопли слышны были в самом Эдинбурге. Джем улыбнулся еще шире: — Неужели так оно и было, сэр? Недовольно мотнув головой, Саймон отпустил его и зашагал к двери. Джем стал подниматься по лестнице, насвистывая от переполнявшей его гордости какую-то веселую мелодию. Случайная встреча нисколько не способствовала улучшению настроения Уэскотта. Его предали и бросили, а этот дурень Джем несется сейчас к обожаемой жене, ждущей его в постели. Наверняка опять заведут с новой силой свою визгливую волынку под одеялом. Как же она посмела, эта Катриона! Женщины еще не бросали его. Никогда не было такого, чтобы женщины уходили от него. Такое просто невозможно. Если что-то не ладилось, то всегда именно он уходил первым. И этой милашке было суждено до конца дней изнывать, вспоминая его ласки, и предаваться грезам о самой большой любви, случившейся в ее жизни. А что на деле? Его оставили в какой-то зачуханной гостинице в грязной шотландской деревушке. И сейчас наглая мошенница со своим толстобрюхим котом улепетывает со всех ног куда-нибудь в Северное нагорье. А с ней половина приданого, которая могла бы быть в его кармане. Уэскотт толкнул входную дверь гостиницы, чуть-чуть не сбив с ног еще одного жениха. Но зря эта плутовка надеется, что от Саймона можно вот так запросто улизнуть. Черт возьми, если уж на то пошло, он найдет выход из этого положения. Да хотя бы украдет коня, даже рискуя быть повешенным, и помчится в погоню! Настигнет воровку и заставит вернуть все денежки до последнего пенса. Будет преследовать ее хоть до самых ворот ада! Ох, как же она пожалеет, что посмела обмануть его… И тут Саймон замер на месте. Сердце у него чуть не выпрыгнуло из груди. Посреди двора возле видавшей виды деревенской повозки стояла его молодая жена. Вероятно, каким-то непостижимым чувством, не видя Саймона и даже не слыша его голоса, Катриона поняла, что он рядом, и обернулась. Ловко подхватив широкополую шляпку, которую гулявший по двору свежий ветерок едва не сорвал с ее головы, она встретила появление мужа лучезарной улыбкой. Саймон поймал себя на мысли, что сейчас в гостиничном номере даже влюбленная Бесс вряд ли смотрела на своего Джема с более обожающей улыбкой. Теперь Уэскотта раздирали надвое сразу два чувства: клокочущая злость и блаженное облегчение. Какое-то время он мучительно соображал, стоит ли ему заключить молодую жену в объятия или тут же на месте задушить галстуком. Не догадываясь о душевном состоянии Саймона, Катриона зашагала к нему навстречу. От стремительного движения вокруг ее стройных ножек побежали веселые волны зеленых юбок из узорчатого муслина. Уэскотт все еще стоял на месте в замешательстве, решая, радоваться ему или обрушить на беглянку весь свой гнев. Не успела Катриона открыть рот, чтобы поздороваться, как Саймон все-таки набросился на нее с обвинением: — Где это тебя черти носят? Катриона застыла в изумлении, но быстро пришла в себя. — У меня было свидание в конюшне с молодым Джемом, — с самым невинным видом сообщила она. — После этой ночи меня просто разбирало любопытство, почему они так громко кричали? Саймон пристально вгляделся в жену, и его недавние мысли о наказании за ее побег сменились новыми желаниями. Теперь он хотел совсем другого — схватить Катриону в охапку и зацеловать до бесчувствия. Удерживаясь от такого соблазна, Уэскотт даже сложил руки на груди. — Ну и как, сумел этот парень удовлетворить твое любопытство? Катриона игриво пожала плечами: — Другие были получше его. — Еще не были, — спокойно ответил Саймон. — Но будут. — Он все так же сердито смотрел на нее, но уже втайне любовался свежим розовым румянцем на щеках девушки. — Ладно, надеюсь, ты поймешь мое беспокойство. Что это за дела? Я просыпаюсь, поворачиваюсь на бок, чтобы сказать моей молодой женушке «доброе утро», и выясняется, что ее и след простыл! Катриона усмехнулась: — Ты, наверное, хотел сказать «добрый день». Саймон, прищурившись, взглянул на лазурное небо и понял, что она права. Солнце уже перевалило через точку полудня и клонилось к горизонту. — Я пыталась разбудить тебя раньше, но мне это не удалось. Когда же я поняла, что ты так и пролежишь в кровати полдня, решила начать сборы в дорогу. Уэскотт оглядел двор, но ни одной кареты не было, не считая ветхой колымаги. Да и та была так нагружена, что потрескавшаяся основа телеги прогнулась. — А где же наша карета? Катриона хлопнула себя по голове, вновь удерживая шляпу от порывов ветра, и напряженно улыбнулась: — Боюсь, уже на пути в Лондон. — Не понял, куда-куда? — недоуменно переспросил Уэскотт, опасаясь, что не только в глазах у него все расплывалось после пьяного кутежа, но и слух притупился. — Послушай, как все было. Я сказала Джону, что сегодня мы едем в Северное нагорье. А он мне заявил, что ему велено отвезти нас только до Гретна-Грин. И добавил, что знает мнение моего дяди, который осудил бы такую проделку и скорее всего даже уволил бы кучера по возвращении в Лондон. Если, конечно, бедняга Джон избежал бы смерти от головорезов Северного нагорья — придорожных разбойников или прочих тамошних дикарей. — Так ты его отпустила? — недоверчиво спросил Саймон. Не поторопился ли он забыть, о своем желании удавить эту девушку? — Не было иного выбора. Он же сильнее меня. — Катриона вновь ласково улыбнулась: — Да не переживай ты про нашу поездку туда. Я уже обо всем позаботилась. — Вот этого-то я и боялся, — хмуро процедил Уэскотт. Катриона величавым жестом указала на поджидавшую их повозку, словно это была карета с королевским гербом, запряженная первоклассными белыми конями. — Я надеялась, что удастся купить более приличное средство передвижения, но хорошо, что за столь короткое время смогла найти хотя бы эту повозку. Саймон обошел колымагу со всех сторон, рассматривая ее с явно недовольным видом. В телегу была запряжена пара старых кляч, покачивающихся из стороны в сторону. Достоинства этого средства передвижения не ухудшились бы, если б жалких лошадей заменили, на двух козлов. Да, пожалуй, от козлов толку было бы даже побольше. — Наверное, лошадей дали в придачу к повозке? А может, тебе заплатили, чтобы избавиться от этих доходяг? Представляю, если повозка сломается в дороге. Такие скакуны сгодятся разве только в пищу. Катриона ласково похлопала по грязной холке одного из животных. — Кузнец заверил меня, что лошадки довольно крепкие, хотя и выглядят невзрачно. — Будем надеяться. А то на вид у них силенок недостает даже для того, чтобы выехать со двора. Уэскотт подошел к повозке сзади и стал разглядывать сложенную там груду каких-то предметов, накрытых плотной тканью. — А это еще что такое? Неужели шляпные коробки? Катриона прикусила нижнюю губу, и от ее виноватого выражения на лице у Уэскотта в голове зазвенели нотки легкой тревоги. — Пока ты спал, я решила купить подарки для брата. — Заметив, что Саймон помрачнел, Катриона с досадой подняла глаза вверх. — Да не беспокойся ты попусту! Я потратила мои деньги, твои все целы. Заинтригованный Уэскотт стал приподнимать уголок клеенки, но рассмотреть спрятанный груз Катриона ему не дала. Она резво подскочила к повозке и оттеснила любопытного супруга: — У меня там все упаковано как мне надо, так что лучше тебе ничего не трогать. Саймон вздохнул и поинтересовался: — Ну и где же мы собираемся встретиться с этим твоим драгоценным братцем? Катриона повернулась и стала заправлять под веревки торчащий угол клеенки. Затем ответила, стараясь не встречаться взглядом с Саймоном: — Возле Балквиддера. Я купила карту местности и всякой еды, так что нам на неделю хватит. — Тогда, получается, нам не хватает лишь возчика. Разве кузнец не предложил тебе кого-то на эту роль? — Нет, на эту роль у меня есть свой кандидат. Полагаю, ты не откажешь мне исполнить ее? — Ты не шутишь? — Вовсе нет. Ты же умеешь управлять лошадьми, если я не ошибаюсь? Мне всегда казалось, что такие навыки особенно ценятся среди людей, ведущих активную жизнь ради собственного удовольствия. — То, что я умею, здесь не поможет. Одно дело — участвовать в скачках — например, в Ньюмаркете. Там бы я и впрямь чувствовал себя в своей тарелке. Садишься на породистого мерина, животное прекрасно подготовлено для состязаний, одно удовольствие. Могу также управлять фаэтоном. Разве плохо в солнечный денек прокатиться по аллее Роттен-роу в Гайд-парке, где можно так приятно пообщаться с молодыми красавицами или их мамочками? Совсем другое дело, если ты должен заставлять пару полумертвых коняг карабкаться вверх по крутому горному склону. С одной стороны скалы, с другой — крутой обрыв, просто прелесть, какое чудное удовольствие! — Уверена, ты справишься. — Шелковистые ресницы Катрионы кокетливо захлопали под взглядом Саймона. — В конце концов, ты имеешь большой опыт и настоящий талант уговаривать разных лошадок соглашаться на твои предложения. — Да, только, к сожалению, на тебя мои способности пока не подействовали. Саймон печально посмотрел на прогнувшуюся скамейку для кучера и представил, каково ему будет трястись на таком сиденье и что будет чувствовать его задница всего через несколько часов путешествия. Добрую треть скамьи занимала клетка из узких деревянных планок. Он недовольно поморщился: — Так, а эта конструкция здесь для чего? — Ящик для кур. Уэскотт склонился и стал всматриваться. Из клетки доносился низкий урчащий звук. — Как ни грустно мне делать такое открытие, но там вовсе не куры. — Ясное дело, что не курица! Не могу же я позволить Роберту Брюсу свободно разгуливать здесь, как это можно было в карете. Еще заинтересуется какой-нибудь куницей или куропаткой по дороге, умчится в лес, и мы его не найдем. Саймон недовольно пробурчал что-то себе под нос, чем вызвал укоризненный взгляд Катрионы, а затем выпрямился во весь рост и сказал: — Мне кажется, я должен узнать ответ на еще один вопрос. — Какой? — Когда мы отправляемся? Прошли три бесконечных и изматывающих дня в пути к Северному нагорью. Саймон все чаще представлял, как настоящий негодяй на его месте давно бы уже задушил Катриону галстуком, тело оставил гнить в лесу, а потом в прекрасном настроении отправился бы по своим делам, забрав все ее деньги. С каждым поворотом скрипучих и неровных колес повозки по каменистой дороге настроение у Уэскотта заметно ухудшалось, и он все более злобно поглядывал на свою спутницу. Его мучения усугублялись и другим испытанием. Всякий раз, когда повозку встряхивало на неровностях дороги, их тела соприкасались, вызывая у Саймона возбуждающее и одновременно болезненное ощущение. Толчок повозки — и они касаются коленями и бедрами. Движение поводьями — и локоть Саймона скользит по притягательной мягкости женской груди. Вдобавок ко всему, словно в насмешку над обозленным Уэскоттом, настроение Катрионы с каждой милей проделанного пути становилось все более радостным. Большинство знакомых женщин Саймона давно бы уже заливались слезами или впали в депрессию от страданий, что приходится терпеть такие дорожные неудобства. С Катрионой все было иначе. Она весело и неустанно щебетала в пути, обращая внимание на каждую попавшуюся на глаза синицу, рыжую белку или даже замеченную на обочине дороги раннюю поросль лесного щавеля. Создавалось такое впечатление, будто Всевышний сотворил все эти чудеса природы не иначе, как для ее удовольствия. Когда холмистые пастбища южной Шотландии сменились скалистыми пиками и нависающими вересковыми зарослями Северного нагорья, Уэскотт заметил, что в речи Катрионы снова появилась очаровательная певучесть, на которую он обратил внимание еще при их первом знакомстве в конюшне. — Такое чувство, будто впервые за десять лет я могу дышать свободно, — призналась она. Повозка с трудом продвигалась по узкой извилистой дороге, более подходящей для овец, чем для людей. — Господи, я даже подумать боюсь, сколько всякой копоти и грязи накопилось у меня в легких за это время. Она прикрыла глаза и глубоко вдохнула свежий горный воздух. У Катрионы было такое счастливое выражение на лице, что Саймону захотелось, чтобы и он мог оказывать на нее столь бодрящее воздействие. — Ты разве не чувствуешь, что здесь от восторга можно просто опьянеть? — От воздуха вряд ли. Но у меня есть кое-что понадежнее, — бросил в ответ Уэскотт, доставая из-под сиденья бутылку шотландского виски и вытаскивая пробку зубами. В ветхом заезжем домике, где они останавливались прошлой ночью, удобств было очень мало, но работал бойлер, и горячая вода сделала условия отдыха более-менее удовлетворительными. Если шотландцы в чем-то и были сильны, так это в умении изготавливать виски. Надеясь как-то скрасить неудобства путешествия и сделать общение с Катрионой более терпимым, Саймон уговорил ее, и она, отбросив сомнения, купила целых три бутылки. Повозку в очередной раз сильно подкинуло на дорожной колдобине, и Уэскотт чертыхнулся. — Уже даже не знаю, что больше болит, голова или задница. Катриона бросила недовольный взгляд на бутылку: — Меньше пей, чтобы голова не болела. — Поменьше болтай языком, тогда и голова у меня болеть перестанет. — С вызовом, глядя на спутницу, он поднес бутылку ко рту и сделал долгий большой глоток виски. Катриона накинула на плечи свой плед и отвернулась от Саймона, обиженно надув губы. Но не суждено было ему насладиться тишиной и спокойствием возле умолкнувшей жены. В эту минуту повозка свернула на широкое плато, с которого открывался вид на лежащую внизу долину. От увиденного зрелища Катриона невольно вскрикнула. Уэскотт натянул поводья, останавливая лошадей. Первой его мыслью было, что где-то поблизости появилась опасность вроде шайки горцев-разбойников. Повозка еще продолжала двигаться, когда Катриона соскочила на землю и подбежала к самому краю отвесной скалы. Ее фигурка казалась такой тонкой и хрупкой на фоне заснеженных вершин. Вдалеке, среди величавых утесов, хозяйничал ветер, срывающий с места валы свежевыпавшего снега и лавинами обрушивающий его вниз. С запада долину еще подсвечивали золотистые солнечные лучи, отражающиеся яркими пятнами на заледеневших склонах. В порывах ветра вихрем кружились, переплетались и танцевали сияющие солнечные блики, словно повинуясь симфонии, недоступной человеческому уху. Даже для пресыщенного взгляда Саймона это природное зрелище показалось впечатляющим. Но в еще больший восторг привела его Катриона. Она замерла на самом краю утеса и смотрела вверх, наслаждаясь падающим снегом. Быстрые и крепкие струи ветра, словно чьи-то невидимые пальцы, в два счета сорвали булавки, скреплявшие шиньон, и расплели ее волосы. Вырвавшиеся на свободу локоны развевались у лица, поблескивая в свете заката. Но никакой ветер не мог нарушить благородную осанку Катрионы и горделиво расправленные плечи. Запыленная и бедно одетая маленькая кельтская принцесса, какой Уэскотт видел ее тогда в конюшне, нашла наконец-то достойное себя королевство. Катриона плотнее укуталась в побитый молью плед, словно это был горностаевый палантин, и повернулась к спутнику, одаривая его светлой и открытой улыбкой: — Скажи, Саймон, ты когда-нибудь видел такую красоту? — Нет, — отозвался он так тихо, что Катриона его не услышала. Ее ничуть не смутило кажущееся равнодушие спутника. С громким смехом она вновь повернулась к скале и раскинула в сторону руки, как будто хотела обнять весь мир и всех в нем живущих. За исключением одного человека. Неожиданно Саймону почудилось, что ему нечем дышать, хотя свежайший горный воздух щедро вливался в легкие. Он всерьез испугался, что причиной непонятного головокружения стала не высота, на которую они забрались, а какой-то роковой сдвиг равновесия между землей, небом и его собственным сердцем. — Ты там долго собираешься любоваться видами? А то я уже совсем себе зад отморозил, — окликнул Уэскотт с такой грубостью в голосе, какой сам не ожидал. В последний раз окинув долгим взглядом небо, раскрашенное схваткой снежной бури и солнца, Катриона неохотно повернулась и пошла к повозке. Неловко взобравшись на скамью, она метнула на Саймона недовольный взгляд. Муж и не подумал предложить ей руку. От стройного тела Катрионы повеяло теплом, Уэскотт старался смотреть прямо перед собой. Затем он отыскал рукой горлышко бутылки, удрученно признаваясь самому себе, что стал жертвой приступа невыносимой жажды, которую погасить не сможет даже самый лучший из сортов виски. Ближе к ночи весенний снегопад стал сильнее. Пушистыми белыми перьями снежинки ложились на волосы Катрионы. Чувствуя себя крайне неуютно не столько от морозного ветра, сколько от необъяснимо холодного отношения к ней Саймона, она накрылась с головой своим ветхим пледиком и забилась в дальний угол сиденья. Лишив себя близости теплого тела Саймона и его мужского обаяния, тоже по-своему согревавшего ее раньше, Катриона вскоре так озябла, что не могла сдерживать дрожь во всем теле. Стало совсем темно, но до сих пор путники не встретили ни постоялого двора, ни жилья, ни даже сарая, чтобы укрыться от непогоды. Саймон украдкой посмотрел на Катриону, молча выругался и дернул вожжи, чтобы повернуть повозку с дороги в сторону поляны, замеченной им среди леса. Не прерывая затянувшегося молчания, он собрал и притащил несколько охапок хвороста, из которого быстро соорудил костер. Весело затрещали сгорающие ветки. Уэскотт привязал лошадок к дереву, стоящему неподалеку, чтобы животные могли щипать молодую травку, пробивающуюся из-под тонкого слоя снега. Катриона тем временем успела испечь несколько картофелин в кожуре и начала кормить Роберта Брюса ломтиками сушеной говядины. Они ели горячие кусочки картофелин, отламывая их пальцами, и Саймон наконец обратился к Катрионе: — Расскажи мне про своего праведного братца. Катриона нервно засмеялась, не зная, радоваться ли ей, что спутник прервал долгое молчание, или печалиться, что тема для разговора выбрана совсем невеселая. — О, смею тебя уверить, Коннор никогда не был праведником. Во всяком случае, когда был подростком. Он на пять лет старше меня и ни разу не упускал возможности дернуть меня за косы, пострелять из лука в моих кукол или подложить мне мышь в постель. — Значит, ты его очень любила? — Всем сердцем, — призналась Катриона с задумчивой улыбкой. — Он вечно дразнил меня, однако стоило кому-то хотя бы кинуть недобрый взгляд в мою сторону, как дело для обидчика могло завершиться разбитым носом или синяком под глазом. Саймон вытянул ноги вперед и прилег, опираясь на локоть. В темноте нельзя было разглядеть выражение его лица. — Наверное, твоему брату непросто было отпустить тебя. — Мне кажется, он понимал, что другого варианта просто не существует. После того как наших родителей… убили солдаты в красных мундирах, я рыдала и умоляла его никуда меня не отсылать. Но Коннор вытер мне слезы и сказал, что я должна быть смелой. Он хотел убедить меня, что в роду Кинкейдов никто никогда не хныкал, когда можно было сражаться. Тогда же брат мне пообещал, что приедет и заберет меня домой, когда здесь станет безопасно. Саймон нахмурился: — Но ведь он так и не приехал, хотя обещал? А вместо этого зовет тебя ехать на родину. Катриона опустила голову и принялась сосредоточенно выковыривать последний кусочек печеного картофеля из обугленной кожуры. — А твой брат? Каким был он? Уэскотт пожал плечами: — Он был ужасно невыносимым. Вообще-то наш отец меня едва терпел. Несмотря на это, Ричард, кажется, считал меня кем-то вроде соперника за родительское внимание. Постоянно напоминал мне, что именно он законный наследник, а я лишь жалкий бастард. Когда отец принял меня в свой дом, Ричарду было двенадцать лет. Едва я только поселился в герцогском поместье, как братец придумал себе забаву. Он заводил меня куда-нибудь в отдаленный уголок их огромного дома и оставлял одного, прекрасно понимая, что выбраться оттуда сам я не смогу. У Катрионы кольнуло в сердце, стоило лишь представить, как маленький Саймон плутает по лабиринту коридоров, а его жестокий брат посмеивается из-за угла. — Должно быть, ты ненавидел его, — тихо заметила Катриона. — Так же сильно, как и обожал. — Кончиком ножа Саймон метнул картофельную кожуру в костер. — Но получилось так, что судьба жестоко подшутила над ним. Он умер, и я остался для нашего отца единственным сыном. — Уэскотт выудил из-под скатанного одеяла, на котором сидел, наполовину опустошенную бутылку виски и поднял ее, провозглашая тост: — За потерянных братьев, которых нам так не хватает! — За потерянных братьев! — эхом отозвалась Катриона. — Где бы они ни были сейчас, — добавила она, опустив глаза. * * * Саймон лег на спину и принялся рассматривать ночное небо. Снегопад прекратился, и пелена облаков расступилась, открывая россыпи холодных звезд. Их мерцающие лучи выглядели такими острыми, что казалось, едва прикоснешься к ним — поранишься до крови. Он уже покончил с первой бутылкой виски и принялся за вторую. Однако знакомое оцепенение никак не наступало и не получалось заглушить ноющую боль в сердце. Алкоголь полностью завладел его телом, но разум оставался мучительно трезвым. Уэскотт перевел взгляд на свою спутницу. Катриона, укутанная одеялами, легла с другой стороны от костра и почти моментально заснула. Наверное, еще не поздно признаться себе, что испытываемое им чувство к ней всего лишь желание телесной близости. Плоть, которой отказали в удовольствии, жестоко мстила ему сердечной болью. Саймон покачал головой. Не нужно ему было жениться, даже если эта женитьба не настоящая. Куда проще и надежнее продолжить череду побед над чужими женами. Катриона повернулась на бок и рукой прижала к себе парчовую дорожную сумку, которую берегла сильнее, чем другие берегут свои добродетели. Отставив в сторону открытую бутылку виски, Уэскотт неслышно поднялся, осторожно, словно убийца, приблизился к спящей Катрионе и наклонился над ней. Несмотря на горящий поблизости костер, нежный носик Катрионы порозовел от холода. В эту минуту Саймону хотелось лишь одного — сбросить одежду, забраться под одеяла и согреть ее теплом своего тела. Его мучило острое желание наполнить ее такой же страстью, пробудить в ней любовь и жажду наслаждения. Он представлял ощущение сладостного нескончаемого скольжения вместе с ней в блаженном танце под одеялами, когда сливаются их тела и сердца… Дрожащей рукой Уэскотт коснулся подбородка. Его лицо пылало, несмотря на пронизывающий холодный ветер. Он опустился на колени возле Катрионы и осторожно вытащил дорожную сумку из-под ее руки. Немного помедлив, Саймон снял с себя сюртук и укрыл им жену. Только так он позволил себе согреть ее. Катриона вдохнула опьяняющий мужской запах, в котором смешался теплый аромат домашних сладостей и морского бриза, и улыбнулась от удовольствия. Открыв глаза, она обнаружила, что Саймон в одной рубашке сидит на корточках возле костра. В отблесках языков пламени его волосы отсвечивали золотом. Катриона опустила взгляд и заметила сюртук, наброшенный на нее поверх одеял. Она почувствовала, как радость и надежда согревают ей сердце. Хотя сам Уэскотт ни за что не согласился бы с ней, все-таки в его стройном мускулистом теле охотника за приключениями бьется благородное сердце джентльмена. Еще не вполне отойдя ото сна, она с любовью и нежностью смотрела на занятого чем-то Саймона. Благородный джентльмен с интересом исследовал ее раскрытую дорожную сумку. Он внимательно перебирал лежавшие там вещи, делая это с хладнокровием вора-карманника, орудующего на рынке Ковент-Гарден. Человек, в котором Катриона хотела видеть джентльмена, с иронической улыбкой вытаскивал самые сокровенные предметы, поднося их к огню костра, чтобы получше разглядеть. И вот он небрежно отбрасывает в сторону деликатную вещь ее туалета и берет подлыми, жадными воровскими пальцами спрятанную там самую заветную из ее драгоценностей. Глава 12 Катриона сбросила одеяла с такой быстротой, как будто искра от костра воспламенила их. — Не смей! — закричала она, разрывая криком безмятежную тишину леса. Саймон замер на месте, не успев еще открыть крышку изящной шкатулки из палисандрового дерева. Придерживая шкатулку рукой, он медленно поднялся и настороженно посмотрел на нее. — Не надо, — более спокойным тоном сказала Катриона. — Пожалуйста. Уэскотт уставился на нее остекленевшим взглядом. По его сузившимся глазам Катриона догадалась, что спиртного за ужином было выпито намного больше, чем съедено закуски. — А что ты там прячешь, моя маленькая хитрая Кэт? Сапфировое ожерелье, которое дороже, чем все твое приданое? Или любовные письма от своего обожателя? Может, вовсе и не братец дожидается тебя в конце нашего путешествия? Уж не любовник ли? Катриона сделала шаг, приближаясь к Саймону, затем другой шаг. Она двигалась с такой осторожностью, словно хотела загнать в угол дикого зверя прямо в его логове. — Пожалуйста, отдай. Это мое. Она попыталась выхватить из рук Саймона заветную шкатулку, но тот проворно поднял драгоценность высоко над головой: — Только не сейчас. Сейчас это уже принадлежит мне. Понимая, что при ее росте и физической силе у нее нет никакой надежды отобрать шкатулку, Катриона сложила руки на груди и гневно посмотрела на Уэскотта: — Ты не имеешь права. — А вот здесь ты сильно ошибаешься, моя милая. — Саймон одарил ее кривой ухмылкой, по-своему даже обаятельной. Но в эту минуту Катриона не могла оценить мужские чары, поскольку в больших нескладных ручищах Уэскотт держал самое дорогое для нее. — У меня есть право на все. Или ты забыла, что мы женаты? Теперь все твое стало по закону моим. Беспомощная Катриона с ужасом смотрела, как Саймон нарочито медленно приоткрывает крышку шкатулки, одновременно наблюдая за ее реакцией из-под полуопущенных ресниц. Она слишком поздно сообразила, что Уэскотт лишь дразнит ее. Он уже захлопнул крышку шкатулки и протягивал ее хозяйке, когда Катриона в отчаянном движении попыталась вновь завладеть своей собственностью. Ладонью она задела край шкатулки и выбила ее из рук Саймона. Коробка полетела вниз, крышка раскрылась, и все содержимое вывалилось на землю. Взору Саймона предстали вовсе не драгоценности или банкноты, не любовные письма, а пожелтевшие от времени вырезки из газет. От неожиданности Катриона застыла на месте, а Саймон присел на корточки и поднял один из сложенных кусочков бумаги. Он стал небрежно разворачивать его, не обращая внимания на аккуратно загнутые складки бумаги и не догадываясь, с какой любовью девичьи руки разглаживали эти старые газетные вырезки. Когда Уэскотт углубился в изучение пожелтевшей газетной заметки, Катриона опустила голову, уже понимая, что он обнаружит в этой бумаге. На вырезке виднелся рисунок, сделанный уверенной рукой искусного художника, изображающий молодого офицера с поднятой рукой. Он с трапа большого военного корабля приветствовал огромную толпу людей на пристани. Открытое молодое лицо героя освещала обаятельная улыбка без малейших признаков неискренности и цинизма. Несколько секунд Саймон изучал рисунок и сопровождающий его текст. Затем он поднял с земли еще несколько газетных вырезок и бегло просмотрел их, постепенно становясь все серьезнее. Это были не грязные бульварные листки, описывающие во всех красках его разгульные похождения. В руках Саймона оказались респектабельные статьи из «Таймс» и «Морнинг пост», в которых пафосной прозой излагались в самом хвалебном стиле его героические поступки в битве при Трафальгаре. Катриона могла бы наизусть пересказать большинство этих статей. Выпустив из рук последний листок, Саймон медленно выпрямился. Катриона встретилась с его взглядом, в котором прочитала осуждение и упрек. — Выходит, ты меня обманывала? — тихо спросил он, уже зная ответ. — Ты говорила, что обратилась ко мне как к человеку, известному своими мутными делишками, наемнику, который никогда не откажется от легких денег. Катриона подняла голову, заставив себя смотреть Уэскотту прямо в глаза: — А разве это не так? — Да, именно так. Но в тот день ты появилась в тюрьме совсем подругой причине. Ты пришла, чтобы найти там его. — Саймон пальцем ткнул, в лежавший на холодной земле рисунок. — Этого… этого… обманщика! — Это вовсе не обманщик! — воскликнула Катриона. — Это был ты! Саймон покачал головой: — Ну, уж нет. Этот тип не имеет ко мне никакого отношения. Его вообще не существует. — Нет, он был. Я точно знаю. — От волнения у Катрионы дрожали и голос, и руки. — Он был человеком, который рисковал своей жизнью и здоровьем, защищая отечество от французов. Человеком, который поплыл на «Беллайле», понимая, что может никогда не вернуться к берегам Англии. А когда он заметил, что его капитану угрожает смертельная опасность от нацеленного на него вражеского мушкета, то заслонил капитана своим телом, не думая, что может сам погибнуть. Ради спасения товарища он хотел пожертвовать собой… — Я споткнулся! Выкрик Саймона разорвал тишину, словно пистолетный выстрел. Когда эхо утихло, было слышно лишь, как потрескивают угли в костре. — Как споткнулся? — прошептала Катриона. — Говорю же тебе, споткнулся, — повторил Саймон, презрительно ухмыляясь. — У меня и в мыслях не было благородно жертвовать собой ради спасения капитана. На самом деле единственное, чего я хотел тогда, это выбраться из той адской переделки, пока мне голову не снесло пушечным ядром. То ли это было мое невезение, то ли злая шутка судьбы, но я метнулся в укрытие именно в тот момент, когда с французского корабля стрелок пальнул в моего капитана. — Он провел рукой по шраму над бровью, как будто вновь почувствовал боль. — Если бы я не зацепился ногой о лежащий канат и не оказался на линии-выстрела, то мушкетный заряд наверняка убил бы капитана. И никто не стал бы прославлять меня, как героя. — Просто споткнулся? — в оцепенении повторила Катриона. — Именно так. После боя я был без сознания больше недели. А когда пришел в себя, то слух о моей так называемой самоотверженности уже разнесся по всему флоту. Едва я открыл глаза, как увидел капитана, который стоял возле моей койки и радостно улыбался. Он еще сказал тогда, что если бы не я, его ждала бы та же судьба, что и Нельсона на «Виктории». Именно он сообщил мне, что сам король намерен за храбрость в бою, возвести меня в рыцарское достоинство, как только я вновь ступлю на землю Англии. — Я была там, — прошептала Катриона, скорее для себя самой. — В тот день я была на пристани. Я упросила дядюшку Росса отвезти туда все семейство, чтобы посмотреть, как «Беллайл» заходит в порт. Помню еще, что всю дорогу Джорджина дремала, а Элис жаловалась. Бедной кузине, видите ли, было тесно и неудобно ехать в карете в такой большой компании. Помню, как она ругала меня, что своими большущими и неуклюжими ногами я запачкала край ее нижней юбки. Но мне было все равно. Саймон смотрел на Катриону с таким напряжением на лице, как будто ее признание взволновало его сильнее, чем собственный рассказ. На ее губах появилась легкая улыбка. — Я никогда не забуду, каким красивым ты был в своей морской форме, когда спускался с корабля по трапу. Словно молодой принц, который спас королевство от ужасного злодея. Люди в толпе выкрикивали твое имя, а все молодые девушки бросали розы тебе под ноги. Дядюшка Росс пытался остановить меня, однако я выскочила из кареты и подняла розу с тротуара. А когда ты проходил мимо меня, я протянула цветок тебе, и ты взял его. Затем ты улыбнулся мне, но я знала, что ты меня даже не заметил. Неудивительно, просто одно из множества восторженных лиц в толпе. — Одна из одураченных, ты хочешь сказать, — резко бросил Уэскотт. — В том сражении человек сто проявили героизм, причем большинство из них совершили настоящий подвиг. Так почему же ты, черт побери, остановила свой выбор на мне? — Я не знаю! В своем военном мундире, тогда, в конюшне, ты выглядел таким красивым и благородным, особенно когда заступился за меня перед Элис. Наверное, я убедила себя, что если бы пять лет назад у меня был такой защитник… — Она недоговорила, испугавшись произнести вслух свою самую сокровенную тайну. — Что тогда? — с жесткостью в голосе продолжил Саймон. — Не убили бы твоих родителей? Или твой братец не отослал бы тебя к родственникам? Неужели ты воображаешь, что я стал бы из-за тебя сражаться с английскими солдатами? А может, я должен был прискакать на белом коне и увезти тебя в надежное место, где никто бы не смог обидеть тебя, унизить или предать твои чувства? — Он прислонился к дереву и в эту минуту выглядел прекрасным и безжалостным, как никогда. — Приди в себя, дорогая. Я вовсе не благородный рыцарь из ваших дурацких шотландских сказок. И никогда не был таким. Я не Роберт Брюс и не Красавчик принц Чарли. Напротив, я трус, каких еще поискать надо. Так вот, раз уж ты знаешь это, то можешь спокойно выбросить свою идиотскую шкатулку с пожелтевшими бумажками. Хватит тебе держать такую ерунду под подушкой. Знаешь, что тебе нужно на самом деле? Чтобы рядом с тобой на этой подушке спал мужчина. Не в силах выдержать циничный взгляд Уэскотта, Катриона опустилась на колени и принялась собирать разбросанные клочки газет. По привычке она