Клюев Речевая коммуникация_Фрагмент 1

Р.В.Клюев
Речевая коммуникация
Предисловие

Глава 1. Адресант
§ 1. Инициация коммуникативного акта
§ 2. Модель 1: От меня не ждут инициации никакого коммуникативного акта
§ 3. Модель 2: От меня ждут инициации данного коммуникативного акта
§ 4. Модель 3: От меня ждут инициации другого коммуникативного акта
§ 4.1. Инициация коммуникативного акта, не имеющего прецедентов
§ 4.2. Инициация коммуникативного акта, тип которого вышел из употребления
§ 4.3. Инициация коммуникативного акта, трактуемого превратно или чрезмерно индивидуально
§ 4.4. Инициация неадекватно сигнализируемого коммуникативного акта
§ 4.5. Инициация коммуникативного акта, не поддающегося отчетливой вербализации
§ 5. Идентификация коммуникативного акта
§ 5.1. Модель 1: Коммуникативный акт неуместен
§ 5.2 Модель 2: Коммуникативный акт несовременен
§ 5.3 Модель 3: Коммуникативный акт дисбалансирван
§ 5.4 Модель 2: Коммуникативный акт несовременен

Глава 4. Референт.
§ 1. Коммуникативный акт и референция
§ 2. Выбор и презентация референта. Коммуникативная инициация
§ 3. Правило транспорта референта
§ 3.1. Правило фокуса
§ 3.2. Правило стереоскопии
§ 3.3. Правило панорамы
§ 3.4. Правило унитарности
§ 3.5. Правило изоморфизма
§ 3.6. Правило фиксирования референта
§4. Кросс-референция



















Специально для серии «Психологический бестселлер»
Как мы представляем себе речевого партнера? Как речевой партнер представляет себе нас? Стремимся ли мы в ходе взаимодействия к одним и тем же результатам? Чем мы готовы и имеем право пожертвовать и что не может быть принесено в жертву? Манипулируем ли мы друг другом? Честны ли мы в своих установках и способны ли простить собеседнику предосудительные тактики речевого поведения? Влияют ли наши речевые действия на реальность?
На эти и многие вопросы еще в недалеком прошлом способна была ответить только психология например, в ее бихевиористическом варианте. Однако сегодня, когда научные дисциплины становятся все более диффузными, права на то, чтобы заниматься подобными вопросами, оспаривает и лингвистика, все активнее учитывающая в своих построениях достижения психологии, в частности социальном. Вот почему те, кто занимается проблемами речевой коммуникации, вынуждены балансировать между лингвистикой и психологией независимо от того, отдают ли они себе в этом отчет.
С другой стороны, любой учебник по речевой коммуникации обречен быть метаязыковым предприятием, а стало быть, соотносится со следующим, например, вопросом: достаточно ли освоен нами язык общения для того, чтобы посредством его описать язык общения?
Вопрос этот, риторический по существу, превращается в совершенно практический, когда запрашивается информация о том, какими навыками необходимо обладать коммуникантам для того, чтобы осуществляемые ими речевые акты были успешными, то есть оставались не только фактами «вербальной действительности», но и приводили к ожидаемым результатам в действительности реальной?
Отсутствие надежных рекомендаций в этой области осознанно в настоящее время как едва ли не трагедия особенно в связи с террористическими акциями против США, на фоне которых, в частности, стало очевидным, что главная беда нашего времени неумение выстроить общую стратегию взаимодействия, не дающую сбоев. В этой связи коммуникативные просчеты даже на официальном уровне называются в качестве одной из основных причин мировых катаклизмов.
Прочувствованный наукой предшествующего столетия тезис, в соответствии с которым отнюдь не любое речевое взаимодействие есть общение, представляет собой, вне всякого сомнения, одно из главных завоеваний научной мысли соответствующего периода человеческой истории. В свете этого общепринятого теперь тезиса остро стоит вопрос о необходимости теоретического обоснования различий между речевым взаимодействием и речевым общением, с одной стороны, и о возможности осуществлять практический контроль за соответствующей стороной межличностной коммуникации с другой.
Предлагаемое учебное пособие шаг именно в этом направлении. Внимание автора направлено на основные составляющие коммуникативного процесса, рассматриваемые прежде всего в плане лингвистики, психологии, теории коммуникации, семиотики. Коммуникативный акт анализируется здесь как сложное образование, чья полноценность зависит от коммуникативных вкладов обоих партнеров речевого взаимодействия, осуществляемых с учетом всей совокупности экстралингвистических факторов. Многочисленные примеры конкретных речевых ситуаций дают возможность получить представление о том, до какой степени сложной оказывается практически любая ситуация повседневного взаимодействия разумеется, в том случае, если отнестись к ней ответственно.
Разумеется, в актах конкретного общения следование всем описанным в этом учебном пособии нормам и правилам отнюдь не обязательно, да и едва ли возможно. Однако осознание того, что коммуникативный акт нуждается в постоянном контроле со стороны обоих участников речевой ситуации, а также знание наиболее уязвимых сторон речевого взаимодействия может оказаться именно тем практическим результатом, который способен будет повлиять на успешность общения тех, кто познакомится с этой книгой.
Клюев Е. В.,
конец сентября 2001 года,
Копенгаген

Предисловие
Ведь в философии так: кто вооружен, тот и должен быть предостережен.
Джон Остин
Коммуникативный акт и его составляющие
«Как приветствуют», «как прощаются», «как просят», «как приказывают», «как обещают», «как соглашаются», «как отказывают», «как критикуют», «как делают комплимент», «как порицают», «как угрожают», «как оскорбляют», «как предлагают», «как навязывают», «как уговаривают», «как утверждают», «как аргументируют», «как предполагают», «как оценивают», «как восхищаются», «как возмущаются» и т. д., по крайней мере, на часть этих вопросов будут даны ответы в этом учебном пособии, посвященном речевой коммуникации, и прежде всего коммуникативным стратегиям тактикам говорящих, то есть целенаправленной деятельности носителей языка.
Фактически до последнего времени подобного рода вопросы не были предметом специального во всяком случае теоретического внимания. Исключение составляла, может быть, только классическая риторика, особенно в ее современных вариантах: эта наука всегда была озабочена тем, чтобы содержание сознания одного человека могло быть наилучшим образом передано другому.
Впрочем, научные достижения риторики тоже ставились под сомнение в течение едва ли не всего двадцатого века. Между тем именно риторика стала одной из основополагающих наук для нового направления в лингвистике, которое можно было бы назвать теорией речевой коммуникации и для которого существует еще и другое название теория речевых актов. (Правда, теперь под теорией речевых актов чаще понимают одну из конкретных теорий в составе современной науки о языке и, во избежание двусмысленности, предпочитают не употреблять этого словосочетания в широком смысле.)
Сегодня у этого «направления» есть все права для того, чтобы считаться самостоятельной научной дисциплиной по крайней мере, оформляющейся научной дисциплиной. При нестрогой методологической установке теорию речевой коммуникации даже допустимо было бы считать своего рода современной риторикой, поэтому данное учебное пособие может использоваться и как пособие по теории речевой коммуникации, и как пособие, освещающее некоторые важные аспекты риторики правда, без обращения к узко риторической проблематике и терминологии.
Вообще говоря, пособие имеет, прежде всего, практические цели и потому в данном случае автор не считает, что «в интересах дела» так уж важно четко «определиться методологически»: пособие создано в помощь говорящим. Его не следует рассматривать как пособие по красноречию или искусству ораторской речи в поле нашего зрения будут, как правило, вполне обыденные речевые ситуации, ориентироваться в которых оказывается гораздо легче после приобщения к некоторым категориям дисциплин, изучающих коммуникативный акт. Поэтому в этом учебном пособии будут «задействованы» те направления науки о языке и теории коммуникации, которые имеют отношение к классической и современной риторике, лингвистической прагматике, теории речевых актов, лингвистической философии и лингвистической логике.
Однако читателей ни в коем случае не должно настораживать или пугать такое обилие названий разнообразных научных дисциплин: автор попытается представить лишь самые необходимые сведения из них (наиболее широко из области лингвистической прагматики), не обременяя читателей ни излишней терминологией, ни большим количеством дискуссионных вопросов, которые еще только ждут своего решения. Поэтому лучше всего относиться к данному учебному пособию как к пособию, ориентирующему читателей в разных «жанрах» речевой практики, и, если читатели после знакомства с содержанием книги почувствуют себя чуть более уверенно, вступая в очередной речевой акт, автор будет считать свою основную задачу выполненной.
На практике вопросы, которыми открывается прение, обычно звучали и звучат несколько по-другому, например, так: «Как бы мне поубедительнее отказаться от сегодняшнего приглашения?», или «Каким бы образом мне дать понять, что я не в восторге от этой работы?», или «Как бы мне и попросить, и приказать одновременно?» практические вопросы такого плана возникают на каждом шагу. Однако мало кто считает необходимым подводить под эти вопросы какую бы то ни теоретическую базу, полагая, по-видимому, что их всякий раз удобнее решать «на месте».
В результате носители языка нередко оказываются беспомощными перед самыми простыми речевыми ситуациями, требующими поведения по особым правилам и соответствии с определенной коммуникативной стратегии. То и дело возникают парадоксы речевого общения; человек, пользующийся русским языком как материнским, время от времени чувствует полную неспособность к речевому взаимодействию с другими членами своего же языкового коллектива. И дело не в «незнании» языка дело обычно в неумении корректно им пользоваться, то есть в неумении грамотно «разместить себя» в той или иной речевой ситуации.
Один из основоположников теории речевых актов, Г.П. Грайс, так сформулировал знаменитый парадокс общения: «Парадокс общения в том и состоит, что можно высказаться на языке и тем не менее быть понятым». В пару к этому высказыванию допустимо привести и остроумное высказывание Э. Хемингуэя, известное многим, насчет того, что язык существует не для общения, а для того, чтобы скрыть невозможность общения.
Только во второй половине нашего столетия академическая наука, занятая изучением языка, осознала, что изучаемый ею язык есть фактически некая научная абстракция или фикция, не имеющая прямого отношения к реальным процессам коммуникации. Язык оказался охарактеризованным «вдоль и поперек», но вне поля зрения осталось главное те, кто языком пользуется, иными словами те, для кого язык, собственно, и существует.
Включение «пользователей» в парадигму научного мышления обусловило внимание к такому явлению, как речевая ситуация во всех ее измерениях, а это, в свою очередь, привело к настоящей революции в понимании языка и общения на языке. Одним из завоеваний этой революции и стала лингвистическая прагматика (с теорией речевых актов как ядром) наука об использовании языка в реальных процессах коммуникации.
В наши дни лингвистическая прагматика хотя бы по причине сопровождающего ее название атрибута относится к кругу языковедческих дисциплин и изучается на гуманитарных факультетах высших учебных заведений. Однако сложившаяся к настоящему времени версия этой науки уже сегодня оказывается чрезвычайно продуктивной применительно к самому широкому кругу практических задач, стоящих перед теми, кто пользуется языком как средством коммуникации. За скромным же местоимением «те» стоит практически каждый носитель языка: понятно, что «уметь приветствовать», «уметь прощаться», «уметь просить», «уметь приказывать» и т.д. то есть уметь использовать язык, но назначению не есть прерогатива одних только филологов и что в идеале навыки подобного рода должны быть у всех.
Вот данное учебное пособие не ориентировано специально и исключительно на студентов гуманитарных факультетов: к пользованию им приглашаются все, кто постоянно или хотя бы время от времени говорит на том или ином языке.
Автор попытался представить часто довольно сложим с и требующие некоторых дополнительных знаний. Категории теории речевой коммуникации таким образом, чтобы их содержание было понятно не только специалистам, и при этом не обременять учебное пособие ссылками на многочисленные лингвистические концепции. Что же касается непосредственно категорий лингвистической прагматики, требующих дополнительных Маний и специальной подготовки или нечетко к настоящему времени сформировавшихся, то их представление (Вместе с представлением лингвистических концепций, в составе которых они находятся) состоится в «историям дополнении» к данному учебному пособию, которое будет предназначено в основном для студентов гуманитарных факультетов.
Акт речевого взаимодействия между носителями языка есть коммуникативный акт, в ходе которого носители языка решают, прежде всего, коммуникативные задачи, то есть общаются, обмениваются сведениями информацией. Несмотря на то что иногда у партнеров по речевой коммуникации может возникать впечатление, будто никакого обмена информацией не происходит, доверять этому впечатлению едва ли следует. Речевое взаимодействие всегда ориентировано на передачу или получение информации, другое дело, что информация, «перекачиваемая» подобным образом, время от времени не опознается как таковая.
Критерии информативности сами по себе представляют серьёзную научную проблему. Проблема эта соотнесена с вопросами типа «что считать и что не считать информацией», «каким образом измеряется информация, то есть определяется, например, уровень информативности высказывания», «каковы типичные формы представления (презентации) информации в тексте», «как различается применительно к информации «новое» и «старое»», «всегда ли информация действительно «информирует» и др.
На уровне «индивидуальных потребностей» также, оказывается, важно знать, происходит ли обмен информацией в пределах одного и того же тезауруса (словаря) отправителя и получателя информации; какова ценность, приписываемая партнерами по коммуникативному акту тем или иным понятиям или действиям, каков уровень «готовности» коммуникантов к восприятию информации («фонд общих знаний»); каковы «ожидания» коммуникантов и «социальный контекст», в котором развертывается коммуникация и т.д.
Многие из этих вопросов имеют отношение к структуре коммуникативного акта, в ходе изучения которой становится очевидным, что обмен информацией есть одно из непременных условий (а вовсе не одно из желательных требований!) осуществления коммуникативного акта. Например, в случае «непоступления» от собеседника ожидаемой информации информативным становится само поведение партнера по речевой коммуникации. Я сообщаю сведения «зачем-то», но и не сообщаю сведений тоже зачем-то
Читатель может рассчитывать, что на часть обозначенных вопросов в связи с задачами учебного пособия он здесь найдет ответы.
Сегодня вполне уверенно можно утверждать, что коммуникативный акт из хаотичного, в сущности, образования, каким он еще сравнительно недавно был для ученых, превратился в достаточно подробно охарактеризованную структуру, набор компонентов которой уже не является предметом дискуссий.
К сожалению, того же нельзя сказать о значении, приписываемом разными исследователями компонентам коммуникативного акта. Впрочем, достаточно уже и того, что по поводу «ассортимента» компонентов достигнуто известное единство. На сегодняшний день компоненты эти таковы: адресант, адресат, контакт, референт, код.
Обычным способом структура коммуникативного акта описывается так: адресант вступает с адресатом в контакт по поводу определенного референта, используя определенный код.
Анализ перечисленных в этом описании компонентов и составляет содержание данного учебного пособия, построенного таким образом, что «имена» компонентов структуры коммуникативного акта являются и названиями глав.
В пособии употребляется как терминологическое словосочетание «коммуникативный акт», так и терминологическое словосочетание «речевой акт», причем значение этих терминов часто почти совпадает. Однако всей определенностью необходимо заметить, что автор стремился избегать полного совпадения значении, поскольку такие атрибуты, как «коммуникативной «речевой», характеризуют акт взаимодействия на естественном языке если и не в разных отношениях, то с акцентом на разные стороны одного и того же явления.
Кроме того, что в сугубо научных целях данное различие, видимо, имеет смысл сохранить, учитывая, в частности, большую определенность в понимании «речевого акта», демонстрируемую современными исследованиями. В практических целях оказывается не менее важно иметь в виду, что если термин «речевой акт» предполагает акцент на действие, то термин «коммуникативный акт» акцент на взаимодействие. Видеть разницу между этими акцентами принципиально важно.
Речевой акт определяется обычно как высказывание (речевое действие) или совокупность высказываний (речевых действий), совершаемых одним говорящим с учётом другого. («Объектом исследования в теории речевых актов является акт речи, состоящий в произнесении говорящим предложения в ситуации непосредственного общения со слушающим», пишет автор предисловия к книге «Теория речевых актов» (серия «Новое в зарубежной лингвистике»).