старательно разглаживала каждый листочек, собирая их вместе. Саймон решительно подошел к ней и схватил за плечи. Затем рывком поставил Катриону на ноги. В его глазах уже не было насмешки. Они светились неподдельной страстью. — Выбрось эту дурь из головы, Катриона! Забудь обо всем, что написано в этих глупых статьях. Никакой я не герой! Развернув Катриону, он прижал ее спиной к дереву, навалившись всем телом. Она почувствовала исходивший от него запах опасности, который был даже сильнее, чем запах виски. — Ты что это надумал, Саймон? — прошептала она, в упор, глядя на возбужденного мужчину. — Изнасиловать собственную жену, чтобы доказать, что ты отъявленный злодей? Катриона не успела даже вздохнуть, сердце остановилось на то короткое мгновение, когда ее пронзил пылкий взгляд Саймона. Жадные губы прижались к ее рту. Саймон Уэскотт, прославленный любовник, сладкоголосый соблазнитель женщин, исчез в этой лесной глуши, превратившись в необузданного дикаря, каким вряд ли видели его в лондонских гостиных. Если Саймон подумывал запугать Катриону таким поцелуем, то его ждало разочарование. Она уже не была восторженной девчонкой, которая с трогательной нежностью собирала газетные вырезки о морском офицере Уэскотте. Она не стала ни отталкивать его, ни кричать от страха по-девичьи. Напротив, Катриона обняла его за шею, прижимая пальцами, шелковистые пряди волос, и без всякого сопротивления позволила нетерпеливому языку Саймона проникнуть глубже в ее рот. Ответом на яростную атаку Уэскотта на ее чувства стала нежность, с которой она открыла ему свои губы, свое сердце и всю свою душу. Сдавленный стон вырвался из груди Саймона, пораженного неожиданным откликом Катрионы. Он осыпал ее поцелуями, вновь и вновь пытаясь пить сладостный нектар ее губ, словно это была чаша святого Грааля, а он — нашедший ее рыцарь Парсифаль. Продолжая целовать Катриону, Уэскотт сильной рукой ухватил ее за бедра, поднял и развернул так, что ее ноги раздвинулись, и к ее нежному лону прижалась разгоряченная твердая мужская плоть. Их дыхания слились. Ощущение от настойчивого давления, такого непривычного и такого соблазнительного, со всей ясностью давало понять, что Саймон хочет от нее большего, чем просто поцелуя. Гораздо большего. Катриона хорошо понимала, что он сильнее ее. Но она не догадывалась, что он способен одной рукой удерживать ее, а другой одновременно забираться к ней под юбку. Разгоряченная ладонь Уэскотта скользнула по прохладной атласной коже ее бедра и двинулась дальше. В эту ночь Саймон не старался доставить ей удовольствие, а хотел получить его сам. Они находились не в уютной девичьей спальне в дядюшкином доме и даже не на узкой кровати постоялого двора в Гретна-Грин. Сейчас, в лесу, Уэскотт вовсе не помышлял о том, чтобы дать женщине любовь. Он решительно вознамерился взять ее силой. Когда мужские пальцы достигли желанного места, там все было готово уже встретить его, все было открыто и напитано влагой желания. Искушение было слишком сильным. Совершенно позабыв об изящных манерах и деликатном обращении, так благотворно повлиявших на его репутацию, Уэскотт грубо погрузил два пальца в ее плоть. Он услышал сдавленный крик Катрионы и почувствовал, как содрогнулось все ее тело от резкой боли, вызванной таким движением. Шок от такого открытия был для Саймона не менее сильным, чем шок Катрионы от посягательства на ее честь. С трудом, удержавшись от ругательства, Уэскотт резко отпрянул от Катрионы. Ей даже пришлось ухватиться за ствол дерева, чтобы не упасть. Саймон попятился назад с таким видом, словно перед ним женщина, которая едва не заманила его в ловушку медовой приманкой. Он стоял, тяжело дыша. — Ну, вот скажи, что я должен еще сделать, Катриона? До каких пределов нужно мне дойти, чтобы ты поняла — нельзя меня превратить в хорошего человека, как бы сильно ты ни верила, что это возможно? С этими словами Уэскотт наклонился, сгреб ладонью лежащие на земле газетные листки и швырнул их в костер. — Не надо! — жалобно вскрикнула Катриона и метнулась к костру. Но было слишком поздно. Языки пламени быстро пожирали добычу из бумажных вырезок, превращая в пепел нарисованного героя и заметки о нем. Катриона долго стояла, наблюдая, как дым костра навсегда уносит прочь ее девичьи мечты. Когда же, наконец, она подняла взгляд на Саймона, в глазах у нее стояли слезы. — Конечно, ты прав, Саймон. Ты самый жалкий трус, и я даже не знаю, кого ты больше боишься, себя… или все-таки меня. С трудом, подавив рыдания, она повернулась и побежала в лес. Саймон стоял, сжимая кулаки, и вслушивался в затихающий вдали треск ветвей. Катриона скрылась в лесу, и он понимал, что должен последовать за ней. Именно так повел бы себя любой нормальный мужчина. Но вместо этого Уэскотт уселся возле костра и поднес ко рту наполовину опустошенную бутылку виски. Если бы было достаточно виски и ему повезло в дальнейшем, то он потом мог бы и не вспомнить проклятые события этой ночи. Мог бы позабыть убитый горем взгляд Катрионы и текущие по щекам слезы, когда она так болезненно переживала гибель ее заветных сокровищ. Но никакого количества спиртного не хватило бы, чтобы заглушить эхо ее сдавленного крика, вырвавшегося в момент грубого насилия, совершенного его рукой. В тот самый знаменательный момент в жизни женщины, за который он заслужил лишь ее осуждение и презрение. Саймон нагнулся к огню и вытащил обгоревший кусочек газеты, не обращая внимания, что обжигает пальцы. На бумаге был еще один рисунок статного молодого офицера, спускающегося на лондонскую пристань с повязкой над бровью, словно увенчанный лавровым венком воина-победителя. В тот памятный день на пристани Катриона была не единственной женщиной, встречавшей его. Уэскотт никому не рассказывал о том, как заметил в толпе призрак из своего прошлого. Возможно, он бы и узнал Катриону, если бы в тот момент не был шокирован неожиданной встречей. Он так и прошел с натянутой любезной улыбкой мимо восторженно приветствующих его людей, не замечая никого из них. Саймон долго и пристально вглядывался в лицо офицера на рисунке, но газетный герой так и остался для него чужим и незнакомым. Наконец он скомкал рисунок и швырнул его обратно в костер. Затем Уэскотт отхлебнул очередную порцию виски, наблюдая, как и этот кусочек бумаги превращается в пепел. В разговоре с Катрионой он говорил не совсем искренне. На самом деле Саймону хотелось верить в напечатанную о нем героическую легенду так же сильно, как поверила в нее она. Он желал бы поверить и в то, что может быть человеком чести. Таким, кто по-настоящему готов пожертвовать своей жизнью ради спасения командира. Сыном, которым мог бы гордиться его отец. Мужчиной, заслуживающим, чтобы ему под ноги бросали розы хорошенькие девушки, мечтающие о благородных принцах и героях-победителях. Вернувшись в Лондон, Уэскотт некоторое время даже пытался убедить себя, что его, наверное, подвела собственная память. В день последнего сражения палуба корабля уходила из-под ног, невыносимое зловоние сгоревшего пороха обжигающим облаком забивало ноздри, а грохот корабельных пушек оглушающим молотом бил по голове. И почему бы ему, не поверить, что в какую-то долю секунды он на самом деле совершил нелегкий выбор между спасением своей жизни и жизни капитана? Однако попытка вжиться в эту легенду провалилась, так как нашелся человек, обмануть которого было невозможно. Его звали Саймон Уэскотт. Он вовсе не был героем. Незаконнорожденный трус, не заслуживающий даже крошечного лепестка от розы, брошенной такой девушкой, как Катриона. Уэскотт прилег, опираясь на локоть. Он решил пить виски до тех пор, пока не перестанет видеть, думать и помнить, о чем хотел забыть с помощью алкоголя. Как бы далеко и быстро ни бежала Катриона, она не могла скрыться от осознания своей непростительной глупости. В горле комом стояла боль от невыплаканных слез. Она даже не думала, куда бежит, лишь бы оказаться подальше от него. Целых пять лет жизни Катриона потратила на обожание человека, которого не существовало в действительности. Она влюбилась в симпатичного офицера в новенькой, флотской форме. Но оказалось, что этот человек был не более чем призрак. Как будто под мундиром скрывался бесчувственный манекен. Ее ослепил тогда озорной блеск в глазах Саймона и сияющие позументы на его плечах. А теперь она бредет неизвестно куда, не видя ничего вокруг из-за слез. Сердце Катрионы разрывалось от невыносимой боли при воспоминании, как долго она тешила себя наивными фантазиями. Ее посещали видения, как она прикладывает прохладную повязку к раненому лбу Саймона, как кормит его выздоравливающего с ложечки бульоном и он влюбляется в нее, тронутый до глубины души ангельской заботой. А сколько раз она прикладывалась губами к своей руке, воображая, что ее целует настоящий герой, как старательно выводила в своем дневнике красивую подпись «Катриона Уэскотт» или «миссис Саймон Уэскотт». Простить Саймону вскрывшийся обман со спасением жизни капитана было бы легко, все-таки мушкетная пуля угодила в него по-настоящему. Но никогда в жизни она не сможет простить хладнокровную готовность разбить ее сердце, его безжалостные поступки, превращавшие в обман ту сладость на губах, которую ей дарили его поцелуи. Катриона продиралась по лесу, с хрустом раздавливая тонкую снежную корочку и не замечая, как ветки деревьев больно хлестали по ее щекам. Увернувшись от разлапистых ветвей орешника, она сбежала по склону и оказалась на длинном каменистом холме, поросшем мхом и пестрым лишайником. Ей казалось, что она может добежать до вершины самого высокого места Северного нагорья, но силы покинули ее, и она остановилась, переводя дыхание. Катриона ухватилась рукой за гладкий ствол осины и жадно вдыхала морозный воздух. Где-то вдалеке слышалось журчание горного ручья. Постояв всего несколько мгновений в неподвижности, она почувствовала, что дрожит от холода и усталости. Как бы ей сейчас пригодился наброшенный на плечи сюртук Саймона. Или даже сильные теплые руки, обнимающие ее тело. Катриона снова двинулась в путь. Теперь она карабкалась по крутому склону холма, цепляясь руками за корни растений, выступающие из каменистой почвы. Наконец она взобралась на вершину и очутилась на самом краю крутого обрыва. Слишком поздно оценив всю опасность, Катриона отчаянно замахала руками, тщетно пытаясь дотянуться до ветвей ближайшего дерева. С пронзительным криком, потеряв всякую надежду удержать равновесие, она полетела с обрыва прямо в ледяную воду ручья. Невыносимый холод острыми когтями пронзил все ее тело. Несколько секунд Катриона была не в состоянии ни кричать, ни дышать, ни даже думать. Летом этот ручей, вероятно, сильно пересыхал и лениво струился среди камней. Но сейчас это была полноводная река, вобравшая в себя потоки от тающего в горах снега. Когда Катриона вынырнула на поверхность, бешено колотя руками, откашливаясь и жадно хватая ртом воздух, течение отнесло ее уже далеко от места падения. Вращаясь в потоке воды, словно легкая пробка, она приподняла голову и выкрикнула: «Саймон!» Не важно, что он не хотел становиться ее героем. Сейчас Катриона могла надеяться только на его помощь. Ведь это он всегда поддерживал ее в минуты одиночества. Он укрывал ее от холода, выступал в ее защиту перед дядей Россом, Элис и Эддингемом. Собравшись с последними силами, Катриона открыла рот, чтобы вновь позвать на помощь, но успела лишь сделать отчаянный глоток воздуха. В следующее мгновение тяжесть набухших от воды юбок потащила ее вниз, отдавая на милость беспощадного потока. Глава 13 «Саймон! Помоги мне, Саймон! Спаси меня!» Уэскотт приподнялся и сел. Сердце его бешено колотилось, в ушах стоял умоляющий женский крик. Он стал прислушиваться, но тишину нарушали лишь веселый писк рыжей белки да его тяжелое дыхание. Саймон недоуменно провел рукой по лицу, словно пытаясь отогнать слабое эхо своего имени. Должно быть, он просто заснул. Господи, какими реалистичными бывают сны. Он только что блуждал по запутанным лабиринтам отцовского дома. Он был маленьким мальчиком, а затем сразу взрослым мужчиной. В памяти возникло видение промелькнувшей в полутемном коридоре женской юбки, в голове зазвучал смех матери, так часто являвшейся ему в тяжелых сновидениях. Но когда он пытался догонять ее, ноги с каждым шагом делались все короче, и вскоре он понимал, что по-прежнему остается совсем один. Наверное, где-то под утро ему приснилось, что он все-таки сумел добежать до угла. Но там почему-то столкнулся лицом к лицу с холодным призраком Катрионы. Она с мольбой протягивала к нему руки, и с ее бледных пальцев сыпались лепестки розы, похожие на капли крови. Поежившись, Саймон медленно поднялся на ноги. Все тело так задеревенело от холода, что казалось, ноги вот-вот заскрипят. Костер погас еще ночью. Во рту Уэскотт чувствовал отвратительную горечь. Вдалеке валялась на земле пустая бутылка из-под виски. Похоже, он сам отшвырнул ее туда в приступе раздражения. Когда робкие утренние лучи солнца коснулись лица Саймона, он понял, что его неестественно частое сердцебиение — пустяк в сравнении с тем, как сильно от боли раскалывается голова. Уэскотт обхватил ладонями голову и простонал. В ответ раздалось жалобное мяуканье. Саймон открыл глаза и увидел неподалеку от груды одеял клетку для кур, в которой томился Роберт Брюс. По спине Уэскотта пробежал холодок. Конечно, Катриона могла покинуть его и уйти не оглядываясь. Но ни за что на свете она не бросила бы своего проклятого кота. Саймон понял, что ночью от пьянства на него нашло какое-то помешательство, иначе он ни за что не допустил бы, чтобы Катриона одна убежала в лес. Он огляделся по сторонам, мутным взглядом пытаясь, что-то увидеть в зарослях. — Катриона! — позвал Уэскотт. — Ты где, радость моя? В ответ лишь тихо прошептали что-то качнувшиеся от порыва ветра сосновые ветви. Но смысл этого шепота не предназначался для человеческого понимания. Тогда Уэскотт направился в ту сторону, куда, по его смутным воспоминаниям, убежала Катриона. Но его тут же остановило жалобное мяуканье. Выругавшись, Саймон все-таки вернулся, хорошо понимая, что именно этого ждала бы от него Катриона. Вскоре Роберт Брюс был надежно привязан к дереву на длинном кожаном поводке, специально взятом хозяйкой в дальнюю поездку, и мог пользоваться некоторой свободой передвижения. Поводок даже позволял взобраться на дерево в случае появления хищного зверя. Кот недовольно блеснул желтыми зрачками на своего спасителя и принялся с аппетитом уплетать оставленную для него вяленую говядину. — Можешь не зыркать на меня, неблагодарная тварь, — прикрикнул на кота Саймон. — Я скоро отыщу твою хозяйку, и пусть она снова нянчится с тобой, толстый мучитель. Предоставив коту насыщаться едой, Саймон углубился в лес. Через каждые несколько шагов он останавливался и звал Катриону, хотя от таких усилий головная боль становилась совершенно нестерпимой. Может быть, она не отзывается на его крики, желая наказать Саймона за его поведение. Что ж, он это заслужил. Для человека, который всегда гордился умением обращаться с прекрасным полом учтиво и предусмотрительно, его действия этой ночью были совершенно недопустимыми и превращали его из наследника отца-аристократа в последнего ублюдка. Словно извиняясь за вчерашние зимние забавы, природа наполнила утро нового дня всеми радостными признаками весны. Саймон остановился на вершине крутого холма. Дул теплый западный ветерок, нежно ласкающий набухшие почки на голых ветвях деревьев и игриво перебирающий пряди его волос. Голова Уэскотта по-прежнему раскалывалась от боли. Возникло странное ощущение, будто за ним наблюдает кто-то или что-то гораздо более древнее, чем стоящие поблизости вечнозеленые деревья-великаны. Саймон огляделся по сторонам. Именно сейчас, в окружении этих незнакомых наблюдателей, он почувствовал, что никогда в жизни не был так одинок. В голове Уэскотта вновь промелькнули видения из ночного кошмара. Даже сейчас, наяву, он не удивился бы, увидев вдалеке мелькнувшую юбку или услышав навязчивое эхо женского смеха. Нарастало беспокойство, что он только удаляется от Катрионы вместо того, чтобы догонять ее. Саймон уже решил, было вернуться к их месту ночевки. Но в эту минуту его внимание привлекло журчание воды, звонко текущей, вероятно, по каменистому руслу. Уэскотт пошел на шум и оказался на берегу большого и глубокого пруда, заполненного темной водой. На противоположной стороне виднелся небольшой водопад, потоки которого журчали, стекая вниз по каменистой гряде. Саймон опустился на колени у самого берега, решив задержаться в этом месте лишь для того, чтобы прополоскать рот водой и освежить голову. Он зачерпывал ладонями воду, плескал себе на лицо и наслаждался ее отрезвляющим холодом. В пруду Уэскотт увидел собственное отражение. Однако человек, заросший щетиной, с осунувшимся лицом, воспаленными глазами показался ему таким же незнакомцем, как и красивый молодой офицер с газетных вырезок Катрионы. Саймон полностью окунул голову в воду, расплескивая увиденное отражение. Через несколько мгновений, подняв голову, он принялся отряхивать промокшие волосы, отбрасывая упавшие на глаза пряди. Только теперь он заметил в тени у дальнего берега пруда большую плоскую скалу, едва выступающую из-под воды. Там же лениво покачивались на поверхности воды длинные пряди золотисто-рыжеватых волос. Внезапно Саймон почувствовал, что его сердце перестало биться. И на миг он даже испугался, что оно остановилось навсегда. Присмотревшись, Уэскотт увидел маленькую белую руку, лежащую на краю скалы, и понял, что волосы ниспадали в воду сверху, свешиваясь с большого камня. — Матерь Божья! — выдохнул Саймон с таким благоговением, как будто вздумал помолиться. Не думая о собственной безопасности, Уэскотт прямо в одежде бросился в воду и поплыл к скале. Добравшись до огромного камня, он обнаружил лежащую на нем Катриону с закрытыми глазами, неподвижную и бледную. Саймон с ужасом подумал, что произошло самое страшное и даже поцелуй сказочного принца не вернет ее к жизни. Однако насквозь промокший лиф платья едва заметно поднимался и вновь опускался, обозначая слабое дыхание. Тогда Саймон поднял Катриону на руки, содрогаясь от мысли о том, что могло бы случиться. К счастью, она, как видно, сумела из последних сил выбраться из ледяной воды. Все ее тело было холодным, но даже сквозь промокшую одежду можно было почувствовать тончайшие признаки жизненного тепла. Уэскотт стал вглядываться в лицо Катрионы, с горечью отмечая, что на ее щеках нет и следа привычного здорового румянца. — Катриона! Любовь моя! Ты слышишь меня? — Да, слышу, — прошептала она слабым голосом. — У меня хороший слух, не то, что у некоторых. — Катриона приоткрыла глаза и посмотрела на Саймона. В этом взгляде читались обида и крайнее осуждение, которых не выказывал даже посаженный на поводок Роберт Брюс. — Я уже несколько часов зову тебя. Почему ты не пришел сразу спасти меня? Или ты опять споткнулся? В ответ Саймон зашелся хриплым смехом, еще крепче прижал Катриону к себе и уткнулся лицом в ее мокрые волосы, униженно и смиренно радуясь даже такому вниманию и зная, что не заслужил его. — Конечно, мой ангел. Я споткнулся, ты верно говоришь. И поверь, дорогая, никогда прежде я не падал так больно и так низко. Катриона решила, что она уже на том свете. Только этим можно было объяснить то, что она увидела. До этого она пребывала в долгом оцепенении, не в силах даже открыть глаза. Она вздохнула полной грудью, испытывая неприятное чувство разочарования. Катриона вспомнила, как изо всех сил пыталась выбраться из несущего ее водного потока, захлебываясь и отплевываясь, отчаянно стараясь ухватиться за проносящиеся мимо ветви. Меньше всего она могла предполагать, что для спасения ей придется упасть с водопада. Очутившись в ледяной воде пруда, неподвижной, но не менее опасной, чем горный ручей, она все-таки сумела выбраться из смертельных объятий и вскарабкаться на скалу. Однако все ее усилия, как видно, были напрасными. Конечно, она умерла. Иначе как объяснить поведение этого призрака, предмета ее девичьих грез? Всего в нескольких шагах от нее призрак Саймона занимался удивительным делом — выливал целую бутылку виски прямо на каменистую землю. Этот Саймон, чисто выбритый и причесанный, с аккуратно заплетенной косичкой, перехваченной кожаным ремешком, был божественно красив. Его классический профиль ничем не уступал изображениям римских императоров на старинных монетах. На призраке были блестящие черные ботфорты и ослепительно белая рубашка. Не хватало лишь темно-синего мундира и белых брюк из униформы офицера королевского флота. Если же добавить к этому образу порочную улыбку Уэскотта, то повторится картина давней истории соблазнения Элис. Истории, закончившейся для Катрионы разбитым сердцем. Саймон поднял бутылку, вытряхивая из нее последние капли. Бутылочное стекло сверкнуло отраженным солнечным бликом, и Катриона поморщилась. Она была в полном замешательстве. Если она не на том свете, то, наверное, у нее повредился рассудок от лихорадки. Она была уверена, что хорошо известный ей Саймон Уэскотт ни за что не стал бы так обходиться с изысканным шотландским напитком. Для него единственное предназначение виски состояло в том, чтобы его выпить. Отбросив в сторону, пустую бутылку, Уэскотт посмотрел на Катриону, и взгляды их встретились. Она обратила внимание на кривой шрам, который рассекал левую бровь Саймона и придавал выражению его мальчишеского лица неотразимую мужественность. Подозрение в нереальности происходящего вновь усилилось, когда Роберт Брюс принялся тереться пушистой головой о ноги Саймона. Довольное урчание недавнего врага Уэскотта можно было слышать даже на расстоянии. — Предатель, — пробормотала Катриона, отворачиваясь в сторону и закрывая глаза. Когда она вновь открыла их, над ней стоял Саймон. Солнечный свет ярким нимбом сиял вокруг его золотистых волос. — Если ты ангел, — сердито промолвила Катриона, — то у Всевышнего воистину странное чувство юмора. — Я не ангел, любимая. — Уэскотт присел на корточки рядом с ней, одаривая ее своей дьявольской улыбкой. — Я всего лишь лейтенант Саймон Уэскотт, и я к вашим услугам, мисс. Катриона приложила ладонь колбу. Она изо всех сил старалась выглядеть смелой и уверенной в себе, но у нее ничего не получалось. — Так я и знала! Ведь я умираю, правда? Наверное, у меня лихорадочный бред. Саймон нежно стиснул ее руку, заставляя смотреть ему в глаза. — Напротив, нет никаких признаков лихорадки, ты даже не простудилась, и в легких у тебя полный порядок. У тебя был крепкий здоровый сон, так что можно надеяться, ты скоро поправишься. — Озорные искорки в его глазах угасли, и Уэскотт продолжил более серьезным тоном: — Должен признаться, когда я увидел тебя лежащей на той скале, то поначалу боялся, что… — Что тебе придется приспосабливаться к новому положению. Искать новую жену, — спокойно продолжила Катриона. От последнего слова по спине у нее пробежал легкий холодок, но это было даже приятно. — Впрочем, в этом положении для тебя была бы одна очень приятная сторона. Все мое приданое сразу оказывалось бы в твоем распоряжении. — Во время их разговора Роберт Брюс пытался протиснуться между ними, терся о Саймона и укоризненно поглядывал на хозяйку. Катриона нахмурилась. — И даже изменчивая привязанность моего кота. Саймон попытался мягким движением отогнать кота, но Роберт не захотел уходить и лишь громче заурчал. — Честное слово, я ничем не старался завоевать симпатию этого негодника. Просто он стал ходить за мной по пятам, как только я зажарил рыбу. Я ее поймал в пруду, чтобы накормить тебя, когда ты проснешься. Катриона вздохнула: — Если бы это была кошка, скажем, Роберта Брюс, я бы еще поняла такую измену. Катриона стала подниматься и попыталась сесть. Саймон поспешил поддержать ее, обнимая рукой за плечи. Ей очень хотелось упасть к нему в объятия, но она заставила себя сосредоточиться на первоначальном намерении, высвободилась из мужских рук и расположилась в сидячем положении. Только теперь Катриона обратила внимание, что ее платье и нижняя сорочка висели неподалеку на ветке дерева. Она боязливо опустила взгляд, втайне ожидая самого страшного. Однако все было в порядке — одеждой ей служила одна из свежих рубашек Саймона. Тем не менее, Катриона стала поспешно прикрывать подолом рубашки неприлично сияющую белизну бедра. Заметив ее беспокойство, Саймон предостерегающим жестом поднял руку, предупреждая упреки: — Я знаю, о чем ты думаешь, и не могу тебя за это осуждать. Но клянусь тебе, я был… — Настоящим джентльменом, — закончила Катриона вместо него. — Как раз этого я и боялась. — Помолчав, она задумчиво посмотрела Саймону прямо в глаза. — Ты сказал, что готов служить мне, не так ли, лейтенант Уэскотт? Какие же услуги ты собираешься мне оказать? Саймон открыл рот, но не нашелся, что ответить. — Извини, старая привычка. — Застенчивая улыбка сползла с его лица. — Ты наняла меня для охраны. К сожалению, я очень скверно выполнял свои обязанности. Катриона пожала плечами: — Но не ты же столкнул меня в ручей. — Однако я не смог даже вытащить тебя оттуда. Если бы я не напился до такой степени, то мог бы сразу услышать твои крики о помощи. — И стремглав броситься мне на выручку, как герой моих грез? — с любопытством спросила она, одновременно подшучивая над Саймоном и над собой. Уэскотт поднял брови: — Во всяком случае, вполне мог бы бросить тебе веревку, пока допивал виски. Катриона перевела взгляд на полянку, где лежала пустая бутылка, поблескивая под лучами солнца. — Если не ошибаюсь, с виски уже покончено? — Она озадаченно посмотрела на собеседника. — Скажи, а зачем ты вылил виски? Что-нибудь не так? Оно испорчено? Уэскотт поставил локоть на согнутое колено и долгим взглядом стал смотреть куда-то вдаль, как будто мог разглядеть там нечто такое, о чем Катрионе знать, не дано. — Нет. Просто именно из-за него я и стал таким. Впервые обратив внимание, что руки Саймона постоянно дрожат, Катриона не удержалась и взяла его за руку. — Ты же никогда не был совсем плохим человеком. Просто вел себя недопустимым образом в одних ситуациях или позволял себе шалости и грехи в каких-то других случаях. Саймон коснулся рукой щеки Катрионы. Его пальцы ласково гладили ее подбородок, губы, и она невольно для себя приоткрыла рот в ожидании поцелуя. Стоило ей заглянуть в изумрудную бездну глаз Саймона, как сладостная дрожь охватила все ее тело. Уэскотт ошибался, у нее все-таки была лихорадка. Она горячила кровь в ее венах и сжигала все остатки здравомыслия, оставляя лишь нестерпимую страсть к нему. Катриона прикрыла глаза, предвкушая восхитительные ласки его губ. Когда же этого не последовало, она почувствовала себя обманутой. Открыв глаза, она увидела, что Саймон стоит в нескольких шагах от нее, повернувшись спиной и уперев руки в бока. Что-то в его позе заставило Катриону также подняться на ноги. — Меня наняли, чтобы сопровождать тебя к брату, — заговорил Уэскотт, — но не для того, чтобы я соблазнил тебя. — Что это с тобой? Неужели совесть мучает? Может быть, приляжешь ненадолго? Я могу положить тебе на лоб холодную салфетку, уверена, это поможет. Уэскотт обернулся и очень серьезно посмотрел на нее: — Прошлой ночью ты едва не погибла из-за того, что моя совесть спала. И это не единственный случай, когда она подвела меня, — многозначительно добавил он. — Да, как раз, поэтому я и бросилась в этот ручей, — с легкостью в голосе промолвила Катриона. — Я была в роли несчастной Офелии. Стоит ли жить с позором, зная, что собственный супруг фактически изнасиловал тебя? Уэскотт сердито ткнул пальцем в ее сторону: — Не называй меня этим словом! — А как прикажешь тебя называть? — Катриона шагнула к нему навстречу, затем сделала еще один шаг, чувствуя непривычную легкость в движениях без чулок, нижнего белья и громоздких юбок. — Дорогой? Возлюбленный? Мой господин и повелитель? Саймон попятился. — Ты единственная женщина, которая способна привести меня в бешенство. Даже не знаю теперь, кто я есть. Из-за тебя я сам себя не узнаю! — Зато я знаю точно, кто ты такой. Ты Саймон Уэскотт, известный распутник. — Чертовски верно сказано! Наверное, меня нельзя назвать джентльменом, но я никогда не теряю самообладания и не становлюсь негодяем, даже когда пьян. Я умею соблазнять женщин, но я не насильник. — Он сокрушенно покачал головой и продолжил глухим низким голосом: — Я еще никогда не поступал ни с одной женщиной так, как это вышло с тобой прошлой ночью. Катриона приблизилась еще на шаг. — Может быть, ты всю жизнь мечтал поцеловать меня и не смог себя сдержать? А вдруг бы ты умер, если бы тотчас не овладел мной? — Если уж говорить о смерти, то по-настоящему она угрожала как раз тебе. — Ну, это лишь потому, что я забыла слова моего брата, сказанные много лет назад. А он говорил, что Кинкейды никогда не плачут, если могут сражаться. Значит, и мне нельзя было спасаться бегством той ночью. Я должна была остаться и бороться за то, что мне нужно было. — И что же это было? — Ты. Но не легендарный герой Саймон Уэскотт, а настоящий мужчина Саймон Уэскотт. Саймон долго стоял в оцепенении и даже не дышал. Наконец он резко выдохнул и переменился в лице. — Если ты так хорошо знаешь, что я за человек, то тебе должно быть известно и другое. А именно, что я мог бы преспокойно заниматься с тобой любовью, но не любить тебя. Еще один шаг, и Катриона уже могла бы прикоснуться к Саймону. — Я вовсе не прошу, чтобы ты меня любил. После этих слов настала очередь Саймона сделать шаг навстречу. Он порывисто обнял ее и стал осыпать поцелуями гладкие, упругие и теплые губы, словно хотел насладиться их ягодной сладостью, прежде чем проникнуть языком в ее рот. Если прошлой ночью его поцелуй был больше похож на насилие, то сейчас губы Саймона дарили Катрионе нежность и ласку. В этом поцелуе соединились и удовольствие, и блаженство. Их языки соприкасались, танцуя в захватывающем ритме, и у Катрионы было такое ощущение, что она снова тонет. Только в этот раз не было уверенности, что ее жизнь можно спасти без этой животворящей сладости мужского дыхания. А жизнь ее, как оказалось, была под смертельной угрозой. Об этом дала знать стрела, просвистевшая над ними и вонзившаяся с глухим стуком в ствол ближайшей березы. Вскрикнув от испуга, Катриона обхватила Саймона руками за шею. — Что это было? Уэскотт крепче прижал ее к себе, заслоняя своим телом. — Если я правильно помню морской язык, — прошептал он, склонившись к ее волосам, — то это предупредительный выстрел над носом нашего корабля. Слова Саймона оказались пророческими. Спустя мгновение из леса появились фигуры в серо-зеленых одеждах с нацеленными луками. Их было более дюжины. Уэскотт хотел спрятать Катриону за своей спиной, но его задумка была бесполезной, так как пришельцы окружили их со всех сторон. Пока Саймон настороженно поворачивался на месте, Катриона подпрыгивала на цыпочках, стараясь из-за его плеча рассмотреть происходящее. Лица напавших на них людей были наполовину скрыты нечесаными прядями засаленных волос. На щеках незнакомцев виднелась раскраска, нанесенная засохшим илом, отчего особенно сильно выделялись их прищуренные глаза. Катрионе удалось заметить, что у всех мужчин, вышедших из леса, глаза с темными ресницами были одинакового серо-голубого цвета, напоминавшего утренний туман над вересковой пустошью. Она выскочила из-за спины Саймона и с удивленной улыбкой обратилась к незнакомцам: — Слушайте, а я знаю, кто вы такие! Наверное, вы люди из отряда моего брата? Уэскотт поспешно обхватил Катриону руками и вновь крепко прижал к себе. — Не хотелось бы мне говорить этого, дорогая, — тихо проговорил он, не спуская глаз с наконечников стрел, нацеленных прямо в сердце Катрионы, — но сейчас эти ребята мало похожи на твоих родственников или их друзей. Глава 14 Катриона вдруг представила себя со стороны — полуголая, в мужской рубашке, с обнаженными ногами и беспорядочно распущенными волосами. Но даже в таком виде ей не было страшно рядом с Уэскоттом. Гордо приподняв подбородок, Катриона продолжала рассматривать угрожающие физиономии вооруженных людей. Уэскотт по-прежнему железной хваткой обнимал ее за талию. — Признайтесь, ведь вы из отряда человека, который объявлен вне закона и носит имя Кинкейд? — смело обратилась она к незнакомцам. Не скрывая своего любопытства, Катриона внимательно рассматривала каждого из мужчин. — А он здесь? Он с вами? Один из вооруженных людей, на голову выше остальных, выступил вперед, продолжая целиться излука. Его изможденное лицо можно было бы назвать привлекательным, если бы не полное отсутствие каких-либо положительных эмоций. — Нет, красотка, мы обсудим это после. Сначала выкладывайте сюда ваши денежки и драгоценности! Катриона в ответ чуть не рассмеялась. — Не говорите глупости. Вот уж грабить нас вам совсем не придется. Я же для всех вас привезла подарки! Один из лучников хохотнул: — Ты слышал, Киран? Девчонка принесла нам всем подарки. Неужели она воображает, что у нас здесь рождественский утренник? — А что? Я давно мечтаю о волчке и коробке с оловянными солдатиками, — съязвил другой, чем вызвал взрыв раскатистого смеха среди товарищей. — Заткнитесь! — оборвал Киран, и все лучники тут же замолчали. — Хватит придуриваться. Не видите, бедняжка не в своем уме. — Здесь вы не ошиблись, господа, — миролюбиво заметил Саймон. — Бедная девушка действительно сошла с ума. Если вы позволите нам уехать отсюда, я как раз собирался отвезти ее в сумасшедший дом, где ей и место. Катриона сильно ударила пяткой по ноге Уэскотта, так что он охнул от боли. — Я никуда не поеду, пока не найду то, для чего приехала сюда. А нужен мне человек по имени Кинкейд. Может быть, он известен вам как Коннор Кинкейд. Это мой брат. Мужчины мрачно молчали и переглядывались. У Катрионы к животу подкатил комок недоброго предчувствия. — Коннор никогда не говорил, что у него есть сестра, — нарушил молчание один из лучников. Катриона пожала плечами, пытаясь скрыть, как больно ей слышать такие слова: — Ничего удивительного. После того как брат отослал меня в Лондон, спасая от английских солдат, он решил, наверное, что будет лучше, если про меня все забудут. Человек по имени Киран, очевидно, командир отряда, опустил свой лук и неторопливо приблизился к Катрионе. Кивнув на Саймона, он спросил: — Если ты сестра Коннора, то кто он? Катриона и Саймон ответили одновременно: — Это мой муж. — Я ее телохранитель. Катриона почувствовала, как напрягся Саймон, когда Киран стал оглядывать ее с ног до головы, оценивая похотливым взглядом каждый дюйм ее тела, от копны растрепанных волос до розоватых пальцев голых ног. — Муж он тебе или телохранитель, но дело свое этот парень знает. В этот момент что-то произошло. Теперь в руках Саймона оказался вместо Катрионы дерзкий горец. Он издал сдавленный крик, лук его упал на землю, а к горлу плотно прижалось дуло небольшого пистолета. Катриона замерла на месте, совершенно не понимая, как удалось Уэскотту с такой быстротой и ловкостью провести этот обезоруживающий прием. А она даже не подозревала, что у него вообще есть пистолет, не говоря уже о том, что Саймон, оказывается, постоянно держит его при себе. Используя пленника в качестве щита, Саймон повернулся вместе с ним сначала в одну сторону, затем в другую. Теперь каждый из лучников убедился, что к кадыку их предводителя приставлено смертельно опасное оружие. — В пистолете всего один заряд, но, смею уверить, больше мне и не потребуется. Поэтому сложите ваши луки на землю, иначе ваш отряд уменьшится на одного. — Отрывистый тон Уэскотта давал ясно понять, что он не потерпит неповиновения. — Или, другими словами, станет короче на голову. Горцы некоторое время сердито переговаривались, бросая в сторону Саймона угрюмые взгляды, но потом выполнили его требование. — И ножи бросайте тоже, — скомандовал Уэскотт. С мрачной усмешкой он проследил, как из грязных рукавов и потайных карманов на землю полетели большие и маленькие ножи. Вскоре у ног Саймона образовалась целая куча оружия. — Замечательно. А теперь если среди вас есть Коннор Кинкейд, пусть он выйдет вперед. Он должен извиниться перед сестрой за плохие манеры своих разбойников. Минуту-другую горцы топтались на месте. Наконец вперед выступил коренастый мужчина с оттопыренными ушами и без двух передних зубов. Саймон ухмыльнулся. Судя по внешнему виду, в этом человеке не просматривалось никаких признаков родства с Кинкейдами. Горец смущенно ковырнул землю ногой, обутой в какие-то жалкие остатки башмаков. Намалеванные на щеках грязные полосы придавали его простодушному широкому лицу совсем печальный вид. — Коннор от нас откололся. Кровь отхлынула от лица Катрионы, и она побледнела, как гипсовая маска. Уловив ее движение, Саймон молча выругался. Теперь ему предстояло сделать выбор: продолжать удерживать Кирана или отпустить его и остановить Катриону. Однако она прикусила губу, явно собираясь с духом, и тихо спросила: — Как давно это случилось? Коренастый мужчина не успел ничего ответить, как заговорил Киран: — Этот ублюдок бросил нас еще до наступления зимы. Заявил, что ему надоело терпеть наше пьянство, походы по бабам и грабежи людей. Сказал, что если мы не остановимся, то всем нам суждено станцевать флинг, болтаясь в петле палача. А он сыт по горло всей этой жизнью и судьбой проклятых Кинкейдов. Катриона не нашлась что ответить. Она просто повернулась и пошла к повозке. Там она застыла, стоя спиной к остальным. Киран попытался резким движением вырваться из рук Саймона. Но тот, понимая, что его пленник уже не опасен, лишь подтолкнул его, опрокидывая на колени, и спокойно засунул пистолет за пояс брюк. Уэскотт направился к повозке. Катриона все еще стояла там с поникшими плечами. Хрупкими белыми руками она крепко держалась за край повозки, словно это была идущая на дно лодка. Саймон положил руку на ее плечо и пробормотал: — Мне очень жаль, дорогая. Катриона обернулась. Но у нее на лице вовсе не было признаков печали. Она светилась от радости. — О чем ты сожалеешь? Разве не понятно, что мой брат еще жив? Саймон пристально посмотрел на Катриону сверху вниз, пытаясь вникнуть в смысл услышанного. Когда наконец он все понял, настроение его заметно ухудшилось. — Ты хочешь сказать, что притащила меня в эту забытую Богом глушь, даже не зная, жив ли твой брат? — Дядя Росс пытался убедить меня, что Коннора нет в живых. За последние десять лет я ведь не получила от него ни одной весточки. Когда Эддингем явился к моему дяде, то сообщил, что объявленные вне закона шотландцы, которых называли Кинкейдами, куда-то исчезли несколько месяцев назад. Естественно, я опасалась, что произошло самое ужасное. — Эддингем? При чем тут Эддингем? Катриона вздохнула: — К сожалению, маркиз купил эти земли у правительства. И он намерен привлечь английских солдат, чтобы выследить последних Кинкейдов. Тогда он сможет здесь спокойно разводить шевиотовых овец. От таких признаний Саймону стало жарко. — Когда же ты собиралась рассказать мне все это? Надеюсь, не после того, как красные мундиры проткнут меня штыком? — Я боялась, что ты нарушишь наше соглашение. Я знаю, что ты не любишь… — Катриона склонила голову, очевидно, сознавая свою вину, — всякие осложнения. — Да, признаюсь, моя жизнь очень осложнилась с того несчастного дня, когда ты явилась ко мне в тюремную камеру. — Уэскотт задумчиво сделал несколько шагов в сторону, затем вернулся, ероша волосы рукой. — А когда именно собирается Эддингем осуществлять свой план? Катриона проглотила подступивший к горлу комок. — Как только растает снег. Саймон посмотрел под ноги. Они стояли в лужице грязи. Яркое весеннее солнце и западный ветер уничтожили все следы выпавшего ночью снега. Схватив Катриону за руку, Уэскотт потащил ее к повозке. — Что ты надумал? — кричала Катриона, спотыкаясь на ходу. — Отвезти тебя обратно к дяде в Лондон. Этот Киран прав. Ты и есть бедная полоумная девчонка, и тебя следует запереть под замок. Катриона изо всех сил упиралась ногами, скользя по грязи, но у нее не хватало сил против решительно настроенного Уэскотта. — Нельзя нам уезжать отсюда! Ты только посмотри на этих несчастных людей! Она махнула рукой в сторону пестрой толпы горцев, которые поднимали с земли свое оружие, переговаривались и злобно поглядывали на них с Саймоном. — Это все, что осталось от рода Кинкейдов. Даже Коннор сбежал от них. Значит, я нужна им больше, чем когда-либо! — Если тебя поставить с подветренной стороны от них, ты быстро поймешь, что им нужно по-настоящему. Их всех нужно сначала хорошенько отмыть. Лучше всего — в тюремной бане. Запустив острые ноготки в ладонь Саймона, Катриона сумела вырваться от него. Схватив свой истрепанный плед, лежавший на груде одеял, она накинула его на плечи и решительно двинулась к собиравшейся уходить группе разбойников. — Мой брат говорил правду, — выкрикнула она, вновь привлекая к себе внимание горцев. — Вы все прокляты. Я знаю, вы все слышали эти слова, которые сказал мой прадед. Он истекал кровью на поле битвы в Куллодене, когда собственный сын предал его за тридцать сребреников и графский титул. Род Кинкейдов обречен, странствовать по свету, пока не объединится вновь под знаменем настоящего предводителя. — Катриона распрямилась во весь рост и стояла, сверкая серыми глазами. — Нравится вам это или нет, но после ухода моего брата я ваш предводитель, я старшая в роду Кинкейдов. Киран покачал головой и громко рассмеялся: — О, девчонка, вижу, ты точно тронулась умом. Покачивая головой, он шлепнул по спине заходящегося в хохоте товарища и двинулся в сторону леса. Люди из отряда Кинкейдов уже почти скрылись среди деревьев, и Катриону охватило чувство настоящей паники. Десять долгих лет она ждала этого момента. Десять лет терпела язвительные насмешки и щипки Элис, десять лет была нежеланной гостьей в семье дяди, десять томительных лет тосковала по дому, который почти позабыла. — Стойте! — закричала она. — Не уходите! У меня есть подарки для вас. Не забывайте об этом! Горцы остановились, потом дружно повернулись. В глазах у всех появились огоньки любопытства и жадности. Катриона смело приблизилась к Кирану, сняла кинжал с его пояса и решительно зашагала к повозке. Прищурившись, Саймон наблюдал, как Катриона перерезает веревки, связывающие укрытый клеенкой груз. Она возилась с веревками несколько минут, но, в конце концов, справилась и театральным жестом откинула ткань. Горцы подошли ближе. Любопытство взяло верх над осторожностью, тем более что Катриона жестом подозвала их к повозке, торопясь показать привезенные ценности. — Я знаю, англичане запретили очень многие вещи, чтобы лишить народ Шотландии его гордости и традиций. Нас ведь вполне могли вздернуть на виселице только за то, что мы тайком привезли все это сюда. Но я считаю, что это стоило риска. — Какое неслыханное благородство, — сухо бросил Саймон, складывая руки на груди. — Так приятно узнать, что это стоило риска и для моей шеи. Катриона метнула в сторону Уэскотта взгляд, призывающий его умолкнуть. Наклонившись к повозке, она вытащила тяжелый сверток зелено-черной шотландской материи: — Это не совсем тот узор, который был у Кинкейдов, но лучше я не смогла найти. Я купила две дюжины рулонов этой шерсти. Теперь вы можете сшить себе килты и пледы, платья для ваших жен и попоны для ваших лошадей. — Каких лошадей? — изумленно спросил, почесывая оттопыренное ухо, мужчина с простодушным лицом, который уже был знаком Катрионе. — Какие жены? — добавил другой горец, сплевывая на землю густую порцию жевательного табака. — Ну, не знаю… — пробормотала Катриона, не находя что ответить. Она неловко положила рулон ткани обратно в повозку и отряхнула пыль с ладоней. — Но я уверена, вы оцените другой мой подарок. Я привезла вам несколько томиков поэзии, сочинения вашего знаменитого соотечественника, Роберта Бернса. Я была вне себя от радости, когда нашла эти книги в маленькой лавке в Гретна-Грин. — Катриона вытащила один из томиков в матерчатом переплете и стала благоговейно перелистывать пожелтевшие страницы с золоченым обрезом. — Они уже немного потрепаны, но это не помешает вам читать эти книги у камина холодными зимними вечерами. — Конечно, если бы мы еще и умели читать, — заметил Киран с таким тонким сарказмом, что даже Саймон поморщился. — Ах, вот как. — Катриона совсем упала духом, что было заметно по ее лицу. Она стала запихивать книги обратно в повозку. Однако, увидев еще одну из своих покупок, Катриона вновь повеселела. — Ну, тогда вот вам главное украшение нашей маленькой коллекции. — Она снова полезла в повозку и извлекла оттуда целую связку трубок. — Ага, вот и то, чего вам давно недоставало — настоящая шотландская волынка! — Катриона погладила рукой музыкальный инструмент, едва сдерживая набегающие на глаза слезы. — Ведь волынки запрещены в Северном нагорье еще с тех времен, когда был, убит при Куллодене старый Эван Кинкейд. Англичане понимали, что если лишить народ его родной музыки, то будет легче сломить его дух. Они думали, что без торжественного завывания этого необычного инструмента, зовущего воинов на бой, шотландцы не смогут сражаться так же отчаянно, как раньше. — Катриона подняла волынку на плечо и стала сияющими глазами по очереди вглядываться в каждого из окруживших ее дальних родственников. — Но они не учли одного, в сердце каждого горца всегда звучат наши песни. Всегда стучат барабанные ритмы, зовущие к свободе, свободе от угнетения, свободе от тирании, свободе от… — Эй, а виски у вас тут имеется? — нетерпеливо прервал ее Киран, заглядывая через плечо. — Золото есть? Или какая-нибудь еда? Катриона в недоумении захлопала ресницами, отступая назад. — У нас осталось несколько картофелин и ломоть хлеба. — Ну а что-нибудь из обуви у вас есть? Нам зимой бывает нечем прикрыть ноги, они мерзнут, растрескиваются и кровоточат. А как насчет оружия? Чем нам воевать с англичанами, которые последние пятьдесят лет все время стараются прогнать наш народ с наших земель? — Предводитель отряда выхватил волынку из рук Катрионы и поднял над собой. — Что мы, по-твоему, должны делать с этой штукой, подружка? Задудеть врагов до смерти? Люди Кирана оценили шутку громким хохотом. Катриона почувствовала, как что-то внутри у нее начинает болезненно съеживаться. Киран не церемонясь, швырнул волынку в повозку и поднял одну из книг: — Или, может быть, нам стоит прочитать неприятелю стишок из какой-нибудь твоей книжки? Если повезет, англичане заснут от скуки и не смогут взяться за веревки, чтобы вздернуть нас всех на первом попавшемся дереве. — Я не хотела… — заикаясь, начала оправдываться Катриона, с ужасом понимая, насколько наивной и глупой она была. — Я вовсе не думала… В следующий миг она вздрогнула от боли, потому что Киран раскрыл книгу наугад и разорвал ее крепкими руками на две половинки. — Так что забери обратно свои подарки и вези их туда, откуда взяла. Нам не нужна, твоя чертова благотворительность, и ты нам, девочка, без надобности. Все эти годы мы прекрасно обходились без предводителей. Мы люди свободные, такими и останемся, свободными и от англичан, и от таких, как ты! Бросив книгу под ноги Катрионы, Киран резко повернулся и быстро пошел к лесу, сопровождаемый остальными членами шайки. Катриона стояла, замерев на месте. Примерно такой ее запомнил Саймон в день их первой встречи — босоногая девчонка, закутанная в любимый клетчатый плед, освещенные солнцем волосы в беспорядке спадают на лицо, хрупкие плечи гордо расправлены. Но тогда ее гордая поза сияла уверенностью, а сегодня вся ее гордость, разорванная в клочья, валяется под ногами. Саймон отвел взгляд от печального лица Катрионы. Если бы он мог с такой легкостью повернуться к ней спиной и уйти, как это сделали ее шотландские сородичи. — На твоем месте я бы не спешил расставаться с этой девушкой, — звонко окликнул он удаляющегося Кирана, и отряд горцев был вынужден остановиться. Киран медленно повернулся и настороженно посмотрел на Уэскотта. Он крепче сжал свой лук, но не сделал попытки поднять его. — Вы, вероятно, считаете, что у вас есть дарованное Господом право на эту землю. Однако существует некий маркиз Эддингем, который думает иначе. — Рассказывай, — неохотно откликнулся Киран. — Ваши дни сочтены, — продолжил Саймон. — Эддингем решил расправиться с тобой и твоими людьми. Он приведет в эти места целый батальон английских солдат. Катриона, рискуя жизнью и репутацией, решилась приехать сюда и предупредить вас. Поэтому на вашем месте я бы прислушался к ее словам, а не упивался бы своей глупой гордостью. Киран молча изучал Уэскотта посерьезневшим взглядом. Тонкие губы горца вытянулись в узкую линию, его серые глаза стали жесткими, как отполированный кремень. — Мы можем предложить тебе и твоей женщине ночлег на одну ночь, но не больше, — заговорил он после долгой паузы. — И захватите с собой вашу картошку, если не хотите остаться с пустым брюхом. Шайка горцев постепенно растворялась в лесу. Не говоря ни слова, Саймон принялся упаковывать их с Катрионой вещи. Он чувствовал, что Катриона топчется у него за спиной, но не обращал на нее внимания до того момента, пока она дотронулась до его рукава. — Саймон, послушай, я… Уэскотт повернулся к ней лицом, и что-то в его взгляде заставило Катриону отшатнуться. — Мисс Кинкейд, я всего лишь ваш наемный охранник, не более. Как только я закончу работать на вас, мне нужно будет заплатить причитающиеся деньги. Не исключено, Что, выполняя свои обязанности, я готов буду получить удар штыком в сердце. Но если вам вздумается заставить меня выполнять иные услуги для вас, придется доплачивать. Он подхватил кота и передал на руки Катрионе. Затем Саймон вновь отвернулся и осторожно переступил через разорванный томик любовных стихов. Глава 15 Катриона сидела на развалинах бывшего родового поместья, гордости клана Кинкейдов. Она расположилась на самом высоком месте и наблюдала, как из-за горного хребта выкатывается желтый диск луны. Небо постепенно темнело, переходя от бледно-лилового к фиолетовому оттенку, а затем стало темно-синим. Катриона прислонилась к зубцу разрушенной башни и обняла колени руками. Остальные башни, некогда окружавшие старинный замок, свыше шестидесяти лет назад были превращены в каменные обломки пушечными ядрами английской армии. От прежнего величия клана остался лишь этот памятник. Дед Катрионы поспешно бежал из разрушенных стен замка и никогда больше не возвращался в эти места. Он всецело посвятил себя обустройству нового поместья в Лондоне и заботам о полученных графских владениях. Неожиданно она услышала сзади звук приближающихся шагов по каменному валу. — Если ты явился, чтобы столкнуть меня с башни за мои откровенные речи о триумфе духа шотландских горцев и о свободе от тирании, то придется тебе, наверное, подождать своей очереди, — не оборачиваясь, заявила Катриона. — Охотно подожду своей очереди, — отозвался Саймон, опираясь ногой на парапет рядом с ней и глядя вверх, где на северном небе уже блестела молочная россыпь холодных звезд. — В детстве мой отец, бывало, приводил нас сюда, — промолвила Катриона. — Коннор держал его за руку, а я сидела у него на плечах. Конечно, здесь и в те времена были одни развалины. Но папа умел видеть этот замок таким, каким он был в прошлом. — У нее на лице появилась задумчивая улыбка. — Он мог часами рассказывать нам захватывающие истории про лордов и их дам, как они танцевали в большом зале, как звуки волынки собирали воинов на битву, и знамя рода Кинкейдов гордо развевалось на бастионах замка. Отец так красочно все это представлял, что мы буквально слышали, как знамена трепещут на ветру, возвещая о величии былых дней и грядущей славе дней будущих. — Мечтатель он был у вас, — мягко заметил Саймон. — Не мечтатель, а глупец, — с резкостью в голосе бросила Катриона. — Такой же, как я. — Она украдкой посмотрела на Уэскотта. Его длинные волосы развевались на ветру, словно золотистый шелк. — Наверное, я для тебя еще большее посмешище, чем для них. Саймон засмеялся, но тут же посерьезнел: — Мне никогда не хватало решимости поверить во что-нибудь. С какой стати я должен высмеивать твою веру, даже если она ошибочная? — Это даже не вера. Это просто глупая прихоть. Киран прав. Я привезла им волынки и книжки, а они нуждаются в еде и обуви. — Но ты же старалась подарить этим людям что-то более ценное и долговечное, чем мясные пироги с луком и яблоками или пара новых башмаков. Ты хотела напомнить им об их достоинстве. — Достоинством сыт, не будешь, оно не заменит им оружия и разных припасов, чтобы бороться против Эддингема. — Катриона повернулась к Саймону, догадываясь, что он не стал бы просто так забираться к ней на башню. Вероятно, у него были какие-то новости. — Они решили разбегаться, не так ли? Уэскотт кивнул: — Они считают, что у них нет другого выхода, да и я вынужден с ними согласиться. Если наши горцы успеют рассеяться до того, как здесь появятся люди Эддингема, то, по крайней мере, они могут остаться в живых. Катриона перевела взгляд на мерцающий овал луны. — Мне казалось, что я возвращаюсь домой. После всех лет, проведенных в доме дяди Росса, где я жила только благодаря его милости, где мне приходилось терпеть грубости Элис, я надеялась найти свою семью здесь, среди соотечественников. — Она склонила голову на колени, чувствуя, что вот-вот разрыдается из-за крушения своих надежд. — Но теперь мне понятно, что нигде в мире нет для меня родного места. Раньше в похожих ситуациях Саймон мог с легкостью утешить ее, погладив по волосам или пытаясь шуткой развеселить. Теперь же он просто заметил: — Когда-нибудь ты, возможно, научишься не увлекаться безнадежными затеями. Сухо кивнув на прощание, Уэскотт повернулся и ушел. Какое-то время его удаляющиеся шаги по каменным ступеням отдавались гулким эхом. Подул ночной ветер, и стало заметно холоднее. Вновь послышались чьи-то шаги. Катриона спрыгнула с парапета и повернулась к лестнице. — О, Саймон, я… Но перед ней стоял вовсе не Саймон. Это был Киран. Его отмытое от грязных полосок лицо оказалось изможденным и костлявым. Теперь, когда боевая раскраска не скрывала черты лица Кирана, Катриона обратила внимание, что он гораздо моложе, чем показался ей при первой встрече. Пожалуй, он был на год или два младше Коннора. Киран приблизился к ней, двигаясь с осторожной грацией дикого кота. У молодого горца на лице было такое решительное выражение, что встревоженная Катриона сделала шаг назад. Ей даже показалось, что он и впрямь явился сюда, чтобы столкнуть ее с парапета. — А я тебя вспомнил, — заговорил Киран, остановившись в полуметре от нее. — Правда? — Ага. Ты была такой малявкой, вся в лентах, с косичками. Помню твои огромные серые глаза. Вечно таскалась за Коннором, куда бы он ни шел, падала, снова поднималась и бежала следом, как надоедливый котенок. Мои мамаша и батя жили в деревне недалеко от вашего дома. Мы уже тогда были закадычными друзьями, я и Коннор. Катриона улыбнулась. Признание Кирана оживило картины ее детства. — Да, брат всегда просил маму отвлечь меня, пока он не убежит подальше. Но стоило ей отвернуться на минутку, например, чтобы поставить в печь противень с крестовыми булочками, как я ускользала из дома и бросалась догонять брата. Киран кивнул. — Слушай, я тогда плохо отозвался о нем. Но ты пойми, ведь Коннор всегда был для меня как брат. — Для меня он тоже был братом. Раньше. — Катриона с трудом проглотила комок в горле и решилась задать тот главный вопрос, который мучил ее с той минуты, когда Киран рассказал о судьбе Коннора: — Если мой брат собирался покинуть родные места, если он отказался от вас, наплевал на мечту отца вновь объединить наш клан, то почему он не пришел ко мне? Ну почему он не приехал за мной? Киран покачал головой. — Он уже не тот парень, которого ты помнишь. Такая жизнь, как у нас, делает людей жестокими и грубыми, подружка. Слишком часто случается так, что нужно воровать и грабить, чтобы не умереть от голода. Слишком много ночей ты проводишь, где попало и с кем попало, потому что получить удовольствие можно лишь за деньги. И ни одна приличная девчонка даже не посмотрит в твою сторону. Вот почему у нас нет ни жен, ни детей, только толпа взрослых мужиков. — Киран коснулся рукой шеи. — Бывает, проснешься среди ночи от кошмара, будто палач затягивает у тебя на горле тугую петлю. Твой брат также повидал немало… и натворил много такого, чего никогда не сделает человек в обычных условиях существования. И лишь для того, чтобы как-то выжить. Если бы у меня была сестра, я бы лучше плюнул ей в лицо, чтобы она и думать забыла про такого брата. — Если бы ты это сделал, то стал бы таким же болваном, как Коннор, тебе это понятно? Немного смутившись такой резкостью Катрионы, Киран откашлялся, затем полез в карман потертой накидки и вытащил оттуда книгу. — Некоторые мои парни интересуются, не согласишься ли ты почитать нам какие-нибудь стишки из твоих книжек? Их мало интересуют всякие там поцелуйчики и прочая дребедень. Другое дело, рассказы о боях или убийствах. Конечно, лучше, если убивают англичан, — добавил он, застенчиво улыбаясь. Но в глазах горца сверкнула ненависть. Едва сдерживая улыбку, Катриона взяла протянутую книгу. — Мне кажется, я знаю, какие стихи вам прочесть. Когда Саймон, более часа бесцельно бродивший по окрестным холмам, возвратился к развалинам замка Кинкейдов, ему было чему удивиться. Там, где в давние годы находился большой зал замка, собрались люди, а в центре сидела Катриона. Картина очень напоминала заседание суда. Поскольку еще несколько десятилетий назад англичане не только разрушили крышу зала, но и снесли все балки, этот суд проходил во внутреннем дворе замка, прямо под открытым небом. За годы запустения природа основательно заявила свои права на то, что некогда люди считали своей собственностью. Густые заросли травы заполонили все трещины в каменных плитах. На северных стенах замка буйно разросся зеленый мох. Через зияющие провалы бывших окон то и дело влетали и вылетали птицы. В полуразрушенном камине весело пылал разведенный кем-то костер. Расположившись возле огня, Катриона читала вслух для горцев, собравшихся вокруг нее и напоминавших группу грязных и оборванных детишек-переростков. Катриона сидела на большом камне, поджав ноги. На плечах ее красовался извечный плед с узором рода Кинкейдов. Напоминая собой толстый пушистый ковер, на коленях Катрионы расположился Роберт Брюс. Читая, она рассеяно поглаживала загривок любимца, а тот блаженно жмурил в полудреме золотистые кошачьи глаза. — Подлый изменник, — пробормотал Саймон, останавливаясь в тени от упавшей балки недалеко от освещенного костром места. Судя по заметно охрипшему голосу Катрионы, «Шерамурский бой», который она читала, был далеко не первым стихотворением в этот вечер. Уэскотт отметил для себя, что ее голос вновь приобрел шотландскую напевность. Не осталось и следа от резкого лондонского акцента. Сейчас каждое произносимое слово звучало очень мелодично. Саймон изумленно покачал головой. Пестрая толпа грабителей и головорезов жадно вслушивалась в каждую строчку стихотворения. Уэскотт вдруг осознал, что и сам пытается не пропустить ни одного слова боевой поэмы. Поглядывая на то, как блики огня танцуют на изящном лице Катрионы, забираясь в золотистые локоны, Саймон пытался разжечь в себе ту прежнюю злость, которая погнала его бесцельно блуждать среди холмов. Каким же он был глупцом, когда вздумал отдать ей свое сердце. Катриона была не первой женщиной, которая предала его. И не первой, замыслившей принести его в жертву ради другого мужчины. Но для себя он твердо решил, что его жена уж точно будет последней. Катриона тихо и печально прочитала последние строки поэмы: Погибли славные бойцы Шотландских кланов, брат! Что мне сказать об их судьбе? Кто друг, кто враг был в той борьбе, Всех павших там не встретить уж тебе. Она грустно вздохнула и благоговейно закрыла книгу. Седовласый пожилой горец вдруг полез в карман, достал замусоленную тряпицу и промокнул глаза. Торжественный момент прервало грубое мычание. Все, не исключая и Саймона, недоуменно поморщились и стали оглядываться по сторонам, выискивая виновника шума. Недалеко от них на камне восседал долговязый паренек лет пятнадцати. Он смущенно улыбнулся и кивнул на волынку, которую держал в руках: — Я подумал, что всем понравится послушать немного музыки после ужина. Киран рассмеялся: — Тьфу ты, Каллум, я уже думал, ты там барашка режешь. — А я решил, что парень объелся хаггисом, — вставил другой горец, намекая на пищевое действие известного шотландского блюда, приготавливаемого и подаваемого для еды прямо в бараньем желудке. Парень с волынкой сделал еще одну смелую попытку извлечь из инструмента хоть какое-то подобие музыки. Лицо его вскоре побагровело от усилий. Он и тянул волынку к себе, и сдавливал ее, и надувал, и втягивал воздух в себя. Однако желаемого эффекта Каллум так и не добился. Сосед Кирана вырвал травинку и задумчиво сунул ее в рот. — Он мне напоминает одну красотку, которую я знавал в Глазго. Когда она принималась отсасывать… Киран с силой толкнул соседа локтем в бок, так что тот даже согнулся от боли, и кивнул в сторону Катрионы: — Попридержи язык, Донел, среди нас дама. Послышался новый, особенно невыносимый визг волынки, от которого даже Роберт Брюс вскочил на ноги и убежал в темноту. Седовласый горец, который прослезился в конце прочитанного стиха, решительно подошел к парню и потребовал у него инструмент: — Отдай ее сюда, малый: Тебе самому не стыдно еще? Просто позоришь имя Кинкейдов! Старик взял волынку и удалился в темноту. Остальные одобрительно зашумели и стали сдвигать наполненные элем кружки в общем тосте. Облегченно рассмеявшись, Катриона подняла свою кружку и присоединилась к общему возгласу чокающихся друг с другом лесных разбойников. Когда она опустила кружку, из тени появился Саймон. Они встретились взглядами. — Иди к нам, Уэскотт! — позвал Киран. — Тут твоя молодая женушка нам читала стихотворения одного из самых достойных шотландцев — Робби Бернса. — Давайте теперь за Робби Бернса, — уважительно загалдели члены клана, вновь поднимая кружки. — Я тоже знаю кое-что из его сочинений. — Неотрывно глядя на Катриону, Саймон негромко процитировал с безупречным шотландским грассированием: Сильнее красоты твоей Моя любовь одна. Она с тобой, пока моря Не высохнут до дна. Перевод С. Я. Маршака. Какое-то мгновение, показавшееся Катрионе вечностью, она не могла отвести взгляда от Уэскотта. Ее глаза затуманились от желания, рот приоткрылся, словно ожидал поцелуя. Но затем она опустила голову и нарочито засмеялась: — Мой мистер Уэскотт вырос в театре. Он большой мастер декламации и умеет так трогательно читать всякую сентиментальную ерунду. Проницательный взгляд Кирана медленно скользнул по лицам обоих супругов. — Вот дьявол! Если у этого парня и в постели язык работает так умело, признаюсь, будь я женщиной, сам не отказался бы выйти за такого. Разразившийся общий хохот горцев внезапно прервал странный звук. Казалось, удивительно чистая и трогательная мелодия звучала с самых небес. Первые звуки сменились красивым музыкальным проигрышем. Даже у Саймона по коже пробежали мурашки. Люди из клана Кинкейдов, не исключая и самого Кирана, недоуменно переглядывались. Катриона вновь поднялась на ноги. Не говоря ни слова, все собравшиеся на развалинах люди направились друг за другом по узкой тропинке, которая вела к единственной уцелевшей арке на северной стене замка. Там на фоне освещенного луной неба виднелся силуэт старого седого горца. Он стоял на самом краю крутой скалы, возвышавшейся над долиной, и уверенно прижимал к плечу волынку. По всей округе разливалась завораживающая мелодия. В ней слышались и скорбные стенания об ушедших временах, и ликующие песни военных побед. Эта музыка была наполнена печалью утраченной любви, радостью сбывшихся надежд, горечью сожалений, верой в былые, но так и не забытые мечты. Саймон почувствовал, что возвышенные и торжественные ноты этой удивительной музыки проникают и в его душу. Они зовут его вступить в битву, к которой он сам не имеет никакого отношения, влекут его к женщине, которую он будет любить до последнего дня своей жизни, ведут его к незнакомому дому, где его ждет новая жизнь. Казалось даже, что к мелодии волынки откуда-то присоединилось эхо барабанов и флейт, что ей подпевает хор из тысячи голосов. Все подошедшие к волынщику, включая Саймона, распрямили плечи и почувствовали подъем духа. Уэскотт вдруг заметил, что стоит рядом с Катрионой и крепко обнимает ее за плечи. Когда последний звук волынки пронесся по долине и затих у подножия гор, не только у Катрионы, но и у многих мужчин по щекам стекали слезы. Первым пришел в себя Киран. — Знаешь, старик, прибереги эту проклятую музыку для моих похорон, — нарушил он общее молчание. — У тебя нет, ничего повеселей, чтобы люди могли потанцевать? Старый горец недовольно покосился на предводителя отряда: — Да не хотел я тратить силы на всякую чепуху. Неужели ты, молодой дурень, позабыл, что танцевать нам всем суждено лишь на виселице? С этими словами волынщик, однако, снова поднес трубку к губам и затянул веселую мелодию быстрого хороводного танца шотландских горцев. Озорно сверкнув глазами, Киран повернулся к Саймону и Катрионе и отвесил перед ними неожиданно галантный поклон: — Если позволите, сэр, то первый танец ваша дама обещала мне. Саймон не успел произнести и слова, как Киран схватил Катриону за руку и потянул к себе. Она бросила на Уэскотта беспомощный взгляд через плечо, но Киран уже стремительно повел ее в танце, увлекая за собой сквозь образовавшийся строй своих товарищей, хлопающих в такт мелодии и сопровождающих музыку громкими выкриками. Саймону оставалось только смотреть, как Катриону передают из рук в руки, от одного мужчины к