Коммуникативный аспект в рассмотрении речевых актов задает несколько иное направление взгляда: коммуникативный акт есть совокупность речевых актов, совершаемых коммуникантами навстречу друг другу. («...В концепции анализа диалога в качестве глобального объекта исследования выступает диалог, то есть обмен речевыми актами», читаем мы в том же предисловии). Таким образом, коммуникативный акт является скорее не речевым действием, но обменом речевыми действиями.
В каком отношении это различие важно?
Не будет преувеличением сказать, что во многих отношениях. Например, с точки зрения определения подготовительных условий коммуникации или с точки зрения анализа взаимодействия коммуникантов как движения навстречу друг другу двух коммуникативных стратегий, с точки зрения обмена коммуникативным опытом или с точки зрения результатов взаимодействия... Ибо провозглашаемый в теории речевых актов принцип учета интересов обоих коммуникантов часто остается лишь благим намерением на самом же деле исследователи озабочены «принимающей инстанцией» только как объектом коммуникативной стратегии говорящего. За такую фактическую однонаправленность внимания теорию речевых актов критиковали многие.
В данном учебном пособии делается попытка преодоления однонаправленности в остальных же отношениях автор остается, верен принятым в этой науке правилам поведения.
В частности, в том, что касается утверждения, в соответствии с которым любому речевому действию как самому по себе, так и в составе прочих речевых действий свойственна целенаправленность, адресованность, а также ориентация на нормы речевого поведения, принятые в социуме.
Речевое поведение понимается при этом как совокупность конвенциональных (осуществляемых в соответствии с принятыми правилами) и неконвенциональных (осуществляемых по собственному произволу) речевых поступков, совершаемых индивидом или группой индивидов.
В определении коммуникативного акта заложено, таким образом, представление о необходимости взаимодействия двух сторон «передающей» и «принимающей» (на момент начала коммуникации) инстанций. Оговорка «на момент начала коммуникации» является действительно существенной, поскольку в ходе коммуникации роли партнеров могут многократно варьироваться.
«Передающая» и «принимающая» инстанции описаны в соответствующей литературе как «отправитель» и « Получатель» («производитель» и «потребитель») информации, «пишущий» и «читающий» (автор и читатель), «говорящий» и «слушающий», продуцент и реципиент (продуцент и перципиент) и, наконец, адресант и адресат.
В данном учебном пособии присутствуют все вышеприведенные обозначения, любое из которых понимается здесь просто в качестве функций сторон безотносительно как к тому, в устной или письменной форме происходит процесс коммуникации, так и к тому, два или больше коммуникантов в нем участвуют; однако далеко не безотносительно к тому, кто именно в каждом конкретном случае выполняет соответствующие функции. А это не некие абстрактные «единицы взаимодействия», но «живые люди» носители социального опыта, обладающие определенным набором ролей и коммуникативной компетенцией, а также действующие в соответствии с определенными, в частности речевыми, традициями. Они и характеризуют состояние информации «на входе» в коммуникативный акт и «на выходе» из него. Характер «преобразования» информации в результате ее многократной передачи от «передающей» к «принимающей» инстанции есть объективный показатель завершенности (а иногда и успешности) коммуникативного акта.
Коммуникативный акт в целом представлен в данном учебном пособии в единстве всех глав. При обсуждении проблем адресанта (гл. 1) и адресата (гл. 2) рассматриваются вопросы инициации коммуникативного акта, а также вопросы, связанные с серией первых шагов, которые делают коммуниканты «навстречу» друг другу в соответствии с коммуникативными стратегиями каждого из них. Иными словами, речь идет о разработке и «запуске» типичных коммуникативных стратегий. Развертывание коммуникативных стратегий обсуждается в главах «Контакт» (гл. 3) и «Референт» (гл. 4). Проблемы, возникающие в связи с особым применительно к теории речевой коммуникации взглядом на язык, анализируются в главе «Код» (гл. 5).
Такое представление проблематики избрано в качестве наиболее удобного в смысле последовательного обсуждения реально возникающих перед коммуникантами вопросов, однако в собственно теоретическом плане подобная композиция вполне может кому-то показаться спорной. Им автор и хотел бы еще раз напомнить, что ставил перед собой прежде всего практические задачи (главная из которых облегчение говорящим поисков удовлетворительных коммуникативных стратегий), а в случае неубедительности и этого довода просто принести свои извинения.
Уже в предисловии имело бы смысл оговориться насчет понятия коммуникативной стратегии одного из главных в данном учебнике понятий, поскольку знакомство читателей с ним начнется уже в первой главе.
Вообще говоря, введение понятия коммуникативной стратегии влечет за собой необходимость обращения и к другим понятиям коммуникативная цель, коммуникативное намерение, коммуникативная задача, коммуникативная интенция, коммуникативная тактика, коммуникативная перспектива, коммуникативный опыт и коммуникативная компетенция.
В данном учебном пособии мы будем постоянно обращаться к этим понятиям, комментируя, уточняя и, может быть, углубляя их там, где в них будет возникать потребность. Стало быть, предъявляться понятия будут постепенно не все сразу и не «за один присест» каждое, а потому общие представления об их содержании, видимо, должны уже заранее быть в распоряжении читателей.
Сформулировать в предисловии даже самые общие представления «в двух словах», разумеется, невозможно таких дерзких задач автор перед собой и не ставит, тем более учитывая, что в данном случае перед нами не больше и не меньше как основополагающие проблемы философии проблемы цели, намерения, опыта и т.д., по поводу которых и в самой философии к настоящему времени еще не существует единства во взглядах.
По этим причинам автор рискнет предложить сейчас лишь некоторые, самые общие ориентиры, которые позволят читателю не чувствовать себя «застигнутым врасплох», когда в тексте учебного пособия подобные терминологические образования начнут возникать одно за другим.
Очевидно, что естественная систематизация названных выше понятий предполагает, прежде всего «разнесение» их по двум группам. Пусть первую группу образуют понятия, соотнесенные с коммуникативными стратегиями, а вторую понятия, соотнесенные с коммуникативными тактиками. В таком случае возникает возможность говорить о составляющих коммуникативной стратегии, с одной стороны, и о составляющих коммуникативной тактики с другой.

Составляющие коммуникативной стратегии
Под коммуникативной стратегией в данном учебном пособии будет пониматься совокупность запланированных говорящим заранее и реализуемых в ходе коммуникативного акта теоретических ходов, направленных на достижение коммуникативной цели. Представление о способе объединения этих теоретических ходов в единое целое (коммуникативную стратегию) называется коммуникативной интенцией, которая и есть движущая сила коммуникативной стратегии. Интенция принадлежит индивиду и в этом смысле отличается от внеличных конвенций правил поведения в регламентированных обществом речевых ситуациях.
Коммуникативная цель стратегический результат, на который направлен коммуникативный акт: результат этот может обсуждаться как на вербальном, словесном, уровне (например, взять на себя обещание, отказаться, обидеться и т.п.), так и на уровне физических действий (например, уйти на войну, приступить к работе, подать на развод и т.п.). Если в ходе коммуникации действительно могут быть созданы условия для достижения соответствующих результатов во внеязыковой действительности (то есть я возьму (беру) на себя обещание, я откажусь (отказываюсь), я обижусь (обижаюсь); я уйду (ухожу) на войну, я приступлю (приступаю) к работе, я подам (подаю) на развод и так трагически далее), будем считать, что коммуникативный акт имеет не только коммуникативную цель, но и коммуникативную перспективу, рассматриваемую как возможность вызвать желаемые последствия в реальности.
Коммуникативная компетенция есть рабочий набор коммуникативных стратегий, присущих индивиду или группе индивидов.
Составляющие коммуникативной тактики
Коммуникативная тактика рассматривается в качестве совокупности практических ходов в реальном процессе речевого взаимодействия, то есть коммуникативная тактика, в отличие от коммуникативной стратегии, прежде всего, соотнесена не с коммуникативной целью, а с набором коммуникативных намерений.
Коммуникативное намерение (оно же коммуникативная задача; эти понятия в учебном пособии не различаются) трактуется в качестве тактического хода, являющегося практическим средством движения к соответствующей коммуникативной цели. Вся совокупность таких практических средств в реальном процессе речевого взаимодействия создает, как сказано, коммуникативную тактику.
Коммуникативный опыт понимается как совокупность представлений об успешных и неуспешных коммуникативных тактиках, ведущих или не ведущих к реализации соответствующих коммуникативных стратегий.
Используя коммуникативную компетенцию, говорящий ставит перед собой коммуникативную цель (определяя или не определяя коммуникативную перспективу) и, следуя определенной коммуникативной интенции, вырабатывает коммуникативную стратегию, которая преобразуется (или не преобразуется) в коммуникативную тактику как совокупность коммуникативных намерений (коммуникативных задач), пополняя коммуникативный опыт говорящего.
Со всей настойчивостью необходимо подчеркнуть, что принятая в данном учебном пособии систематизация соответствующих понятий не является общепринятой, но представляется автору вполне удобной и, видимо, не слишком противоречивой

Глава 1. АДРЕСАНТ

§ 1. Инициация коммуникативного акта
При обсуждении вопросов, имеющих отношение к «передающей» инстанции (адресанту), важно отдавать себе отчет в том, что именно ему коммуникативный акт обязан своим возникновением. Констатация этой, на первый взгляд, тривиальной мысли необходима для того, чтобы представить себе, до какой степени ответствен сам факт инициации коммуникативного акта.
«Начать» уже само по себе означает «счесть себя вправе начать» и «взять на себя ответственность за продолжение и завершение». Предполагается, что именно «начавший» держит в своих руках «бразды правления» схему взаимодействия и что от «начавшего» во многом зависит, насколько успешно данная схема будет реализована в ходе коммуникативного акта. Это настолько обязательно, что при потере инициатором коммуникационного акта «нити» собеседник отнюдь не всегда обязан (хотя чаще всего, по разным причинам, и обязывает себя) помогать ему напротив, никто не запрещает собеседнику покинуть речевую ситуацию практически под любым предлогом.
В литературе, посвященной обсуждению проблемы Адресанта а литературу такую трудно назвать обширной, проблема «права» на инициацию коммуникативного акта затрагивается не слишком часто. Между тем проблема эта отнюдь не второстепенная и от ее решения на самом деле зависит очень много: в частности, такая немаловажная вещь, как участие адресата в акте речевого взаимодействия.
Например, одной из причин нежелания адресата участвовать в речевом взаимодействии может оказаться отсутствие «вотума доверия» к инициатору такового: адресат не всегда считает инициатора коммуникативного акта подходящей на роль собеседника кандидатурой. Иногда «вотум доверия» обсуждается в литературе как проекция фактора престижа ив этом смысле подлежит решению вопрос о том, насколько «социально привлекательным» выглядит один собеседник в глазах другого.
Иными словами, право «начать» коммуникативный акт отнюдь не всегда является очевидным: право это может требовать социального или какого-либо другого подтверждения. В любом случае данное право входит в состав подготовительных условий коммуникативного акта.

Под подготовительными условиями коммуникативного акта будем понимать совокупность обстоятельств на момент начала коммуникации, делающих ее возможной.
В соответствующей литературе проблеме подготовительных условий уделяется достаточно много внимания, однако при этом имеется в виду речевой акт. Единства во взгляде на то, что это за условия и каково их количество, до сих пор нет. Правилом здесь является выявление предварительных условий для конкретных речевых актов, или речевых актов разных типов: например, что необходимо для того, чтобы говорящий мог отдать приказ, или для того, чтобы говорящий мог высказать предположение и т.д. Не вдаваясь в полемику с теми, кто специально занимается соответствующей проблемой, будем иметь в виду, что о подготовительных условиях речевого взаимодействия мы будем говорить применительно к коммуникативному акту.
Иными словами, нас интересуют предварительные условия, которые в общем характеризуют состояние готовности партнеров по коммуникативному акту на старте, то есть ответ на вопрос: что необходимо для того, чтобы коммуникативный акт любой мог начаться. Поставленная задача может показаться утопичной, однако практическая необходимость решения проблемы, при каких условиях «запускается» коммуникативный акт, настолько велика, что ради нее, по-видимому, имеет смысл пожертвовать академичностью.
Итак, если понимать под подготовительными условиями коммуникативного акта набор обстоятельств, делающих коммуникативный акт возможным, то среди обстоятельств этих имеет смысл выделить следующие:
- потребность или желание адресанта этаблировать (инициировать, организовать) коммуникативный акт (А);
- готовность адресата к речевому взаимодействию (наличие некоторой коммуникативной стратегии) (Б);
- понимание адресатом мотива адресанта (В);
- идентификация адресатом мотива адресанта в качестве достаточного основания для этаблирования коммуникативного акта (Г);
- единство коммуникантов во взгляде на предстоящий коммуникативный акт (Д);
- обозначение (или осознание) коммуникантами момента начала речевого взаимодействия (Е).
Необходимо еще раз подчеркнуть, что эти обстоятельства следует рассматривать как безотносительные к типу предстоящего коммуникативного акта. То есть независимо от того, намерен ли адресант приговорить адресата к смертной казни, признаться ему в любви, извиниться перед ним за оплошность, солгать ему, побудить его совершить преступление, вступить с ним в торговую сделку, предсказать ему будущее, выдать желаемое за действительное, и прочее необходимо, чтобы перечисленные выше подготовительные условия «имели место быть».
В противном случае:
(нарушение условия А) адресант не найдет адресата (ср. прагматическую аномальность речевой ситуации типа «Мне совершенно незачем разговаривать с Вами, да у меня и желания нет, но начнем»);
(нарушение условия Б) адресант потеряет адресата (ср. прагматическую аномальность речевой ситуации типа: «Здравствуйте, я пока не знаю, о чем я буду говорить, однако уже начал»);
(нарушение условия В) адресат не вступит в контакт (ср. прагматическую аномальность речевой ситуации: «Непонятно ради чего, но поговорим!»);
(нарушение условия Г) адресат откажется от контакта (ср. прагматическую аномальность речевой ситуации: «Это ни к чему обсуждать, но давайте обсуждать это»);
(нарушение условия Д) коммуникативный акт не состоится (ср. аномальность речевой ситуации: « Руки вверх! А я рассчитывала, что Вы меня поцелуете...»);
(нарушение условия Е) коммуникативный акт не состоится частный случай «комедии бездействия» (разговор, для которого есть все основания, так и не начинается).