другому. Щеки ее зарумянились. Сначала она только улыбалась, но вскоре уже громко и задорно смеялась, запрокидывая голову и притопывая каблуками. От быстрых движений танца юбки кружились вихрем вокруг ее стройных ног. Уэскотт был завсегдатаем на балах и танцевал со множеством женщин. Почти всегда одна из партнерш по танцу в ту же ночь оказывалась в постели с ним. Однако никогда еще в жизни он не испытывал такого сильного возбуждения и желания любви, как в эту минуту, наблюдая за танцующей Катрионой. И никогда еще он не был столь опасен для выбранной им женщины. Саймон страстно желал Катриону. Он хотел ее так сильно, что готов был на все, лишь бы оказаться с ней в постели. Он готов был пожертвовать всем — своей честью, своим сердцем, даже своей жизнью. Сожалея, что уже не может, как раньше, утопить свои переживания и страсти в виски, Уэскотт резко повернулся и исчез в темноте. Он так и не увидел, как быстро погрустнела заметившая его уход Катриона. Глава 16 Следующим утром Саймон проснулся от непонятного ощущения. Казалось, что-то очень тяжелое сдавливает ему грудь. Осторожно приоткрыв один глаз, он увидел лежащего на груди Роберта Брюса. Окинув его надменным взглядом, кот расположился поудобнее и принялся вылизывать себя между задними ногами. Уэскотт насмешливо приподнял бровь. — Если бы мужчины умели делать так, как ты, — проворчал он, — то никаких женщин было бы не нужно. — Ну, не знаю. Без женщины или на крайний случай хорошего слуги ты вряд ли мог бы находить свои чулки или правильно повязывать шейный платок. Услышав такое обидное заявление, Саймон резко привстал, сбрасывая при этом разлегшегося на груди кота. Роберт Брюс злобно фыркнул и неспешно удалился, презрительно помахивая хвостом. Катриона сидела на упавшем большом камне, бывшем когда-то частью арки в поросшем мхом гроте — месте, где Уэскотт заночевал. Саймон удивился, заметив, что ее одеяла расстелены совсем рядом с его постелью. Не исключено, что в течение этой долгой одинокой ночи Катриона какое-то время спала в непосредственной близости от него. На ней теперь было надето, платье цвета свежей клубники. Волосы зачесаны вверх и небрежным узлом собраны на макушке, но несколько непослушных прядей спадали на шею и щеки. Она смотрела с некоторой настороженностью, словно сомневалась, что ей рады. — Мне очень не хотелось использовать Роберта, чтобы разбудить тебя. Но я подумала, что в противном случае ты опять проспишь до полудня. А нас уже ждут. — Это кто же нас ждет? — Саймон зевнул и откинул с глаз взъерошенные волосы. — Уж не сам ли король? — Нет, всего лишь мои сородичи. Похоже, Киран решил созвать общий совет. — Что-то наподобие парламента? Наверное, нам нужно будет облачиться в длинные черные мантии и нахлобучить на головы напудренные парики. Потом придется слушать невыносимо претенциозные рассуждения о росте инфляции или о том, не слишком ли наш король глуп, чтобы править своими подданными. — Этот совет просто древняя традиция клана. Его созывают только для решения важных вопросов или ради важных известий, которые касаются всех. — Катриона склонилась ближе и продолжила, взволнованно поблескивая глазами: — Каллум и Донел говорят, что такой совет члены клана Кинкейдов не собирали аж с сорок пятого года! Саймон вздохнул и откинул одеяла. — В таком случае уж позвольте мне поискать мантию и парик. Катриона и Саймон пришли в развалины большого зала с небольшим опозданием. Все члены клана уже были в сборе. Горцы расселись на обрушившихся стропилах, а Киран стоял посередине, опираясь ногой на тот широкий камень, где прошлым вечером сидела Катриона. От беззаботного веселья прошлой ночи не осталось и следа. Загорелые и обветренные лица горцев выглядели необычно торжественными и суровыми. Такая серьезность людей казалась несколько странной в этот чудесный день, когда по прозрачному синему небу над головой тихо и безмятежно проплывали легкие облачка. Киран не стал тратить время на церемонии и формальности. Едва лишь Саймон с Катрионой вошли в середину круга горцев, как предводитель отряда посмотрел ей прямо в глаза и заявил: — Мы хотим, чтобы вы остались с нами. — Мы и сами планируем, это сделать, — согласилась Катриона. — Для нас большая честь быть на вашем совете. — Не то, — возразил Киран. — Я имею в виду, что мы хотим, чтобы вы остались именно здесь. В замке Кинкейдов. Вместе с нами. Катриона удивленно мотнула головой. Она не могла поверить, что и впрямь кому-то нужна. Поверить, что она, возможно, нашла дом и семью, о которых так долго мечтала. — Но Саймон мне говорил, что вы собирались разбежаться. То есть рассеяться и спрятаться поодиночке, чтобы Эддингем не мог вас найти. — Большинство из нас с самого рождения убегают и прячутся. Коннор говорил, что воин когда-то должен найти подходящее место и остаться там, даже если это будет для него последним прибежищем в жизни. — Киран обвел взглядом развалины большого зала: — Вот здесь, кажется мне, вполне подходящее место для нас. Остальные горцы согласно закивали. — Никогда не плачь, если можешь сражаться, — прошептала Катриона. Голос Коннора явственно зазвучал у нее в голове. — У нас есть всего лишь одно условие, — добавил Киран. — Согласна, — откликнулась Катриона, радостно улыбаясь. — На любых условиях. Предводитель горцев кивнул в сторону Саймона: — Мы хотим выбрать его вождем. Улыбка сползла с ее лица. — Саймона? Вы шутите, наверное. Да не может он стать вождем! Он ведь даже не из клана Кинкейдов. — Ты также уже вне клана, поскольку замужем за этим человеком, — напомнил Киран. Затем он добавил со вздохом: — Пусть даже твой предок сам старик Эван Кинкейд, но нам никак нельзя, чтобы клан возглавляла девчонка. Нам нужен здесь мужчина. — Сложив жилистые руки на груди, он продолжил, с усмешкой глядя в сторону Уэскотта: — А этот парень однажды уже доказал, что ловко управляется с пистолетом. Только после того, как Саймон сделал шаг назад и поднял руки к груди, будто готовился отразить удар, Катриона поняла, как он напуган прозвучавшим предложением. Да и у нее такой неожиданный поворот событий вызвал настоящее смятение чувств. — Ну, уж нет! Бели вы воображаете, будто я поведу этот сброд грабителей и карманников на бой против батальона английских солдат ради права собственности на эту груду развалин, то вы все просто сумасшедшие! — Он прав! Он вам совершенно не нужен. Вам нужна я! — закричала Катриона. — Я всю жизнь готовилась к этому моменту! Я знаю всю историю клана. Я столько часов потратила на изучение знаменитых сражений, произошедших именно здесь, в горах. Вам ведь ум и находчивость требуются не меньше, чем мускулы и геройская внешность. Киран покачал головой. В его глазах были и жалость от разбитой надежды, и твердая решимость. — Женщина, пойми, нам нужен мужчина. Если он согласится стать нашим вождем, то мы все поднимемся на борьбу. Если нет, то уже к вечеру соберем свои пожитки и разойдемся кто куда. Пусть Эддингем забирает себе эту груду развалин. Мрачное лицо горца в эту минуту казалось высеченным из камней того самого замка. С болью и отчаянием Катриона осознала, что Кирана невозможно переубедить. Тогда она повернулась к Уэскотту. Чувство безысходности становилось все сильнее. — Мне нужно с тобой поговорить. — Ощутив на себе любопытные взгляды сородичей по клану, она добавила: — Наедине. Ухватив Саймона за руку, Катриона увела его под арку у северной стены большого зала. Именно здесь прошлой ночью они стояли и вместе наслаждались волшебной песней волынки. Убедившись, что другие не могут слышать их разговор, Катриона отвернулась от Саймона и стала смотреть в сторону залитой солнцем долины. В такую минуту она не хотела встречаться с ним взглядом, опасаясь выдать, насколько глубоко ранил ее отказ Кирана. Порывистый ветер развевал юбки Катрионы и хлестал прядями волос по щекам. — Ты слышал, что сказал Киран? — начала девушка. — Я им не гожусь, а с тобой они готовы на все. — Боюсь, мои военные способности уже утрачены. Меня ведь разжаловали, доверив лишь заботиться о женщинах, причем таких, которые слегка не в себе. Катриона повернулась лицом к Уэскотту: — Если ты не согласишься стать их вождем, они попросту разбредутся на все четыре стороны. И тогда клан Кинкейдов и само их имя исчезнут навсегда. — А с каких пор это вдруг стало моей проблемой? Катриона шагнула к Саймону и положила обе ладони ему на грудь. Она чувствовала ровное сильное биение его сердца, и в этом была еще какая-то надежда. — Разве ты не понял, Саймон? Это ведь и еще один шанс для тебя. Еще не поздно стать настоящим героем. «Моим героем», — добавила она про себя. Хотя последние слова Катриона не осмелилась произнести вслух, они должны были быть понятны по тому умоляющему взгляду, которым она смотрела на Саймона, по едва уловимому дрожанию ее нижней губы. Она сейчас предлагала ему не просто воспользоваться возможностью возглавить ее род. Катриона предлагала ему свое сердце. Саймон долго смотрел на нее, затем взял за запястья и мягким движением убрал женские руки с груди. — У меня шанс стать настоящим героем уже был однажды. Был и сплыл, моя дорогая. А я никогда не относился к глупцам или мечтателям, чтобы делать вторую попытку. Отпустив ее руки, он повернулся и стал пробираться среди камней, спускаясь по склону холма и оставляя за спиной и разрушенный замок, и одиноко стоящую Катриону. Саймон вернулся только с наступлением ночи, когда луна уже проплыла половину своего небесного пути. Никто не звал его вернуться. Оттуда не доносились веселые звуки волынки, пьяные голоса не подхватывали знакомые припевы песен. Не слышалось звонкого женского смеха, обычно отзывавшегося сладким томлением в его сердце, а часто и ниже пояса. Замок лежал, уцепившись за край холма и представляя собой просто груду разбитых камней. Теперь это было лишь пристанище для крыс, шныряющих по его коридорам без крыш и по разрушенным подземным помещениям. Саймон посмотрел вверх, где виднелся парапет единственной уцелевшей башни, и почувствовал ноющую боль в сердце. Неслышными шагами, словно привидение, он прошел через арку в развалины большого зала. Катриона сидела на широком камне, послужившем для нее сценой прошлой ночью. Она сидела, опершись подбородком на ладонь, и всматривалась в небо, как будто мерцающие звезды могли подсказать ей ответы на все вопросы. Даже на такие, которые ей не хватало смелости задать. Приблизившись, Уэскотт разглядел на ее щеках засохшие потеки от слез. Но теперь глаза Катрионы были сухими. — Они ушли, — промолвила она. Это был не вопрос, но Саймон кивнул. — Мне очень жаль, — заговорил он необычно проникновенным тоном. — Разумеется, тебе жаль, — холодно бросила Катриона. Она встала и смотрела теперь прямо в лицо Уэскотта. Было в этом взгляде что-то такое, от чего Саймону стало тревожно. Такая же твердость, как у этого горца, Кирана. — Тебе жаль, что ты фальшивый муж. Но еще больше ты должен сожалеть, что ты и мужчина ненастоящий. Отец Уэскотта много раз бранил его намного более обидными словами, но на родительские замечания Саймон неизменно реагировал лишь пожатием плеч и нарочитым смехом. Но это ледяное презрение Катрионы оказалось для него чем-то наподобие жуткого заржавленного клинка, вонзившегося прямо в живот. — А ты чего ждала от меня, Катриона? Чтобы я повел их, да и тебя в придачу, на верную погибель? Чтобы вас всех постреляли из пистолетов или сунули в петлю? И все это ради нелепой мечты, о которой вашему роду давным-давно пора позабыть. — Это была моя мечта! — выкрикнула она, и на глаза у нее навернулись новые слезы. — И ты не смеешь разрушать ее только лишь из-за своей трусости. Из-за боязни, что один раз в жизни тебе нужно стать таким, каким тебя хочет видеть кто-то другой! — Знаешь ли, жить сообразно твоим ожиданиям еще куда ни шло. Но вот умирать из-за них как-то не хочется. — О, все верно. Я забыла, что ты сам себя объявил трусом, у которого в сердце нет ни капли чести. Интересно, существует ли для тебя что-нибудь в этом мире, из-за чего ты отважился бы на бой? Такое, ради чего не страшно умереть? Что-то возвышенное или дорогое, дороже самой жизни? «Это ты». Прозвеневшие в душе Саймона слова не слетели с его губ. — Такого нет, — подытожила Катриона, не дождавшись ответа. — А я надеялась на иное. Ладно, в таком случае боюсь, что мне придется уволить тебя. — Не понял — что? — тихо спросил Уэскотт, чувствуя, как пробуждаются самые необузданные демоны его характера. — Не притворяйся, что не расслышал. Ты уволен. Мне больше не нужны твои услуги. Я сама доберусь обратно в Лондон, даже если придется весь путь пройти пешком. Саймон терял контроль над собой, его бросало то в жар, то в холод. — Ты должна мне кое-что, — процедил он, наконец. Покачивая головой, удивленная такой хладнокровной наглостью, Катриона пошла к куриной клетке Роберта Брюса. Коту повезло, что он находился в другом месте, ибо Катриона рывком опрокинула клетку и стала отрывать днище, помогая себе сердитыми вскриками. В конце концов, женских сил хватило, и в днище обнажился потайной отсек. Разъяренная Катриона принялась вытаскивать из тайника толстые пачки банкнот и бросать их в сторону Уэскотта. Деньги разлетались в воздухе подобно конфетти и усеивали все пространство между мужчиной и женщиной. — Забирай! Бери себе все! Вот тебе твоя половина приданого! Вот тебе моя половина. Мне теперь все равно. Можешь тратиться на свои пьянки, можешь проигрывать, можешь развлекать своих проституток. Надеюсь, ты быстро промотаешь эти деньги до последнего пенни и подохнешь от сифилиса в каком-нибудь опиумном притоне. Она швырнула пустое днище на землю, повернулась и зашагала к арке. Равнодушно ступая каблуками по нешуточно большому состоянию, как по мусору, Саймон догнал Катриону на полпути к выходу из замка. Он ухватил ее за плечо и рывком повернул к себе. Пронзая ее взглядом, Уэскотт заявил: — Я имел в виду совсем не деньги. Глава 17 Катриона увидела во взгляде Саймона зеленый и жестокий огонь. Сила, с которой Уэскотт стиснул ее руку, также не давала надежды на спасение бегством или хотя бы на мирное решение ситуаций. Она судорожно облизнула пересохшие губы. — Я уплатила тебе обещанные деньги. Все до пенни и еще что-то сверх того. Неужели ты можешь еще что-то требовать от меня? — А ты разве забыла про обещание брачной ночи с тобой? Это также входило в условия нашего дьявольского договора. Когда решаешься на такую сделку, надо понимать, что дьявол потребует свое в один прекрасный день. — Помедлив мгновение, Саймон добавил низким хриплым голосом: — Или ночь. У Катрионы перехватило дыхание. — Уж не хочешь ли ты сказать… — А почему бы и нет? Ты же так старалась мне напомнить, что у меня нет ни чести, ни совести. К сожалению, для тебя, твои честь и совесть на высоте, верно? Вот поэтому у тебя нет иного выбора, кроме как исполнить данное мне обещание. Катриона явственно представила, как стальные клещи ее собственной праведной морали аккуратно захватывают ее прямо за сердце. Даже зная, что ответ Уэскотта нанесет ей окончательный удар, она тихо спросила: — А если я не соглашусь отдать тебе этот долг, неужели ты станешь силой добиваться своего? Саймон внимательно посмотрел ей прямо в лицо, как будто очень серьезно обдумывал смысл вопроса, а потом покачал головой: — Не стану. — Он наклонился, легонько коснувшись губами уха Катрионы, и прошептал: — Но тогда буду считать, что из нас двоих больший трус — это ты. Уэскотт выпустил ее руку и сделал шаг в сторону, давая возможность убежать. Но Катриона не сдвинулась с места, и смело посмотрела на него: — Ты дашь мне время, чтобы я могла подготовиться? — Разумеется, — ответил Саймон. Он мог вести себя как джентльмен, даже оставаясь разбойником. — Можешь даже не торопиться. Когда Катриона, наконец, нашла в себе мужество приблизиться к освещенному луной гроту, где они с Саймоном спали прошлой ночью, она обнаружила внутри большие перемены. Уэскотт собрал вместе все их одеяла и постелил на толстом ложе из мха. Получился вполне уютный будуар. Он даже отыскал несколько огарков сальных свечей, оставшихся от Кирана и его отряда, и расставил их на камнях. Мерцающие золотистые огоньки пламени добавляли свою долю света к серебристому сиянию луны. Почувствовав приближение Катрионы, Саймон обернулся и посмотрел на нее с нескрываемым удивлением. Несмотря на все приготовления, он не был уверен, что Катриона придет, и она это хорошо понимала. Катриона подошла ближе, нервно разглаживая ткань льняной юбки своего простого ночного наряда. Она только что искупалась в ручье, и к влажной коже ткань прилипала в самых неожиданных местах. Катриона подумала, что для такого циника, как Уэскотт, ее появление в ночной рубашке целомудренно белого цвета может стать удобным поводом, съязвить о Жанне Д'Арк, идущей на костер. Однако никаких шуток не последовало. Саймон просто смотрел на нее из-под длинных густых ресниц с золотистыми кончиками, и она вспомнила, как ей всегда нравились такие не по-мужски красивые ресницы, как она втайне завидовала ему из-за этого. Он стоял перед ней, длинноногий и босой, в замшевых брюках и расстегнутой на груди батистовой рубашке цвета слоновой кости. Рыжеватые волосы Саймона свободно лежали, слегка прикрывая лицо. Хотя шрамы и иные следы бурно прожитых лет явственно отпечатались на нем, его мужская красота, когда-то так впечатлившая юную Катриону, нисколько не потускнела. Она даже побаивалась, что достаточно ему проявить немного нежности, как ее истосковавшееся по любви сердце тотчас все простит ему и не станет ничему противиться. Остро ощущая на себе ничего не пропускающий взгляд Уэскотта, Катриона осторожно проскользнула мимо него и прилегла на подготовленную постель. Она старалась сейчас не вспоминать свои романтические фантазии о том, как в первый раз в жизни взойдет к мужу на супружеское ложе. Тем более что почти во всех фантазиях в роли мужа ей представлялся именно Саймон Уэскотт. Она повернулась на бок и сосредоточила внимание на звездочке, сиявшей под изящным изгибом лунного диска. — Если ты не против, сделай так, чтобы все закончилось побыстрее. Я понимаю, что за тобой идет слава искусника в любовных делах, но если тебе нет особой разницы, то давай лучше обойдемся без всяких разных… любезностей. — Без любезностей? Это звучит так, как будто я тебя пригласил на чаепитие, а потом мы расстанемся, обменявшись визитными карточками. — Ты прекрасно понял, что я имею в виду. Мне бы хотелось, чтобы ты получил свое удовлетворение и исчез с глаз моих. Катриона, даже не видя лица Саймона, почувствовала, как он недоволен. — А о твоем удовольствии думать не нужно? — Разве это важно для мужчин? — Смотря для каких. Уэскотт наклонился над ней и, словно огромная золотистая рысь, стал медленно придвигаться к Катрионе всем телом, пока не закрыл собой луну и полнеба. — Значит, ты предпочитаешь совсем простые действия? Получается, я должен задрать твою ночнушку, получить свое удовлетворение, а затем спокойно прикрыть тебя, как только я… кончу, — процитировал он наивные слова Катрионы, произнесенные в доме дяди Росса. — Да уж, пожалуйста, — жестко выпалила она. — Именно, это я и прошу сделать. Саймон долго задумчиво смотрел на нее, затем кивнул в знак согласия: — Ну, хорошо. Но видит Бог, я совсем не хотел бы снова тебя разочаровывать. Подавив судорожный вздох, Катриона отвернула лицо в сторону и закрыла глаза. Тайком подглядывая за котами и жеребцами в дядином поместье, она приблизительно представляла себе смысл предстоящего действия. Однако опасная власть этого процесса, над его участниками до сих пор казалась ей непостижимой загадкой. Она приложила немалые усилия, чтобы не вздрогнуть, когда теплые руки Уэскотта дотронулись до ее лодыжек. Затем руки ухватили подол ночной рубашки и медленно приподняли ее. Теперь Катриона лежала обнаженная до пояса. Она слышала приглушенное дыхание Саймона, чувствовала тепло, исходящее от его тела. Лишь слабым вздохом отреагировала она на вторжение мужских ладоней ей между коленями. Руки Уэскотта мягким движением стали приподнимать ей ноги и раздвигать бедра в стороны. Прохладный ночной ветерок ласкал тело Катрионы, словно нежный любовник. Однако ее беспокоила собственная беспомощность и она корила себя за ужасную непредусмотрительность в отношении яркой луны. Катрионе казалось, что она сейчас даже более открыта взгляду Саймона, чем, если бы была совсем голой. При таком ярком свете он мог безо всяких помех жадно разглядывать все тайные уголки ее тела. — Господи, Катриона, — жарко выдохнул Уэскотт. — Вот уж не думал, что ты можешь выглядеть еще прекраснее, чем обычно. Не отвечая, Катриона еще крепче зажмурилась и прикусила нижнюю губу. С ужасом и неудержимым любопытством она ждала того, что должно было с ней произойти. Но никакие прежние фантазии не предполагали, что мужские губы могут отыскать удивительно чувствительную точку на внутренней части колена. Однако это случилось, и всю ее пронзила неожиданная дрожь восхитительного восторга. У Катрионы едва не остановилось дыхание, когда влажный жаркий рот Саймона сначала прижался к ее коже, а потом стал пробираться все выше по трепещущим от неведомой ласки ногам. Мужские руки, словно крепкие и бархатно-нежные кандалы, обхватили лодыжки и раздвигали ноги еще шире, открывая путь для новых поцелуев, которые следовали один за другим и испепеляли последние силы сопротивления такому натиску соблазнения. Уэскотт осыпал поцелуями каждую точку на белеющих подлунным светом ногах Катрионы, и вскоре ее дыхание превратилось в череду нежных стонов, а бедра уже стремились сами раскрыться навстречу его губам. Утопая в волнах ласки и нежности, Катриона не заметила, как руки Саймона перебрались от лодыжек в новое место. Теперь его чувствительные пальцы мягко поглаживали влажный от купания островок волос между ее ногами. Когда же пальцы принялись изучать спрятанные среди волос углубления женского тела, у Катрионы совсем перехватило дух. Она едва не потеряла сознания, чувствуя, как раздвигаются ее нежные розовые лепестки, найденные уверенной рукой, как медленно и неотвратимо погружается один из пальцев в наполненную сладким нектаром чашу ее цветка. — О-о, — простонала Катриона, широко распахивая глаза. Сильный толчок невероятного удовольствия пронзил все ее тело. Она даже попыталась приподняться, однако всего один мужской палец, оказывается, надежно приковывал ее к земле. — Что ты со мной делаешь? Саймон поднял голову и встретился с Катрионой глазами. На ее прекрасном лице выражалось напряжение и просыпающаяся страсть. — Именно то, что ты просила меня делать. Получаю удовольствие. С этими словами он наклонился и запечатал ее рот поцелуем. Катриона издала глухой стон и выгнулась дугой. Однако ей было некуда деться от нахлынувшего блаженства во всем теле, подаренного Саймоном. Лишь несколько активных движений языком, и Катриона стала сама прижиматься к Уэскотту, позабыв, что совсем недавно подумывала о бегстве. Она вцепилась ногтями в одеяло и мотала головой из стороны в сторону, ослепленная и теряющая рассудок от желания. А Саймон фактически совершал с ней акт любви, соединив их губы и языки, и уже бесповоротно владел ею. Уэскотт не просто получал удовольствие. Он впитывал желания Катрионы и делал их своими желаниями, проникал в ее сердце и разрушал все стены, которые она возвела вокруг него. Саймон сливался с душой Катрионы и наполнял ее райским блаженством, забыть которое невозможно до конца дней. Сладкие и горячие прикосновения его языка к набухшему бугорку, окруженному вьющимися волосками, обжигали Катриону подобно ожившему пламени, пробуждали и распаляли лихорадку желания. Она снова попыталась выскользнуть из этого сладкого плена, но Уэскотт обвил ее снизу огромными теплыми ладонями и не позволил вырваться, одновременно делая все, чтобы всепроникающий огонь любви горел еще сильнее. Когда же накал страсти достиг высшей точки и Катриона уже мечтала об одном — поскорее сгореть в невыносимом пламени желания, Саймон накрыл ртом нежный бутон и стал ласково его сосать. Невыразимый словами восторг разлился по каждой клеточке тела Катрионы, божественно возбуждая все ее нервные окончания. Пульсирующие волны блаженства прокатывались вновь и вновь, сопровождаемые отчаянными криками женской природы, побежденной таким сказочным натиском. Чувствуя себя так, будто какая-то сила сначала унесла ее в небеса на свидание к звездам, а потом нежно опустила на землю, Катриона медленно открыла глаза. Сверху на нее внимательно смотрел Саймон. Определенно в его взгляде мелькали торжествующие огоньки. Она подняла руку и не смогла удержаться, от соблазна коснуться его лица. Строго посмотрев на него, Катриона промолвила: — Я, верно, судила о тебе. Ты бессовестный негодяй, в твоем сердце нет ни капли совести и чести. — Может быть, ты права, любимая, — шепотом отозвался Уэскотт и обеими ладонями обхватил ее лицо. — Но в эту ночь я еще и твой муж. Через мгновение его губы прижались ко рту Катрионы, и новый пьянящий поток острых ощущений заставил ее быстро позабыть обо всем, кроме ликующей сладости во всем теле. Забравшись пальцами рук в шелковистые волосы Саймона, она прижалась к нему и ответила поцелуем, столь страстным, что из горла у него вырвался громкий стон. Правильно расценив этот звук как призыв к новой активности с ее стороны, Катриона стащила с Уэскотта рубашку, позволяя себе получить удовольствие от прикосновения к его плоти, удовольствие, о котором она так часто мечтала. У Саймона было чудесное тело, идеал мужской красоты, сплошные мускулы и сухожилия. Теплый, гладкий, упругий и сильный. Не удержавшись от желания попробовать на вкус то, что осязали ее руки, Катриона разорвала поцелуй и прижалась губами к коже Саймона в области сердца. Немного соленый и одновременно невероятно сладкий. Уже не стесняясь нескромных чувственных желаний, она дала полную волю своему любопытному язычку. Уэскотт приподнял Катриону в полу сидячее положение и снял через голову ее ночную рубашку. Некоторое время он разглядывал, белые полушария женских грудей со странной смесью преклонения и похоти во взгляде. — По-моему, даже твой любимый Робби Берне ничего не сумел сочинить, достойного такого зрелища. — Затем Саймон перевел взгляд на лицо Катрионы, и легкая озорная улыбка тронула его губы. — Позволь уж тогда мне что-нибудь сотворить моим скромным языком. Он наклонился и кончиком языка обвел торчащий розовый сосок. Катриона почувствовала, что у нее нет ни сил, ни желания возражать такому его творчеству. Отдаваясь новым ощущениям, она запрокинула голову, предоставляя Саймону доказывать, каким вдохновенным и искушенным мастером он является. Не тратя времени на слова, Уэскотт ласкал то одну, то другую грудь, упругим кончиком языка, увлажняя жарким ртом, осторожно царапая нежную кожу зубами. Так и создавался обещанный им сонет во славу женской прелести. Что касается Катрионы, то она лишь цеплялась за его волосы и судорожно стискивала ноги, особенно в те мгновения, когда он втягивал острый кончик груди в рот и с силой принимался его сосать. Балансируя на грани наслаждения и боли, она испытывала вновь уже знакомое чувство восторга, которое жарким пламенем разливалось в самом центре ее женского естества. Почувствовав, что настало время, Уэскотт ловким движением освободился от брюк. Катриона даже не успела взглянуть, что открылось при этом, так как Саймон нежно привлек ее к себе, обнял и положил на ложе из одеял и мха. Обнаженное мужское тело прижалось к Катрионе, и Уэскотт вновь начал осыпать ее поцелуями. Время словно остановилось для нее в этой неприхотливо устроенной спальне, залитой светом луны. И в объятиях Уэскотта. Перемежающееся дыхание двоих, безмолвное переплетение ног и рук, все ласки и поцелуи, давно изведанные под старушкой луной бесчисленными мужчинами и женщинами, стали для Саймона и Катрионы одним сплошным сладостным откровением, восхитительным уроком плотской любви со всеми ее пьянящими ощущениями. Неожиданно Уэскотт отпрянул от Катрионы, и она протестующе обхватила его гладкую мускулистую спину. — Все хорошо, дорогая — успокаивающе пробормотал он, целуя Катриону в висок. Потянувшись рукой к одному из лежащих камней, Уэскотт взял с этой импровизированной полки небольшую лакированную коробочку. Под крышкой обнаружился изящный стеклянный флакончик, уложенный на шелковую подушечку. Саймон вытащил пробку, и в воздухе возник густой экзотический аромат мирры, смешивающийся с мускусным запахом, исходящим от возбужденного мужского тела. — Боюсь, что мне не удастся уменьшить мои размеры даже ради тебя. Собственно, как раз из-за тебя и происходит противоположное действие. И знаешь, это началось с того самого момента, когда ты вошла ко мне в тюремную камеру. Однако я могу, — он провел холодной твердой пробкой между податливо мягкими грудями, оставляя на коже поблескивающий маслянистый след, — несколько облегчить наше дело. Как только до Катрионы дошел смысл сказанного, она покраснела и нахмурилась: — Наверное, ты постоянно носишь это средство с собой, на случай если захочется совратить девственницу? Щеки Саймона потемнели от прилива крови, и это несказанно поразило Катриону. — Что это, мистер Уэскотт, да неужто вы покраснели? Саймон шумно выпустил воздух и смущенно запустил пятерню в волосы. — Я сейчас открою тебе очень большую тайну, настоящий мой секрет. Если об этом узнают другие, это сильно повредит моей репутации. — Склонившись к уху Катрионы, он прошептал: — У меня еще никогда не было девственницы. Удивлению Катрионы не было предела. — Ты, в самом деле, не шутишь? Уэскотт кивнул с самым серьезным видом: — Ты у меня первая такая. Катриона улыбнулась, почему-то радуясь такой новости. — Значит, ты теперь сам вроде девственника? — Хлопнув по груди Уэскотта, она добавила: — Не волнуйся, я постараюсь обращаться с тобой нежно. — Ну, уже не надо, — проворчал он и вдруг осторожно захватил ее нижнюю губу зубами. От легкого покусывания и игривого потягивания губы по телу Катрионы пробежала новая волна наслаждения. Она ожидала, что Саймон нанесет на пальцы лишь несколько капель масла, но, к ее удивлению, он решительно опрокинул флакончик и стал поливать ее живот и бедра. — О! — воскликнула Катриона, чувствуя, что масляные струйки стекают между ног. Искусные мужские пальцы скользили по чувствительным впадинкам ее живота, от их движений то вниз, то вверх расслабленные бедра Катрионы раздвинулись. От завораживающих поглаживаний Уэскотта ей казалось, что масло разогревается под искусными мужскими руками. Все ее тело покорно расслабилось, словно она была уже не Катриона, а изнеженная обитательница гарема или даже сама персидская царица Эсфирь в ожидании любовных утех с повелителем. Саймон продолжал свои волшебные движения, его ладони то описывали круги на ее животе, то вновь продвигались к бедрам, пока, наконец, весь мир не сосредоточился в маленьком шелковистом треугольнике между ног Катрионы. До этой минуты он еще не пересекал его границы. Когда-то в гостинице Уэскотт заявлял, что ему достаточно десяти минут, чтобы Катриона сама начала просить его о новых ласках. Оказалось, для этого не потребовалось и пяти минут. — О Саймон! Пожалуйста, — простонала она, изнемогая от желания вновь и вновь чувствовать восхитительные прикосновения его рук. — Ну, пожалуйста… — Катриона повернула голову и зарылась лицом в свои волосы, но это не помогло ей заглушить нестерпимое желание. Уэскотт оценил ее состояние и пришел на помощь. С молчаливого согласия Катрионы он стал большими пальцами разглаживать шелковистые завитки и направлять блестящую масляную струйку вниз, в то главное место, куда и должна была попасть волшебная жидкость из его флакона. Подушечкой большого пальца Саймон принялся увлажнять маслом вход в нежное отверстие. Катриона почувствовала себя цветком, раскрывающимся навстречу ласковому поцелую солнца и готовым вобрать в себя любые его дары. От наслаждения она едва не разрыдалась. — Вот это и есть одно из твоих изобретательных извращений, о которых ходит столько слухов? — Все, что было до сих пор, еще нет. А вот это уже да, — прошептал Уэскотт, глубоко погружая палец в ее плоть. Катриона громко простонала, как будто из нее вырвали душу в обмен на непередаваемое удовольствие. Маслянистая жидкость Саймона облегчила работу его пальцам. С необычайной легкостью большой палец стал скользить внутрь и вновь выбираться наружу, приводя Катриону в необычайный восторг от столь нежной и совершенной имитации того, чему еще предстояло случиться. Однако Уэскотт пока не пустил в ход все свое умение. Когда Катриона уже верила, что вот-вот потеряет сознание от сотрясавшего ее тело чувственного удовольствия, он стал указательным пальцем легонько массировать набухший бутон, совсем недавно раскрывшийся под его поцелуями. И от этого нового прикосновения Катриону пронзил острый импульс никогда прежде не испытанного ею экстаза. Волны удовольствия вновь и вновь пробегали по ее