Видимо, не следует всё-таки вопреки предложениям многих вводить в качестве подготовительных условий коммуникативного акта как такового условие искренности коммуникантов (в реальности этаблируются не только искренние типы речевого взаимодействия!); условие истинности информации (сплошь и рядом встречаются коммуникативные акты как попытки солгать, исказить положение дел и т.д.); условие соблюдения «социальных рангов» (коммуникативный акт часто этаблируется «несмотря на ранги»); условие соответствующего психологического состояния собеседников (коммуникативные акты этаблируются и несмотря на это) и проч. Разумеется, все эти условия могут стать необходимыми подготовительными условиями, но только применительно к определенным типам коммуникативных актов.
Понятно, что, подобно всем суждениям генерального характера, суждения, касающиеся подготовительных условий коммуникативного акта как такового, апеллируют прежде всего к «чистым» (лабораторным) случаям речевого взаимодействия. Практика общения изобилует случаями «взаимного попустительства» коммуникантов (модель «Я не понимаю, о чем Вы, но продолжайте» [= может быть, я пойму это потом]). Не менее часты случаи самофальсификации (модель «Я понимаю, что об этом не стоит говорить...»).
Однако такие случаи либо действительно являются аномалиями и рассматриваются как таковые (Т.В. Булыгина, А.Д. Шмелев. Языковая концептуализация мира. Гл. «Аномалии в речевой деятельности»), либо требуют т тривиальных контекстных условий (ср. в разговоре и любленных: «Только говори, мне все равно о чем!»).
Тем не менее при обсуждении конкретных коммуникативных стратегий и коммуникативных актов соответствующих типов «прочие» подготовительные условия коммуникации будут, естественно, приниматься во внимание.
Второй момент, который также будет предметом постоянного внимания, связан с вопросом о конвенциональном характере коммуникативных актов. Под Конвенцией понимаются принятые в данном обществе (регламентируемые данным обществом) формы взаимодействия в том числе и речевого. Интересно, что первоначально внимание исследователей речевых действий было направлено на речевые действия, осуществляющиеся в практике юриспруденции: именно здесь речевое поведение наиболее заметно подвержено влиянию конвенций. Так, Дж. Остин писал: «Имеет смысл напомнить, что многие «акты», входящие в компетенцию юристов, представляют собой или включают в себя..., по крайней мере, выполнение каких-нибудь конвенциональных процедур. И конечно, вы сумеете оценить тот факт, что ученые-юристы в своих трудах постоянно обнаруживают осведомленность о разнообразии неудач... высказываний» (Дж. Остин, с. 36).
Тем не менее вопрос конвенций принадлежит к разряду вопросов, окончательно не решенных в науке. Все ли коммуникативные акты, в которые мы реально вступаем, имеют конвенциональную природу (то есть могут быть расписаны как определенный «регламент») или только часть их, в одинаковой ли степени конвенциональны разные типы коммуникативных актов (например, вынесение приговора, с одной стороны, и просьба с другой) эти и другие вопросы постоянно дискутируются в соответствующей среде.
Для наших целей достаточно, видимо, представлять себе, что большинство осторожно выражаясь коммуникативных актов в той или иной степени регламентированы и что для говорящих, вероятно, удобнее, когда регламент есть, чем когда регламента нет (ср. речевую модель типа «Как мне вести себя в этой ситуации?»).
Всё, чем стоило бы в этом смысле дополнить наши представления об актах общения, регулируемых теми или иными конвенциями, есть сформулированные Дж. Остином условия, необходимые для успешного взаимодействия в рамках регламентированных речевых ситуаций:
А.1. Должна существовать общепринятая конвенциональная процедура, приводящая к определенному конвенциональному результату и включающая в себя произнесение определенных слов определенными лицами в определенных обстоятельствах. Кроме того,
А.2. конкретные лица и обстоятельства в каждом данном случае должны быть пригодны для проведения той конкретной процедуры, к которой мы обращаемся...
В.1. Процедура должна выполняться всеми участниками правильно и
В.2. полностью.
С.1. Если процедура, как это часто бывает, предназначена для выполнения лицами, движимыми определенными мыслями или чувствами, или является началом нового этапа в последующем поведении любого из участников, тогда каждое лицо, участвующее в процедуре и, следовательно, реально обратившееся к ней, должно действительно испытывать эти мысли или чувства, и все участники должны иметь подлинное намерение совершать соответствующие поступки. Кроме того,
г. 2. впоследствии они должны на деле вести себя соответственно.
(Дж. Остин, с. 3233)
Если бы все акты общения в одинаковой мере регулировались только однотипными конвенциями, приведенных правил было бы вполне достаточно для речевого взаимодействия любого типа. Однако, к счастью или к сожалению, это не так: коммуникативные акты ориентированы на конвенции разных видов, конвенциональны в одинаковой степени, а кроме того, участники коммуникации по-разному смотрят на роль конвенций (от полного принятия конвенции до ее игнорирования), выбирают разные конвенциональные модели применительно к одни м и тем же коммуникативным актам и т.д., и т.п. Поэтому удобным в этом случае кажется следовать не столько за Дж. Остином или Дж. Серлем (этот американский ученый второй крупный авторитет в области теории речевых актов), сколько за П.Ф. Стросоном английским логиком, утверждавшим, что при известной конвенциональности любого акта общения в качестве собственно конвенциональных актов можно рассматривать лишь одну группу в составе актов общения и что весь интерес состоит не в них, а в том, каким образом происходит понимание коммуникантами друг друга в тех актах взаимодействия, которые не регулируются четкими конвенциями или какими бы то ни было конвенциями вообще.
Действительно, случается так, что в набор социальных ролей (функций) индивида часто входит и роль инициатора коммуникативных актов в ряде ситуаций. Общеизвестно, скажем, что подданный не может назначить аудиенции королю, а вправе лишь попросить об аудиенции. (Кстати, капризный Король из «Маленького принца» ведёт себя в полном соответствии с этим коммуникативным правилом, постоянно подчёркивая свое право «открывать» каждый новый коммуникативный акт: так, в ответ на «Можно мне спросить Вас...» он спешит «упорядочить» роли собеседников и реагирует следующим образом: «Я повелеваю тебе спросить!» и т.д.).
В случаях, когда речь идёт о менее «масштабных» взаимодействиях, роли обозначены не столь отчётливо, но также, как правило, регулируются социальными конвенциями. Конвенции эти иногда определённым образом подчеркиваются, например, указанием на дверях «приемных дней» (или часов), которые специально отведены для ситуаций, когда роль инициатора коммуникативного акта принадлежит подчиненному, а не начальнику. Учёт такого рода конвенций, безусловно, необходим для успешности соответствующих коммуникативных актов. Ведь адресант и адресат в условиях речевого взаимодействия это «всего лишь» определенные социальные роли, а социальные роли, как известно, соотнесены между собой, то есть взаимозависимы.
Понятно, что применительно к вышеописанным ситуациям право «начать» коммуникативный акт продиктовано высоким социальным статусом адресанта в большинстве прочих случаев данное право требует некоего обоснования: адресат, вступая в речевую ситуацию, должен быть «подготовлен» таким образом, чтобы не иметь сомнений насчет того, кто из партнеров «уполномочен» начинать диалог.
И здесь не обойтись без решения вопроса о том, к какому типу речевой ситуации тот или иной «инициатор» вправе вообще обратиться. Можно ли представить себе некое лицо, наделенное абсолютной полнотой власти, которое вправе обратиться к речевой ситуации любого типа, «открыв» подобным образом любой желательный ему коммуникативный акт?
Едва ли. Даже при жесткой армейской, например, субординации полководец может послать солдата на верную смерть, но не может приказать ему жениться на собаке. И дело здесь не столько в том, что полководец не обладает необходимой для этой последней акции полнотой власти, сколько в том, что применительно ко второму случаю, проблема полноты власти просто не обсуждается: здесь предполагается обращение к ситуации, модели» которой в принципе не существует.
Речь, таким образом, идет в первую очередь о том, чтобы соотнести потребность (или желание) начать тот или иной коммуникативный акт с самой возможностью коммуникативного акта подобного типа. То есть: прежде чем ставить вопрос о том, может или не может соответствующее лицо начать коммуникативный акт, следует поставить вопрос о характере коммуникативного акта как такового.
Например, имеет ли инициируемый коммуникативный акт некий прецедент, позволяющий рассматривать данный акт как один из действительно возможных? Понятно, скажем, что, если полководец из приводимого нами примера отдает солдату приказ взять в жены собаку, апеллировать к какому-либо прецеденту не представляется возможным. Аналоги ситуаций такого рода обнаружить, мягко говоря, трудно (во всяком случае, в активной памяти коммуникантов), стало быть, приказ неосуществим, каким бы авторитетом для солдата полководец ни был. В этом смысле приказ полководца и можно понимать как коммуникативно бесперспективный.
Таким образом, тривиальное, на первый взгляд, утверждение об адресанте как лице, которому коммуникативный акт обязан своим возникновением, привело нас к некоторым серьезным законам коммуникации, которые в первую очередь должны быть сформулированы. В данном случае имеются в виду правила инициации коммуникативного акта, ответственность за исполнение которых несет, естественно, адресант. Нарушение этих правил провоцирует самые разнообразные типы коммуникативных просчетов.
Совершенно очевидно, что даже при наличии подготовительных условий коммуникативного акта уже «на старте», фактически даже не приступив к речевому взаимодействию, можно сделать непоправимые ошибки, по существу загубив предстоящий контакт. Как раз за «благополучие на старте» и отвечают правила инициации коммуникативного акта.
Правила инициации коммуникативного акта можно представить в виде определенной системы общих посылок, регулирующих речевое поведение инициатора коммуникативного акта, который предварительно должен отдавать себе отчет в том, имеет ли он право начать коммуникативный акт, и если имеет, то должен ли и каким образом должен маркировать речевую ситуацию.
Генеральные посылки могут выглядеть, например, так:
-от меня не ждут инициации никакого коммуникативного акта (модель 1),
- от меня ждут инициации данного коммуникативного акта (модель 2);
- от меня ждут инициации другого коммуникативного акта (модель 3).

§ 2. Модель 1: От меня не ждут инициации никакого коммуникативного акта
Посылка базируется на социальных конвенциях или диктуется ситуацией.
Понятно, что от говорящего (пишущего) могут не ждать инициации коммуникативного акта в силу определенной социальной конвенции (А) или в силу специфики данной речевой ситуации (Б).
(А) Если иметь в виду социальные конвенции, регулирующие инициацию того или иного коммуникативного акта, то удобно рассматривать коммуникантов как членов неких строгих и нестрогих социальных иерархий, например:
начальник / администратор / работодатель подчинённый,
репрезентант / ответственный / уполномоченный репрезентируемый,
старший чин (например, в армии) младший чин,
учитель / мастер / лектор ученик / подмастерье / аудитория,
родители / взрослые дети,
лидер коллектив,
владелец арендатор,
хозяин гость
и др.
Приведённая типология, разумеется, неполна и весьма условна в том смысле, что она всего лишь демонстрирует, кому из участников коммуникации традиционно приписывается и не приписывается право инициации коммуникативного акта в обычных условиях.
Между прочим, иногда действительно очень желательно, чтобы «слабая» сторона речевого взаимодействия отдавала себе в этом отчет. Например, лицо, приглашенное на допрос, не наделено социальным правом допрашивать следователя, как и студент, пришедший на экзамен, лишен права экзаменовать преподавателя (во избежание, скажем, проигрывания тривиальной речевой модели типа вопросы тут задаю я, а не Вы). Подобные коммуникативные акты обычно требуют чисто автоматических реакций партнеров: это обусловлено тем, что представления о собственных социальных возможностях заложены, как правило, в подсознании индивида и даже не предполагают предварительного «проговаривания» речевых полномочий коммуникантов.
Правда, перед нами ни в коем случае не абсолютный закон речевого взаимодействия, но лишь некий правда, иногда весьма отчетливый ориентир. Разумеется, «слабая» сторона часто все же берет на себя соответствующую инициативу. В подобных случаях инициатору коммуникативного акта следует постоянно помнить о том, что набор присущих ему социальных ролей не включает роли инициатора коммуникативного акта данного типа, и руководствоваться этим сведением на протяжении всего взаимодействия.
В идеале каждый из нас, инициируя тот или иной коммуникативный акт, хорошо понимает, насколько он в данном случае «в своей тарелке», и, если нам случается инициировать коммуникативный акт, не являющийся, в сущности, «нашим», мы обычно готовы к тому, чтобы еще до начала взаимодействия представить собеседнику некоторые довольно веские доводы, заставившие нас превысить свои полномочия, или, во всяком случае, обозначить наше понимание того, что полномочия будут превышены (модель: это, скорее всего, не мое дело, и тем не менее...). Проводя такую «подготовку», мы тем самым хотя бы отчасти гарантируем успешность будущего коммуникативного акта, который иначе оказывается под угрозой провала. Вот почему маркировать параметры речевой ситуации (см. гл. 2, § 3.2.2) в подобных случаях является не столько этически желательным, сколько прагматически необходимым.
К средствам маркировки параметров речевой ситуации относятся не только традиционные прагматические клише (подробно понятие прагматического клише обсуждается в гл. 5, § 4), но и средства, маркирующие модальность коммуникативного акта, то есть отношение говорящего к собственным высказываниям. Не нужно доказывать, что инициатор коммуникативного акта, предлагающий собственные высказывания в качестве «общеобязательных», даже при наличии соответствующего «социального права», а уж тем более при отсутствии такового! неизбежно теряет лучшую часть аудитории. На ту же потерю обрекает себя и тот, кто «не считает себя достойным» речевой инициативы и постоянно напоминает об этом адресату. Иными словами, с модальностью роли инициатора коммуникативного акта важно еще и уметь «нравиться, особенно если речь идет не о том, чтобы осуществить коммуникативный акт любой ценой, но о том, чтобы осуществить его успешно, т. е. придав ему коммуникативную перспективу.
(Б)
Понятно, что право инициации коммуникативного акта дает не только позиция говорящего (пишущего) в социальной иерархии, но и его расположение в составе той или иной речевой ситуации. Иными словами, право инициации коммуникативного акта может определяться самой речевой ситуацией ив этом случае практически безразлично, какое место в социальной иерархии коммуникантам отведено.
Кстати, часть коммуникативных неудач объясняется в подобных случаях именно «злоупотреблением властью»: социально «сильная» позиция, занимаемая одним из коммуникантов, стихийно воспринимается им как дающая право всегда быть «сильной» стороной и в процессах их коммуникации. Такое заблуждение однозначно ведет к провалу коммуникативной стратегии адресанта, особенно в случаях (Б), коммуникация развивается в соответствии тривиальной моделью: «Здесь ты мне не хозяин...» Подобный тип «злоупотребления властью» отчасти характеризовал бы также полководца из нашего примера, если бы он действительно отдал своему солдату приказ жениться на собаке.
Однако и постоянный учет «слабой» стороной социальных достоинств «сильной» стороны также не содействует успеху коммуникации: отказ взять на себя речевую инициативу приводит к провалу собственной коммуникативной стратегии и необходимости идти на поводу у «начальника». Вероятно, следует исходить из того, что отказ такой вовсе не является хорошим прагматическим ходом, особенно если учесть, что в распоряжении адресата всегда есть некоторое количество прагматических клише, способных выручить его даже в самых безнадежных речевых ситуациях (типа в интересах дела... или понятно, что у нас с Вами одни и те же заботы... и проч.).
В обычных неконфликтных случаях как «сильной», так и «слабой» социальной стороне для инициации неожидаемого коммуникативного акта вполне достаточно бывает маркировать речевую ситуацию в качестве правильно осознаваемой.
Маркировка речевой ситуации опять-таки происходит посредством соответствующих прагматических клише (я, пожалуй, возьму на себя смелость сказать, что...; я хорошо понимаю, что не мне об этом напоминать...; я сознаю, что это прозвучит неожиданно... и т.п.). Получив один из таких «сигналов», собеседник, как правило, принимает предлагаемые условия речевого взаимодействия, вполне удовлетворяясь тем, что в оценке параметров речевой ситуации (например, в качестве уникальной) инициатор коммуникативного акта и он сам едины. Правильно выбранная модальность только укрепит позиции инициатора коммуникативного акта.
В тех случаях, когда коммуниканты находятся на одном и том же социальном уровне, коммуникативный акт почти всегда предполагает эксплицитные (выраженные) мотивировки со стороны адресанта: необходимым оказывается дать понять собеседнику, на каком основании право «открыть» речевое взаимодействие принадлежит именно данному лицу. Имеются в виду, таким образом, речение ситуации, когда взаимодействие складывается как равноправное партнерство (коллега коллега, сосед сосед и т.п.). Иными словами, речь идет о коммуникации, которая потенциально может быть инициирована любой из сторон: инициация коммуникативного акта не является для собеседника такой уж неожиданностью, а потому «веских доводов» для обоснования своего права «начать» чаще всего не требуется.
В подобных речевых условиях в ход идут такие не слишком явные прагматические клише, как я хотел бы зайти, чтобы поговорить о...; есть одна проблема, которую чадо обсудить...; у меня к Вам вот какой вопрос... и др. (ср. также правила выбора и презентации референта, речь о которых идет в гл. 4, § 2).
В этом же ряду находятся случаи «непрозрачных», или нечетко субординированных, отношений (автор читатель, врач пациент, покупатель продавец и др. под.): прагматические клише, имеющие хождение здесь, гораздо более явные и даже яркие (ср. хотя бы общеизвестное булгаковское: «За мной, читатель!») видимо, в силу того, что некоторая «неуравновешенность» контакта при таких отношениях ощущается коммуникантами почти постоянно.
Впрочем, даже неожиданная инициация коммуникативного акта во всех последних случаях не представляет собой особенно сложной проблемы ни для коммуникации для науки.