телу, но Саймон вытащил свой палец, оставляя ощущение опустошенности и острого желания вернуть сладостное чувство наполненности. И Тут Катриона почувствовала на своем бедре тяжесть мужской тверди и поняла, что желание ее тела должно скоро исполниться. Внезапно ей стало все равно, сколько других женщин было у него до нее. В эту ночь Саймон принадлежал ей. Только ей одной. И принадлежал полностью. От этой мысли Катриона почувствовала себя свободной и смелой. — Подожди, — приказала она. Уэскотт удивленно посмотрел на нее. Затем произнес хриплым и совсем незнакомым голосом: — Если ты все-таки решила отказаться от нашей договоренности, лучше прямо скажи об этом. Вместо ответа Катриона взяла флакон с маслом, щедро полила себе на обе ладони и протянула руки к Уэскотту. Он запрокинул голову, и его дыхание стало частым и прерывистым, так как ее маленькие ладони уверенно обхватили его плоть. Обеими руками Катриона принялась втирать масло в его твердый жезл, удивляясь его длине и толщине. Она успевала отметить также нескрываемый восторг на лице Саймона, освещенном лунным светом. Глаза его были закрыты, блаженная улыбка, застывшая на приоткрытых губах, придавала красивому мужскому лицу вид первобытного дикаря. Катриона увлеченно разглаживала масло по всей длине плоти Саймона, но он внезапно крепко стиснул ее запястье. — Тебе это не нравится? — забеспокоилась она, не скрывая своего огорчения. — Ангел мой, есть лишь одна проблема, — прошептал он, укладывая Катриону на спину и нависая над ней. — Мне это очень нравится. Но если ты будешь так и дальше продолжать, у меня может не получиться… мое дело. Катриона ахнула от неожиданности, так как в один миг Уэскотт вошел в нее до самого предела, совершив лишь единственное выверенное движение. Она испытала острую боль, как будто ее резанули ножом. Несмотря на все старания Саймона подготовить Катриону к первой близости, ее девственное тело еще не было способно полностью принять его. Уэскотт прикоснулся нежным поцелуем к влажной от пота брови Катрионы. Он тяжело дышал, словно перед этим долго бежал. — Прости, любимая. Клянусь, моим единственным желанием было лишь одно — доставить удовольствие тебе, не причиняя боли. Катриона не скрыла разочарования: — Кажется, твой искусный пальчик мне понравился больше. Саймон обхватил лицо Катрионы руками и пристально посмотрел на нее. В его взгляде пылала такая неподдельная нежность, что у нее сладко защемило сердце. — Обещаю сделать все возможное, чтобы ты изменила свое мнение. Предвкушая, как приятно будет выполнять данное обещание, Уэскотт перенес вес тела на обе руки и начал двигаться внутри ее. Движения были непривычно затрудненными, и это доставляло ему особое удовольствие. Сладостный жар, исходивший от нее, проникал в каждую клеточку его тела, одна лишь мысль, что он овладевает Катрионой, приводила Саймона в полный восторг. У него даже возникло ощущение, что Катриона не только первая девственница, которая отдается ему, но и вовсе первая женщина в его жизни, единственная женщина, которую он хочет любить. Уэскотт овладевал ею, совершая медленные движения, скользя внутрь и выходя наружу столь неторопливо, как будто вся предстоящая ночь отведена для этого занятия. Ему очень хотелось бы просто закрыть глаза и всецело отдаться собственному наслаждению, но он продолжал внимательно наблюдать за Катрионой, отмечая, как болезненное выражение на ее лице постепенно уходит, и появляются признаки испытываемого удовольствия. Вскоре ее губы приоткрылись, она тихо простонала, на щеках выступил румянец, а в глазах засияли огоньки наслаждения. Когда же Катриона начала отвечать движением бедер на каждое его новое погружение, Саймону пришлось крепко зажмуриться и стиснуть зубы, подавляя рвущийся стон и прикладывая все усилия, чтобы успешно закончить свою роль искусного любовника, умеющего контролировать собственные страсти. Руки Катрионы легли на влажную от пота грудь Саймона, и она вновь наполнилась радостью от близости. Боль внизу живота уже не так сильно беспокоила ее, но продолжала напоминать о себе особой чувствительностью при каждом движении, совершаемом их телами. Тетя Маргарет и кузина Джорджина убедили ее в том, что поцелуи, ласки и нежные слова составляли главную радость в семейной жизни. В то же время интимная близость между мужчиной и женщиной выдавалась ими за некое испытание, которое жена должна переносить, воспринимая его как вынужденную плату за внимание мужа. Однако воспитание Саймона было, очевидно, лишено подобных поучений. В результате он дарил Катрионе такие удовольствия, которые не шли ни в какое сравнение с радостями от ласки, совершаемой его умелыми губами и руками. И она чувствовала, что всецело в его власти, наслаждалась тем, что отдается ему, была готова навечно принадлежать ему. Катрионе казалось, что она может выполнить любое его желание, позволить ему делать с ней все, что он захочет, пусть даже это будет что-то совсем шокирующее или запретное. Если уж он стал ее наставником в искусстве любви, то в эту ночь она будет его послушной и старательной ученицей. Катриона обхватила ладонями лицо Саймона, заставляя его посмотреть ей в глаза и понять ее состояние. — Саймон, ты подарил мне все, о чем я могла только мечтать. Скажи мне теперь, чего хочешь ты? — Тебя, — хриплым голосом отозвался он. — Только тебя одну. После этого никакие слова стали не нужны, мысли тоже потеряли всякую ценность. Во всем мире осталось лишь одно — восхитительный ритм слияния двух тел. Саймон стиснул зубы и стал отдавать всю свою безудержную дикую энергию этому волшебному слиянию мужской и женской плоти. Неожиданное прикосновение Катрионы к его лицу и ее слова высвободили в нем ту необузданную силу страсти, удержать которую он старался на протяжении всей своей жизни. Теперь, отбросив мысли об удовольствиях возлюбленной, он слышал лишь мелодию своих чувств. Тем более удивительным оказалось для Уэскотта, что Катриона вдруг громко выкрикнула его имя, и он почувствовал, как сладкая судорога пробежала по нежной женской плоти, выгибая все ее тело в сильном взрыве экстаза. Неописуемый восторг пронзил его подобно удару молнии, лишая остатков рассудка. Когда Саймон вновь пришел в себя, он все еще лежал на Катрионе, чувствуя затихающую дрожь расслабленного и наполненного сладкой негой собственного тела. Они еще долго оставались в объятиях, слыша прерывистое дыхание, друг друга и бешеный стук сердец. Первой заговорила Катриона, и в ее голосе явственно отдавался пережитый восторг: — Вот теперь я поняла, почему так кричали Джем и Бесс. — Да, а я припоминаю, что я сказал, когда они снова взялись за свое: «Опять двадцать пять», — едва слышно пробормотал Саймон, уткнувшись в волосы Катрионы. Ее глаза расширились, ей показалось, что находящаяся внутри плоть Саймона просыпается, наполняясь новой силой. — Ну, знаете ли, мистер Уэскотт, нельзя быть таким несерьезным! Саймон поднял голову и озорно подмигнул: — Что вы, миссис Уэскотт, никогда еще в жизни я не был таким серьезным. Глава 18 Катриона проснулась от приятного ощущения ласковых пальцев Саймона на своей груди. Теснее прижавшись к нему спиной, она в первый момент хотела лишь поуютнее устроиться в теплой чаше его тела. Но в следующую минуту Катриона уже прошептала: — Тебе должно быть стыдно, Саймон. Знаешь ведь, что я сплю и не могу защитить свою добродетель, а все равно начинаешь дразнить меня своими ласками. Рука Саймона скользнула между ее ног и принялась нежно поглаживать укромные местечки. — Ты абсолютно права. Мне должно быть очень стыдно за свое поведение. А ты чем собираешься ответить на это? Катриона ахнула от приятного, уже знакомого ощущения пальца, очутившегося внутри ее тела. — Мм… Не знаю. Наверное, буду делать вид, что сплю. Она закрыла глаза, но долго притворяться было невозможно. Катриона не могла сдерживать свои вздохи и стоны от удовольствия; когда Уэскотт ласково теребил ее сосок, ее тело само прогибалось, отвечая на прикосновения мужской руки, точно знающей путь к самым греховным местам женщины. — В день нашей первой встречи, — шептал он, нежно щекоча губами, изгиб шеи Катрионы и вызывая в ней сладостный трепет, — ты, помнится, рассказывала мне о своих познаниях в искусстве любви. Как это ты тогда выразилась? Мужчина попросту кусает женщину за шею сзади, чтобы стояла спокойно, пока он не заберется на нее сзади? Катриона вздрогнула, так как в эту минуту Саймон легонько куснул ее за шею, одновременно входя сзади в ее плоть. — Но ты никогда не говорила мне, что следует за этим, — шепнул он в самое ухо Катрионы, до отказа погрузившись в нее и замерев всем телом. — Следует вот что, — почти не дыша, откликнулась она и стала ритмично двигаться под ним подобно всем женщинам на свете. — А что же еще? Через несколько минут Катриона снова лежала, расслабившись, на согнутой руке Саймона. Ее окутывала приятная дремота, но было жалко тратить чудесное ночное время на сон. Уэскотт нежно перебирал локоны ее волос, накручивая на палец один золотистый завиток за другим. В воздухе стало заметно холоднее от усилившегося ветра. На опавших листьях и стебельках травы засверкали замерзающие капельки воды. Саймон натянул одеяла, стараясь сохранить уютное тепло их ложа. — В тот день, когда ты возвращался после Трафальгарской битвы, я думала, что мое юное сердце разорвется от счастья, как только на пристани ты мне улыбнулся, — призналась Катриона. — Мне было всего шестнадцать лет, и я почему-то была уверена, что в следующую минуту ты заключишь меня в свои объятия прямо на глазах у Элис и всего мира, а потом громогласно объявишь, что влюбился в меня на всю жизнь. — Боюсь, что в ту минуту меня занимали немного другие заботы. — Саймон глянул на мерцающие россыпи звезд. В его профиле было что-то загадочное. — Тогда в толпе встречающих нас людей не только ты одна могла напомнить мне о прошлой жизни. Там была и моя мать. Катриона нахмурилась, полагая, что ослышалась: — Твоя мать? Не понимаю. Ты же говорил, что она умерла. — Я это всем твердил. Но настоящая, правда, в том, что ей удалось, в конце концов, найти состоятельного любовника, который был к тому же неженатым. Да, она заверяла меня, что вынуждена отдать меня отцу ради моего же блага. Говорила, что я достиг того возраста, когда мне необходимо мужское воспитание, что отец предоставит мне возможность жить в настоящем доме и обеспечит мне такое будущее, которое она при всем желании не в силах мне дать. — Он продолжил с горькой усмешкой: — Перед тем как оставить меня в кабинете стряпчего, она еще так прижалась ко мне, будто ни в какую не хотела меня отпускать. И плакала так трогательно и искренне, что вряд ли тебе приходилось видеть что-либо подобное. Она только забыла, что за долгие годы я много раз видел такие же искренние слезы на сцене, когда она исполняла различные драматические роли в театре. — А ты не думал, что ее слезы были на самом деле искренние при вашем расставании? — тихо спросила Катриона. — Может быть, она всерьез считала свой поступок ради твоего будущего правильным, хоть этот шаг и разбивал ей самой сердце. — В таком случае она полная дура, — категорично бросил Саймон. — Для меня лучше было бы жить на улице, стать карманным воришкой или даже торговать своим телом, чтобы выжить в этом мире, чем существовать из милости своего папаши. Ведь он презирал меня почти так же сильно, как и мою мать. Катриона нежно погладила его по груди, но ей нечем было успокоить боль своих собственных воспоминаний. — И что же ты сделал, когда заметил мать на пристани в тот день? — То же самое, что сделал бы для любой хорошенькой женщины. Подмигнул ей и пошел дальше. Когда же я оглянулся, она уже исчезла. Позднее я слышал, что она вышла замуж за своего любовника и живет вполне приличной жизнью сейчас где-то в Нортумберленде. — Саймон бросил на Катриону грустный взгляд. — Я еще никогда никому не рассказывал, что мать жива, даже своему отцу. — Это уже второй секрет, который я должна хранить в тайне, — важным тоном заметила Катриона. — И о том, что твоя мать жива, и то, что ты не имеешь привычки соблазнять девственниц. Уэскотт лег на нее сверху, переплетая пальцы своих рук с пальцами Катрионы, и прижал их с обеих сторон ее головы. Страсть в его глазах вынудила Катриону замереть в неподвижности. — Зато я имею привычку соблазнять тебя. — После нынешней ночи, — прошептала Катриона, раздвигая ноги, — это уже никакой не секрет. Саймон стоял на краю утеса, наблюдая, как внизу в долине занимается утренняя заря. Ветер ерошил его волосы, играл краями открытого ворота рубашки. По светлеющему небу плыли маленькие пушистые облака, окрашенные розоватым отливом. Казалось, они двигались в такой близости от него, что можно было дотронуться до них рукой. Но он знал, чем бы закончилась такая попытка — облачко спокойно проследовало бы дальше, похожее на неосязаемый пар, каким, в сущности, оно и было. Уэскотт оставил Катриону спящей под несколькими одеялами. Даже во сне она улыбалась, а на левой щеке красовалась трогательная ямочка. За свою жизнь он много раз ускользал из постели от женщин, прежде чем они успевали проснуться. Обычно Саймон неслышно выходил из спальни, держа обувь в руках, и никогда не испытывал ни малейшего угрызения совести. Да и чего ему было стыдиться? Всякий раз он дарил своим любовницам именно то, чего они ждали от него, и даже находил способ по-своему проститься. Чаще всего Уэскотт всего лишь целовал даму в лоб, отчего на женских губах появлялась счастливая улыбка, а в памяти оставалось приятное воспоминание, которое, вероятно, поможет скрасить унылый зимний вечер, когда дуют холодные ветры и в одинокой постели становится так неуютно. Но до сих пор ни одна из покинутых им женщин не была его женой. Разумеется, Саймон не обращался с Катрионой с должным почтением, которого заслуживала бы настоящая супруга. До этого дня он относился к ней как к опытной куртизанке, чьи услуги он купил ради собственного удовольствия. По сути, это было похоже на отношение отца Саймона к его матери, каким он всегда его представлял. Теперь к длинному списку его прегрешений можно было добавлять роль похитителя девственности. Причем в этот раз его поступок невозможно было объяснить воздействием виски. Несмотря на то, что прошедшая ночь стала самой увлекательной ночью в его жизни, Уэскотт был совершенно хладнокровен и трезв, когда укладывал Катриону в приготовленную им постель. От понимания, что Катриона верно оценивает его истинную человеческую сущность, легче Саймону не становилось. С его стороны было бы даже более честно овладеть ею быстро и без искушенных приемов соблазнения, овладеть, преследуя свои эгоистические устремления, чтобы у нее были основания презирать его потом. Фактически же он пустил в ход все свои таланты соблазнителя и подарил ей ночь удовольствий, которую она запомнит навсегда. И которую он тоже никогда не забудет. Катриона вышла из развалин большого зала в помятой ночной рубашке и с сонной улыбкой на лице. Подняв голову, она загляделась на нежно-голубое небо и удивилась, что солнце стояло уже так высоко. Чувствуя приятную усталость, Катриона зевнула и потянулась с ленивой грациозностью своего кота Роберта Брюса. К ней быстро пришло ощущение боли и напряжения в мышцах, до сих пор не знавших работы. Однако даже это открытие было приятным, и она воспринимала себя невестой, к которой жених в первую брачную ночь отнесся с полным вниманием. До Катрионы донеслись звуки, похожие на чей-то свист. Склонив голову, она прислушалась и заулыбалась, узнав непристойную шотландскую песенку, которую Саймон горланил на постоялом дворе в день их свадьбы. Она стала всматриваться в сторону большого луга, бывшего когда-то двором замка, и заметила Уэскотта. Он вел за собой лошадей, направляясь к повозке. — Доброе утро, солнышко мое, — бросил он, одаривая Катриону своей самоуверенной улыбкой. — Я уже думал, что ты весь день проваляешься под одеялами. Решил даже, что придется тебя будить. Улыбнувшись в ответ, Катриона шутливо заметила: — Насколько я помню, ты уже будил меня. И даже несколько раз за эту ночь. К ее удивлению, Саймон не поддержал откровенного намека каким-нибудь нескромным комментарием. Он просто молча подвел лошадей к повозке и принялся запрягать их. Катриона нахмурилась: — Что ты собираешься делать? — Запрягаю лошадей. Надо подальше убраться из этих мест, пока Эддингем и его батальон оловянных солдатиков не явятся сюда. У нас впереди дальняя дорога, если мы хотим, чтобы до конца этой недели ты вернулась в дом своего дядюшки. Катриона с удивлением заморгала: — Ты собираешься меня отвезти обратно к дяде? — Конечно. — Все внимание Уэскотта было направлено на кожаную сбрую, которую он закреплял на шее лошади. — А куда еще тебя доставить? Я выполнил свою работу, все расчеты между нами улажены. У Катрионы перехватило дыхание, словно во рту вдруг оказалось толченое стекло. «Если ты так хорошо знаешь, что я за человек, то тебе должно быть известно и другое. А именно, что я мог бы преспокойно заниматься с тобой любовью, но не любить тебя». Ведь Саймон честно предупреждал ее, но она так и осталась романтической глупышкой и не прислушалась к его словам. Сердце Катрионы заныло от унижения и стыда. Получается, что она ничем не лучше всех тех женщин, которых Уэскотт соблазнил. Она попала под власть его искусных рук и сладостного языка, как и те, другие дамы, продавая за ночь в греховных объятиях Саймона свою невинность и свою честь. В эту горькую минуту Катриона даже не знала, кого она ненавидит больше, этого совратителя или саму себя. Но затем она уловила что-то неестественное в его поведении. От ее внимания не ускользнуло легкое подергивание его губ. Именно таким было лицо Уэскотта, когда он поддразнивал ее и этот красивый предательский рот изрекал ровным тоном лживые слова. — Я знаю, что ты задумал! — воскликнула Катриона, складывая руки на груди. — Я же сказал, пытаюсь запрячь лошадей, если можно так называть этих кляч. Надо выехать на дорогу до захода солнца. — Ты делаешь вид, что все произошедшее между нами ночью, не имеет никакого значения. Что я ничего не значу для тебя. Затянув подпругу, Саймон выпрямился во весь рост и посмотрел в лицо Катрионы. Он тяжело выдохнул и заговорил: — Как же я надеялся, что мы, обойдемся без этого неприятного разговора. Ведь знал же, какие опасности влечет за собой совращение девственницы. Такие, как ты, всегда растекаются медом от малейшего мужского внимания. — Значит, прошлой ночью ты мне оказал малейшее мужское внимание? Но я готова поклясться, что ты сделал намного больше, чем простое внимание. Гораздо больше. Уэскотт вскинул руки, словно собирался отражать нападение: — Только, пожалуйста, не говори снова о своей вечной любви ко мне. Я польщен, но это становится немного скучным. — Замолчи сейчас же! — оборвала его Катриона. — Все, что ты говоришь сейчас, — это ложь! Уэскотт насмешливо приподнял бровь: — Я говорю сущую правду. Хотя я и провел юные годы за кулисами театра, хорошего актера из меня не получилось. В противном случае я бы сейчас соперничал с каким-нибудь тенором, затянутым в трико, за ведущую партию в «Дон Жуане», а не спорил бы здесь с тобой. Больше Катриона не могла скрывать нахлынувших слез и жалобной мольбы. — Почему ты поступаешь так? Саймон приблизился к ней и ласково прижал ладонь к ее щеке, как в тот далекий памятный день в конюшне. На этот раз сильнее, чем когда-либо, прикосновение Уэскотта вызвало в Катрионе прилив страстного влечения к нему. — Ты прекрасная девушка, Кэт. Ни один мужчина в здравом уме не отказался бы любить тебя. Мне посчастливилось, и я не упустил своего шанса. Наверное, это не самый правильный из моих поступков. Однако вовсе не нужно плакать или обвинять меня. В конце концов, мы оба получили то, чего сами хотели. — Правда? — прошептала Катриона, чувствуя на губах соленые капли слез. На губах, которые прошлой ночью этот мужчина целовал с такой неудержимой страстью. — Ты действительно этого хотел? Или же это твой отец привил тебе такое отношение к самому себе? Чего ты так боишься, Саймон? Может быть, опасаешься, что я брошу тебя, как это сделала твоя мать? Не потому ли ты увлекаешь меня, как и других женщин, в постель, но не пускаешь никого в свое сердце? Лишь бы только право уйти было у тебя одного. Уэскотт еще раз ласково погладил Катриону по щеке, а затем отвернулся и сделал то, о чем она говорила. У нее не оставалось другого выбора, кроме как дать ему уйти. Глава 19 Саймон ощутил неожиданный укол сожаления, когда Катриона появилась из развалин замка Кинкейдов с решительным и деловым видом. Так она выглядела в тот день, когда вошла в его тюремную камеру. Деловой вид подчеркивал еще и лондонский стиль ее одежды. На Катрионе была серо-голубая дорожная накидка из толстой мериносовой шерсти. Белокурые локоны уже не спадали на плечи, а были аккуратно убраны под строгой дамской шляпкой с полями, которые отбрасывали тень на ее глаза. В таком наряде Катриона ничем не отличалась бы от любой лондонской дамы, отправившейся субботним днем посетить магазины на Ройял-стрит. В ней трудно было узнать ту романтическую девушку, которая стояла на краю утеса в вихре снежной пурги, раскинув руки, чтобы обнять целый мир. Эта Катриона также ничем не напоминала озорную молодую женщину, которая резвилась и кружилась в хороводе под веселую шотландскую мелодию волынки. В ней не было и следа от покорной женщины, согревшей ему постель и даже растопившей его сердце за ту долгую сладостную ночь. Не говоря ни слова, Катриона протянула ему свою дорожную сумку. Саймон не успел еще положить сумку в повозку и предложить спутнице руку, как она приподняла край юбки, приоткрывая соблазнительный вид отделанного кружевом чулка, и взобралась на скамью повозки без его помощи. Катриона смотрела вперед, не поворачивая головы. — Должна ли я заплатить еще что-нибудь? — Прости, не понял? — отозвался Уэскотт, отметив резкие нотки, вновь появившиеся в голосе Катрионы. — Поскольку в наш уговор не входила твоя работа по доставке меня к порогу дядиного дома, мне хотелось заранее узнать, не потребуется ли мне в качестве оплаты оказывать дополнительные услуги? Саймон хотел откашляться, прочищая горло, но в результате стал кашлять по-настоящему, так как его богатое воображение мгновенно нарисовало яркие картинки некоторых услуг, которыми он с удовольствием бы воспользовался. — В этом нет необходимости, — бросил Уэскотт, наконец, когда справился с приступом кашля. — Ты и так выдала мне большой кредит. Катриона спокойно положила затянутые в перчатки руки к себе на колени. — Я оставила Роберта Брюса в клетке. Ты не мог бы принести его сюда? Уэскотт охотно направился к развалинам большого зала замка, втайне радуясь, что не нужно больше смотреть на застывший профиль Катрионы. Роберт Брюс лежал, свернувшись калачиком в клетке для кур. Кота давно не выпускали на свободу, и он выглядел глубоко несчастным. Саймон присел перед ним и посмотрел прямо в глаза животного: — Прости, толстяк. Я сам сидел за решеткой в Ньюгейте, и мне понятны твои переживания. Уэскотт уже собирался поднять клетку, когда краем глаза заметил какой-то знакомый предмет. Это был любимый плед Катрионы, небрежно брошенный между двумя грудами камней, когда-то бывших углом дома Кинкейдов. Саймон не поленился поднять ветхую накидку и положил ее себе на плечо. Потом он отнес Роберта Брюса к повозке, поставил клетку на сиденье возле Катрионы и протянул ей плед: — Ты забыла это. Катриона продолжала смотреть вперед, не обращая внимания на его слова. Ей был очень дорог этот памятный с детства кусок ткани, в котором воплотилась частичка ее девичьего сердца. Но теперь она уже не была той прежней девчонкой. В конце концов, Саймону удалось превратить ее в женщину. Но не тем, что он затащил ее в постель, а тем, как он прогнал ее оттуда. — Знаю, я сама оставила его там, — резко бросила Катриона. — Он слишком старый и ветхий. С какой стати я должна ходить в каких-то лохмотьях, когда мой дядя может купить для меня любую шаль, какую только захочу? Саймон нахмурился: — Но мне казалось, этот плед единственная память о твоей семье. И о твоем брате. Катриона вдруг повернулась и впервые посмотрела в лицо Уэскотту. Хотя ее глаза были слегка припухшими, ей удалось убрать почти все следы выплаканных слез. Она выглядела бледной, но абсолютно спокойной. Только веснушки обозначились более отчетливо, чем прежде. — У меня нет больше семьи. Нет и брата. Выброси эту тряпку. Мне она не нужна. Саймон медленно опустил руку с пледом и пошел к задней части повозки. Он в растерянности перебирал руками мягкие складки шерстяной накидки, никак не решаясь выбросить ее, как бесполезную ветошь. Катриона и так пережила много потерь в этом несчастном месте. Сначала ей пришлось расстаться с мечтой о воссоединении своего клана. Потом развеялись в прах остатки веры в него. Наконец, она потеряла свою невинность. Убедившись, что внимание Катрионы полностью занято Робертом Брюсом, Уэскотт аккуратно сложил плед и сунул его под один из рулонов шотландки, на самое дно повозки. Затем Саймон забрался на сиденье, отметив, что Катриона переставила клетку, отгораживаясь от него и исключая даже малейшую возможность в пути соприкоснуться бедрами или допустить случайного касания его локтем ее груди. Уэскотт натянул поводья, заставляя лошадей тронуться в путь. Когда повозка загромыхала по каменистой тропе, ведущей к дороге, только Саймон бросил прощальный взгляд через плечо на одинокую башню, стоявшую наподобие часового среди груды развалин. Катриона по-прежнему смотрела прямо перед собой и не оглянулась даже, когда развалины замка Кинкейдов остались далеко позади вместе со всеми ее прежними мечтами. Саймон с трудом пережил три дня гнетущего молчания и две ночи, проведенные с Катрионой у костра, но не под общим одеялом. Он отдал бы все на свете, лишь бы снова слышать, как она весело щебечет об увиденной забавной рыжей белке или особенно красивой осине. Испытывать так долго ее ледяное отношение было для Уэскотта особенно мучительным, поскольку он теперь хорошо знал, сколько тепла может подарить ему Катриона. На третий день их долгого пути повозка, наконец, въехала в Эдинбург. Нескончаемый грохот множества карет по булыжным мостовым, брань ломовых извозчиков и выкрики уличных торговцев, расхваливающих свои товары, показались Саймону приятной музыкой по сравнению с затянувшимся каменным молчанием Катрионы. Предвкушая забытое удовольствие от сна в настоящей постели, Уэскотт оставил Катриону одну в повозке, а сам направился в гостиницу «Важная персона» похлопотать о ночлеге. Возвращаясь, он примерно представлял, как отнесется Катриона к его новости. — Есть небольшая проблема. У них всего лишь одна свободная комната. — Не вижу здесь никакой проблемы. Пока что мы муж и жена, если ты не забыл. До тех пор, пока священник не объявит о нашем разводе. — С этими словами Катриона подала ему руку в перчатке, позволяя помочь ей сойти с повозки. Впервые за весь путь от замка она разрешила Саймону дотронуться до себя. Надежды Саймона отоспаться в кровати не осуществились. Как только они переступили порог комнаты, Катриона и Роберт Брюс обосновались на кровати с пологом. В отличие от скромной койки в Гретна-Грин на этом просторном ложе места вполне хватило бы на всех. Однако Катриона в этот день не склонна была проявлять великодушие. По этой причине Уэскотту для ночлега постелили шерстяное одеяло поверх старого затхлого ковра возле камина. В то время как Катриона со своим любимцем нежились под пуховым стеганым одеялом, расположившийся на полу Саймон лежал на спине, подложив руки под голову. Он вслушивался в веселое потрескивание огня и старался не думать, как сильно хочется ему погрузиться в теплый пуховой тюфяк и жаркие объятия жены. Впрочем, ему стоило быть благодарным Катрионе и за то, что она не отправила его пережидать ночь в конюшне с лошадьми. Особенно мучительным для Саймона было прислушиваться к тому, как она беспокойно ворочается на кровати, шуршит простынями и наконец затихает со вздохом удовлетворения. Уэскотт уже почти погрузился в сон, когда вслед за вздохом Катрионы послышались ее слова: — Поразмыслив о нашей с вами сделке, мистер Уэскотт, я пришла к выводу, что должна быть вам благодарна. — В самом деле? — отозвался Саймон, от неожиданности широко раскрывая глаза. — Да, именно так. В конце концов, не многие женщины могли бы похвастаться, что искусству любви их обучал один из самых прославленных любовников во всей Англии. — Не надо так сильно преувеличивать, — ответил Уэскотт с притворной серьезностью. — Мне вполне достаточно и одного Лондона. А вот в курортном городке Бат, как я слышал, проживает очень искусный малый. Говорят, он умеет одним только языком завязать в узел веточку вишни. При этом руки у него связаны за спиной. — Хм… — отреагировала Катриона после небольшой паузы. — Пожалуй, стоит попросить дядю Росса поехать туда на лето. Нахмурившись, Саймон приподнялся на локте. — Не сомневаюсь, что мой новый муж оценит все навыки, которым ты меня научил. Особенно эти поразительные шалости языком во рту. Уэскотт готов был поклясться, что не отличается ревнивым характером. Но от одной только мысли, что ее соблазнительный ротик может целовать другой мужчина, Саймону представилось, как он выслеживает этого незнакомца из ее будущего и убивает на месте. — А может быть, я больше не выйду замуж, — продолжила Катриона легкомысленным тоном. — После проведенного с тобой времени я гораздо лучше понимаю, как это удобно — менять одного любовника на другого и не мучиться глупыми любовными переживаниями. Сплошные удовольствия, и никаких проблем, как ты научил. Если это правда, думал Саймон, тогда почему в голове и сердце такая гнетущая боль, словно они вот-вот разорвутся? Не в силах больше лежать, Уэскотт сел на полу. Уже примерно полмесяца он не подходил к игорным столам, но еще не забыл, как нужно блефовать перед соперниками. — Может, пока не поздно, получить еще один урок от меня? — предложил он, поднимаясь на ноги. Катриона лежала на подушках, а Роберт Брюс свернулся у ее ног. Когда Уэскотт приблизился к кровати, она отпрянула к изголовью. В отблесках огня от камина было заметно, как настороженно сверкнули ее глаза. Готовясь ко сну, она заплела волосы в две аккуратные косы, однако несколько прядей все-таки выбились из прически и падали ей на лицо. — Что ты имеешь в виду? — спросила Катриона у подошедшего совсем близко Саймона. — Хочу предложить тебе еще одну возможность получить урок от меня. За много лет я понял, что в искусстве любовных игр почти все приемы можно бесконечно улучшать, если прилежно практиковаться. — Уэскотт кончиком пальца дотронулся до верхней линии губ Катрионы, затем провел линию вокруг ее пухлой нижней губы. — В том числе и все способы игры с таким соблазнительным ротиком, как у тебя. Катриона быстро зажмурилась. От волнения ее дыхание стало прерывистым, на щеках появился соблазнительный румянец. — Разве не ты утверждал, что умение ничто по сравнению с импровизацией? — Я и не отказываюсь от своих слов, — ответил Саймон хриплым шепотом. — Но только представь, какой неотразимой ты сможешь стать, если соединишь оба эти достоинства одновременно. Он прижался губами к ее рту, позабыв даже признаться, что для него Катриона уже стала неотразимой. Иначе он не стал бы снова наслаждаться медовой сладостью ее губ, его брюки не трещали бы по швам, от невыносимого напряжения и в эту минуту он не совершал бы вторую крупную ошибку в своей жизни. Падая в раскрытые объятия Катрионы, Саймон успел заметить, как она вытянула ногу и спихнула с кровати Роберта Брюса. Когда Катриона проснулась, она обнаружила, что лежит на животе и одна ее рука свисает с кровати. Подняв голову, она отбросила упавшие на лицо растрепанные волосы. Через окно лился яркий солнечный свет, теплыми лучами касаясь ее обнаженного тела. Недалеко, от камина на одеяле расположился Роберт Брюс, наблюдая за хозяйкой недобрым взглядом. — Прости, дорогой, — прошептала Катриона. — Ты же знаешь, тебя я люблю, как никого на свете. Однако кот всем своим видом демонстрировал невозможность продолжения прежней дружбы. Он отвернулся и принялся сосредоточенно лизать язычком свою лапу, дав понять, что его не убедили лживые слова хозяйки. Впрочем, Катриона и сама понимала, что ее слова далеки от правды. Она со вздохом перекатилась на спину и заметила, что супруг вытянулся на кровати рядом с ней и легонько похрапывает. Катриона приподнялась, заглянула ему в лицо, а затем окинула взглядом его тело. Она не могла сдержать улыбку. Утреннее солнце щедро позолотило всю стройную мускулистую фигуру Саймона, от начинающих пробиваться на верхней губе волосков до длинных узких подошв его ног. Он определенно заслужил отдых. Почти вся ночь его стараниями была наполнена божественными наслаждениями для обоих, так что поспать им почти не удалось. Похоже, Саймон решил доставить ей максимум удовольствия и преуспел в этом так, что Катриона за несколько часов ночной любви лишилась последних сил, удовлетворенная до предела и готовая стать его вечной рабыней. В какой-то момент среди ночи Уэскотт оставил ее одну в кровати. Она еще не пришла в себя от их последней близости, а он уже проворно натянул брюки и отправился вниз по лестнице, чтобы заказать у хозяина гостиницы свежей клубники и тарелку со сливками. Катриона поначалу сочла такое желание сущим безрассудством, пока не открылось, для чего все это понадобилось Саймону. От воспоминаний она вновь улыбнулась. Катриона не могла и представить себе, что к любви можно одновременно применить такие два определения, как липкая и сладкая. Уэскотт преподал ей сразу несколько уроков любовного искусства за эту ночь. Для самых изощренных любовных поз понадобились столбики кровати и даже пара шелковых чулок. От промелькнувшей в памяти сцены по телу Катрионы пробежал трепет восторга. Особенно приятно было вспомнить, как она взяла реванш после того, как Саймон закончил свое дело, и ей удалось освободиться от пут. Когда прошлой ночью Катриона стала намеренно дразнить его, она не предполагала, что сама попадет в свою опрометчиво расставленную ловушку. Вначале ей хотелось просто позволить Саймону вкусить немного наслаждения, о котором он будет тосковать до конца жизни. Однако Катриона слишком поздно поняла, что именно ей будет трудно удержаться от возможности устроить для себя прощальный праздник в объятиях Уэскотта. Она осторожно убрала каштановый завиток волос, упавший на его бровь. Катриона уже не улыбалась. Как бы отчаянно ни хотелось ей думать по-другому, Саймон так и остался тем юношей, в которого она влюбилась несколько лет назад. Как же он красив! Как нежен! Как он решителен и беспощаден, когда добивается исполнения своих желаний! Можно не сомневаться, что он всегда предпочтет удовольствия от занятий любовью опасностям влюбиться в кого-то по-настоящему. Катриона наклонилась над спящим Саймоном и нежно коснулась губами его шрама, сожалея, что не может больше оставаться с ним. Когда Саймон проснулся около полудня и обнаружил, что Катриона и ее кот исчезли, он не стал впадать в панику, как в то утро после их свадьбы. Он стал спокойно приводить себя в порядок: почистил зубы, умылся и оделся. Взъерошив пальцами волосы, Уэскотт придал им искусный беспорядок, который так нравился большинству женщин. Затем старательно завязал узел шейного платка, долго изучая собственное отражение в зеркале над раковиной. Саймон не сомневался, что спустится вниз и увидит там поджидающую его Катриону, он даже представил, как она нетерпеливо притопывает маленьким башмачком и бранит его за долгий сон. Однако вместо Катрионы его встретил краснолицый хозяин гостиницы, который вручил ему сложенный листок писчей бумаги, скрепленный печатью из дешевого воска. — Ваша дама просила отдать вам это, когда вы спуститесь вниз. Саймон взял послание и отвернулся, не заметив жалости во взгляде хозяина гостиницы. Уэскотт вышел на тротуар, не обращая внимания на снующие толпы людей и экипажи, которые мчались по мостовой всего в нескольких футах от него. Распечатав записку, начертанную аккуратным почерком Катрионы, он прочитал: «Дорогой мистер Уэскотт! Уведомляю Вас, что мне более не требуются Ваши услуги (качество которых оказалось столь же впечатляющим, как и слухи о них). Мы с Робертом Брюсом приняли решение отправиться в Лондон с первой почтовой каретой. Тем самым мы сможем проехать вдвое большее расстояние за меньшее время. Мой дядя свяжется с Вами, как только приготовления к расторжению нашего брака будут завершены. Пока же остаюсь Катриона Кинкейд Уэскотт». Саймон аккуратно сложил письмо и сунул его внутрь жилетки, рядом с сердцем, успокаивая себя, что такой исход лучший для него. Катриона решила обойтись без неприятных минут расставания, которые им предстояли в Лондоне. Значит, не нужно будет извиняться за обещания, которых он не давал и не собирался выполнять. Не будет ласковых слов, ведь всего через несколько дней он станет их нашептывать другим женщинам. Не суждено им и соединиться губами в поцелуе, зная, что это их последний поцелуй. Нужно быть признательным Катрионе за столь зрелые и продуманные решения. Но почему же он испытывает такие же чувства, как в тот день, когда мать оставила его у порога конторы стряпчего? Роскоммон Кинкейд узнал о прибытии почтовой кареты по душераздирающему крику старшей дочери. Хотя этот неблагозвучный вопль ему доводилось слышать очень часто, пожалуй, еще с тех времен, когда Элис лежала в пеленках. Уже тогда сообразительная девчонка догадалась, что может заполучить все одним лишь криком и каждый, оказавшийся поблизости, бросится исполнять ее желания, лишь бы заставить ее замолчать. Как обычно в таких случаях, граф стиснул зубы и закрыл уши ладонями. Уронив безобразную чернильную кляксу на гроссбух, который он просматривал, Росс Кинкейд вскочил на ноги и выбежал из кабинета, двигаясь необычайно проворно для человека такой комплекции. В последнее время его по-своему радовала любая возможность отвлечься от монотонной жизни, даже если причина была не слишком радостной. С тех пор как Катриона упорхнула со своим женихом-негодяем, во всем поместье графа воцарилась смертельная скука. Однажды для разнообразия он даже отправился на конюшню, где провел несколько часов в ожидании появления на свет очередного жеребенка. А в остальном каждый день, прожитый в поместье, походил на другие такие же однообразные дни. Почти ежедневно старому Кинкейду приходилось выслушивать бесконечную болтовню жены о рукоделии или мечтательные воспоминания Элис о каком-нибудь молодом щеголе, которого она заметила на балу у леди Эндерли. Раньше он и не понимал, сколько радости доставляли ему споры с развитой и сообразительной племянницей. Только после отъезда Катрионы граф оценил, чем была для него она. Только с ней можно было обсуждать вопросы шотландского права или спорить, мог ли Красавчик принц Чарли удержаться на шотландском троне, если бы перед битвой прислушался к совету лучшего из своих военачальников и согласился дать сражение на открытой болотистой местности. С тех пор как Катриона покинула его дом, Россу не с кем было даже поиграть в шахматы на равных. Когда запыхавшийся граф подбежал к парадному входу, его заметил младший лакей, который поспешно распахнул дверь, словно опасался, что хозяин выбьет ее. На ступенях открытой летней галереи стояла графиня, прижимая ко рту носовой платок. Поодаль от неё Элис указывала рукой на аллею, ведущую к дому. С близкого расстояния в крике дочери можно было разобрать отдельные слова. Естественно, что приятными назвать их было трудно. — Это она, папа. Это точно она, говорю тебе! Эта маленькая бестия вернулась, она хочет опять испортить нам всю жизнь, как и в тот раз! Росс заморгал, всматриваясь в запыленную почтовую карету, остановившуюся на аллее. На мгновение промелькнула мысль, что он задремал за письменным столом и видит во сне события давних лет. Из задней двери кареты появилась стройная девушка. Ее шляпка и дорожное платье были слегка измяты и испачканы, а на щеке виднелось грязное пятно. На руках она держала кота, который недовольно озирался по сторонам. Граф торопливо сбежал по ступенькам навстречу гостье, еще до конца не веря своим глазам. — Катриона, дитя мое, неужели это ты? Катриона подняла голову и промолвила со смущенной улыбкой. — Здравствуйте, дядя Росс. Вот я и вернулась домой. Граф еще не успел осознать удивительный смысл услышанных слов, как племянница разрыдалась и бросилась в его объятия. Глава 20 — Говорят, эта штука у него как таран, ну ты понимаешь. — Ого-го, на самом деле? Вот дурень, давно мог бы подыскать себе жену, которая нашла бы такому чуду применение. А я слышала, он умеет расстегивать женщинам корсет одним взглядом, представляешь? — Ха! Мой Билли уже три года как пялится на мой корсет, но до сих пор не знает, как он расстегивается. Если мне надо его быстро сбросить, проще сделать это самой! — А еще болтают, что ему мало одной женщины. Только с двумя одновременно он может насытить свою зверскую страсть. — Так в чем проблема, подруга? Одной из них станешь ты, а другой буду я. Молодые горничные громко захохотали, и тогда Катриона прокашлялась, прежде чем войти в гостиную. Румяные лица служанок еще сильнее залились краской. Одна из них схватила щетку из перьев и принялась смахивать пыль со стола, который стоял между окнами. Другая горничная подскочила на месте и сделала неуклюжий реверанс: — 3-здрасьте, мисс. А мы как раз хотели начать… — Лучше бы вы побыстрее закончили, — ледяным тоном отрезала Катриона. Служанки пулей выскочили из комнаты, едва не наступая друг другу на ноги. Горничные неслись на кухню, но их приглушенное хихиканье еще несколько секунд долетало до слуха возмущенной Катрионы. Уже не в первый раз за последний месяц, входя в комнату, она натыкалась на служанок, сплетничающих про нее и ее скандальное замужество. Катриону все больше раздражало положение, когда в своем доме ей приходилось буквально прятаться от людей, обходя стороной хихикающих у нее за спиной служанок и насмешливо посматривающих на нее садовников. Те из прислуги, кто умел читать, с интересом изучали все сенсационные сплетни про бракоразводный процесс, публикуемые в самых низкопробных газетенках. Остальные довольствовались тем, что перемывали косточки Катрионе. Кухарки обсуждали превратности ее женской горькой судьбы, покупая на деревенском базаре овощи у местных торговок. Мужская часть прислуги также не обходила вниманием слухи о разводе молодой племянницы графа, покуривая после работы возле кухонной печи. В точном соответствии с собственными предсказаниями, которые Катриона сделала еще во время посещения Саймона в тюрьме, именно она, а не он стала посмешищем для всего города. Люди никак не хотели поверить, что Катриона намерена разорвать брачный союз с Уэскоттом, одним из самых бесстыдных ловеласов Лондона, ссылаясь на его неспособность удовлетворительно исполнять супружеские обязанности. Несколько куртизанок и женщин с печально известной репутацией даже сделали сенсационные заявления в бульварных газетах, торжественно обещая подтвердить выдающиеся постельные таланты Уэскотта. К счастью для всех, в таких доказательствах не было надобности. Благодаря связям графа Росса Кинкейда и резко негативному отношению церкви к свадьбам, совершаемым в Гретна-Грин, епископ согласился оформить развод уже к концу месяца. Поскольку о бракосочетании Катрионы и Саймона не делалось положенных заблаговременно объявлений, а их союз оформил не священнослужитель, а простой кузнец, то церковному совету не нужно будет долго доказывать, что такая свадьба не получила подобающего Божьего благословения. Обычно бракоразводный процесс занимал три года. По прошествии времени суд мог бы даже вызвать двух местных куртизанок с богатым опытом для испытания половой состоятельности мужа. Катриона не сомневалась, что такая проверка закончилась бы для нее разоблачительным провалом. Ради привлечения дяди на свою сторону ей пришлось рассказать ему все об их отношениях с Саймоном. Точнее, почти все. Катриона забыла упомянуть, что ее недолгое фиктивное замужество было закреплено настоящей, интимной близостью. Причем не один, а два раза. Если же считать каждый факт близости отдельно, то таковых набиралось уже довольно много. Последнее время по всему городу, и в бульварных газетенках, и в гостиных именитых домов, шли нескончаемые пересуды касательно настоящей причины будущего развода. Все участники обсуждений приходили к единому выводу, что подлинная подоплека расторжения брака кроется в неспособности самой Катрионы проявить себя в любовных утехах. Была ли она настолько фригидна, что ласки такого любовника, как Саймон Уэскотт, оказались бессильными зажечь в ней пламя страсти? Или все это выдумки для посторонних, а причина крушения этого недолгого брака заключена совсем в другом? Может быть, на самом деле Катриона застала своего жениха в постели с другой женщиной, и это в медовый-то месяц? Вот и додумалась небось бедняжка отомстить мужу-изменнику тем, что стала порочить репутацию Уэскотта и его мужские качества. Некоторые из сплетников пошли еще дальше и предположили, будто Катрионе в постели было милее с дамами. Действительно, какая женщина с нормальными наклонностями смогла бы устоять перед чарами известного всему Лондону дамского угодника и искусителя? Катриона расхаживала по элегантно обставленной гостиной, не обращая внимания на яркий солнечный свет, льющийся через высокую балконную дверь. Уже совсем скоро можно будет забыть, что она носила имя миссис Уэскотт. Все в жизни пойдет так, словно и не было тех двух волшебных ночей в постели с Саймоном, в его жарких объятиях. Еще две недели назад у Катрионы теплилась тайная надежда, что от тех двух ночей могут остаться серьезные последствия. Она даже позволила себе пофантазировать, как Саймон явится на какой-нибудь бал в Лондоне и узнает, что после их недолгой связи ожидается появление ребенка. Но возобновившиеся месячные разрушили, эту надежду, и Катриона с новой болью в душе напомнила себе, что мечтания подобного рода свойственны наивной девчонке, а не зрелой женщине, в которую она превратилась стараниями Уэскотта. Пытаясь не обращать внимания на ноющую боль в сердце, она подошла к книжной полке. После того как остатки рода Кинкейдов разбрелись на все четыре стороны, Катриона больше не находила никакого утешения в шотландских балладах, собранных сэром Вальтером Скоттом. Тем не менее, ее рука привычно потянулась к знакомому переплету, и она сняла с полки тонкую книжечку стихов Роберта Бернса. Перелистывая наугад страницы, Катриона наткнулась на четверостишие: Сильнее красоты твоей Моя любовь одна. Она с тобой, пока моря Не высохнут до дна. От внезапно нахлынувших слез буквы стали расплываться перед глазами, и Катриона сердито захлопнула книгу. Она явственно вспомнила, с какой нежностью и убедительностью Саймон читал ей эти любовные строки там, среди развалин большого зала замка Кинкейдов. Она тогда неотрывно смотрела в его покрытые легкой дымкой зеленые глаза, и было очень легко поверить, что слова Уэскотта идут от самого сердца. Но сейчас Катриона понимала, что он лишь красиво и артистично декламировал их с целью завоевать ее сердце. Однако он вовсе не собирался соединить свою судьбу с ее судьбой. Катриона сунула томик стихов обратно на полку и снова принялась бесцельно ходить по комнате. Возможно, ей повезет, и она умрет от тоски, а не из-за больного разбитого сердца. Если же смерть не прекратит ее страдания, то дальнейшая жизнь может стать серой и скучной. Вероятно, ей снова захочется наклеивать морские ракушки на цветную бумагу или вышивать слова избитых моральных назиданий на трафаретах из ткани, что давно стало одним из основных занятий для тетушки Маргарет. Катриона начала сожалеть, что не приняла приглашения Джорджины приехать в ее лондонский дом, где кузина жила со своим мужем. Однако она прекрасно понимала, что именно там сплетничать о ней будут особенно ядовито, а шуточки на ее счет будет очень сложно пропускать мимо ушей. Даже намеченная на конец месяца поездка в Лондон для встречи с членами церковного совета уже нешуточно пугала Катриону неизбежностью оказаться в центре всеобщего внимания. Из коридора послышались чьи-то шаги. Катриона порывисто подбежала к двери, глупо радуясь хотя бы какому-нибудь поводу отвлечься от своих мыслей. Вошел лакей, облаченный в ливрею. Склоняя голову в парике, он сообщил: — Мадам, вас пришел навестить джентльмен. Ее сердце против воли бешено заколотилось от вспыхнувшей надежды. Разгладив юбки, Катриона изобразила на лице дрожащую улыбку и приказала: — Пригласи его войти. Лакей отступил в сторону и важным голосом объявил: — Маркиз Эддингем. От шокирующего известия у Катрионы моментально сердце ушло в пятки. В комнату стремительно прошел Эддингем. На лице его играла самодовольная улыбка. — Прикажете подать чаю? — предложил лакей. — Не нужно, — бросила Катриона, скользнув ледяным взглядом по непрошеному гостю. — Маркиз не задержится надолго. — Хорошо, мадам. Когда слуга стал с поклоном уходить, Катрионе вдруг захотелось схватить его за ухо и приказать остаться в комнате. Еще лучше было бы сейчас оказаться в компании какой-нибудь зрелой дамы. Но теперь она сама взрослая женщина, и было бы смешно прятаться за спину пожилой дуэньи. Эддингем начал с учтивого поклона: — Мое почтение, мисс Кинкейд. — Точнее сказать, миссис Уэскотт, милорд. — Ах да. — Темные глаза гостя сверкнули издевательским блеском. — Но это имя вам уже недолго носить, насколько я наслышан. Катриона не предложила маркизу сесть, и он стал озираться по сторонам, пока не выбрал небольшой диван. Усевшись, Эддингем небрежно положил ногу на ногу и выжидательно посмотрел на нее. Катриона неохотно присела на стул перед незваным гостем. Сложив руки на коленях, она мрачно молчала, совершенно не беспокоясь о том, что ее манеры могут произвести на маркиза крайне неблагоприятное впечатление. Эддингем первым нарушил натянутое молчание: — Думаю, вам будет небезынтересно узнать, что я совсем недавно вернулся из Северного нагорья. — В самом деле? Надеюсь, свежий воздух благоприятно сказался на вашем настроении. — Да, я действительно получил там новый заряд бодрости. Полагаю, вас не оставит равнодушной и то обстоятельство, что мне даже не пришлось сгонять с моих земель ни этих бродяг Кинкейдов, ни их преступного атамана. Этот сброд оказался настолько трусливой шайкой, что от одного моего имени они разбежались, как перепуганные овечки. — Поговаривают, что и на женщин ваше имя производит похожий эффект. В натянутой улыбке маркиза чувствовалось, что он больно задет ее словами. — Как мне печально слышать такое от вас. Я надеялся, что полученный вами опыт брачных отношений поможет вам избавиться от столь заносчивых высказываний. — Нет, напротив, я выяснила, что не все мужчины склонны подавлять женщину как личность, лишь бы скрыть слабость собственного характера. Эддингем грустно вздохнул. — Вопреки всему, что вам, вероятно, наговорили обо мне, я человек отнюдь не слабохарактерный, мисс Кинкейд, — заявил он, подчеркнуто ласково выговаривая последние слова. — Более того, я всегда считал своей честью не держать зла на людей, обидевших меня. — Как приятно узнавать такое, особенно если вспомнить, что при нашей прошлой встрече вы очень эмоционально пожелали мне гореть в адском огне. Гость продолжал, словно не слышал последних слов Катрионы: — И когда мне стало известно о неудаче, приключившейся с вами, я сразу спросил себя, чем мог бы помочь своей хорошей знакомой? Катриона в эту минуту вновь пожалела, что отказалась от чая. Как ей хотелось бы сейчас опрокинуть кипяток на колени Эддингема! — Великодушно с вашей стороны. — В ближайшую пару недель я планирую вернуться в Северное нагорье, чтобы расчистить мои земли от остатков старых построек. Всякие развалины только портят живописный вид. Мои советники уверяют меня, что можно без больших затрат восстановить повсюду прекрасные горные пастбища для шевиотовых овец. Перед мысленным взором Катрионы мелькнул силуэт единственной уцелевшей башни замка Кинкейдов на фоне усыпанного звездами неба. Послышалась волшебная музыка волынки, разносящаяся по ночной долине. Катриона вновь ощутила нежные руки Саймона, скользящие по ее коже, укладывающие ее на подстилку из мягкого мха и обнимающие ее в те сокровенные минуты, когда она стала ему женой не только по формальной записи в книге регистрации. — Не понимаю, какое отношение это имеет ко мне, — сухо бросила Катриона. — Дядя объяснил мне, что мы вовсе не родственники тем Кинкейдам, которые жили в Северном нагорье. Заметно смягчившись, маркиз ответил: — Это может иметь к вам некоторое отношение, и вот почему: я надеюсь поехать туда вместе с вами. Катриона молча моргала, не находя ответа и надеясь, что неверно истолковала смысл слов маркиза. — Но не хотите же вы снова сделать мне предложение? Эддингем выдавил противный смешок: — Ну, вряд ли теперь сыщется идиот, готовый взять вас в жены. Ваша безрассудная связь с этим Уэскоттом окончательно погубила вашу репутацию. Ваша добродетель разрушена, мисс Кинкейд. Теперь, если вас не прельщает судьба старой девы или, не дай Бог, вас не потянет на улицу, единственным для вас приличным выходом будет стать любовницей какого-нибудь состоятельного человека. Но и с этим придется поспешить, пока вы не растолстели и ваши прелести еще не увяли. У Катрионы остановилось дыхание, но она осознала это, лишь когда перед глазами замельтешили крошечные точечки. — Уж не вы ли надеетесь стать этим человеком, милорд? Маркиз недовольно поджал губы: — Разумеется, для меня недопустимо было бы появиться с вами рука об руку в Лондоне. Однако я мог бы построить для вас прелестный маленький домик на моих землях в Северном нагорье. Навещал бы вас там, чтобы отдохнуть от городской жизни. Уверен, вы удивитесь, каким щедрым хозяином я могу быть… естественно, если вы постараетесь мне угодить. — Он опустил взгляд на выпуклости женской груди и стал поглаживать трость рукой, затянутой в перчатку. — И могу вам обещать, что в отличие от Уэскотта готов в любую минуту доставить вам удовольствие. Несколько мгновений Катриона пристально смотрела на гостя, потом весело улыбнулась и сказала: — О, мой муж меня вполне удовлетворял. Представьте себе, у него эта штука как таран. Эддингем поднял удивленный взгляд на собеседницу: — Простите, не понял, что вы сказали? Выдавив эти слова, маркиз зашелся в приступе кашля, и Катриона вновь пожалела, что отказалась от чая. Будь у Эддингема во рту кусочек печенья, он бы точно сейчас подавился. — Да, да, именно это я и сказала. — Она мечтательно вздохнула. — Знаете, Саймон мог даже расстегивать мой корсет одним взглядом. Собственно, когда он был рядом, мне и ни к чему было его затягивать. — Катриона с самым невинным видом посмотрела на гостя. — Мне иногда доводилось слышать сплетни, будто его зверскую страсть могут утолить только две женщины одновременно. Но мне мой муж всегда говорил, что я та единственная, которая ему нужна. Маркиз вскочил на ноги, его румяное лицо побагровело от злости. Он перехватил в другую руку свою трость с таким видом, будто собирался ударить Катриону. — Хоть вы и женщина, — выкрикнул он, — но не леди! Тогда и Катриона поднялась с вызывающим видом: — А вы, сэр, не джентльмен! — А вот это я вам припомню, если пути наши где-нибудь пересекутся! Смерив Катриону с ног до головы презрительным взглядом, маркиз двинулся к двери. — Не беспокойтесь, Эд, — крикнула она вслед. — Я уж постараюсь не попадаться вам на дорожках Гайд-парка. Эддингем застыл на месте, потом медленно повернулся к ней. Маркиз был теперь бледен как полотно. — Да, мне Саймон рассказал про несчастный случай с вашей бедной невестой. Какая ужасная трагедия! Такая молоденькая, такая прелестная… так была вам предана. Эддингем не нашелся что ответить. Он резко повернулся и выскочил из комнаты, так что фалды фрака взлетели в воздух. Катриона продолжала стоять на месте, пока не услышала стук парадной двери. Только после этого она упала в кресло, зажимая рот ладонью и не зная, смеяться ли ей или рыдать. — Эх, Саймон, — прошептала она, — как бы ты порадовался, если бы видел всю эту сцену! Саймон давно уже ничему не радовался. Конечно, после возвращения в Лондон он возобновил свой привычный образ жизни — шатался до самого утра по игорным притонам на улице Пэлл-Мэлл и возле Сент-Джеймсского парка, смеялся сальным шуточкам в свой адрес, поднимал бокал и довольно улыбался, когда кто-то провозглашал тосты в честь его удалых похождений, угощал выпивкой всю компанию. Сам же Уэскотт теперь едва притрагивался к вину, как повелось после драматического случая, когда его пьянство едва не стоило жизни Катрионе. Раньше, когда он пил без ограничений, любые шуточки казались остроумными, женщины — красивыми, азартные игры — увлекательными. Но без пьяного дурмана в голове, помогающего легче переносить неурядицы судьбы и огорчения, вызванные свойством характера, Саймон стал себя чувствовать каким-то чужаком в собственной жизни. Как будто бы он, словно актер, изображал неисправимого распутника на потеху преданным поклонникам. Причудливый поворот судьбы сказался и в другом — Уэскотту теперь постоянно везло за игорным столом. Он расплатился со всеми кредиторами и даже приумножил капитал, оставшийся от полученной доли приданого Катрионы. Прежний Саймон Уэскотт уже растранжирил бы почти все деньги на портных или на безвкусные украшения, которыми было так легко соблазнять женщин. Но несколько дней назад он серьезно задумался об ином для себя способе распоряжаться деньгами. Это озарение случилось с ним возле банковского офиса, уже закрытого в конце дня. Саймон явился туда без какого-то четкого плана, но со счетом к оплате, выписанным на его имя и содержащим угрожающе большую сумму расходов. По его учтивым манерам никто не смог бы догадаться, что Уэскотт находится в необычайно скверном настроении, когда в тот же вечер он появился в одном из любимых своих притонов на Пикеринг-плейс. Есть повод отпраздновать удачу, думал он, пробираясь сквозь облако табачного дыма, висевшего в помещении, и отыскивая взглядом стол для игры в фараон. Всего через несколько дней епископ выдаст Катрионе согласие на развод. А он сам опять станет свободным мужчиной. Он будет, как и в прежней жизни, ночами напролет играть в азартные игры, пить до рассвета, свободно выбирать себе любую женщину для постельных утех. Любую, кроме собственной жены. Саймон вдохнул полной грудью сигарный дым и неожиданно почувствовал, будто кто-то стиснул ему грудь железным обручем. Он готов был поклясться, что после возвращения из Северного нагорья еще ни разу не дышал чистым воздухом. Впервые в жизни Уэскотт стал замечать черные облака сажи, изрыгаемые дымовыми трубами и висящие над всем городом. Проходя по узким улочкам, он часто обращал внимание на отвратительные запахи сточных вод. Даже в помещении Саймон совершенно иначе воспринимал ароматы надушенных дам, которые сразу же собирались возле него. Как совершенно точно предсказала Катриона, выдвинутое ею нелепое обвинение только пошло на пользу репутации Уэскотта. Где бы он ни появлялся, его тотчас же осаждали женщины, готовые доказать, что Катриона бесстыдная лгунья. Вот и теперь навстречу Саймону направлялась дама явно с такими же намерениями. Уэскотт быстро уселся на свободный стул за игровым столом, кивком приветствуя собравшихся игроков в фараон. В спешившей к нему даме он узнал назойливую куртизанку, известную страстью к игре в вист и неприятной привычкой расплачиваться сексуальными услугами за свои карточные долги. Когда эта особа прильнула к Уэскотту сзади и обвила его за шею напудренными руками, Саймон явственно почувствовал запах последнего мужчины, побывавшего в ее постели. — Привет, Саймон. Как я надеялась, что ты появишься здесь. Ужасно по тебе соскучилась. Сегодня у меня настроение играть по большому, — проворковала дама, придавая невинным словам такой отчетливый смысл, что парень, сдающий карты, изумленно покосился на нее. Когда парень вытащил из колоды одну карту и положил на сукно стола, Саймон быстро нашелся с ответом: — Боюсь, сегодня меня интересует лишь одна игра — фараон. — Неужели мне придется упрашивать тебя? — Кончиком языка куртизанка лизнула Уэскотту мочку уха, руки ее скользили все ниже по мужской груди. — Я ведь еще помню, ты большой любитель, чтобы тебя упрашивали. Как только маленькие похотливые ручки добрались до его паха, тело Саймона инстинктивно отреагировало. Однако вместо обычного прилива возбуждения Уэскотт почувствовал легкое отвращение, смешанное с жалостью. Бросив смущенный взгляд на сдающего карты, он перехватил запястье женщины и мягким движением отвел ее руку от себя: — Послушай, Анджела, лучше не приставай. Ты прекрасно знаешь, что я женатый человек. Дама фыркнула: — Хотела бы я повстречаться с твоей женой. Я бы все высказала, что о ней думаю. Будь она здесь, мы втроем отправились бы наверх в номера, и я бы показала этой маленькой обманщице, как умеет доставить удовольствие мужчине настоящая женщина. Саймон решительно повернулся к куртизанке и так посмотрел на нее, что она поспешно отступила от стола. — Ладно, — испуганно промолвила она, поправляя зачесанные наверх крашеные волосы. — Можешь играть, во что хочешь. Но если все же передумаешь, я буду вон там, за столом для виста. Через какое-то время Саймон бросил взгляд в сторону стола, где играли в вист. Анджела уже с увлечением ласкала ухо какого-то игрока. Уэскотт извлек из жилетного кармана узкую сигару и позволил сдающему карты парню зажечь ее. Если уж суждено всю ночь дышать табачным дымом, пусть он будет хотя бы свежим. Саймон уже углубился в игру, когда над столом нависла тень какого-то человека. Подняв голову, Уэскотт выпустил носом струю сигарного дыма. — Это ты, Фило Уилкокс, — сквозь зубы процедил он. — В последнюю нашу встречу, ты так шустро улепетывал от меня прямо по лужайке. Не забыл еще, как я пальнул тебе в задницу после твоего жульничества за этим самым столом? Фило неуверенно опустился на краешек соседнего стула, стараясь не садиться на левую ягодицу. — Да уж, несколько месяцев сидеть не мог. Некрасиво ты поступил со мной, не кажется тебе? — А ты разве красиво поступил, когда стал прятаться за деревья во время дуэли? Или было бы лучше, если бы я всадил пулю в твою башку? Фило обиженно шмыгнул носом, его вытянутая физиономия стала еще длиннее. — По крайней мере, это спасло бы меня от позора, когда все относятся к тебе как к мошеннику и трусу. — Но ты же и доказал всем, что ты мошенник и трус, — бросил Саймон, стряхивая с сигары пепел. — Конечно, теперь из-за тебя это известно каждому. — Фило воровато оглянулся. — Если меня здесь застигнет хозяин этого заведения, то уж точно прикажет вытолкать взашей. — Ну, тогда лучше сам проваливай, пока я не позвал хозяина. Недовольная гримаса на лице Фило сменилась ухмылкой. Он хлопнул Саймона по плечу: — Приятель, лучше не делай этого. Я ведь надеялся, что ты поможешь мне повернуть удачу в мою сторону. — Это еще как? Уж не предложить ли тебе подушку под твою задницу? — Нет, нет. Дело совсем в другом. Мы тут с несколькими юнцами заключили пари в конторе Уайта на то, кто из нас первым окажется в постели твоей бывшей, когда ты сбросишь брачные кандалы. Сигара едва не выпала изо рта Саймона. Понизив голос, Фило склонился к уху Саймона: — Не важно, какие там заявления она сделала, но мы-то знаем, что ты наверняка обслужил ее по закону и как положено. Пройдет какое-то время, возможно, недели две, и она, как нам кажется, снова захочет любовных утех. Так вот, поскольку я поставил все свои деньги на выигрыш в этом пари, то и подумал, что сумею договориться с тобой. Одним словом, мне нужно, чтобы ты меня слегка познакомил со своей дамой. Конечно, если она еще разговаривает с тобой. Какую-то минуту Фило еще самодовольно смотрел на Уэскотта. В следующую минуту он уже лежал на полу, кровь сочилась из его разбитого рта, а Саймон грозно навис над ним со сжатыми кулаками и ноющей болью в правой руке. — Эй! Совсем некрасиво поступаешь! — Потирая разбитую челюсть, Фило начал приподниматься. Саймон с сердитым видом вновь вскинул сжатые кулаки, и Уилкокс тут же опустился на пол, благоразумно решив, что так будет для него безопаснее. В голове разгневанного Саймона еще стоял шум, но неожиданно ему послышался голос Катрионы: «Интересно, существует ли для тебя что-нибудь в этом мире, из-за чего ты отважился бы на бой? Такое, ради чего не страшно умереть? Что-то возвышенное или дорогое, дороже самой жизни?» Всю жизнь он искал это главное и дорогое, а когда нашел, то попросту отвернулся и сбежал. Боялся поверить, не сумел понять, что у Катрионы хватит мужества и веры на двоих, что в ее прекрасном щедром сердце таится целое море любви даже к такому негодяю, как он. Увидев, что на губах Саймона заиграла торжествующая улыбка, Фило завыл, прикрывая лицо руками в ожидании нового удара. Однако Уэскотт отвернулся от него и пошел к двери. В эту минуту, впервые в жизни, он решил сражаться за что-то по-настоящему важное. Но путь Саймону преградил огромный детина. Он был настолько пьян, что едва держался на ногах. — Эй, ты! Зачем обидел Фило? Он мой друг! Саймон прищурился и медленно поднял голову, вглядываясь в лицо гиганта. По всей видимости, Всевышний, с его утонченным чувством юмора, решил предоставить ему замечательный шанс доказать преданность Катрионе. А именно, геройски погибнуть в этом жалком игорном притоне, защищая ее честь. Здоровяк ударил огромным кулаком в голову Уэскотта, но тот увернулся, с сожалением думая, что Катриона никогда не узнает, как он пожертвовал собой ради нее. Разъяренный промахом, великан схватил Саймона за шейный