§ 3. Модель 2: От меня ждут инициации данного коммуникативного акта
При обсуждении данной посылки тоже следует иметь в виду социальные конвенции (А1), с одной стороны, а специфику речевой ситуации (Б1) с другой.
(А1)
Здесь предполагаются случаи, когда от некоего лица в силу того, что оно занимает довольно высокую позицию в социальной иерархии, в первую очередь ожидается инициация коммуникативного акта, разумеется, прежде всего (и, хотелось бы сказать, исключительно) в условиях конвенциональной речевой ситуации.
Так, когда корабль идет ко дну, естественнее ожидать указаний, как действовать команде, от капитана, чем от юнги. Или если необходимо представлять какую-то фирму на международной встрече, то нормально ожидать, что функцию представительства выполнит некто, входящий в состав администрации фирмы, а не, скажем, секретарша пусть и директорская.
Стало быть, речь в данном случае не идет о том, что кто-то берет на себя соответствующую речевую инициативу инициатива эта изначально, по законам организации социальной иерархии, принадлежит ему. Она, так сказать, является его неотъемлемым правом и поэтому просто не обсуждается. Другое дело, оправдает ли данное лицо свой высокий социальный статус в условиях конкретного коммуникативного акта: этот вопрос будет решаться уже по окончании речевого взаимодействия. На старте же обращение наиболее вероятного кандидата на инициацию коммуникативного акта к своему «праву голоса» не нуждается ни в каких дополнительных и даже эксплицитных мотивировках со стороны адресанта.
Кстати, даже в наиболее социально обусловленных речевых ситуациях злоупотреблять своим «правом голоса» все же, наверное, едва ли следует. Так, выступая перед аудиторией, состав которой неизвестен (или достаточно широк), прагматически грамотный лектор (конвенциональный инициатор!) обязан предположить в ней наличие специалистов, лучше разбирающихся в отдельных аспектах обсуждаемой им проблематики, поэтому отнюдь не лишним для инициатора коммуникативного акта будет точное обозначение того, какое место в его изысканиях занимает данная проблематика (прагматическое клише в настоящий момент я не готов отвечать за такие аспекты проблемы, как...). Это один из прагматически грамотных способов нейтрализации возможной агрессивности специалистов и превращения их из потенциальных противников в реальных союзников. Кроме того, прагматически грамотный лектор, конечно, воздержится и от «жесткой модальности» в собственных формулировках.
(Б1)
Всегда ли достаточно конвенционального капитала для инициации процесса общения? На данный вопрос можно было бы смело отвечать утвердительно, если бы законами речевого взаимодействия управляли только социальные позиции участников коммуникативного акта. Но, как мы уже видели при анализе первой посылки, иногда гораздо важнее оказывается не то, что диктуется параметрами личности, а то, к чему склоняет эту личность соответствующая речевая ситуация. То есть решение, кому принадлежит право инициации коммуникативного акта, часто принимается «с учетом момента». Именно «момент» и определяет нередко, от кого в условиях данной речевой ситуации следует ожидать инициации коммуникативного акта.
Подобные случаи требуют от участников коммуникации навыков достаточно быстрой и безошибочной ориентации в параметрах речевой ситуации. Осознание ситуации как «принадлежащей» или «не принадлежащей» прежде всего признак коммуникативной компетенции коммуниканта, а также показатель его коммуникативного опыта, включающего среди прочих коммуникативных ролей еще и роль стихийного речевого лидера.
Эта роль во многом базируется на уже имеющемся к данному моменту авторитете (в том числе и речевом авторитете) личности, а потому не может быть рассмотрена как простая производная ситуации. Стихийный речевой лидер обычно не нуждается в том, чтобы в экстремальных условиях обозначать свое право на инициацию коммуникативного акта, и особенно тогда, когда такая инициация от него ожидается.

§ 4. Модель 3: От меня ждут инициации другого коммуникативного акта
Данная модель и связанная с ней посылка в отличие от модели 1 и модели 2 (разумеется, при их ненарушении!) предполагают случаи ошибочной инициации коммуникативного акта, то есть инициацию его вместо ожидаемого коммуникативного акта. Будем в рабочем порядке называть такие случаи случаями ошибочной инициации коммуникативного акта.
Понятно, что речь идет о речевых ситуациях, когда предлагаемый коммуникативный акт неприемлем. Причины, по которым он неприемлем, уже, как правило, безотносительны к социальным конвенциям: как конвенциональный, так и неконвенциональный инициатор коммуникативного акта не застрахованы от ошибочного выбора коммуникативной стратегии.
Данная модель реферирует (обращена) к нескольким случаям ошибочной инициации коммуникативного акта:
- инициация коммуникативного акта, не имеющего прецедентов;
- инициация коммуникативного акта, тип которого вышел из употребления;
- инициация коммуникативного акта, трактуемого превратно или чрезмерно индивидуально;
- инициация неадекватно сигнализируемого коммуникативного акта;
- инициация коммуникативного акта, не подлежащего отчетливой вербализации.
Прежде чем обращаться к анализу каждого случая в отдельности, следует заметить: несмотря на то, что все перечисленные случаи действительно квалифицируются как случаи «коммуникативной неудачи на старте», абсолютного запрета на инициацию соответствующих коммуникативных актов никто не налагает. Речь идет не о том, что данная группа коммуникативных актов состоит из актов, которые невозможно инициировать (подобные коммуникативные акты, как показывает практика, инициируются чуть ли не на каждом шагу!), - речь идет исключительно о том, что коммуникативные акты такого рода возможно только инициировать, по невозможно продолжать и в конце концов осуществить (во всяком случае, без специальных и, кстати, довольно искусственных оговорок, которые в учебных целях будут приведены по ходу обсуждения каждого случая). Так что на всем протяжении разговора о них следует помнить: эти коммуникативные акты не имеют (успешной) коммуникативной перспективы.
(Мы ограничиваемся констатацией факта отсутствии прагматической перспективы вместо введения более принятого в лингвистической прагматике термина, характеризующего достижения желаемых последствий реальной действительности.)

§ 4.1. Инициация коммуникативного акта, не имеющего прецедентов
Одна из таких попыток уже была проанализирована выше на примере с полководцем, якобы отдавшим приказ солдату жениться на собаке. Даже при самом благоприятном стечении внешних обстоятельств (сделаем такое безумное предположение, что солдат, самозабвенно готовый выполнить любой, в том числе и этот, приказ любимого полководца, вообще не задумываясь о его содержании, отвечает: «Есть!» и идет жениться на собаке т. е. при успешности коммуникативного акта как такового (приказ принят!), он тем не менее не приведет к планируемому результату в данном случае к выполнить приказа. В противном случае было бы необходимо, чтобы состоялась процедура бракосочетания с собакой, что не предусмотрено гражданским кодексом ни одной известной мне страны.
Несмотря на то, что рассмотренный случай не имеет под собой реалистической речевой ситуации, он весьма ярок: на нем удобнее всего показать интересующий нас тип коммуникативного акта, поскольку в реальности подобные коммуникативные акты при нормальных условиях безуспешны. Однако, например, по той же схеме осуществляется инициация таких коммуникативных актов, как предложение достать луну с небес для возлюбленной, приглашение любить театр всеми силами души своей, пожелание только солнечных дней в году, с одной стороны, и распоряжение исключить случаи опоздания на работу, обещание жить по средствам или наказ приложить все усилия с другой.
Большинство коммуникативных актов подобного типа (за исключением, пожалуй, тех, которые свидетельствуют о действительном намерении адресанта поставить собеседника в неприемлемые условия или перед невыполнимой задачей, иначе говоря, за исключением проявлений очевидного самодурства, эксплуатируют так называемые «бытовые гиперболы» (гипербола риторическая фигура, эффект преувеличения), которые, как правило, редко воспринимаются всерьез. Тем не менее, подобные «бытовые гиперболы» в большом ходу тогда, когда адресант намерен предложить собеседнику коммуникативный акт, ответственности за который никто не несет.
Некоторые случаи инициации коммуникативных актов, не имевших прецедентов, довольно трудно распознать. Однако при нацеленности внимания на обычно сопровождающие такой коммуникативный акт речевые сигналы задача упрощается. Так, намерение автора того или иного текста предложить «всесторонний анализ проблемы» или «дать исчерпывающее описание объекта» уже само по себе весьма подозрительно в силу своей утопичности. Рекламное приглашение испробовать "уникальное средство» или «препарат, не имеющий аналогов», также воспринимается не без предубеждения. Положительная рецензия, оценивающая рецензируемый труд как «беспрецедентный вклад в науку» или как предполагающий единственно возможное решение проблемы, фактически тоже апеллирует к кругу ситуаций, т имеющих аналогов. Характеристика кого бы то ни было как «человека кристальной честности, душой и телом преданного делу» из того же разряда случаев. Поэтому коммуникативные акты обычно оформляются с помощью речевых стереотипов (непрагматических клише! см. гл. 5, § 3).
Обреченность коммуникативных актов данного типа на провал очевидна: фактически с момента их инициации адресант вступает в конфликт не столько с адресатом, сколько, так сказать, со здравым смыслом, как правило, присущим собеседнику. Поэтому, если инициировать такой коммуникативный акт все же почему-либо необходимо, предварительным условием к нему является сложная превентивная акция «отключение здравого смысла как негласного параметра речевой ситуации» (так, предложение «достать Луну с неба» предполагает в качестве одного из параметров коммуникативного акта состояние влюбленности: это одно из состояний, при которых здравый смысл «отключен»; отключен он и в состоянии «административной ярости», когда отдается распоряжение исключить случаи опоздания на работу (ср. также «Всех уволю»), и т.д.).
Иными словами, перед началом подобного коммуникативного акта требуется некий предупредительный намек на то, что речевое взаимодействие будет происходить в «необычных» условиях. Только при наличии такого знака можно считать собеседника готовым. Более или менее «правильно прочесть» предлагаемую речевую ситуацию, а соответствующий коммуникативный акт возможным «без учета последствий».

§ 4.2. Инициация коммуникативного акта, тип которого вышел из употребления
Классическим примером такого коммуникативного акта является вызов на дуэль в конце XX века, когда дуэль фактически перестала в обычных ситуациях быть средством решения каких бы то ни было проблем. Для получившего такой вызов присутствие на дуэли больше уже не является «делом чести», и он смело может игнорировать навязываемый ему анахронический способ взаимодействия, не боясь при этом социального возмездия в виде «презрения современников». Современники, скорее, и сами склонны будут счесть того, кто вызывает на дуэль, человеком не вполне вменяемым.
После этого, нарочито демонстративного, примера легко перейти к кругу менее выразительных, но зато более типичных ситуаций, когда адресант фактически апеллирует к более неактуальной для собеседника модели социального (и соответственно речевого) поведения. Кстати, наиболее остро соответствующий вопрос стоит применительно к актуальной российской реальности: смена государственного строя, к сожалению, не разрушила полностью в сознании людей прежних норм социального поведения. Привычка апеллировать к номенклатурно-государственной системе отношений, а также все ещё приемлемость таких отношений для некоторых социальных структур вот причины, в силу которых обсуждаемый тип коммуникативного акта столь широко представлен именно в современном российском обиходе.
Видимо, правы те, кто считает, что полный отказ от соответствующих речевых моделей произойдет в обществе еще не скоро: действительно, новый тип социальных отношений не создал пока такой сбалансированной (пусть и искусственно сбалансированной) системы норм социального поведения, каковая была при советской власти.
Представим себе коммуникативный акт вроде «жалобы в местком»: коммуникативный акт такого типа всё ещё существует в настоящее время, правда, в виде «жалобы на производство», - и это несмотря на то, что практически повсеместно таких жалоб больше некому принять, поскольку производственные коллективы научились уже, кажется, не вмешиваться в частную жизнь работников. Стало быть, рассчитывать на то, что инициация соответствующего коммуникативного акта приведет к успешному его развитию, сегодня едва ли реалистично.
Или взять, скажем, инициацию такого коммуникативного акта, как «с завтрашнего дня вы уволены»: он не всегда успешен, поскольку времена абсолютной власти чиновников прошли, несмотря на то, что реминисценции кое-где ещё сохраняются, и вопросы об увольнении уже не решаются так просто (мы не имеем в виду частные предприятия, где могут уволить не с завтрашнего дня, а со следующей минуты).
Следующий пример: инициация коммуникативного акта типа «общественное порицание». Вряд ли и этот коммуникативный акт способен полноценно осуществиться при той расплывчатости, которую в настоящее время приобретает понятие «общественность»: общественность постепенно перестаёт быть однородной, так рассчитывать на единодушие в оценке событий становится всё труднее.
Вместе с тем, разумеется, для порядка, следует отметить и прямо противоположные ситуации: когда в прошлом не актуализировавшиеся типы коммуникативных актов смело могут инициироваться сегодня. Например, предложение повести невесту под венец апеллирует к широко распространенной сегодня практике венчания в церкви. В прошлом же подобная процедура была возможна лишь среди тех, кто намеренно выключал себя из дарственного контекста.
При инициации коммуникативных актов, типы которых вышли из употребления, в том случае, если необходимость осуществить их (времени вопреки!) всё же возникает, - следует, само собой, постоянно учитывать возможность провала коммуникативной стратегии. Скорее всего, катастрофа произойдет уже вначале, при первой же ответной реплике адресата. Чтобы избежать роковых последствий в виде этой реплики, необходимо, по меньшей мере, предупредить собеседника о причинах, которые заставляют адресанта обращаться к анахронической коммуникативной ситуации, то есть дать понять собеседнику, что инициатор соответствующего коммуникативного акта хорошо представляет себе, в какую речевую ситуацию он погружает партнёра.
В этом случае адресат может, хотя бы временно, принять правила соответствующей игры и согласиться «забыть» о собственном отношении к параметрам речевой ситуации. Таким образом, коммуникативному акту сообщается хоть какая-то вербальная (если уж не коммуникативная!) перспектива или, во всяком случае, некий резерв времени, в течение которого он может «непродуктивно развиваться». Здесь годятся прагматические клише типа прошу Вас рассматривать это как исключение; я понимаю, что это выглядит как анахронизм.
Однако даже при такой подготовке следует иметь в виду: адресанту лишь в редчайших случаях удается добиться осуществления в реальности отвергнутой временем коммуникативной схемы. Вынудить к этому собеседника даже «разумными доводами» (например, апелляцией к доброму старому времени), хитростью или силой нереально отчасти еще и в силу зафиксированного А. Франсом стереотипа взгляда на прошлое: «История человечества есть история ошибок».
Безусловно, успешным также и на уровне реальных последствий коммуникативный акт, тип которого вышел из употребления, может быть лишь при одном условии: предварительном единстве коммуникантов во взгляде на речевую ситуацию соответствующего типа. Только в том случае, если на этапе инициации коммуникативного акта отсутствуют разногласия, коммуниканты будут пытаться совместно развивать коммуникативную схему и общими усилиями реализовывать её. Условно говоря, муж может позволить себе руководствоваться принципами «Домостроя» только в том случае, если жена готова принять эти принципы.

§ 4.3. Инициация коммуникативного акта, трактуемого превратно или чрезмерно индивидуально
В комплекс неписаных правил речевой коммуникации входит, в частности, наличие в распоряжении коммуникантов некоторых общих для них речевых навыков их называют представлениями о фреймах (подробнее об этом см. гл. 2, § 2) и включают в понятие речевой компетенции, которая, как мы договорились, реализуется в речевом опыте как совокупности представлений о том, к какому типу коммуникативного акта в каких случаях чаще всего прибегают.
Таким образом, от лица, берущего на себя ответственность инициировать тот или иной коммуникативный естественно ожидать трезвой оценки характера коммуникативного акта, предлагаемого к осуществлению. В нормальных случаях его представления о том, что это за коммуникативный акт, не должны, как мы помним, расходиться с соответствующими представления-партнера. Только при этом условии партнер сможет разделить коммуникативную цель говорящего. Условно говоря, если я намерен поощрить кого-либо посредством оплеухи, моя коммуникативная цель, скорее всего, все-таки не будет разделена моим собеседником.
Особенность коммуникативных актов этого типа заключается в том, что сам говорящий, как правило, придерживается ошибочного представления о назначении соответствующей речевой процедуры. Намерения адресанта просто не могут быть достигнуты с помощью тех средств, к которым он прибегает. Типичная реакция адресата в таких случаях отклонение негодных, с его точки зрения, средств (например: «так не утешают», или «такие советуют», или «так не признаются в любви»).
В принципе «прагматически здоровые» члены языкового коллектива застрахованы от инициации подобных коммуникативных актов, так сказать, биологически нормально люди не предпринимают саморазрушительных речевых акций (что доказано, в частности, лингвистом 3. Вендлером, продуктивно занимавшимся интерпретацией аномальных высказываний). Однако нарушение механизмов самооценки представляет собой, к сожалению, не слишком редкое явление. Завышенная самооценка, как правило, провоцирует такие коммуникативные стратегии, как: я могу это себе позволить. Противоположные же коммуникативные стратегии (типа: мне лучше опять воздержаться) свидетельствуют, наоборот, о заниженной самооценке.
Разумеется, готовность скорректировать свои представления о назначении той или иной речевой процедуры уже в процессе самой процедуры способна спасти коммуникативный акт, которому в противном случае грозит провал. Однако спасти его возможно именно только на стадии инициации, иными словами, тогда, когда коммуникативный акт еще не стал определенно данным коммуникативным актом. А это фактически означает отказ от данного коммуникативного акта в угоду новому. Таким образом, предложенное средство спасения из разряда радикальных и напоминает известную анекдотическую ситуацию, когда вместо того, чтобы вымыть испачкавшихся детей, муж предлагает жене родить «новых».
Прибегая к еще одной вариации, скажем: спасение коммуникативного акта, трактуемого адресантом превратно или слишком индивидуально, означает на самом деле инициацию другого коммуникативного акта, по поводу назначения которого у коммуникантов не будет расхождений.
Между тем практика речевого общения показывает, что адресант в подобных речевых ситуациях отнюдь не склонен к отказу от скомпрометированной уже на первом этапе коммуникативной стратегии, но продолжает и в дальнейшем придерживаться именно её. «Подвох» здесь в том, что судить о неполноценности коммуникативных актов, инициированных таким образом, можно лишь по окончании процедуры взаимодействия на основании негодного результата. Именно по этой причине коммуникативные акты подобного типа полноценно осуществиться фактически не могут.
Однако практические следствия всё же каким-то чудом осуществившихся коммуникативных актов, трактуемых превратно или слишком индивидуально, отнюдь не однозначны. Иногда высокое положение адресанта в социальной иерархии приводит адресата к проигрыванию следующей речевой модели: Вы не убедили меня, но мне ничего не остаётся, как согласиться.
Или в экстремальной речевой ситуации, когда доводы рассудка не принимаются во внимание, адресат может пойти на поводу негодной коммуникативной стратегии адресанта просто в силу усталости и/или нежелания выполнять свою коммуникативную роль далее (модель: делай что хочешь только оставь меня в покое). Однако понятно, что обольщаться «коммуникативной победой» адресанту в такого рода ситуациях не стоит коммуникативный провал уже состоялся, только он еще об этом не знает.
Заметим, что по сравнению с другими рассмотренными выше случаями данный случай оказывается наиболее «безнадежным» и, в силу психологических механизмов речевого поведения, принадлежит к разряду фактически не корректируемых речевых ситуаций.
При анализе одной из групп в составе этого типа коммуникативных актов (читателю предлагается самому представить себе их характер) необходимо обратиться к критерию искренности, речь о котором впереди (см. гл. 3, § 2).

§ 4.4. Инициация неадекватно сигнализируемого коммуникативного акта
Данный случай также реферирует к неучёту адресантом объективного «положения дел на старте». Однако на сей раз неправильно выбранная им коммуникативная стратегия не есть следствие коммуникативного произвола говорящего, но лишь результат ошибочного использования им «рабочего инструментария».
От предшествующего случая, когда предлагаемая адресантом коммуникативная стратегия неприемлема в принципе, случай 4 отличается тем, что он охватывает ситуации приемлемых вообще, но непригодных для данного акта взаимодействия коммуникативных стратегий.
Наглядно представить себе соответствующий речевой механизм может помочь, например, фрагмент из «Охоты на Снарка» Льюиса Кэрролла:
Все умолкли. Никто не рычал в этот час
Только вздохи и стоны кругом...
«Ну!» толкнули беднягу. Он начал рассказ
Допотопным своим языком:
«Отец мой и Матерь честны, но бедны...»
«Пропустите их! Боцман вскричал.
Скоро спустится мрак и прощай тогда Смарк:
Он не станет гулять по ночам!»
«Пропущу сорок лет, всхлипнул пекарь в ответ,
И позволю себе без прикрас
Рассказать о том памятном дне, когда мне
Оказаться пришлось среди вас.
М-да... мой дядюшка (я его имя ношу),
Прощаясь, сказал мне о том...»
«Пропустите! Не то я тут всех порешу!»
Рявкнул Боцман и сделал бом-бом.
Перед нами пример «злоупотребления подробностями» (модель: я начну издалека) причем в ситуации, когда слушатели определенно ожидают от инициатора коммуникативного акта краткой и точной информации. При подобном старте адресант сильно рискует потерять адресата, обычно рано или поздно распознающего «подлог» и стремление протащить неудобную для него коммуникативную стратегию. Адресант может начать без необходимости говорить притчами, когда от него ждут прямого текста, или, напротив без необходимости же, прибегнуть к жестким формулировкам вместо ожидаемых от него «гибких» конструкций.
Дело, разумеется, не в том, что избранный адресантом инструментарий вообще неприемлем: он приемлем, но необходим конкретно в данном случае, хотя в других случаях может оказаться именно тем, что требуется (так, подробности по поводу жизни персонажа из «Охоты на Снарка» аудитория, может быть, с удовольствием выслушала бы каким-нибудь «долгим зимним вечером у камина»).
Обычно инициация коммуникативного акта, сигнализируемого неадекватно, свидетельствует о неумении (или неготовности) адресанта именно в данном случае взять на себя речевую инициативу. Интересно, что «исправить» начатый таким образом коммуникативный акт не так уж трудно: адресата, скажем, может вполне успокоить демонстративное обозначение приема хотя бы и на уровне речевых клише. Например: «Мне придется начать издалека, но у меня нет другого выхода» или «Чтобы Вы лучше поняли, что я имею в виду, приведу одну притчу».
Разумеется, адресат остается вправе оценить прием как неудачный, однако у него уже нет оснований счесть его неосознанным, а адресанта неподходящей на роль инициатора коммуникативного акта кандидатурой. Кроме того, в «острых случаях», когда относиться к ошибочной «технике взаимодействия» с уважением просто нет Времени или сил, адресат может и попросить адресанта применить «систему сигналов».
«Непопадание» в стилистику речевой ситуации (а послать неадекватный сигнал и есть непопадание в стилистику) одна из наиболее частотных ошибок коммуникантов. В принципе Случаи 1-3 можно квалифицировать как по сравнению со Случаем 4 гораздо менее распространенные типы ошибочной инициации коммуникативных актов в речевой практике.
Случай 4, однако, почти всегда незримо «присутствует где-то поблизости» как некая потенциальная угроза срыва коммуникативной стратегии. Чаще всего угроза такая возникает из-за непродуманности адресатом структуры коммуникативного акта в целом (разумеется, если он по каким-то причинам сознательно не предпочитает Случай 4 как прием): если адресант «стартует» как и с чего попало, он рискует оказаться на неверном пути, поскольку спонтанные решения обыкновенно ведут к непредвиденным следствиям.
Однако избежать столкновения со Случаем 4 отнюдь не так просто, как иногда кажется даже опытным речевым стратегам, например, таким, как признанный мастер коммуникативных стратегий Дейл Карнеги. Он, в частности, полагает, что «взять аудиторию» лектору проще всего тогда, когда тот «с порога» погружает ее в предельно конкретную житейскую ситуацию, соотнесенную с темой будущей лекции. Такой тип инициации коммуникативного акта в настоящее время можно уже, пожалуй, считать американским стереотипом речевого поведения, нередко вызывающим раздражение аудитории еще до момента начала «разговора по существу».
Например, на языке журналистов этот прием получил полупрезрительное название «завлекалочки», и любой уважающий себя речевой стратег постарается сегодня избежать такого приема как слишком дешевого. Тем не менее, американские «рекламные продукты» презентируются чаще всего именно в соответствии с этой коммуникативной стратегией: некая, никому не известная миссис Смит, появившись на экране, начинает рассказывать о своей тяжелой жизни до того момента, пока в поле ее зрения не попало новое моющее средство. Адресат же все это время с нетерпением ждет, куда же, в конце концов, приведет его словоохотливая миссис Смит, и часто оказывается, что конечная цель ее коммуникативной стратегии ему отнюдь не интересна. Подобного рода «завлекалочки» на сегодняшний день оборачиваются желанием адресата приглушить телевизор на время всего монолога миссис Смит и прибавить громкость лишь тогда, когда она исчезнет с экрана.
Таким образом, иногда даже общепризнанные (или, но крайней мере, социально одобренные) способы инициации коммуникативного акта не приносят желаемых Результатов. Применительно к нашему случаю (Случай 4) вопрос заключается, как мы понимаем, не в конвенциях, а в параметрах речевой ситуации, которые должны быть оценены с точки зрения соответствия речевой ситуации самой себе. Например: не впадаю ли я в ошибку, квалифицируя данную речевую ситуацию как ситуацию, в которой от меня требуется защита моих убеждений (может быть, на мои убеждения в действительности никто и не досягает!)?
Оценка речевой ситуации как именно и определенно успешной, вне всякого сомнения, застрахует меня от посылки неадекватного ситуации сигнала. Ибо нет ничего более бесполезного, как убеждать собеседника в своей правоте, когда он в этом не сомневается, отклонять точку зрения, которую никто не защищает, мыслить широкими категориями, когда от тебя ждут конкретного совета, и, наоборот, давать конкретные советы, когда обсуждается генеральный вопрос. Между тем именно подобные речевые стратегии и оказываются типичными, когда речь идет об инициации коммуникативных актов, сигнализируемых неадекватно.

§ 4.5. Инициация коммуникативного акта, не поддающегося отчетливой вербализации
Образом подобных «ошибок на старте» является известная речевая формула пойди туда не знаю куда, принеси то, не знаю что, обыгрывающаяся, в частности, в одной из русских народных сказок. Речь, иначе говоря, идет о речевых ситуациях, в которых адресант не имеет, в сущности, никакой коммуникативной стратегии. Он инициирует коммуникативный акт, цель которого ему самому не ясна, нарушая, таким образом, одно из предварительных условий коммуникации. Если в Случае 3 адресант имеет превратные представления о коммуникативном акте, в Случае 4 превратные представления о средствах, которые ведут к нужной ему цели, то в Случае 5 сама коммуникативная цель оказывается, мягко выражаясь, сомнительной.
Хорошо известно, что инициация ряда коммуникативных актов вообще не необходима на сей счет, существует хорошее правило: говори только тогда, когда не можешь молчать. Однако в речевой практике весьма часты ситуации, когда говорящий находится на такой ранней стадии формирующихся у него представлений о коммуникативном процессе, что ему со всей очевидностью лучше было бы вообще не брать на себя речевую инициативу.
И дело не в том, что его взгляд на ту или иную речевую ситуацию неадекватен, дело просто в том, что в данном случае у него вообще отсутствует взгляд как таковой. Единственной уместной реакцией на инициацию коммуникативного акта, не поддающегося отчетливой вербализации, является реакция типа: Вы это к чему?
Интересно, что обратной стороной данной «медали» является художественное творчество прежде всего такие крайние его выражения, как поэзия (и в особенности поэзия абсурда): именно эта область речевого поведения предусматривает в качестве обязательной предпосылки иррациональность коммуникативных стратегий художника, непереводимость практического речевого опыта в сферу «художественной практики». Например, у Осипа Мандельштама мы можем найти:
<...>Я хотел бы ни о чем
Еще раз поговорить<...>
Может быть, не будет большой ошибкой утверждать, что коммуникативный акт, поддающийся отчетливой вербализации, вовсе не должен иметь места, например в поэзии, иначе сама возможность «сказать еще и по-другому» делает обращение к поэтической форме необязательным.
Однако то, что существует в качестве непреложного икона «художественной практики», звучит как антизакон применительно к обыденной речевой практике. Здесь принцип «куда кривая выведет» сигнализирует только и исключительно о возможной потере адресата, если адресат, разумеется, сам не относится к числу тех, кто не ставит перед собой никакой коммуникативной цели. Впрочем, коммуникативная перспектива теряется в случае такой установки и при наличии адресата «единомышленника».
В набор обязательных реакций коммуникантов в ходе речевого взаимодействия включается, что само собой разумеется, и поиск «смысла» данной ситуации общения. Поэтому естественно предполагать, что попытки такого рода уже на старте будут предприняты адресатом. В том случае, если ни одна из этих попыток не закончится успешно, можно гарантировать, что коммуникативная ситуация окажется загубленной, не успев, и так сказать, начаться. Отсутствие сигналов, которые служили бы адресату ориентирами в коммуникативной стратегии адресанта, делает «почву», на которой строится и коммуникация, зыбкой и ненадежной.
В эту же группу ошибок инициации коммуникативных актов входят и случаи, когда коммуникативная цель адресанта просто не может быть вербально эксплицирована (словесно выражена) в силу этических или каких-либо других социальных причин (модель тонкий намек на толстые обстоятельства), а также при наличии предосудительной коммуникативной стратегии (например, полгать). Если коммуникативная цель обозначена чрезмерно абстрактно (чем бы при этом ни руководствовался адресант), поиски конкретного смысла взаимодействия со стороны адресата, будут продолжаться до тех пор, пока в ходе общения «предмет» все же не обозначится более или менее отчетливо (или пока не возникнет иллюзия взаимопонимания).
Однако рассчитывать на то, что адресат сам, без помощи адресанта, найдет «нить», все же не стоит. Что касается случаев сознательного использования «техники умалчивания», а также способов дешифровки коммуникативных актов подобного рода, то они будут обсуждаться в главе «Код».
А вот коммуникативного акта, мотивированного исключительно положением партнера в социальной иерархии, в данном случае состояться просто не может: даже самый авторитарный лидер не способен навязать подчиненному разговор «о чем придется». Понятно, что в самом худшем случае собеседник просто спровоцирует речевую ситуацию развиваться в нужном ему направлении.
Итак, адресант как лицо, инициирующее коммуникативный акт, фактически обязан избежать ошибок инициации для того, чтобы коммуникативный акт мог благополучно осуществиться. В том случае, если им все же допущена одна из ошибок, происходит своего рода «фальстарт». Это название удобно предложить потому, что коммуникативный акт, начатый таким образом, все равно «не засчитывается» в качестве начатого адресанту как бы предстоит совершить еще один, правильный, старт, чтобы коммуникативный акт имел возможность развиваться «по правилам».
Тем не менее, выше были предложены некоторые возможности «действовать» даже при условии фальстарта. Безусловно, надежда умирает последней, однако следует все-таки иметь в виду, что объявленные возможности имеют чисто символический характер: речь идет не о том, чтобы далее развертывать прежний коммуникативный акт, а скорее, о том, чтобы быстро перестроиться в предлагаемых условиях, заставив собеседника «забыть» компрометирующий фальстарт.
В соответствии с правилами спортивных соревнований бежать после фальстарта, в общем-то, запрещено но, поскольку любая аналогия в чем-то относительна и ограниченна, в условиях речевого общения такая возможность всё же существует. Иными словами, адресанту здесь необязательно возвращаться к линии старта и дожидаться следующего выстрела стартового пистолета новый старт можно осуществить уже на бегу. И, по-видимому, иногда лучше поступить именно так, поскольку в условиях речевого общения отказаться от только что начатого коммуникативного акта означает просто потерять речевую инициативу и фактически расписаться в собственном неумении построить коммуникативную стратегию.
Как бы удачно ни складывался коммуникативный акт «после перестройки», реально это уже новый коммуникативный акт в условиях той же самой речевой ситуации. Данное замечание чисто теоретически весьма и весьма существенно: ошибки на старте это ошибки, которые не дают начатому (то есть именно данному, что принципиально!) коммуникативному акту осуществиться, и их не следует путать с коммуникативными неудачами по ходу «текущего» коммуникативного акта, который вполне может осуществиться как. полноценный и речь о котором впереди.
Проанализированная система просчетов в коммуникативных стратегиях может быть, вслед за одним из основоположников лингвистической прагматики, Дж. Остином, названа «осечками» и квалифицироваться по разряду «нарушение правил обращения к процедуре» (Дж. Остин, 35). В составе таких нарушений Дж. Остин выделял две группы осечек. Для первой группы ему не удалось найти названия (они только что проанализированы нами как нарушения правил инициации коммуникативного акта), предложенное же им название второй группы нарушения правил применения процедуры. К анализу коммуникативных просчетов этого рода ошибки идентификации коммуникативного акта мы и приступаем.

§ 5. Идентификация коммуникативного акта
Если мы договорились, что ошибками инициации коммуникативного акта не исчерпывается типология просчетов в коммуникативной стратегии адресанта и что инициатор коммуникативного акта в идеале ответствен также за его развитие, то есть успешное (или, как минимум, нормальное) протекание коммуникативного акта и полноценное его завершение, то примем вот какое предположение.
Будем считать, что у нас есть право (социальное или ситуационно обусловленное) инициировать именно данный коммуникативный акт, что нам счастливо удалось избежать фальстарта и что речевая интуиция позволила нам «стартовать» более-менее правильно и вовремя. Таким образом, у инициированного нами коммуникативного акта есть коммуникативная перспектива, то есть ничто после удачного старта пока не мешает нам развертывать нашу коммуникативную стратегию в направлении к поставленной ранее коммуникативной цели.
Однако нельзя упускать из виду, что на этом пути, так сказать, в «пространстве и времени» данного коммуникативного акта нас подстерегает множество опасностей. Первая из них как раз и связана с ошибочной идентификацией коммуникативного акта.
Ошибки идентификации коммуникативного акта образуют не менее обширную группу коммуникативных промахов, которые тоже допустимо систематизировать и представить в виде некоторой типологии. Типология эта могла бы выглядеть следующим, например, образом:
- коммуникативный акт неуместен (модель 1);
- коммуникативный акт несвоевременен (модель 2);
- коммуникативный акт дисбалансирован (модель 3);
- коммуникативный акт дезориентирован (модель 4).
Фактически каждая из моделей реферирует к речевым ситуациям, главным признаком которых является признак нерелевантности, то есть несоответствия коммуникативного акта условиям речевого взаимодействия.