платок и поднял в воздух, словно тряпичную куклу. Затем он снова занес руку для следующего удара, от которого Уэскотт наверняка остался бы без зубов. Но в эту минуту от игорного стола подбежала Анджела и с кошачьим воплем прыгнула прямо на спину верзилы. Вцепившись обеими руками в его волосы, она завопила: — Не смей портить лицо моего красавчика, а то я всю твою поганую морду ногтями разорву! Вскочив из-за стола, где играли в вист, к ним подбежал еще какой-то человек: — Эй, ты! Не трогай леди! Саймон изо всех сил старался высвободиться из смертельной удавки и не мог должным образом вникнуть во вдвойне ошибочные слова нового участника потасовки: к Анджеле никак не подходило понятие «леди» и никто пока что ее не трогал. Напротив, как раз верзиле, напавшему на Уэскотта, угрожала нешуточная опасность, поскольку куртизанка уже стиснула рукой его за шею и впилась острыми зубками прямо в ухо. Громила заревел от боли и выпустил шейный платок Саймона, который вот-вот задушил бы его. Начался всеобщий кавардак. Столы, игорные кости и карты полетели в разные стороны, и в помещении завязалась нешуточная драка. Вскоре невозможно было понять, кто на чьей стороне. Посетители притона быстро превратились в кулачных бойцов и молотили все, что попадалось под руку. По комнате летали стулья, кувыркались сбитые с ног люди, то и дело слышались сочные удары и треск костей. Саймон нагнулся, уворачиваясь от летящего в него стула. Краем глаза он заметил, как Фило на четвереньках пробирается к выходу. Не в силах удержаться от соблазна, Уэскотт ринулся вперед, пробился к двери через самую гущу драки и успел дать крепкий пинок под зад ускользающему Уилкоксу. С истошным визгом беглец вылетел наружу. Не успел Саймон отряхнуть руки, как кто-то дернул его за рукав сюртука и замахнулся здоровенным кулаком. Уэскотт успел выставить вперед руки: — Только не по лицу, пожалуйста. Незнакомец учтиво кивнул и с силой ударил его в живот. Саймон крякнул от боли и согнулся. — Благодарю, — прохрипел он и тут же, проворно наклонив голову, ударил обидчика в подбородок. За этим последовала сокрушительная череда кулачных ударов слева и справа, хорошо отработанных еще в боксерском клубе Джексона по прозвищу Джентльмен. Через несколько секунд нападавший уже лежал на полу. Однако Уэскотт недолго радовался победе. Кто-то ударил его сзади стулом прямо по затылку. Стул развалился на куски, а Саймон упал на колени, чувствуя, как перед глазами вихрем закружились яркие точки. Собрав все оставшиеся силы, он пытался удержаться от падения, когда увидел перед собой чью-то жилистую загорелую руку. Перед помутневшим взглядом Уэскотта возникло худощавое лицо Кирана Кинкейда. Саймон моргал, стараясь прийти в себя. Должно быть, удар по голове повредил его рассудок. Но если это галлюцинация, то почему вместо склонившейся над ним улыбающейся Катрионы ему почудился ее угрюмый сородич? Киран подхватил Уэскотта под руку и с неожиданной силой поставил его на ноги. Потирая разбитый затылок, Саймон в удивлении обратился к призраку: — Черт возьми, ты откуда здесь взялся? — Из Шотландии, — бросил в ответ Киран. — А до этого, если верить моей матери, меня и на свете не было. — А как ты меня нашел? Киран пожал плечами: — По правде, говоря, это было нетрудно. Нам было достаточно пройтись по всем борделям, пабам и притонам Лондона. Хотя для нас с ребятами такие испытания не слишком привычны. Когда перед ними в дверь выскользнул веснушчатый паренек в грязной накидке, Саймон сообразил, что Киран пришел не один. Не менее дюжины мужчин из клана Кинкейдов проникли в клуб и охотно поучаствовали в потасовке. — Слышал, что Катриона выставила тебя за дверь. — Киран неодобрительно покачал головой. — Поначалу мне показалось, что она сумасшедшая. Но теперь я вижу, что это ты, Уэскотт, полный дурак. Потерять такую девушку! Саймон поправил шейный платок. — Ты лучше на себя посмотри. У тебя тоже хватило дурости бросить ее. — Я это и сам знаю. Именно поэтому мы и явились сюда. Мы решили позвать ее обратно. Горцы многозначительно посмотрели друг на друга, понимая, что у них есть общие интересы. — Я раньше относился к Катрионе как к сестре, по крайней мере, двоюродной. Но если она тебе не нужна, — небрежно добавил Киран, — я бы попробовал сделать ей предложение выйти за меня. Не отдавая себе отчета в собственных действиях, Саймон схватил Кирана за одежду и оттолкнул к стене. Губы горца искривились в ухмылке. — Я всегда говорил, что хорошо бы иметь сестру. Глава 21 — Если вы здесь подождете, я сообщу вашему отцу о вашем визите, — сухо произнес пожилой дворецкий, всем видом демонстрируя враждебное отношение к гостю. — Благодарю, — важно отозвался Саймон. — Постараюсь ничего не украсть. Слуга окинул его испепеляющим взглядом и удалился из комнаты, шаркая ногами. Не в силах побороть ребяческую привычку, Саймон высунул язык вслед уходящему старику. Он вздохнул, зная, что придется ждать так долго, что за это время можно было бы при желании основательно ограбить дом отца. Герцог имел обыкновение заставлять ожидать всех, кто был ниже его по положению. Вероятно, полагал такую привычку важной привилегией своего титула. Дворецкий удивился бы, узнав, что посетитель мечтает вовсе не о том, как бы стащить серебряные щипцы для снятия нагара со свечей. Больше всего Саймону хотелось в эту минуту броситься к двери и убежать как можно дальше отсюда. После похорон брата он надеялся, что никогда в жизни больше не переступит порог отцовского дома. Саймон не умел ублажать отца ценой собственной гордости и всегда предпочитал получать порку, которую герцог поручал кому-нибудь из крепких на руку слуг. Заложив руки за спину, Уэскотт в задумчивости стал расхаживать по комнате. Прошло много лет с тех пор, как его в последний раз допустили в библиотеку, святая святых отца. Ничего не изменилось здесь с тех пор. Это была роскошная восьмиугольная комната, где пол сверкал изумительным, розовым мрамором, привезенным из Италии. В центре комнаты красовался дорогой обюссонский ковер, который слуги ежедневно выбивали во дворе. Да и на предметах искусства или мраморных бюстах, с гордостью расставленных по всей библиотеке, невозможно было отыскать ни одной пылинки. Меньше всего внимания в этой комнате уделяли книгам, расставленным на полках из красного дерева. Главным в библиотеке по-прежнему оставался массивный стол герцога. Именно здесь с равным усердием вершились все вопросы дисциплины и наказания. Саймона по разным причинам частенько приводили в библиотеку — почитать нравоучение, побранить, устроить суровое наказание за провинность. А иногда и для того, чтобы побить озорника палкой, когда герцог терял всякое терпение. По правде, говоря, только в такие минуты отец и обращал внимание на Саймона. Поскольку незаконнорожденный сын отличался плохим поведением, герцог не мог совершенно игнорировать его существование. Но ему не хотелось лично наказывать Саймона, и такую экзекуцию выполнял кто-нибудь из слуг. Над каминной полкой висел огромный портрет Ричарда в позолоченной раме. Сводный брат Уэскотта был изображен элегантным молодым человеком в военной форме алого цвета. Саймон не сомневался, что во всем доме не нашлось бы ни одного его собственного изображения, даже малюсенькой миниатюры, завалявшейся в каком-нибудь углу книжной полки. Несмотря на мелочную и безосновательную ревность со стороны Ричарда, Саймон всегда хорошо относился к брату. Ричард был старше, сильнее, и отец души в нем не чаял. Однако, всмотревшись в портрет, Саймон поморщился. Создавалось такое впечатление, что брата он видит впервые в жизни. Почему-то Саймон никогда не обращал внимания на покатые плечи Ричарда, безвольный подбородок, едва заметные признаки жестокости характера в светло-карих глазах. — Замечательное сходство, не так ли? — донесся откуда-то сзади голос отца. — Несомненно. Кажется даже, что он сейчас замахнется и даст мне по уху. Саймон повернулся к герцогу. Хотя они не виделись всего около трех лет, его поразило, как сильно постарел отец за это время. Его некогда пышная шевелюра седых волос заметно поредела на лбу и на макушке. Подагра, должно быть, мучила герцога сильнее прежнего, так как он опирался на трость и прихрамывал, подходя к своему столу. — Надеюсь, наш разговор не будет долгим, — перешел к делу отец, опускаясь в огромное кресло, напоминавшее трон. В былые годы это кресло придавало герцогу величественный вид. Теперь же эффект был совсем иной — отец, казалось, уменьшился в росте. — Полагаю, ты пришел просить денег, чтобы расквитаться с каким-то особенно докучливым кредитором или очередной забеременевшей девкой. Я надеялся, что краткое заточение в Ньюгейтской тюрьме пойдет тебе только на пользу. Укрепит характер и выбьет дурь из твоей головы. Однако потом до меня дошли слухи о твоем бегстве с какой-то полоумной шотландской девчонкой. Нисколько не удивлен, что это безрассудство закончилось неудачей. Всем известно, что шотландцы — народ аморальный и ненадежный. Герцог открыл ящик стола и вытащил обитую кожей шкатулку. Приподняв крышку, он спросил: — Так сколько тебе нужно? Сто фунтов? Или пятьсот? Саймон протянул руку и мягким, но решительным движением закрыл шкатулку. — Мне не нужны твои деньги. Ты прекрасно знаешь, что я ни разу не просил у тебя даже фартинга. Я всегда сам решал свои проблемы. — Но именно я заплатил за то, чтобы тебе выдали патент морского офицера, — напомнил старый герцог. — Да, чтобы я больше не путался у тебя под ногами и перестал порочить твое доброе имя своими выходками. — Однако мои расчеты не оправдались ни в одном, ни в другом, согласись. Саймон полез в карман сюртука, вытащил сложенный лист бумаги и протянул отцу. Герцог развернул бумагу, быстро просмотрел ее и перевел взгляд на Саймона, удивленно приподнимая седую бровь: — Ты, в самом деле, рассчитываешь, что я сделаю это? Саймон оперся о стол обеими ладонями. — Это последнее, о чем я решился просить тебя. Если ты выполнишь мою просьбу, я больше тебя никогда не побеспокою. — В таком случае, — оживился старый Уэскотт, пронзая сына сверлящим взглядом, — можешь считать, что я ее выполнил. Саймон выпрямился и двинулся к выходу. Он сразу же почувствовал странное облегчение лишь от одной мысли, что уходит из этого дома. Но затем он вспомнил, что сейчас есть последняя возможность задать вопрос, преследовавший его с детских лет. Обернувшись к отцовскому столу, Саймон спросил: — Скажи, за что ты так ненавидел мою мать? — Нарушаешь свои же обещания? Всего минуту назад ты заявил, что это, — герцог ткнул пальцем в лист бумаги, — твоя последняя просьба. Саймон тряхнул головой, укоряя себя за допущенную глупость, и решительно зашагал к двери. Ему хотелось побыстрее исчезнуть из этого дома, как, вероятно, и отец его с нетерпением ждал его ухода. Но в нескольких шагах от желанной свободы Саймон услышал голос отца. Герцог говорил настолько тихо, что Саймон с трудом разбирал слова. — У меня не было ненависти к твоей матери. Я всегда обожал ее. Уэскотт медленно повернулся и вновь направился к столу, двигаясь как во сне. Отец достал из жилетного кармана сверкающий медный брелок. На конце его висел медальон. Дрожащей рукой герцог протянул медальон Саймону. Тот взял его, раскрыл и увидел миниатюрный портрет матери в овальной рамочке. Она выглядела такой же, какой Саймон запомнил ее, — сияющие белокурые локоны обрамляли ее лицо, на щеках ямочки от лукавой улыбки, в глазах озорной блеск. На глазах старого герцога выступили неожиданные слезы. — Моя жена не допускала меня в свою постель после рождения Ричарда. Она вбила себе в голову, что исполнила супружеский долг, подарив мне наследника. — Герцог пожал плечами. — Впрочем, и до того она с трудом мирилась с этой стороной наших отношений. Однажды вечером я увидел в театре твою мать. Я совсем не предполагал, что между нами может что-то возникнуть. Но она была так прекрасна, весела, от нее веяло таким теплом… такой любовью. И мне захотелось уйти от жены. Тогда я предложил твоей матери убежать со мной вместе. Но она отказалась, ссылаясь на то, что такой поступок вызовет ужасный скандал, от которого несмываемый позор падет не только на меня, но и на доброе имя всего нашего рода. Она клялась, что любит меня, однако в ту же ночь прогнала меня и велела никогда больше не возвращаться. — Может быть, она, в самом деле, верила, что поступает так ради твоего блага, даже разбивая свое сердце? — промолвил Саймон, вспоминая слова Катрионы, сказанные ему однажды. Когда отец вновь посмотрел на Саймона, его глаза уже не слезились. Теперь в них читалось лишь презрение. — Каждый раз, когда я смотрел на тебя, я представлял себе твою мать и вспоминал ту ночь, когда она прогнала меня. — Он бессильно опустил на стол сжатый кулак и в эту минуту походил скорее на обиженного ребенка, чем на одного из самых могущественных людей Лондона. — Твоя мать была эгоистичной, жестокой и бессердечной! С ее стороны было несправедливо столько лет скрывать от меня твое рождение. Когда же ей пришло на ум отправить тебя ко мне, для меня ты был чужим! — Я никогда не был чужим, папа, — с нежностью в голосе промолвил Саймон. — Я всегда оставался твоим сыном. Засунув медальон себе в карман, Саймон повернулся и вышел из библиотеки отца. В последний раз. Катриона стояла на верхней площадке лестницы, ведущей в зал. Она боролась с искушением спрятаться за пальмой, высаженной в горшке. Дом под именем «Аргайл румз» славился своими великолепными залами для проведения лучших балов в Лондоне. Красивое здание театра вытянулось на добрую сотню футов. Длинный ряд коринфских колонн подчеркивал великолепие его стен и поддерживал свод потолка, выкрашенного в небесно-голубой цвет. Вместе с изображенными на нем пышными белыми облаками этот голубой потолок напоминал Катрионе небо в ее родных местах, каким оно бывает в весенний день. Она ненадолго прикрыла глаза, стараясь не думать о том, что сейчас Эддингем со своими людьми, возможно, уничтожают последние остатки ее родового поместья. Полдюжины хрустальных люстр, в каждой из которых было по двенадцать свечей из розового воска, отбрасывали мягкий свет на собравшихся в зале гостей. Некоторые из них увлеченно танцевали замысловатые па менуэта под изысканную музыку Моцарта, которую исполнял оркестр. Другие стояли отдельными группами, обмахиваясь веерами и потягивая пунш из хрустальных бокалов. Несколько вдовствующих аристократок в черных нарядах сидели в креслах вдоль стен, перешептываясь, друг с другом и бросая осуждающие взгляды через лорнеты на молодежь, которая слишком громко смеялась или слишком тесно прижималась друг к другу в танце. Катриона понимала, что стоит ей войти в зал, как все начнут судачить о ней. Она сделала глубокий вздох и поправила корсет платья, удивляясь, как Джорджина и дядя Росс сумели уговорить ее на такой безрассудный шаг. Когда они впервые заговорили о предстоящем бале, Катриона восприняла это предложение положительно. Утром следующего дня должен был завершиться бракоразводный процесс с Уэскоттом. Поэтому ее появление на балу в «Аргайл румз» с высоко поднятой головой и уверенной улыбкой представлялось Катрионе хорошей возможностью продемонстрировать лондонскому обществу, что ее сердце не разбито и честь не пострадала. Поддерживая придуманный сценарий, Джорджина специально заказала для кузины у своей модистки с Йорк-стрит новое бальное платье из мягкого шелка девственно белого цвета, с завышенной талией. Катриона оценила чувство юмора кузины. Дополняя элегантную простоту платья, она вплела в распущенные волосы нитку белого жемчуга, одолженную у тети Маргарет. Рассматривая толпу, Катриона пыталась успокаивать себя мыслью, что, по крайней мере, исключена вероятность, встретить здесь Саймона. Едва ли им суждено вращаться в одних и тех же кругах общества. Даже будучи сыном влиятельного герцога, он оставался бастардом. Следовательно, двери многих Домов Лондона будут для него навсегда закрыты. Однако эта мысль не давала ей утешения. Наоборот, в сердце Катрионы поселилась ноющая боль, как будто из него по капле вытекала вся кровь. Упавшая духом Катриона уже готова была уйти с бала, пока ее не заметила Джорджина. Но в этот момент рядом с ней появился дядя Росс. Он взял племянницу под руку и вопросительно заглянул ей в глаза: — Дорогая моя, уж не собираешься ли ты покинуть наше общество? — Как вы догадались? — изумилась Катриона, поднимая робкий взгляд на графа. Дядя Росс надул щеки и горестно вздохнул: — Точно так же смотрела на меня твоя тетя Маргарет в нашу первую ночь после свадьбы. — Вы уверены, что готовы появиться в компании племянницы с таким скандальным прошлым? Не ляжет ли это позорным пятном на благородное имя Кинкейдов? — Не будь глупышкой, — ответил граф, ободряюще стискивая ей руку. — Я несказанно горжусь, что со мной рядом такая яркая и прелестная племянница. Катриона недоверчиво посмотрела на дядю, чувствуя, как слезы наворачиваются ей на глаза. — К тому же, — добавил дядя, не скрывая улыбки, — ты слишком молода, чтобы до конца дней своих выслушивать нескончаемые жалобы Элис и время от времени выигрывать у меня в шахматы. Теплые слова дяди придали Катрионе некоторое мужество. Когда они под руку спускались по лестнице, она горделиво подняла подбородок и продемонстрировала всем гостям бала свою лучезарную улыбку. Опасения Катрионы подтвердились. Как только ее узнали присутствующие на балу, разговоры начали стихать, и все внимание постепенно обратилось к ней. Даже музыканты стали фальшивить, повторяя несколько раз одни и те же ноты и нарушая строй танца. Потом люди снова принялись переговариваться между собой, однако теперь голоса звучали значительно тише. Катриона обратила внимание, что некоторые из гостей подталкивали друг друга локтями и кивали в ее сторону. Дядя Росс оставался невозмутимым, совершенно не обращая внимания на поведение остальных участников бала. Следуя за его движениями, Катриона с застывшей на лице улыбкой присоединилась к танцующим. Для мужчины такой комплекции граф, к ее удивлению, оказался хорошим танцором. Катриона поймала взгляд Джорджины и ее мужа Стивена. Они приветливо улыбались ей, сидя в возвышающейся над театральным залом ложе, обитой алым бархатом. Затем Катриона заметила Элис, смотревшую на нее с нескрываемой злобой. Она стояла в компании красивого молодого военного с коротко подстриженными волосами и внушительными бакенбардами. Несомненно, мужчины в военной форме были по-прежнему слабостью кузины. Когда менуэт закончился, в толпе зрителей послышались аплодисменты. — Хочешь немного пунша? — предложил Катрионе дядя. Она согласно кивнула, но тут же пожалела об этом. Оставленная графом, Катриона оказалась теперь одна посреди зала. Подобно хищнику, привлеченному запахом свежего трупа, Элис поспешно выбралась из толпы и подошла к Катрионе. — Не могу поверить своим глазам. Ты осмелилась появиться в благородном обществе после того, как своими злобными обвинениями запятнала грязью наше доброе имя, — прошипела она. — Когда Саймон был со мной, к нему не было никаких претензий. — Он не был с тобой, — холодно бросила Катриона. — Я случайно тоже оказалась в той конюшне. Или ты уже забыла? Гневно фыркнув, Элис тряхнула светлыми кудряшками и растворилась в толпе. Покачав головой, Катриона с сожалением подумала о том, что брак ее двоюродной сестры и Эддингема так и не состоялся. Они составили бы хорошую пару. Катриона оглянулась по сторонам и заметила, что дядю Росса остановил старый знакомый, известный любитель рассказывать одни и те же скучные истории при каждом удобном случае. Почувствовав на себе взгляд племянницы, дядя виновато улыбнулся ей. Однако знакомый графа уже крепко держал его за руку, не оставляя ни малейшего шанса ускользнуть и разрушая все надежды Катрионы на спасение от одиночества. Неожиданно кто-то толкнул ее сзади. Катриона резко обернулась, полагая, что вернулась Элис с новыми колкими замечаниями. Однако оказалось, что с ней столкнулась молодая пара. — О, простите нас, мисс, — промолвил молодой человек, быстро краснея и смущенно приглаживая модную прическу. Его спутница хихикнула и присела в очаровательном реверансе: — Пожалуйста, простите нас. Они проследовали дальше, держась за руки, и стало понятно, почему парочка едва не сбила с ног Катриону. Молодые люди не сводили друг с друга глаз, полных взаимного обожания, и не замечали происходящего вокруг. Судя по их возрасту и золотому колечку, поблескивающему на пальце девушки, у этой пары также недавно была свадьба. Что-то в облике новобрачных напомнило Катрионе день ее собственной свадьбы, когда в кузницу вбежали Джем и Бесс, промокшие до нитки, но сияющие от радости. Катриона закрыла глаза, стараясь не поддаваться острому приступу горечи. Ей стало отчетливо понятно, что в этом обществе она чужая, как и Саймон. Более того, для них обоих теперь навечно закрыты и другие двери. Двери, за которыми в долгие ночи заснеженной зимы можно укрыться, закутавшись под одеялами в объятиях любимого человека. Двери, ведущие в дом, где звучит смех золотоволосых детишек, похожих на херувимов и озорно поблескивающих дьявольскими зелеными глазами. Двери в мир бесконечной любви. Испытывая острое желание скрыться от любопытных глаз, следящих за каждым ее движением, Катриона повернулась и стала пробираться к арке в дальнем конце зала. Неожиданно звуки волынки пронзили ее до самого сердца. Катриона застыла на месте и вряд ли могла бы сделать шаг, даже видя, что ей на голову падает люстра. Мелодия старинного инструмента своей страстной торжественностью как бы раздвигала стесненное пространство зала и превращала все звучавшее здесь до сих пор в смешное и жалкое подобие музыки. Не веря своим ушам, Катриона повернулась в сторону, откуда лились звуки, и заметила на самом верху лестницы седого старика, изо всех сил выдувавшего шотландскую мелодию на волынке. Все присутствующие замерли от изумления. Еще больше удивилась Катриона, когда двенадцать мужчин в зелено-черных шотландских килтах и пледах промаршировали по лестнице четким военным строем, горделиво расправив плечи и высоко вскинув головы. В низу лестницы они стали в две шеренги, образовав проход для того, кто должен был спуститься вслед за ними. Старый волынщик закончил играть, и последняя ликующая нота еще долго звучала в воздухе. Несколько мгновений все присутствующие стояли в полном молчании. Затем раздались оглушительные аплодисменты. Решив, что увиденное было заранее задуманной частью вечернего представления, мужчины принялись свистеть, топать ногами и выкрикивать «грандиозная идея» и «это потрясающе». На самом верху лестницы появился еще один человек. При его появлении овации в зале быстро стихли. Вскоре в зале воцарилась такая тишина, что Катриона слышала только громкий стук собственного сердца. Прямо ей в лицо пристально смотрели зеленые глаза Саймона Уэскотта. Глава 22 Это был тот Саймон, которого она помнила со дня их первой встречи в конюшне, — чисто выбритый, ясноглазый, с аккуратно подстриженными волосами, едва доходившими до воротничка. Одежда Уэскотта ничем не отличалась бы от одежды других джентльменов на балу, если бы не одна особенность. На широком плече Саймона серебряной брошью была прикреплена ее старая любимая накидка — плед рода Кинкейдов. Как только люди узнали Уэскотта, по залу пронесся возмущенный шепоток, быстро превратившийся в настоящую волну шума, которая перекатывалась из одного конца зала в другой. Особенно критически настроенные представители лондонской знати не могли смириться с его незаконным рождением. Однако никому и в голову не пришло бы отрицать то, что Саймон являл собой прекрасный образец мужчины. Некоторые дамы в зале поспешно раскрыли веера и начали энергично обмахиваться ими. Другие старались ухватиться за руку любого, оказавшегося поблизости, опасаясь потерять сознание. Как только Уэскотт начал спускаться по лестнице, направляясь прямо к Катрионе, она всерьез забеспокоилась, что может тоже упасть в обморок. Но у нее не было рядом руки, на которую можно опереться, поддержать ее некому. Нынешний Саймон напоминал ей того морского офицера на пристани — удалой, опасный, необычайно естественный в каждом своем движении. Как никогда, он сейчас выглядел героем-победителем, решительно бросающимся в бой за положенную ему награду. Внезапно горцы двинулись с места, шагая в ногу с Саймоном, образуя посреди зала своеобразный коридор, по которому Уэскотт направлялся к оцепеневшей Катрионе. Катриона беспокойно озиралась по сторонам, ожидая, что дядя Росс придет к ней на помощь, властно вмешается в ситуацию громогласно объявит Уэскотта последним негодяем и уведет племянницу прочь, назад к скучной жизни, в которой нет опасности вновь пострадать из-за этого сладкоречивого Адониса. Однако дядя всего лишь наблюдал за необычной процессией с таким же явным интересом, как и все собравшиеся гости бала. Подойдя к Катрионе, Саймон остановился и посмотрел на нее, сверкая изумрудами своих зеленых глаз. Такую страсть в его глазах она помнила слишком хорошо. Именно таким Саймон был с ней в постели — уверенным в своей удали необузданным озорником, устоять перед которым невозможно. — Что ты здесь делаешь? — промолвила Катриона чуть слышно. — Пришел заявить, что у тебя нет оснований, требовать развода. Как твой муж, я полностью выполнил свои супружеские обязанности, удовлетворяя тебя — и себя, кстати, — не один, а много раз. По толпе прокатились возгласы удивления. Дядя Росс прикрыл лицо ладонью, но было невозможно понять, какие эмоции, смех или слезы, заставили графа сделать это. Катриона скрестила руки на груди и с вызовом подняла подбородок: — Как можешь ты утверждать, что удовлетворил меня? Губы Саймона растянулись в улыбке, что вызвало новый прилив внимания зрителей. Дамы с усердием принялись обмахиваться веерами. — Я бы советовал вам не задавать подобных вопросов, миссис Уэскотт. Ни один джентльмен не станет разглашать такие подробности, но если вы настаиваете… — В любом случае они уже ничего не изменят. Слишком поздно. Епископ уже провел церковный совет. Завтра в девять часов утра наш брак объявят недействительным. — Однако если в этой истории под сомнение поставлена моя дееспособность, то я был бы несказанно рад представить свои доказательства. Для этого лишь придется нам вдвоем уединиться хотя бы вон в той зашторенной нише всего на четверть часа. Разумеется, если обходиться без любезностей. Некоторые женщины захихикали, прикрывшись веерами. Катриона почувствовала, как кровь прилила к ее щекам, так как она отчетливо представила, какими изысканно приятными были для нее некоторые из его любезностей. — Разумеется, епископ может запросить показания свидетелей, — добавил Саймон. Он приветливо оглядел толпу и громко спросил: — Найдутся ли среди вас желающие? В воздух взметнулись несколько поднятых рук, исключительно мужских. — Эх, парень, если вы, англичане, таким образом, завлекаете девушек в постель, то удивительно, как ваша нация еще не вымерла до сих пор. Катриона очень удивилась, заметив, как из-за спины Саймона возник Киран с презрительной ухмылкой. — Если позволишь мне прервать эту трогательную сцену примирения супругов, от которой я уже готов прослезиться, то я бы хотел объяснить тебе причину нашего появления здесь. Мы решили вернуться в Северное нагорье. Мы хотим раз и навсегда прогнать Эддингема с земель рода Кинкейдов. Катриона сердито посмотрела на Кирана, чувствуя легкую горечь оттого, что ее неосуществленная мечта становится делом других людей. — А почему ты решил, что меня это интересует? Вы ясно дали мне понять, что не нуждаетесь в моей помощи и не хотите ее. — Она указала рукой в сторону Саймона: — Надо полагать, у вас уже есть и новый предводитель. Киран и Саймон обменялись взглядами. Затем Уэскотт кивнул. Откашлявшись, Киран неуклюже опустился на одно колено, однако его гордо расправленные плечи не согнулись. Глядя прямо в лицо Катрионы, горец начал: — Катриона Кинкейд, мы присягаем на верность тебе как единственному предводителю клана Кинкейдов. Вверяем тебе нашу преданность, наши мечи, наши сердца и наши жизни, если они потребуются для служения тебе и для твоей защиты. Да будет так, пока все мы — и ты — живы. Киран склонил голову, его, примеру последовали и другие горцы. Последним припал на колено старый седой волынщик, и было слышно, как хрустят его суставы. Катриона стояла, застыв от неожиданного потрясения. Слезы катились по ее щекам, когда Саймон отстегивал ее любимый плед и бережно накидывал ей на плечи. Затем он тоже опустился перед ней на колено. Однако вместо того чтобы склонить голову, Уэскотт взял Катриону за руку и взглянул на нее так же, как в то памятное утро в ее спальне, незадолго до поездки в Гретна-Грин. — Катриона Кинкейд, — торжественно обратился он, — с самого первого дня, когда я увидел тебя, я должен был понять, что ты единственная женщина в мире, которая мне нужна. Но я был слишком глупым и упрямым, чтобы с этим смириться. Однако я все равно полюбил тебя за твое мужество, силу духа, твою красоту и твою мудрость. Теперь же я не могу думать ни о ком другом. Если бы я был лучше, чем есть на самом деле, я бы признался, что люблю тебя, признался тебе и самому себе, прежде чем ложиться в общую постель. Но желание мое было таким нестерпимым, что ни силы рая, ни силы ада не помешали бы мне овладеть тобой. В толпе собравшихся послышался шум. Какая-то женщина, стоявшая недалеко от чаши с пуншем, упала в обморок. Саймон ласково погладил руку Катрионы. — Мне остается молить Господа, чтобы ты простила меня за то, что я жестоко воспользовался нашим с тобой уговором. Но теперь я мечтаю лишь об одном, чтобы ты позволила мне искупить вину, согласившись войти в мою жизнь, решившись связать свое будущее с моим и принять мое имя. Останься моей женой. Однажды ты сказала, что не чувствуешь, будто где-то в мире есть для тебя родное место. Так вот, я хочу сказать, что такое место у тебя есть — в моих объятиях. Он поднес руку Катрионы к своим губам и стал целовать ее с пылкой страстью, от которой сердце его жены сжалось. Потом Саймон поднял на нее умоляющий взгляд. Слова, которые он произнес далее, были сказаны так тихо и нежно, что слышать их могла лишь Катриона. — Я знаю, ты любила меня. Пожалуйста, скажи, если еще не поздно, ты можешь вновь полюбить меня? «Слишком поздно». Эти два слова прозвучали в сознании Катрионы подобно музыке погребальной церемонии. Ей предложили именно то, чего она так долго добивалась. Но впервые в жизни она боялась принять это предложение. Слишком долго Катриона верила, слишком долго надеялась и берегла свои мечты, как бесценные сокровища. Почему, же теперь, когда их исполнение только и может ее спасти, оказалось, что вся ее вера истрачена без остатка? Как может она вообще поверить, что такой мужчина, как Саймон, способен на постоянство чувств? Откуда ей взять уверенность, что сказанные им слова идут от самого сердца, а не являются цитатой из чьей-то замечательной, но придуманной роли, которую он мог слышать в театре? Кто ей гарантирует, что ее сердце, ее мечты не окажутся вновь растоптанными его блестящими сапогами? — Извини меня, — прошептала Катриона, высвобождая руку. — Не могу. Я просто не могу. Теперь настал черед ей повернуться спиной к этим людям, подобно тому, как они недавно отвернулись от нее. Катриона решила, что уйдет от них с незатронутой честью, хотя ее сердце уже трудно будет спасти. Она сделала лишь несколько шагов, как вновь услышала голос Уэскотта: — Я спросил тебя однажды, сколько ты готова ждать своего возлюбленного. Тогда ты ответила мне «всю жизнь». Или это была неправда? Катриона не знала, что ответить, и молча шла к выходу. — Я не буду сражаться ради них одних. Я готов сражаться за тебя. Не важно, с тобой или без тебя, но мы отправляемся в Балквиддер, чтобы вернуть замок Кинкейдов. Услышав эти слова, Катриона остановилась и повернулась. Горцы уже стояли в полный рост. Разглядев среди них Саймона сквозь набежавшую пелену слез, она промолвила: — Да пребудет с вами Господь, потому что я не могу быть с вами. Глава 23 Закутанная в свой потрепанный шотландский плед, Катриона сидела, съежившись, на диванчике у окна спальни. Возле ее кровати свернулся клубком впавший в меланхолию Роберт Брюс. Хотя за окном природа уже радовала прекрасным весенним деньком, для Катрионы не было разницы, весна ли это или суровая зима. Ей даже не пришло в голову распахнуть окно и впустить в комнату теплый ветерок, несущий запах жимолости. В нынешнем настроении Катрионе было достаточно просто наблюдать, как за толстыми оконными стеклами мир живет своей жизнью без ее участия. Со дня бала прошла почти неделя. Саймон и сородичи Катрионы уже должны были добраться до Балквиддера. Она прикрыла глаза, пытаясь отогнать навязчивые видения. Ей то представлялся Киран, несгибаемая шея которого все-таки оказалась в петле палача, то Саймон, распростертый на земле с залитыми