Признак релевантности есть один из самых важных и широко дискутируемых признаков лингвистической прагматики. Происходит это, прежде всего потому, что лингвистическая прагматика тесно связана с теорией информации. А в теории информации уже достигнуто единство во взгляде на то, какие критерии можно считать критериями информативности. В качестве таковых обычно перечисляются:
- релевантность;
- нерелевантность;
- адекватность.
В теории речевых актов с признаком адекватности/неадекватности связан, прежде всего, круг проблем, соотнесенных с референтом (см. гл. 4, «Референт»), с признаком банальности / небанальности, круг проблем, соотнесенных с фатикой (см. гл. 3, § 7), признак же релевантности / нерелевантности широко обсуждается применительно к различным компонентам коммуникативного акта.
Сейчас мы впервые всерьез обращаемся к проблеме релевантности. Поэтому, анализируя коммуникативные просчеты в связи с идентификацией коммуникативного акта, попытаемся выяснить, прежде всего, как опознается релевантность, чтобы впоследствии, в главе «Контакт», продолжить разговор об этом на уровне максимы релевантности, сформулированной в качестве одного из главных законов благополучного речевого взаимодействия (см. гл. 3, § 3.3).
Итак, на данном этапе анализа уже не стоит вопроса о речевой инициативе: речевая инициатива, как мы договорились, бесспорно и по праву принадлежит адресанту дело лишь в том, каким образом он этой инициативой распоряжается.
Распорядиться же речевой инициативой корректно тоже отнюдь не так просто, особенно в начале коммуникативного акта, а речь всё ещё идёт именно о начальной его стадии. Строго говоря, теперь перед инициатором коммуникативного акта стоит задача доказать, что он действительно не зря обладает правом инициации речевого взаимодействия, то есть что он хорошо представляет себе, каким образом соответствующий коммуникативный акт должен развиваться. Иными словами, ему предстоит продемонстрировать, что предлагаемый им речевой акт релевантен.
Термину релевантность в русском языке нет точного соответствия. Чаще всего его переводят как «уместность». Но признак места, зримо присутствующий в русскоязычном варианте термина, способен только сбить с толку, поскольку тогда приходится уточнять, действительно ли речь идет о «месте», то есть пространственных условиях коммуникативного акта, или еще и о чем-либо другом, например о «времени» (уместность во времени), когда коммуникативный акт развертывается, или о «подходящем» собеседнике (уместность адресации), в адрес которого направлен коммуникативный акт, или, наконец, о «надлежащем» содержании (уместность информации) коммуникативного акта. Термин «релевантность» полностью покрывает все эти аспекты, не провоцируя никаких ложных ассоциаций. Этаблировать релевантный коммуникативный акт будет означать для нас правильно идентифицировать его характер.

§ 5.1. Модель 1: Коммуникативный акт неуместен
Представим себе такую ситуацию, как праздничный ужин в доме юбиляра, и в ее составе речь одного из гостей в честь хозяина. Перед произносящим речь стоит фактически только одна задача, а именно в приличествующих случаю выражениях поздравить «виновника торжества». Понятно, что дом юбиляра не то место, где полагается рассказывать о недостатках хозяина, заняв аудиторию перечнем дурных черт его характера. Может быть, в иных условиях, например на работе, те же самые сведения и были бы сочтены заслуживающими внимания, но в доме юбиляра это явно не то, чего гости ждут от произносящего речь. И, если он все же позволит себе подобного рода «обличения», его в лучшем случае просто попросят уступить место другому «тостующему».
Или возьмем другой случай, известный в речевой практике в связи с неуютным прагматическим клише: об этом мы поговорим в другом месте. Случай соотносится с широким кругом криминальных ситуаций и предполагает, что «на месте преступления» вина нарушителя с представителем власти не обсуждается для подобного рода бесед предназначено другое «помещение».
Еще одно клише, это не телефонный разговор, также сигнализирует о необходимости перенести обсуждение проблемы в другое «место».
На памяти у каждого из нас множество речевых ситуаций, неточно локализованных в пространстве. Между тем представления о том, где мы в данный момент находимся (вплоть до осознания «широты и долготы», что тоже иногда важно, например, в случае проигрывания национально обусловленных моделей речевого поведения), казалось бы, должны неотлучно присутствовать в нашем сознании в процессе коммуникативного акта. Некий «сторож» обязан постоянно охранять вверенное ему пространство речевой ситуации, однако речевая практика, к сожалению, изобилует случаями отсутствия сторожа именно там, где он более всего необходим.
Скажем, насущные производственные вопросы даже требующие срочного решения не обсуждаются с начальством на лестнице, в туалете или по домашнему телефону (если «начальство», разумеется, не дает к этому специального сигнала); комплименты одной даме не делают в присутствии другой; приватную информацию не передают через третьих лиц иными словами, в соответствии со старой английской пословицей, в доме повешенного не говорят о веревке.
И дело здесь не столько в речевом этикете (проблемы этикета представляют собой специальные проблемы и будут подробно охарактеризованы в главе 3), сколько в том, что при ошибочной локализации коммуникативного акта действительно трудно ожидать, что он будет успешным. «Скидки» на близкие отношения коммуникантов, на их взаимные симпатии, на срочность разговора все эти скидки, которые время от времени склонны делать инициаторы коммуникативных актов, чреваты, в конце концов, тем, что адресат может не пожелать принять во внимание благоприятный, с точки зрения говорящего, «фон» в качестве уважительной причины для нарушения правил обращения к коммуникативному акту.
Так что фактор риска при подобных речевых акциях чрезвычайно велик. И велик он, прежде всего потому, что коммуникативный акт, однажды локализованный неточно, влечет за собой, как правило, и неуспешность последующих коммуникативных актов, даже развивающихся в «нормальных» условиях речевого обихода: «возврат к теме» в силу первой неудачной попытки уже маркирован отрицательно, как «в целом неприемлемый».
Несмотря на то что «фактор места» присутствует в большинстве речевых ситуаций как невербализируемый, словесно не обозначаемый, то есть, в сущности, незаметный, ошибки локализации коммуникативного акта принадлежат к таким, которые запоминаются надолго: «эффект» нарушения неписаных правил есть один из самых сильных речевых эффектов, чьи последствия всегда отрицательны и всегда сокрушительны для повторных коммуникативных стратегий.
В этом смысле важно заметить, что неприемлемость неточно локализуемого коммуникативного акта есть признак абсолютный: нужны фантастически сильные аргументы, чтобы убедить адресата в необходимости продолжать коммуникативный акт подобного типа, и, если такие аргументы в распоряжении адресанта отсутствуют (а как правило, они отсутствуют), лучше всего просто с извинениями прервать коммуникативный акт и передать речевую инициативу собеседнику или любому из присутствующих: как он распорядится ею, для нас уже практически не важно, поскольку речевая ситуация перестала быть «нашей».
Разумеется, в группе неточно локализованных коммуникативных актов существует множество так называемых тонких случаев (примеры, приведенные нами, касаются преимущественно грубых нарушений параметров коммуникации), при которых представления коммуникантов о возможной локализации того или иного коммуникативного акта могут расходиться. Впрочем, расхождения такие, как правило, не являются кардинальными: некий «объективный камертон» можно услышать практически всегда.
Например, если я считаю, загородный ресторанчик хорошим местом для деловых переговоров и начинаю их, но обнаруживаю, что другая сторона придерживается противоположного мнения, я в принципе должен быть готов к тому, чтобы добровольно и недемонстративно передать речевую инициативу собеседнику. Ибо успех переговоров зависит не только от моих представлений об удачном для таких переговоров месте.

Вполне вероятно, что собеседник воспользуется этим местом совсем для других целей, в этом случае я отнюдь не должен относиться к ситуации как к провалу моей коммуникативной стратегии: я просто получаю отсрочку во времени. Провал же грозит моей коммуникативной стратегии лишь тогда, когда я упорствую и, вопреки нежеланию собеседника обсуждать интересующий меня вопрос «здесь», локализую коммуникативный акт в уже скомпрометированном пространстве.
Кстати, принцип «брать быка за рога», как правило, не срабатывает и в речевой практике: от адресата, принужденного общаться в навязанном ему пространстве, можно ожидать только того, что он не важно, сознательно или бессознательно, поведет коммуникативный акт к краху.
К сожалению, для тонких случаев расхождений в представлениях о возможной локализации коммуникативных актов никакой «системы» не существует и существовать не может, даже, несмотря на то, что «фактор пространства» отнюдь не так настоятельно требует детализации, как «фактор времени», к обсуждению которого мы и переходим.

§ 5.2. Модель 2: Коммуникативный акт несвоевременен
Приступая к анализу «фактора времени», целесообразно напомнить, что различить на практике неуместные и несвоевременные коммуникативные акты бывает довольно трудно.
Скорее всего, такое различение, возможно, осуществить исключительно теоретически. Однако очевидно, что потребность даже в теоретическом разграничении «фактора пространства» и «фактора времени» (разумеется, речь не идет о философском содержании этих терминов) применительно к коммуникативным стратегиям говорящих весьма настоятельна хотя бы уже потому, что общие характеристики типа «это лучше обсудить не здесь и не теперь» нуждаются в слишком обширных дополнительных комментариях.
Понятно, что коммуникативный акт есть явление пространственно-временное, однако локализация его в пространстве есть признак, так сказать, более генеральный, чем локализация во времени. И дело не только в большей стабильности «фактора пространства» (в том смысле, что пространство на протяжении одного взятого как целое коммуникативного акта остается, как правило, неизменным) по сравнению с «фактором времени». Дело ещё и в том, что ощущение времени предполагает в адресанте более развитые навыки приспособления к речевой ситуации, чем ощущение пространства. Ощущение пространства включается как бы автоматически, а ощущение времени возникает в результате «просчитывания» речевой ситуации.
«Фактор времени» требует от адресанта совокупности довольно точных реакций, общее количество которых даже не поддается перечислению. В идеале «фактор времени» подсознательно учитывается во всех измерениях едва ли не от «эры», тысячелетия, века, десятилетия, года через время года, месяц, сутки, время суток до так называемого «гномического настоящего» (точка «сейчас»). Разумеется, адресант не обязан уметь перечислять, из чего в каждый данный момент складывается для него «фактор времени», но «чувствовать себя во времени» его прямой долг.
Несвоевременность коммуникативного акта может оказаться характеристикой чрезвычайно широкой (ср. критическую речевую модель рассуждения на уровне каменного века). Исторически несвоевременные высказывания ничуть не более извинительны, чем ситуативно-несвоевременные, и точно так же могут вести к провалу коммуникативных стратегий. Достаточно еще раз вспомнить «Охоту на Снарка» Льюиса Кэрролла, где актуальная провинность некоей Хрюшки «судится» по древним законам Кодекса рыцарской чести:
«Знайте!» начал Судья; Смарк вскричал: «Ерунда!
Закон устарел и изжит.
А вопрос наш живой, и в основе его
Кодекс рыцарской чести лежит.
Обвиненье в Измене Отчизне смешно:
дело Хрюшкино тут сторона.
Обвиненье в банкротстве основ лишено:
ведь свинья никому не должна».
Разумеется, Кодекс рыцарской чести оказывается ни при чём, но достаточно и самой апелляции к нему, как к чему-то остро своевременному!
Впрочем, просчеты такого «масштабного» (исторического) свойства в реальной речевой практике не так уж и часты (модель реакции на них: Вы из какого, простите, века?). Гораздо чаще можно зарегистрировать несоответствия коммуникативного акта актуальному времени. Характерный пример, который по этому поводу приходит на память, речевая ситуация из фильма Бунюэля «Скромное обаяние буржуазии»: передав взводу приказ командования о немедленном выступлении, гонец туг же начинает подробно рассказывать адресатам содержание своего длинного запутанного сна и, понятное дело, надолго отсрочивает выполнение команды, ибо вежливый взвод с интересом слушает выстроенный по всем правилам литературного повествования рассказ.
К сожалению (или к счастью), реальные, не кинематографические адресаты отнюдь не всегда оказываются такими вежливыми. Непопадание адресантом во временные рамки коммуникативного акта карается строго, вплоть до лишения говорящего речевой инициативы. Возвращаясь к нашему примеру, которым была проиллюстрирована модель 1 (юбилей), заметим, что на поздней стадии праздника едва ли уместно предлагать уже утомленным гостям еще одну речь, особенно такую, которая требует высокой степени концентрации внимания. Подобная речь, скорее всего, не будет слушаться какой бы интересной она при этом ни была.
Столь же прагматически безграмотно, например, предлагать собеседникам выслушать некоторые принципиально важные соображения, когда коммуникативный акт находится в стадии угасания: сколько угодно серьезные выкладки не будут восприняты в качестве таковых, ибо время для них уже прошло. Поэтому, скажем, коммуникативная стратегия приберегания главного «речевого козыря» на конец беседы далеко не всегда способна оправдать себя.
Впрочем, в настоящий момент обсуждается не общая структура коммуникативного акта, развертывающегося в определенный промежуток времени, но только первый этап взаимодействия. Непосредственно для этого этапа важным оказывается не «выпасть» из актуального настоящего, то есть предложить адресату фрагмент релевантной именно на данный момент информации.
Вопрос о том, в какой последовательности компонентов и с какой скоростью представляется в ходе коммуникативного акта предмет (референт), есть вопрос, начинать обсуждение которого именно сейчас несвоевременно (см. об этом гл. 4). Однако вполне актуально обратить внимание, например, на то, что на этапе «ввода» адресата в коммуникативный акт едва ли следует слишком увлекаться парафразами на интересующую коммуникантов тему. Гораздо целесообразнее обозначить тему напрямую, не заставляя адресата пробираться к ней через дебри риторических приемов: в конце концов адресат вполне имеет право сразу же получить представление о том, вокруг чего будет строиться предстоящий коммуникативный акт. В данном случае это тоже не столько проблема этики, сколько проблема практики, слишком долго утаиваемая «суть» (если это, разумеется, не признак косвенной речевой стратегии, см. гл. 5, § 6) - да к тому же еще требующая разгадки, расшифровки может стать причиной ошибочного определения «предмета» взаимодействия адресатом и спровоцировать реакцию типа: это очень интересно, но в настоящее время меня занимает другое.
Оказаться же в положении человека, который вынужден убеждать собеседника в том, что как раз «другое» и имелось в виду (то есть начать самому расшифровывать собственный текст), есть не слишком приятная и кому же прагматически громоздкая роль. Проигрывание её, как правило, приводит к потере «нити»: момент для ввода адресата в коммуникативный акт упущен, а стало быть, утрачена и речевая инициатива. Лучшее, чего можно добиться после все-таки предпринятых изнурительных объяснений, это реакция адресата, соответствующая модели: так бы сразу и сказали!
Необходимость точного учета «фактора времени» же на этапе инициации коммуникативного акта столь остра и потому, что адресант, как мы помним, все еще продолжает «доказывать» свое право на обладание речевой инициативой. Таким образом, естественно ожидать, то он не превратно представляет себе суть предстоящего коммуникативного процесса и сумеет каким-то образом дать прочувствовать это собеседникам.
Например, «находящийся в здравом уме и твердой памяти» лектор не начнет лекции с выводов: на момент инициации коммуникативного акта даже самые головокружительные выводы не произведут должного впечатления на аудиторию, которой не известна тема сообщения. Или опытный коммерсант едва ли позволит себе начать переговоры с описания выгод, которые он получит в результате состоявшейся сделки. Хороший адвокат не начнет защитной речи с призыва сострадания к подсудимому непосредственно после речи прокурора призывать к состраданию прагматически безграмотно. В доброкачественной рекламе расфасованного товара на первый план не выдвинут цену за килограмм продукта, какой бы низкой эта цена ни была. И так далее.
Короче говоря, первые шаги в направлении к удачному коммуникативному акту при умелой работе с «фактором времени» не будут конфликтными по отношению к актуальному настоящему, а уж тем более к «гномическому настоящему». Ведь «вербовка» адресата процесс осторожный и отнюдь не предполагает сильного рывка на старте, что бы ни говорили об «эффектных стартах»! А кроме того, коммуникативный процесс, самым эффектным моментом которого является старт, есть со всей очевидностью неблагополучный коммуникативный процесс.