кровью золотистыми волосами. Послышался легкий стук в дверь. Катриона хотела уже отправить восвояси любого, кто бы ни посмел нарушить ее одиночество, однако дверь распахнулась, и в комнату стремительно вошел дядя Росс. Граф остановился, подбоченясь, и несколько мгновений взирал на босые ноги племянницы и измятую ночную рубашку, которую Катриона не снимала уже четыре дня. Не ускользнули от его внимания и следы слез на ее щеках, и поднос с нетронутым ужином, оставленный на прикроватном столике. С тяжелым вздохом граф покачал головой: — Вот уж не думал, что придется мне такое говорить тебе, Катриона Кинкейд, но я разочарован в тебе. Катриона отбросила с лица закрывавшую глаза прядь волос. — Странно, а мне всегда казалось, что я доставляла вам одни только разочарования. — Не скрою, бывало временами, что ты испытывала мое терпение и мой характер. Однако, дитя мое, никогда я не был разочарован в тебе. Никогда не замечал в тебе трусости. Всегда считал, что ты достойная дочь своего отца. Катриона вскочила на ноги, до глубины души задетая неожиданными словами дяди. — Но ведь мой отец был глупец и мечтатель! Вы сами говорили об этом. — Зато у него была настоящая мечта! — закричал дядя так громко, что Роберт Брюс метнулся под кровать. — Если хочешь знать правду, я ревниво относился к Дэйви. Да, я ревновал его к этой глупой мечте воссоединить род Кинкейдов. Ревновал даже к тому, с какой страстью он стремился ее осуществить. Из нас двоих я был старшим сыном, и мне нельзя было противиться желаниям отца. Я не мог просто так взять и убежать из дома ради приключений в погоне за благородными мечтами. Мой долг состоял в том, чтобы оставаться здесь и научиться управлять поместьем. Да еще в том, чтобы жениться по расчету, а не по любви. — В таком случае вам, вероятно, крупно повезло. Вам же никогда не приходилось переживать серьезных сердечных волнений или рисковать жизнью ради исполнения своих желаний! — Зато Дэйви за отведенные ему годы прожил целую жизнь, более прекрасную и насыщенную, чем моя, сколько бы она ни продлилась, и что бы в ней еще ни случилось. У него была настоящая жизнь. У него была настоящая любовь. Господь наградил его двумя чудными детишками и женой, которая его обожала. Пусть он умер слишком молодым, зато он умер ради дела, в которое верил свято. Разве это хуже, чем умереть от старости с разжиревшим брюхом и печалью в сердце? Пораженная словами дяди, Катриона опустилась на диванчик, кутаясь снова в плед. Граф сунул руку в сюртук и вытащил пачку каких-то бумаг, перевязанную старой бечевкой. — Я хорошо понимаю, что у тебя будут все основания до конца жизни ненавидеть меня за то, что я сделал. Я приму это как должное. Однако больше я не в силах утаивать от тебя все это. — С этими словами граф положил на колени Катрионы связку бумаг. — Что это? — спросила она, с недоумением рассматривая нетронутые восковые печати. — Письма, которые присылал твой брат. Через месяц после твоего прибытия стали приходить письма от него, и они приходили еще долго. Последнее было три года назад. Катриона повертела связку в руках и подняла голову. В глазах у нее стояли слезы. — И вы скрывали это от меня? Скрывали столько лет? — Я думал, что так будет лучше. Слишком мала ты была, чтобы переживать столько трагических событий. Я считал, что если ты забудешь о прошлом, то и боль в душе твоей пройдет. Я ошибся. Понимаю, что не заслуживаю твоего прощения, однако прости, если сможешь. Сказав это, граф повернулся, тяжелой походкой вышел из спальни и тихо прикрыл за собой дверь. Из-под кровати осторожно выбрался Роберт Брюс. Он запрыгнул на диванчик и устроился на коленях хозяйки. Катриона вытащила из пачки нижнее письмо и дрожащими руками распечатала его. «Мой дорогой Котенок! Я понимаю теперь, почему мама заставляла меня учиться писать буквы. Она, должно быть, заранее знала, что когда-нибудь мне придется ими воспользоваться. Например, напомнить тебе, что надо мыть за ушами, или побранить тебя за то, что зимой выбегаешь босиком на улицу». Катриона улыбнулась сквозь навернувшиеся на глаза слезы. Так живо сейчас зазвучал в ее ушах голос брата, словно он стоял сзади и ерошил ей волосы. Она распечатывала одно письмо за другим и с жадностью вчитывалась в их содержание. В письмах были забавные истории о Киране и других приятелях брата, а также описания природы Северного нагорья в разные времена года. Но ни разу Коннор не пожаловался, что голодает, замерзает, вынужден воровать у более удачливых людей лишь для того, чтобы он мог выжить. Наконец Катриона с особым волнением сорвала восковую печать с последнего из писем брата. Она понимала, что в нем будут, вполне возможно, последние слова Коннора, которые ей суждено узнать. «Мой милый Котенок! Не знаю, когда теперь смогу написать тебе. Мы понесли за несколько последних недель серьезные потери. Очень трудно сейчас раздобыть бумагу и чернила. Я так и не получил от тебя ни одного ответного письма. Могу только надеяться, что ты живешь хорошо, как настоящая английская леди, и пользуешься всеми радостями и привилегиями, которые может дать тебе положение нашего дяди и его богатство». Слеза упала на пожелтевшую бумагу и размыла чернильные буквы. «Куда бы ни забросила тебя судьба в этом мире, никогда не забывай, что в твоих жилах течёт кровь Кинкейдов. Помни и о том, что если хочется плакать о чем-то, то за это можно и побороться. Навечно остаюсь твоим преданным братом, Коннор Кинкейд». Катриона еще долго сидела, всматриваясь в корявый мужской почерк. Затем она резко вскочила, бесцеремонно сбросив Роберта Брюса на пол. — Дядя Росс! Дядюшка Росс! Катриона стремглав побежала вниз по длинной витой лестнице, прыгая через две ступеньки и с трудом удерживаясь от желания съехать по начищенным воском перилам. Она влетела в холл возле парадной двери и, поворачивая за угол, едва не сбила с ног лакея, который с трудом удержал на подносе только что начищенную серебряную посуду. Разинув рты и застыв на месте, две горничные наблюдали, как Катриона стремительно пробегает мимо дверей гостиной. Заметив служанок, она резко остановилась. Приветливо улыбнувшись, Катриона обратилась к ним: — Кстати, девушки, вы обе не правы. Моему мужу достаточно в постели всего одной женщины — меня. — Но, мисс, — пробормотала одна из горничных, глядя на Катриону непонимающими глазами. — По-моему, он больше вам… не муж. — Ничего, он опять станет моим мужем. Очень скоро. Катриона подобрала подол ночной рубашки, обнажая сильные стройные икры ног, и припустилась бежать по коридору. Элис и тетя Маргарет как раз выходили из столовой с чашками горячего шоколада. Элис не так повезло, как лакею. Катриона с разбегу врезалась прямо в кузину, выплескивая весь шоколад на кружевной лиф ее платья. Несчастная Элис отчаянно завопила, а тетя Маргарет воскликнула: — Боже правый, вы только посмотрите на это! Увидев, во что превратился наряд дочери, графиня поспешно спрятала улыбку, приложив носовой платок к губам. — Посмотри, что ты наделала! — зашипела Элис, выхватила у матери платок из руки и стала поспешно стирать шоколадные пятна с испорченного платья. — Мне очень жаль, — тут же выпалила Катриона, но на ее лице не было и тени раскаяния. — Ты же прекрасно знаешь, что я неуклюжая корова. Когда племянница с растрепанными волосами и возбужденно горящими глазами вихрем ворвалась в кабинет дяди, граф удивленно поднял голову. В таком виде она сразу напомнила ему босоногую девчонку-дикарку, привезенную к нему в поместье вместе с котенком и изрядно потрепанной книгой «Песни шотландской границы». — Дядя Роскоммон, — начала Катриона, опираясь ладонями на стол и глядя графу прямо в глаза, — если вы хотите загладить вину за письма моего брата, у вас есть такая возможность. Мне нужна ваша помощь. Когда почтовая карета доехала до поворота на узкую каменистую дорожку, Катриона невольно затаила дыхание и сидела так, пока на горизонте не появилась единственная уцелевшая башня замка Кинкейдов. Ее силуэт был хорошо виден на фоне ярко-голубого весеннего неба. Обветренные временем стены казались древними и вечными. К удивлению Катрионы, на крепостном валу горделиво развевался черно-зеленый флаг. Ей даже показалось, что она слышит, как хлопает полотнище на ветру. Катриона сразу вспомнила давние рассказы отца о родовом знамени Кинкейдов. Наконец карета остановилась. Катриона распахнула дверцу и выскочила наружу, торопясь помочь грузному дяде Россу спуститься на землю. Старик тут же принялся со стоном разминать затекшие ноги. — Вы когда-нибудь слышали, чтобы графа кто-то заставлял путешествовать в таком неподходящем экипаже? — Но, дядюшка Росс, вы же сами согласились, что для нас такая поездка — единственная возможность добраться в эти места, прежде чем Эддингем уничтожит и замок, и Саймона с его друзьями. Граф сердито оглянулся на карету и произнес, понизив голос: — Надеюсь, ты оценишь и то, сколько мне пришлось потратить денег, чтобы вообще уговорить кучера поехать в эту глушь. Ей-богу, лучше было бы самому отдать свой кошелек разбойнику с большой дороги. — Не отчаивайтесь, дядя, — заметила Катриона, нервно посматривая на крутые скалистые склоны по обеим сторонам заброшенной дороги. — Может быть, вам еще представится и такой случай. Старый граф вытащил носовой платок и принялся вытирать вспотевший лоб. — Мой отец продал свою душу, желая убраться подальше из этой глухомани. И что теперь? Его сын по собственной воле возвращается на то же место. Скажите, ну как обычному человеку дышать здесь? Слишком много свежего воздуха. А на небо посмотрите, — ворчливо добавил он, подозрительно глядя вверх на бездонную, голубую чашу небес. — По-моему, вы уже тоскуете по отвратительным облакам дыма и сажи, постоянно висящим над городом. — Я тоскую по своей уютной постели и камину. С тех пор как мы покинули Лондон, я даже ни разу не выпил приличного чая. — Мне казалось, что вы всегда мечтали о приключениях. Дядя Росс вздохнул: — Да, ты права. Но вышло так, что единственные приключения в моей жизни — это попытки приучить твою тетю Маргарет хотя бы целовать меня в лоб перед сном. Да еще мои старания подыскать мужа для Элис. Катриона с нежностью стиснула дядину руку и заглянула в распахнутую дверцу кареты. — Может быть, вы подождете здесь, пока я вас не позову? — заботливо предложила она. Граф прищурился, не скрывая беспокойства: — Ты уверена, что поступаешь правильно? Катриона кивнула в ответ и попыталась улыбнуться: — Уверена, как еще никогда в жизни. — Хорошо. Но ты должна знать: если вдруг заявится разбойник, то я стану кричать, как Элис. Катриона рассмеялась: — В таком случае любой разбойник убежит от страха. А заодно все птицы и белки помчатся прочь до самого Эдинбурга. Приподняв край накидки, чтобы не запачкать его пылью, Катриона стала подниматься по крутой тропинке, ведущей к замку. Однажды она уже поднималась по этому самому холму, сидя на отцовских плечах. Тогда она ничего на свете не боялась, чувствуя родительскую любовь и заботу. И вот сейчас Катрионе почудилось, будто папа шагает где-то рядом с ней, давая ей силы для новой жизни и новой любви. Эти мысли наполняли ее той энергией, которую отец радостно пронес через всю свою короткую жизнь. С каждым шагом Катриона шла все быстрее. Теперь она точно знала, что родной дом бесполезно искать в каком-то уголке земли, пусть даже самом прекрасном и любимом. Найти его можно лишь в объятиях любимого, который ждет тебя где-то на этой земле. В эту минуту она могла лишь молиться, чтобы желанные объятия были готовы принять ее. Сорвав с головы шляпку и распустив волосы, Катриона вскоре вышла на вершину холма. Она ожидала, что увидит деловую суету защитников замка, готовящихся к боевым действиям. Но вместо этого она заметила лишь одного мужчину, безмятежно растянувшегося на большом камне. В руке он держал книгу и спокойно читал, перекатывая между белоснежными зубами длинную травинку. В лучах яркого солнца казалось, что волосы мужчины из чистого золота. Он услышал шум шагов, поднял голову и на мгновение удивленно открыл глаза. Когда Катриона подошла ближе, он поднялся на ноги и вопросительно посмотрел на нее. — Какие подарки на этот раз? — бросил Уэскотт вместо приветствия. — Башмаки, книжки или волынки? Катриона отбросила шляпку прямо на траву и показала пустые руки: — Боюсь, что на этот раз подарком буду я. Если, конечно, вы готовы принять такой подарок. Саймон окинул ее изучающим взглядом. По его глазам невозможно было угадать его реакцию. — Послушайте, мисс Кинкейд, вы вроде бы поклялись не произносить больше красивых речей? — Только таких, в которых говорится о великом духе благородных горцев и борьбе за свободу от тирании. — Она кивнула в сторону отложенной книги: — Перечитываете Робби Бернса? Саймон вздохнул: — Если уж я решил связать свою судьбу с кучкой романтических дикарей, мне не остается иного выбора, не так ли? Катриона нахмурилась и вновь оглядела безлюдные развалины замка: — Кстати, а куда подевались эти романтические дикари? Уэскотт пожал плечами с самым равнодушным видом: — Да где-то поблизости. Она отважилась приблизиться к нему еще на один шаг. — Так вы согласились стать у них вождем? — Только до того момента, пока не вернется их настоящий предводитель. — По словам Кирана, Коннор не вернется. А если он не хочет, чтобы его нашли, его и не найдут. — Я имел в виду вовсе не Коннора. Затаив дыхание от сильного волнения, Катриона сделала еще шаг. На какой-то миг ей показалось, что она слышит громкий стук своего сердца. Но это был топот лошадиных копыт, который становился все сильнее. Катрионе все стало понятно, когда краем глаза она заметила что-то красное. Повернувшись, она увидела две дюжины английских солдат, скачущих верхом по долине возле замка. Красные мундиры снова вернулись на земли Кинкейдов. Глава 24 Черная волна ужаса захлестнула Катриону. Красные мундиры снова пришли. Они нахлынули на ее землю, как в те давние времена, чтобы отнять все, что ей дорого. Какую-то долю секунды скованная страхом Катриона думала лишь об одном: куда спрятаться. Ей даже представилось, как она заползает в маленькую темную норку, зажмуривается и стискивает уши руками, чтобы не слышать предсмертные крики дорогих ей людей. Но тут на плечи Катрионы легли руки Саймона, перенося ее мысли из прошлого в настоящее, заставляя поверить в будущее. К тому времени, когда солдаты на лошадях поднялись на вершину холма и вступили в развалины двора замка, Катриона стояла в полный рост рядом с Уэскоттом и горделиво взирала на непрошеных гостей. Призраки детских ужасов больше не преследовали ее. Не испугала ее и знакомая фигура в черном одеянии, которая появилась в окружении солдат. — О, Эд, привет, — обратился Саймон к маркизу, когда тот спешился. Эддингем сразу направился к ним, позвякивая шпорами. — Мы уже слышали, что ты объявился в наших краях. Даже надеялись, что заедешь к нам на чашку чая. Демонстративно игнорируя Уэскотта, Эддингем с насмешкой в голосе обратился к Катрионе: — Должен признаться, удивлен, видеть вас здесь, мисс Кинкейд. Или вы переменили свое отношение и готовы принять мое великодушное предложение? Саймон прищурился: — Какое еще предложение? Катриона весело улыбнулась: — О, маркиз был столь любезен, что предложил мне стать его любовницей. Но поскольку я порченый товар, то ему, разумеется, нельзя будет появляться со мной на людях. Однако он обещал появляться в моей постели здесь, в Северном нагорье, когда устанет от своих важных дел в Лондоне. — Какая неслыханная щедрость, — спокойно заметил Саймон. Но Катриона впервые слышала, чтобы его голос таил в себе такую угрозу. — Вы вторглись на чужую землю, и я требую, чтобы вы оба немедленно убирались отсюда. Не успел еще Саймон как-то отреагировать на требование Эддингема, как Катриона выступила вперед и смело ткнула пальцем прямо в накрахмаленные кружева шейного платка маркиза. — Это вы вторглись на чужую землю, сэр. Эти земли принадлежат роду Кинкейдов, и никакой жалкий клочок бумаги никогда не изменит данного факта. Клан Кинкейдов проливал кровь на этой земле целых четыре столетия, и я могу вам пообещать, что каждая капля этой крови будет взывать к мщению, стоит вам хотя бы сдвинуть с места один-единственный камень этого замка. — Браво, — прошептал Саймон. — Замечательная речь. Катриона удостоила его сердитым взглядом и вновь обратила свое внимание на Эддингема. Указывая на дорогу внизу, она продолжила: — Да будет вам известно, что у подножия холма меня дожидается мой дядя. Если вы будете пытаться изгнать нас отсюда, он готов немедленно подать в суд, требуя, чтобы вы возместили ущерб за нарушение брачного контракта и за разбитое сердце моей кузины. Эддингем поднял глаза к небу: — Не смешите меня. Все в Лондоне знают, что у этой стервы нет никакого сердца. — Дело может повернуться и так, что вас принудят к исполнению брачного соглашения и заставят жениться на Элис. Саймон поежился: — Вот это была бы судьба похуже долговой тюрьмы, можешь мне поверить. На твоем месте, Эдди, я предпочел бы уступить Катрионе и отдать ей то, что она хочет. Эддингем едва сдержался от грязного ругательства. — Будь я проклят, если стану и дальше выслушивать ваши смехотворные угрозы. Арестуйте их обоих! — приказал он солдатам. — А в случае сопротивления, — добавил маркиз, явно надеясь именно на такой поворот событий, — застрелите их! С десяток солдат спешились. Невольно для себя Катриона отступила ближе к Саймону. — На вашем месте я не спешил бы исполнять распоряжение маркиза. Саймон вытащил из жилета какой-то документ и подал его офицеру. Тот метнул в сторону Эддингема неуверенный взгляд, а затем осторожно сломал восковую печать. Через мгновение у него в руках был белый лист писчей бумаги. Шевеля губами, офицер прочитал содержимое документа. На его лице появилось удивленное выражение. — Чего же ты ждешь, тупица? — рявкнул Эддингем. — Арестуй этого разбойника и его шлюху! — Боюсь, это уже невозможно, — спокойно заявил Саймон. — Теперь господин офицер на нашей стороне. Офицер с вздохом повернулся к маркизу: — Извините, милорд, но у меня в руках конкретный приказ правительства арестовать вас за убийство мисс Элизабет Маркхэм. Здесь говорится, что королю представлены неоспоримые доказательства из очень надежного источника — от самого герцога Болингброка. Вас обвиняют в убийстве этой молодой леди. После такого заявления шестеро солдат окружили маркиза. С лица Эддингема отхлынула кровь. Бледный как смерть, он застыл на месте. Затем, в сильнейшем потрясении, маркиз принялся что-то бормотать в свое оправдание. Тем временем Катриона повернулась к Саймону: — Герцог Болингброк твой отец? Ты был у отца? Ради меня? — Почему бы и нет? Пора бы уже старому козлу сделать хоть что-то для своего младшего сына. Саймон произнес эти слова, небрежно пожимая плечами, но Катриона хорошо знала, чего ему это стоило. Один из солдат принес железные кандалы и намеревался надеть их на запястья Эддингема. — Убери от меня свои грязные лапы, — рыкнул маркиз, стараясь вырваться из рук солдата. — Обойдусь без кандалов. В отличие от Уэскотта я настоящий джентльмен. Солдат вопросительно посмотрел на своего офицера. Тот вздохнул и кивнул: — Не надо кандалов. Но не спускай с него глаз. Когда солдат убрал железные оковы и отошел от арестованного, Эддингем поправил жилет и презрительно посмотрел на Саймона: — Как только я докажу свою невиновность, в кандалах окажешься ты. И ходить тебе в них до скончания твоей жалкой жизни. Когда два других солдата повели арестованного к лошади, Эддингем не сопротивлялся. Молодой солдат убрал кандалы в свою седельную сумку. В одно мгновение пистолет, висевший на поясе одного из солдат, вдруг оказался в руке Эддингема. Маркиз зловеще улыбнулся Саймону, однако зияющее дуло пистолета он направил прямо в сердце Катрионы. — Нет! — крикнул Саймон, бросаясь на защиту любимой женщины. Прогремел выстрел, и Катриона упала на землю, придавленная всей тяжестью тела Уэскотта. Они лежали, не дыша и глядя, друг другу в глаза. — Не беспокойся обо мне, — сказал, наконец, Саймон, одаривая ее своей неотразимой улыбкой. — Наверное, я просто споткнулся. Не выдержав, Катриона безудержно разрыдалась. — О Боже милостивый, ты не ранен? Ее руки, словно неугомонные птенцы, перелетающие с места на место, стали быстро ощупывать тело Саймона. Но следов крови нигде не было. — Все в порядке. — Уэскотт сел, приподнимая вместе с собой и Катриону. — В меня не попали. — Зато попали в меня. Услышав это заявление, произнесенное сухим тоном, Катриона и Саймон одновременно повернулись и увидели, как Эддингем, покачиваясь, тупо смотрит на стрелу, торчащую у него в плече. Пистолет выскользнул из его ослабевших пальцев и лежал теперь на земле, не представляя никакой опасности. Колени Эддингема подогнулись, и солдатам пришлось поспешно подхватить его, не давая маркизу упасть на землю. Катриона перевела взгляд на крепостной вал башни. Там выстроились в ряд две дюжины шотландских воинов с луками и нацеленными стрелами. Судя по заплетенным в косички волосам и грязным полосам маскировки на лицах, горцы заранее приготовились к бою. Самый высокий из них важно кивнул Катрионе, и та догадалась, что именно меткая стрела Кирана помешала Эддингему точно выстрелить. Только поэтому они с Саймоном не были ранены. Солдаты в красных мундирах также настороженно смотрели на крепостной вал. Саймон поднялся на ноги и помог встать Катрионе. — Мне кажется, господа, что наша встреча слишком затянулась. Предлагаю вам побыстрее забрать маркиза и покинуть нас, пока родственники этой леди не вздумали приветствовать вас по обычаям рода Кинкейдов. Не говоря ни слова, солдаты взобрались на лошадей и уложили стонущего Эддингема в его пустое седло, словно мешок с провизией. — Что будет с ним? — тихо промолвила Катриона, когда солдаты стали молча спускаться по горной тропе, явно в ином настроении, чем во время их прибытия в замок. — Если он не умрет от этой стрелы, то, полагаю, проведет какое-то время в Ньюгейтской тюрьме. Но вряд ли его там ждут такие же шикарные условия, какие были у меня. И такие же очаровательные посетительницы. Катриона покачала головой: — Ах ты, коварный дьявол! Если бы ты воевал на стороне Шотландии в битве при Куллодене, то наследники Красавчика принца Чарли до сих пор восседали бы на троне. — Неужели ты и впрямь думала, что я собирался встречать англичан пальбой из пистолетов? Чтобы нас всех тут поубивали? Ты же знаешь, когда мне нужно добиться своего, я не привык воевать по-честному. — Вот это мне, как раз известно, слишком хорошо, — тихо заметила Катриона, выдерживая взгляд Уэскотта. — А что же теперь будет с нашим замком? Саймон покачал головой, изображая наигранное сочувствие. — Поскольку Эддингем попал под следствие по обвинению в убийстве, боюсь, что правительству не останется ничего иного, как конфисковать его земли. Кстати, я уже похлопотал о покупке вот этого участка. Надеюсь, он достанется мне за сущие гроши, особенно когда я всем расскажу, что в этих местах по-прежнему орудует банда ужасных преступников. — Это он про нас! — выкрикнул с башни Киран, очевидно, слышавший весь разговор. Несколько стоявших с ним сородичей Катрионы уже опустили луки и приветливо махали ей руками. — А из каких средств ты собираешься расплачиваться за землю? — поинтересовалась Катриона. — Мое приданое было не таким уж и большим. — С тех пор как ты навестила меня в тюремной камере, со мной произошли любопытные перемены. Кажется, ко мне повернулась лицом удача в игре. Другими словами, я теперь вообще не проигрываю. И по этой причине собираюсь поучаствовать в новой для себя игре. В ней ставкой будет отара шевиотовых овец, которую Эддингем столь предусмотрительно заказал. В скором будущем овец доставят прямо сюда. Катриона покачала головой, все еще под впечатлением недавней опасности потерять Саймона навсегда. — Зачем ты выпрыгнул прямо навстречу выстрелу? Он же мог убить тебя. Уэскотт насмешливо приподнял бровь: — Разве не так должны поступать все герои? Она с нежностью заглянула ему в глаза: — А ты не подумал, что мне не нужен герой? Что, если мне нужен просто муж? Саймон не успел ничего ответить, так как посреди развалин замка появился дядя Росс. Каждый шаг давался ему с трудом, и старый граф дышал тяжело и болезненно. Заметив Саймона и Катриону, дядя Росс остановился и схватился за сердце. — Когда я услышал выстрел, я испугался самого худшего. Что вы со мной делаете? Или хотите, чтобы старика хватил удар? Вы так нас напугали! — Кого это нас? — переспросил Саймон, недоуменно глядя на Катриону. — Вряд ли вы взяли бедную тетушку Маргарет в такое тяжелое путешествие. — Не совсем так, — ответила Катриона. Нервно прикусив нижнюю губу, она мягко тронула Саймона за руку и подвела к провалу окна на южной стороне развалин замка. С этого удобного места хорошо просматривалась почтовая карета, которая поджидала у подножия холма. Возле кареты стояла какая-то женщина с уже заметной сединой среди когда-то золотистых волос, высокого роста, несмотря на возраст, стройная и грациозная. Саймон мрачно и недоуменно смотрел на нее, и вдруг Катриона увидела слезы в его глазах. — Катриона, — хриплым голосом произнес Уэскотт, — ты что наделала? Катриона пожала плечами: — Все равно почтовая карета должна была сделать остановку в Нортумберленде. Времени у меня было, конечно, мало. Но разве так трудно разыскать легендарную красавицу, которая в молодости выступала в театре «Друри-Лейн»? Когда я ей сообщила, что мы едем на встречу с тобой, она сама захотела присоединиться к нам. Я ее предупредила, что поездка опасная. Но она ответила, что не боится ничего, раз уж представилась возможность вновь увидеть своего сына. Катриона выпустила руку Саймона, чтобы смахнуть слезу со своей щеки. — Если ты не сможешь простить меня, я пойму. Но я подумала, что ты, возможно, попытаешься сам простить свою мать. Она оставила тебя, потому что верила, что так будет лучше. А я оставила тебя, потому что струсила, испугалась, что ты снова разобьешь мое сердце. Когда Саймон повернулся и посмотрел на Катриону, она отступила на шаг, встревоженная его жестким взглядом. Но все страхи мгновенно рассеялись, когда Уэскотт заключил ее в свои объятия. Обрадованная Катриона обхватила его за шею обеими руками и прижалась к нему с такой силой, словно решила никогда больше не отпускать его. — Спроси меня еще раз, — прошептала она Саймону на ухо. — Спроси, сколько я готова ждать своего возлюбленного. — Сколько ты готова ждать своего возлюбленного? — Он отодвинулся немного, чтобы лучше рассмотреть Катриону, и принялся нежно гладить ее по волосам. — А сколько времени ты могла ждать меня? Катриона подняла к нему глаза, полные слез, и улыбнулась: — Целую вечность. Уэскотт покачал головой: — Теперь ждать меня тебе не придется совсем, потому что я никогда с тобой не расстанусь. Ласково обняв ладонями, лицо Катрионы, он склонился к ее губам, и они скрепили свои клятвы поцелуем. Ликующий возглас раздался с крепостного вала. Горцы приветствовали возвращение домой настоящего вождя клана Кинкейдов. Эпилог Катриона откинулась на смятые простыни, ощущая восхитительную негу во всем теле. Неожиданно между губами она почувствовала кисловатый вкус клубники, которую Саймон, обмакнув в сладкие сливки, положил ей в рот. Обнаженное тело Катрионы еще пылало от недавнего наслаждения. Она с удовольствием раздавила языком и проглотила ягоду. — Ты знаешь, я давно слышала, что из раскаявшихся распутников получаются самые хорошие мужья. Саймон приподнялся на локте и с вызовом посмотрел на Катриону: — Кто сказал тебе, что я раскаялся? Когда же он внезапно наклонился к ней и игриво слизнул капельку сливок с уголка ее рта, Катриона ахнула от восторга. В последнее время Уэскотт, который раньше имел репутацию самого известного гуляки и повесы в Лондоне, вместо игры в карты и кости увлекся биржевыми спекуляциями и торговлей овцами. Острый ум и прекрасная интуиция, выделявшие его за игорным столом, помогли теперь сколотить приличное состояние. Вино Саймон пил, только если звучал тост в честь красоты и преданности его жены. Однако его чувственные желания были по-прежнему ненасытными. Рядом с ним в постели всегда оказывалась любовница, но после всех произошедших перемен этой любовницей неизменно была обожающая его жена. — Если еще не раскаялся, то поторопись с этим, — с нарочитой суровостью в голосе заметила Катриона, — а если я увижу, как ты хотя бы подмигиваешь другой женщине, то возьму пару тонких шелковых чулок, привяжу тебя к столбикам этой кровати и тогда… — Она наклонилась к самому его уху и что-то прошептала. Глаза Саймона расширились от удивления, и он одобрительно ухмыльнулся: — Дорогая, я готов поверить, что в вопросе извращений ты изобретательнее меня. — Может быть, стоит показать это на практике? — проворковала Катриона, обмакивая два пальца в сливки и протягивая руку к нему. В дверь кто-то постучал. Супруги переглянулись и недовольно простонали. — Как хорошо, что ты убедил меня поставить защелку на двери спальни, — шепотом сказала Катриона. — Я тоже доволен, что мы сделали это. — Давай не будем обращать внимания, — предложила она. — Может быть, сами уйдут. Катриона вновь протянула руку к мужу, но стук возобновился с новой силой. Саймон чертыхнулся, хорошо зная, что теперь следует делать. Пока Катриона надевала ночную рубашку, он выскользнул из постели и стал торопливо натягивать брюки. Свой особняк они выстроили прямо на развалинах родового замка Кинкейдов. Единственная уцелевшая башня превратилась теперь в их спальню. Из окон открывался роскошный вид на заснеженные остроконечные вершины гор и лежащую внизу долину. Саймон подошел к двери, где шестеро светло-рыжих котят сразу же подбежали к его ногам. В последнее время Роберта Брюса можно было почти всегда найти спящим на каминной полке. Однако и в преклонном возрасте кот не растерял свой любовный пыл, доказательством чему стали эти котята. Едва Саймон приоткрыл дверь, как двое малышей проскользнули в спальню и бросились прямо на кровать с такой же живостью и энергией, словно шаловливые котята. Вопросы посыпались из них один за другим. — Мамочка, а почему твоя ночная рубашка одета задом наперед? — Мамочка, а мне можно клубничку? — Мамочка, а почему нам не разрешают есть клубнику в кровати? — Мамочка, а почему ты такая липкая? — Мамочка, почему папа так на меня смотрит? Он сердится? Саймон попытался сменить недовольное выражение на более приветливое. — Да нет же, куколка, я совсем не сержусь. Просто мы с мамой хотели немного подремать. — А можно, мы с вами поспим, папа? — умоляющим голоском промолвила малышка. Отказать светловолосому ангелу с серьезными серыми глазами он не мог, как и ее матери. — Конечно, можно, — согласился Саймон, забираясь с тяжелым вздохом обратно в постель. — А я не хочу спать, — заявил золотоволосый мальчуган, подпрыгивая на матрасе, набитом вереском. — Ну, пожалуйста, мамочка, — упрашивал он, наматывая на пухлый пальчик волосы матери, — не укладывайте меня спать. Катриона с укоризной посмотрела на Саймона: — Этот маленький бесстыдник уже умеет уговаривать женщин не хуже тебя. Подумать только, вчера я застала его, когда он пытался поцеловать одну из малышек Донела. Саймон подхватил хохочущего сынишку на руки и принялся щекотать его, пока тот не попросил пощады. Тогда отец сунул мальчугана под одеяло. — Тебе придется усвоить одну истину, малыш: нельзя добиться у женщины всего, что ты хочешь, пытаясь лишь ласково смотреть на нее и гладить по волосам. — Не понимаю, почему нельзя? — возразила Катриона с улыбкой. — У тебя же это хорошо получается. Дети уже почти перестали ворочаться и потихоньку засыпали, когда снова раздался стук в дверь. — Нет, такие шутки мне уже надоели, — проворчал Саймон, отбрасывая одеяло, и пошел к двери. На этот раз за дверью стоял слуга с письмом на серебряном подносе. — Это доставили с почтовой каретой для миссис Уэскотт. — Может быть, это письмо от твоей матери, — с надеждой в голосе предположила Катриона. — Наверное, она собирается снова приехать, чтобы присматривать за детьми. — Господи, как это было бы кстати, — заметил Саймон, передавая письмо жене. Катриона перевернула письмо и стала вчитываться в обратный адрес. Саймон придвинулся к ней поближе, любуясь прекрасными чертами ее лица. Такой он видел ее всего несколько раз: в день их повторной свадьбы и в дни появления на свет их детей. — Что там, дорогая? Катриона подняла светящиеся от радости глаза: — Это письмо от моего брата. От Коннора. Он жив! Саймон склонился над кроватью, с интересом наблюдая, как Катриона дрожащими руками вскрывает письмо. Но по мере чтения ее лицо становилось все бледнее: Наконец Катриона встревожено посмотрела на мужа: — О, Саймон, надо что-то делать! Этим письмом он прощается со мной. Они собираются его повесить!

Приложенные файлы

  • rtf 4163512
    Размер файла: 596 kB Загрузок: 0

Добавить комментарий