§ 5.3. Модель 3: Коммуникативный акт дисбалансирован
Предлагаемый к осуществлению коммуникативный акт может не состояться и по причине ошибочной его адресации. Воспоминания из области прошлого речевого опыта независимо от того, чей это речевой опыт конкретно, изобилуют реакциями адресата типа: Вы обращаетесь не по адресу. Именно такая, в частности, реакция свидетельствует о начале (с последующим практически мгновенным завершением) неудачного коммуникативного акта.
К счастью, одной из речевых примет последнего времени стал наконец такой речевой ход, как выяснение «контактной персоны»: в прошлом «хватало» знания организации, попадая в которую адресант судорожно начинал искать, с кем бы тут затеять речевой акт.
Следует оговориться, что вопрос об адресате как таковом здесь еще не поднимается во всей своей широте и сложности (см. гл. 2). Адресат интересует нас сейчас исключительно как объект, выбранный инициатором коммуникативного акта из множества объектов. Потому что, определяя тип предстоящего коммуникативного акта, адресант тем самым как бы «назначает» на роль адресата ту или иную кандидатуру. Даже в том случае, если адресант обращается к самому себе как к адресату (например, посредством внутреннего монолога), коммуниканты не идентичны и проблема их взаимодействия есть также проблема установления относительно устойчивого баланса.
Коммуникативный акт, стало, быть, может, не состояться из-за отсутствия такого баланса, то есть по причине объективной невозможности сбалансировать отношения между отправляющей инстанцией и неверно выбранной (или ошибочно идентифицированной) принимающей инстанцией.
Вопрос о достижении баланса представляет собой вопрос первостепенной важности, ибо неприемлемый коммуникативный акт это чаще всего не что иное, как коммуникативный акт, не принимаемый адресатом. И, скрепя сердце, приходится признать, что решение о приемлемости коммуникативного акта или неприемлемости, принимает не некий объективный «третейский судья», бесстрастно наблюдающий за речевым взаимодействием, но только и исключительно его участники, причем, прежде всего адресат. Даже коммуникативный акт, вполне приемлемый с точки зрения адресанта, не принесет желаемых плодов, если адресат почему-либо не разделяет этой точки зрения и, стало быть, не реагирует, таким образом, какой предписывает ему инициатор коммуникативного акта.
Регулировать речевое поведение адресанта на первом этапе развертывания коммуникативного акта задача весьма и весьма непростая, особенно если адресант намерен предложить какую-нибудь нетрадиционную стратегию с оригинальной коммуникативной целью. В этом случае надо либо очень хорошо представлять себе адресата, либо прибегнуть к крайне осторожной тактике «вербовки».
К сожалению, расчёт на «старого приятеля», чьё речевое поведение изучено тобой вдоль и поперёк, далеко не всегда возможен. В этих условиях «правильный выбор» (или точная идентификация) партнёра по коммуникативному акту становится первоочередной целевой установкой.
«Назначение» на роль адресата того или иного кандидата может происходить в рамках определённой коммуникативной схемы, предполагающей сопоставление наборов социальных ролей адресанта, с одной стороны, и адресата с другой. В ходе такого сопоставления, прежде всего, решается вопрос о том, до какой степени «социально естественно» адресант может взять на себя речевую инициативу.
Ситуация упрощается, если в социальной иерархии адресант занимает ведущее по отношению к адресату положение и может просто «объявить» нужный ему коммуникативный акт начатым. Если же речевой контакт предполагает общение снизу вверх, то для инициации нужного адресанту коммуникативного акта придется найти какую-нибудь вескую причину.
Практика показывает, что собственная коммуникативная цель инициатора коммуникативного акта отнюдь не всегда может претендовать на роль такой причины - необходим некий «тактический маневр», способный заинтересовать собеседника. Например, университетский лектор застрахован от необходимости пользоваться тактическими маневрами уже тем, что его лекционный курс включен в учебную программу. Лектор же, идущий с разовым выступлением или циклом лекций в случайную аудиторию, просто обязан учитывать интересы аудитории, какой бы пестрой по составу она ни была. Или, скажем, коммерсант, навязывающий сильному партнеру некий проект, интересный ему самому, но не сулящий партнеру больших выгод, должен позаботиться о том, чтобы найти, тем не менее, некую «приманку», на которую способен «клюнуть» собеседник, и т.д.
Однако само по себе выявление социально приоритетной роли и учёт «интереса» партнёра ещё не обеспечивают правильной идентификации речевой ситуации. Речевой акт остается разбалансированным, если на роль собеседника выбран партнёр, чьи «фоновые знания» сильно отличаются от «фоновых знаний» инициатора коммуникативного акта (модель: мы говорим на разных языках).
Нелишне заметить, что искать общий язык в рамках данной речевой ситуации плохая коммуникативная стратегия. Такая коммуникативная стратегия, как правило, уводит адресанта в сторону от коммуникативной цели, и речевой акт тонет в «комментариях и уточнениях» вместо того, чтобы продуктивно двигаться вперёд. Необходимость постоянно быть готовым к вопросам типа «как Вы это понимаете?» или «что Вы имеете в виду?» способна разбалансировать самую жесткую структуру коммуникативного акта, не говоря уже о том, что время от времени придётся ещё и отстаивать своё мнение и право на то, чтобы его иметь.
Таким образом, если общий язык не был найден ранее, за пределами актуальной речевой ситуации, адресант должен «выйти» на адресата, по крайней мере, готовым к тому, чтобы осуществлять речевое взаимодействие с ним в категориях, понятных собеседнику. В этом смысле от адресанта, конечно, потребуется искусство перестраиваться на месте, приспосабливая свой тезаурус к тезаурусу адресата, однако, повторяем, переоценивать успешность такой коммуникативной стратегии ни к чему. Человек с большим коммуникативным опытом, разумеется, постарается застраховать себя от неожиданных открытий типа «с ним вообще нельзя разговаривать!». Подобного рода признание означало бы провал коммуникативной стратегии адресанта. Речевая модель собеседника должна быть известна заранее тогда представления о ней будут не складываться, а лишь корректироваться в ходе коммуникативного акта. Кстати, для того, чтобы выявить речевую модель будущего партнера по коммуникативному акту, отнюдь не обязательно предварительно знакомиться с ним: приблизительные сведения об адресате можно «вычислить» и без его помощи, на основании одних только доступных «официальных сведений» о нем.
Иначе говоря, этаблировать коммуникативный акт в надежде на случайное взаимопонимание есть в высшей степени рискованное предприятие. Проблема выбора адресата это проблема его предварительного изучения, а отнюдь не проблема поиска единомышленника. Хотя, разумеется, адресат и может таковым стать, но уже в ходе взаимодействия, если, кроме своего права инициировать данный коммуникативный акт, адресант продемонстрирует и умение удержать речевую инициативу в дальнейшем.
§ 5.4. Модель 4: Коммуникативный акт дезориентирован
Последняя по порядку и, вероятно, первая по значимости проблема успешной коммуникации связана с собственно содержательными ее аспектами.
Корректные коммуникативные стратегии предполагают, что инициатора коммуникативного акта по крайней мере! не поставит в тупик формулировка адресата типа «Вы по какому вопросу?».
Область «содержания» речевой ситуации, требующая отдельного и весьма детального рассмотрения (см. гл. 4), будет интересовать нас сейчас лишь в первом своем предъявлении, то есть в аспекте самого общего вопроса о чём?
Вопрос этот относится к вопросам первостепенной важности и не будет преувеличением сказать, что, прежде всего от его грамотного решения зависит, ставить ли вообще применительно к данному коммуникативному акту другие вопросы, в частности, связанные с «местом и временем» речевой ситуации, с выбором адресата и так далее. И не то чтобы эти «другие вопросы» были факультативны они, разумеется, весьма и весьма важны, однако возникают лишь в связи с предметной областью коммуникативного акта. С чем конкретно мы обращаемся к адресату, что именно мы намерены ему сообщить, по поводу чего собственно хотели бы выслушать его мнение все это составляет сущность коммуникативного процесса.
Разумеется, мы не станем утверждать, что обращаться с любым вопросом к любому собеседнику «с места» есть пример хорошей коммуникативной стратегии. Перед нами всегда стоит проблема выбора адресата (даже на улице при необходимости навести справку у прохожего мы сначала «выбираем» одного из многих). Однако показательно, что в сознании нашем сначала возникает «что» и только потом «к кому», «где» и «когда». Показательно и то, что коммуникативная перспектива речевой ситуации опять-таки прежде всего связана с этим «что». Иными словами, ради «что» начинается и тем же «что» как правило, «преобразованным» в ходе коммуникативного акта, кончается, в сущности, процесс любого речевого взаимодействия.
«Вы о чем?» есть модель реакции адресата, свидетельствующей о том, что коммуникативный акт находится в самом критическом состоянии. И если ошибки, связанные с моделями 1, 2 и 3, могут привести и чаще всего приводят к потере адресантом речевой инициативы, то ошибка, связанная с моделью 4, приводит к «потере» коммуникативного акта как такового: он просто останавливается и самоуничтожается.
Разумеется, утраченное «что» можно каким-нибудь хитроумным способом и вернуть в ходе дальнейшего речевого взаимодействия (если таковое вопреки всему продолжается!), но отсутствующее «что» или «что», не релевантное для данного коммуникативного акта, полностью дезориентирует процедуру общения и фактически дезинтегрирует ее.
Вот почему этаблирование речевого взаимодействия при отсутствующем или некорректном «что» само по себе означает сбой функции предстоящего коммуникативного акта: перед нами уже не случай «употребления языка», но сразу же случай «злоупотребления языком». Модель я не знаю, о чем я буду говорить с Вами, есть белый флаг, поднятый до объявления войны. Сознательная же эксплуатация такой модели приводит к тому, что акт общения перерождается в контакт другого типа, а именно в фактический контакт, особенности и социальный статус которого будут подробно обсуждаться в дальнейшем.
Заметим, что «белый флаг», однако, поднимается все-таки не слишком часто признаний такого рода практически невозможно услышать в реальных процессах коммуникации. На самом же деле признания эти, тем не менее, часто, гораздо чаще, чем мы думаем, присутствуют в проигрываемых нами коммуникативных актах, правда, всегда в невербализованном виде. Ведь для того, чтобы просто взять да и расписаться в собственном речевом бессилии, требуется, разумеется, не только известная доля мужества, но еще и отчетливое понимание собственной, так сказать, прагматической несостоятельности, а такое понимание встречается весьма редко.
Напротив, большинство коммуникантов убеждено, что, по крайней мере, элементарными навыками построения коммуникативных стратегий на разные случаи жизни они владеют. Поэтому те, чьи коммуникативные акты, как правило, не удаются, винят в этом обычно не себя погрешности коммуникации списываются на партнера по коммуникативному акту, в крайнем случае на неудачное место и время, но практически никогда на собственное неумение «презентировать и транспортировать предмет», как того требует речевая ситуация. Во всяком случае, выражение «он не понял меня» можно слышать гораздо чаще, чем выражение «я не понял его».
Между тем понимание (а также, естественно, и взаимопонимание) базируется на том, до какой степени одинаков «предмет», которым в момент начала коммуникации собираются «пользоваться» коммуниканты. Установить это настолько важно, что в случае неидентичности предметов, которыми оперируют собеседники, вопрос о продолжении коммуникативного акта, а уж тем более о его завершении (особенно успешном) даже не приходится ставить.
Еще и поэтому любому коммуникативному акту должна в идеале предшествовать чрезвычайно серьезная работа по «наведению мостов» между будущими партнерами по речевому взаимодействию. Фактически выход на собеседника, которого желательно более или менее хорошо представлять себе до момента начала коммуникации, означает выход на его «понятийное поле», на котором «предметы» могут группироваться весьма непривычным для адресанта образом (см. гл. 2, § 2). И нет более неприятного открытия, чем уже в начале диалога установить, что «предмет», который ты намерен презентировать адресату, вообще отсутствует в системе его представлений.
Иначе говоря, адресанту вполне может казаться, что он заводит разговор о «чем-то», в то время как это «что-то» для адресата есть «ничто».
В качестве примера удобно привести довольно типичную, во всяком случае, для сегодняшней Европы (если не для России), речевую ситуацию в западном обществе, время от времени возникающую по поводу «криминальных элементов». Имеется в виду следующее: человек, который сам однажды (и особенно недавно!) побывал жертвой преступника, оказывается абсолютно невосприимчивым к кампании по защите прав «криминальных элементов».
Такие вопросы, как ужасное психическое состояние преступников в комфортных европейских тюрьмах, как закрытость общества, не желающего принимать преступников в свои ряды после отбывания ими срока наказания и т.д., просто не существуют в качестве предмета обсуждения для тех, кому лично и непосредственно пришлось столкнуться с проявлениями насилия в свой собственный адрес или в адрес своей семьи. Поэтому искать «понимания проблемы» в их среде изначально бесполезно и практически любая коммуникативная стратегия такого плана обречена в подобной аудитории на обязательный (и довольно шумный) провал.
Стало быть, квалификация коммуникативного акта одним из коммуникантов как «разговора ни о чем» происходит не только тогда, когда соответствующий предмет разговора действительно отсутствует, но и тогда, когда он отсутствует в сознании собеседника.
Впрочем, предполагать наличие слишком большого количества «брешей» в сознании собеседника все-таки, видимо, не стоит (то есть коммуникативная стратегия в соответствии с высказыванием, приписываемым кому-то из известных математиков: «Никогда не бойтесь преувеличить глупость аудитории», далеко не всегда ведет к успеху!). То, что нам кажется «брешью», может таковой отнюдь и не быть: просто интересующий нас «предмет разговора», отсутствующий в сознании собеседника на привычном для нас месте, можно поискать кстати, с довольно большой надеждой на успешный результат поисков в каком-нибудь другом отделе его тезауруса. И, найдя, апеллировать в ходе коммуникативного акта именно к этому отделу тезауруса адресата, а отнюдь не к тому отделу, который включает в себя данное понятие в составе нашего собственного тезауруса.
Поэтому «предмету разговора» надо тоже обеспечить комфортные условия существования в пределах коммуникативного акта. Предмету этому едва ли будет «удобно», если его, как мячик, швыряют от одной сетки к другой, в этом случае можно быть уверенным, что взаимопонимание между коммуникантами не достигается и достигнуто в принципе быть не может. Кстати, пожалуй, при первом же «отфутболиваний» адресатом предмета разговора следует насторожиться и поставить перед собой вопрос о том, не закончен ли уже на данный момент, так неблагополучно начатый коммуникативный акт. Чаще всего отфутболивание такое означает, что предварительной работы по выявлению отдела тезауруса, в котором у адресата находится нужный нам предмет, проведено не было, или же работа эта была проведена впустую.
Одним из самых распространенных сигналов неприемлемости коммуникативного акта, даже по отношению к «первичному» собеседнику в «правильном» месте и в «правильное» время, является, и нежелание собеседника принять к рассмотрению интересующий нас (и, стало быть, заслуживающий, с нашей точки зрения, рассмотрения) предмет. «Я вообще не считаю нужным говорить об этом» звучит как приговор и свидетельствует о том, что нужный отдел тезауруса собеседника не подключен к работе.
Если принять, однако, к сведению тот факт, что, даже находясь в непривычном для нас отделе тезауруса со-седника и, может быть, обозначаясь другим словом, также имея связи с непривычной для нас группой предметов, нужный нам референт все-таки обычно известен человеку, получается, что в принципе возможность обсуждения любого предмета с любым партнером гипотетически все-таки существует. И успешность коммуникативного акта в этом случае применительно, разумеется, к модели 4 есть опять-таки успешность предварительной работы по анализу тезауруса нашего худущего собеседника.
Так, можно рассчитывать на то, что бывшие жертвы преступников проникнутся искренним состраданием к ним (как это не раз случалось в телевизионных шоу), если «заход в тему» осуществляется журналистом, который сам побывал в шкуре жертвы и демонстрирует лояльность, невзирая на собственный горький опыт. Такому журналисту, разумеется, гораздо проще представить «предмет» в выражениях, понятных жертвам.
В заключение главы напомним, что на протяжении всего этого времени коммуникативный акт интересовал нас с точки зрения такого его «компонента», как адресант, поскольку именно он ответственен за инициацию речевого взаимодействия, то есть за то, чтобы грамотно запустить коммуникативный акт «в ход». В связи с возможностью неуспешности этой акции и были рассмотрены речевые ситуации типа «осечек», когда задуманный коммуникативный акт оказывался недействительным либо по причине ошибки, допущенной при его инициации, либо по причине ошибки в идентификации коммуникативного акта.
Однако понятно, что речевое взаимодействие может сорваться на старте не только по вине адресанта, но и по вине (а также по желанию) адресата. К анализу его «вклада» в структуру инициируемого коммуникативного акта мы и обратимся в следующей главе.
























Глава 4. РЕФЕРЕНТ
§ 1. Коммуникативный акт и референция
Референт (денотат) есть категория, которая, пожалуй, как никакая другая, широко исследуется в цикле наук, репрезентируемых в данном учебном пособии (лингвистической прагматике, теории речевых актов, лингвистической философии, лингвистической логике, современной риторике). И это понятно: представители данного цикла наук озабочены именно тем, чтобы установить связи между языком и неязыковой действительностью, а под референтом как раз и понимается то, что соответствует слову (языку) на уровне предметной (внеязыковой) действительности.
Референция есть, таким образом, процесс (или результат) соотнесения слова (языка) и предмета (предметного мира), то есть в конечном счете, построение своего рода «моста» между словом и миром. Референт должен быть представлен и опознан в высказывании, причем желательно, чтобы это было не просто опознание, но такое опознание, которое в дальнейшем дает возможность «орудийно», операционно пользоваться соответствующей областью предметного мира.
Стало быть, одной из главных задач того, кто намерен предложить собеседнику акт общения (не-фатический акт), является создание условий для корректной референции.
На слушателя в высшей степени раздражающе может подействовать, например, открытие, в соответствии с которым то, что он простодушно принимал за референт на протяжении всего процесса коммуникации, референтом на самом деле не является. И что референтом, напротив, оказывается нечто, о чем адресат не имеет к концу разговора ни малейшего представления, между тем как это именно то, что намерен был «передать» ему адресант.
Подобного рода коммуникативная неудача представляет собой известный в лингвистической прагматике случай несовпадения референтов говорящего и слушателя, в результате чего в сознании слушателя происходит замещение «запланированного» референта референтом случайным. Ответственность за это, безусловно, несет говорящий, однако полностью снимать ответственность со слушателя тоже едва ли возможно. Ведь коммуникативный акт есть поле совместных действий!
Наука XX века, занимающаяся проблемами речевого общения, есть, как уже говорилось, наука о речевых действиях, то есть действиях, осуществляемых посредством слов (языка). Естественно, что в процессе своего становления наука эта постоянно обращалась к сфере неречевых физических действий для того, чтобы иметь возможность проверить, насколько речевое действие может быть аналогично действию физическому.
Поиск аналогий привел английского логика (!) Джона Остина к созданию концепции, в которой он определил слово как действие. Именно так («Слово как действие») назывался цикл лекций, прочитанный Джоном Остином в Гарвардском университете в 1955 году. По признанию самого Дж. Остина, в основу этих лекций легли взгляды, сложившиеся еще в 1939 году. Отдельной книгой лекции были опубликованы в 1962 году.
Для приобщения к интересующим нас категориям принципиально необходимо понять прежде всего эту концепцию: мало того, что она стала той самой теорией речевых актов, которая известна на сегодняшний день, она еще и обозначила совершенно особый взгляд на речевое общение. Последствия этой концепции, вне всякого сомнения, будут долго переживаться самыми разнообразными областями научных знаний, и Дж. Остин, видимо, так и останется крупнейшим авторитетом в этой области, по крайней мере в ближайшие десятилетия. И это несмотря на то, что в истории прежде всего философии его концепция задолго до ее появления была предварена выдающимися мыслителями прошлого.
Так, Гегелю принадлежит высказывание, в соответствии с которым «речи... суть действия, происходящие между людьми». А совершенно блистательный философ Людвиг Витгенштейн фактически обеспечил философскую базу лингвистической прагматике, впервые поставив во всем объеме долго зревший в науке вопрос о взаимоотношениях слов и вещей: система взглядов Л. Витгенштейна нашла отражение в его теории «языковых игр» и стала первой «редакцией» теории речевых актов, сложившейся в составе лингвистической философии.

Концепция Дж. Остина чрезвычайно сложна для понимания и требует специальной лингвистической подготовки. Кроме того, обращена эта концепция отнюдь не только к проблемам речевой коммуникации (показательно, что и сам ученый рассматривал себя прежде всего философом: «...Я очень хотел бы думать, - заключал он цикл своих гарвардских лекций, - что не столько провозгласил индивидуальный манифест, сколько слегка разобрался в том, как уже начали складываться дела и как они пойдут дальше в некоторых разделах философии». Дж. Остин, с. 129).
Поэтому, не задаваясь нереалистической целью представить эту концепцию во всей ее сложности, сосредоточим свое внимание лишь на главных ее аспектах с учетом еще и того, что на отдельные ее фрагменты нам уже неоднократно приходилось ссылаться.
Итак, генеральной посылкой Дж. Остина стало следующее соображение: сказать нечто, значит совершить определенное действие. В таком виде соображение это и вошло в состав фундаментальных положений современной науки о речевых актах.
Речевые действия в сопоставлении с действиями физическими обнаружили множество чрезвычайно интересных особенностей. В частности, одна из них имеет, так сказать, «неявный» характер ощущения действия говорящим человеком.
Говорящий человек часто полагает, что он «только говорит», однако никакого действия при этом не совершает. И потому все, что представляется нам естественным тогда, когда мы действует физически, как правило, перестает быть таковым, когда мы переходим на уровень речевого взаимодействия, хотя законы, управляющие миром физических действий, с одной стороны, и вербальным миром, с другой, очень и очень часто совпадают.
А потому, если в сфере физических взаимодействий протянутый нам вместо хлеба камень вызовет у нас не только недоумение, но и справедливое возмущение, в сфере речевых действий мы чаще всего вполне можем удовлетвориться и камнем, простодушно принимая его за хлеб. В речевой ситуации мы легко утрачиваем бдительность, и при обмене словами нас, как правило, довольно легко бывает обмануть.
Обмениваясь словами, мы как бы обмениваемся предметами, однако не слишком задумываемся о смысле этого «как бы», то есть о том, что слово только заместитель предмета, а не сам предмет, и потому может не гарантировать «интересов» того, кого (или что) оно замещает. Иначе говоря, в реальной речевой практике слово отнюдь не всегда связано с тем референтом, на который мы рассчитываем в условиях речевой коммуникации.
Общеизвестно высказывание, что перед паломником, идущим в Мекку, возникает много опасностей: его подстерегают бурные реки, непроходимые чащи, высокие горы..., но главная опасность состоит в том, что он может забыть, что идет в Мекку. В системе лингвистической прагматики референт является своего рода Меккой. Вот почему чрезвычайно важно понять, как это случается, что референт может ускользнуть из сознания говорящего. Разве не, само собой разумеется, что он «точно знает, о чем он говорит»?
К сожалению, нет. И для того, чтобы увидеть это, попробуем поставить перед собой тот же самый вопрос, которым задается в курсе своих лекций Дж. Остин: что это вообще значит «сказать»? По Остину, сказать значит осуществить довольно сложную процедуру, поскольку любой речевой акт (а именно исследованием речевых актов ученый и занимался, прежде всего) представляет собой на самом деле единство трех актов, которые Дж. Остин называет:
- фонетический акт,
- фатический акт,
- ретический акт.
(Заметим, что дело здесь вовсе не в терминологии, а в том, чтобы понять, в чем состоит сущность «акта говорения». Терминология приводится лишь для порядка: в дальнейшем ею кроме, естественно, термина «фатика» пользоваться практически не придется.)
Приведем описание акта «сказать», как оно представлено в курсе уже упоминавшихся лекций Остина: «Мы можем допустить, не настаивая на конкретных формулировках или уточнениях, что сказать нечто всегда означает: осуществить акт произнесения определенных звуков («фонетический» акт), где произнесенное это фон; осуществить акт произнесения определенных вокабул, или слов, то есть звуковых сочетаний определенных типов, принадлежащих данному словарю и выступающих именно как таковые, в составе определенной конструкции, то есть в соответствии с определенной грамматикой и, именно в этом качестве, с определенной интонацией и т.п. Этот акт мы можем назвать «фатическим» <...>; и, кроме того, сказать означает, как правило, осуществить акт использования [этого высказывания или его составляющих Е. К.] <...> с данным более или менее определенным «смыслом» и более или менее определенной референцией (что вместе тождественно «значению»). Этот акт мы можем назвать «ретическим» <...> (Дж. Остин, с. 8283).
Цитата эта, кажется, не сильно обременена терминологией в частности, тех, кто знаком со словом «фонетика» (а таких, разумеется, немало), фонетический, во всяком случае, акт не поставит в тупик. Этот первый акт означает употребление определенных звуков, известных слушателю как звуки языка, которым он владеет. Поэтому в утверждении, что «сказать» значит произнести некоторые членораздельные звуки, нет ничего неожиданного.
Второе (по количеству действий, а не по порядку, поскольку все три акта производятся единовременно!), что следует предпринять, это осуществить фатическии акт. Термин этот тоже уже знаком, правда, в несколько ином определении, но определения, на самом деле, различаются только на первый взгляд, что, видимо, подтвердится в дальнейшем. По Остину, фатическии акт это употребление некоторой последовательности слов (не звуков!) на понятном слушателю языке, а также объединение этих слов в предложения в соответствии с грамматикой и интонацией данного языка.
Проще говоря, осуществить фатическии акт значит употребить слова и объединить их в составе грамматически и интонационно правильных предложений. В таком виде второе «правило» Остина тоже не заключает в себе ничего особенно нового.
Третья составляющая процесса «сказать» ретический акт, и вот на нем-то придется остановиться подробнее.
Понятно, что, совершив фатическии акт, мы тем самым произвели на свет некое высказывание. Все, что можно предположить насчет этого высказывания, это то, что оно сделано на языке, понятном слушателю, то есть не противоречит известным ему правилам грамматики и законам интонации. Однако этого мало, поскольку мы ничего не можем утверждать о смысле высказывания.
Так, относительно высказывания «Сивая тишина укоротила шевелюру на пятнадцать копеек» допустимо предположить, что оно на русском языке, что оно может быть интонировано в соответствии с интонационными правилами русского языка и что в нем нет очевидных нарушений русской грамматики. Но вот утверждать, что при всем при том оно что-нибудь означает, мало, кто возьмется. Перед нами одно из крайних выражений фатики. Так может выглядеть высказывание, автор которого взял на себя труд осуществить лишь фонетический акт и фатическии акт, не осуществив при этом ретического акта, который, по Остину, как мы видели, предполагает:
- соотнести высказывание (или его составляющие)
- с конкретным референтом;
- соотнести высказывание с тем смыслом (теми смыслами), который есть у слов в языке.
Итак (попытаемся сформулировать мысль Остина предельно прозрачно), осуществление ретического акта предполагает превращение «просто-высказывания» в осмысленное высказывание. Стало быть, говорящий точно знает то, о чем (или о ком) именно он высказывается в настоящий момент, то есть отчетливо представляет себе предметную область высказывания (референт), и то, что слова, употребляемые им, наделены в языке именно тем смыслом, какой он им приписывает. В этом случае мы как раз и получаем осмысленное, то есть полноценное, высказывание.
Понятно, что весь «фокус» концепции Дж. Остина заключается именно в последнем умозаключении: смысленным, или полноценным, высказывание становится лишь тогда, когда осуществлена процедура референцирования установлена связь между «миром предметов» и «миром слов».
Процедура референции далеко не проста. В речевой практике носители языка используют несколько видов референции как таковой. К наиболее широко обсуждаемым лингвистами относятся следующие виды:
- неопределенная референция, то есть такое соотнесение высказывания с референтом, которое позволяет отвлеченно зафиксировать неизвестный нам предмет в речи;
- интродуктивная референция, то есть такое соотнесение высказывания с референтом, которое позволяет представить неизвестный нам предмет в речи;
- идентифицирующая референция, то есть такое соотнесение высказывания с предметом, которое позволяет опознать в речи известный нам предмет.
В принципе речевой акт (примем пока этот термин вместо использующегося нами термина «коммуникативный акт») можно было бы абстрактно представить себе как процесс перехода от одного вида референции к другому. Сначала предмет фиксируется «издали»: я вижу идущего в мою сторону какого-то человека (неопределенная референция); затем по мере приближения я понимаю, что это мой лучший друг (интродуктивная референция), тот самый, который всем известен как не известный никому (идентифицирующая референция).
Однако реальный коммуникативный акт по поводу того или иного референта далеко не в каждом случае предполагает все виды референции: чаще всего неопределенная референция вообще опускается. Впрочем, такие формы инициации коммуникативного акта на уровне прагматических клише, как у меня к тебе одно дело, я хотел бы обсудить вот какую вещь и др. под., являются общеупотребительными. При всей спорности вопроса о необходимости подобных превентивных акций они все же выгодно отличаются от, например, такого способа обхождения с собеседником, как вопрос в лоб при случайной встрече с незнакомым человеком на автобусной остановке: «Что Вы думаете о подклассе брюхоногих моллюсков?»
Стандартные речевые акты в большинстве случаев предполагают, однако, интродуктивную референцию. И это понятно: обсуждаемый предмет должен быть сначала каким-то образом обозначен «на старте», причем, чем скорее это случится, тем лучше. Долгие поиски референта способны остановить коммуникативный акт, что называется, на взлете (модель: поговорим, когда ты вспомнишь, о чем собирался говорить). А кроме того, совсем неплохо и в ходе коммуникации хотя бы иногда повторно представлять предмет например, для того, чтобы убедиться, до какой степени все еще тот же самый предмет имеется в виду.
Что касается идентифицирующей референции, то она фактически происходит на протяжении всего коммуникативного акта: правильно было бы сказать, что без нее полноценный коммуникативный акт вообще невозможен. Каким образом идентифицирующая референция осуществляется в процессе коммуникации, мы обсудим в гл. 4, § 1.
Стало быть, осуществить референцию процедура не из легких. Процедура такая предполагает знание точного местоположения предмета (референта) в предметном мире (иерархия «быть», иерархия «иметь», место в соответствующем фрейме плюс расположение в конкретной речевой ситуации) и действительное представление об отличиях данного референта от остальных.
Давайте посмотрим, что бывает, когда соответствующая процедура не совершается.
Для этого возьмем, например, сильно удивившую меня в свое время статью из энциклопедии «Мифы народов мира». Статья называется «Тваша» и, как всякая энциклопедическая статья, призвана представить некий референт (а не, скажем, напомнить о референте) в данном случае, мягко говоря, малоизвестный. О том, представлен ли соответствующий референт, читатели могут судить сами:
«ТВАША (авест.), в иранской мифологии персонификация космического пространства, отделяющего твердотелое (каменное или металлическое) небо от обитаемой земли. «Ясна» (72, 10) указывает на связь Т. с идеей времени (ср. Зерван). Эпитет Т. «автономное», «всецело самостоятельное» (начало бытия). Образ Т., связывающего пространство и время, близок некоторым идеям греческой натурфилософии» (Мифы народов мира, т. 2, с. 496).
Слово Зерван единственное в статье выделено курсивом, то есть дается как слово отсылочное, указывающее на наличие в данном словаре соответствующей словарной статьи, откуда, дескать, тоже можно почерпнуть необходимую информацию. Точности ради скажем, что в словарной статье «ЗЕРВАН» Тваша вообще не упоминается, так что (даже при очень большом желании почерпнуть-таки дополнительную информацию!) новых сведений получить неоткуда.
По этой причине приходится руководствоваться лишь теми сведениями, которые приведены в уже процитированной словарной статье. Что же это за сведения? То есть: отсылает ли соответствующее высказывание к доступному пониманию референту?
Со всей очевидностью, нет.
Прежде всего, не каждый читатель с легкостью воспользуется вспомогательным «авест.», предупредительно предлагаемым автором статьи, надежно укрывшимся за инициалами Л.Л. Ведь трудно предположить, что в сознании большинства имеется такая пресуппозиция, как авестийский язык мертвый язык, относящийся к иранской группе языков, на котором написана «Авеста» древнеиранский религиозный и мифологический памятник. Пресуппозиция эта отнюдь не относится к разряду общеобязательных; кстати, авторы энциклопедии придерживаются, видимо, того же мнения иначе необъяснимо, почему в первом томе энциклопедии не дается статьи «Авеста» (равно как и «авестийский»). Так что, если кому-то не посчастливилось (то есть он не имеет в своем сознании «Авесты» как сведения, которое всегда наготове), то заключенный в скобки комментарий «авест.» окажется первой «загадкой Тваши» из числа тех, которые нет возможности разгадать ни тут же, ни позднее.
Далее, проблемы, несомненно, возникнут и по отношению к первому же представлению референта, которое осуществляется в словарной статье, имеется в виду «персонификация космического пространства». Это выражение оказывается фактически «пустым», поскольку о персонификации имеет смысл упоминать только тогда, когда указывается, в виде какой «персоны» предстает соответствующее понятие в данном случае «космическое пространство». Сведение это отнюдь не являлось бы избыточным, поскольку, если «Тваша» есть «персона», то настоятельно необходимо знать, что это за образ: Бог, дух, человек и т.д. или, по крайней мере, «половую принадлежность персоны», то есть женское это божество (если вообще божество!) или мужское.
Недоумение продолжает сохраняться и в дальнейшем, когда выясняется, что «персона» эта (видимо, имеющая чудовищно большие размеры) отделяет небо от Земли (!), абсолютно непонятно, каким образом это происходит и каким образом вообще может происходить (скажем, как расположена эта персона чисто пространственно относительно неба и земли?). Если же имеется в виду (а так оно, видимо, и есть), что «персона» эта подобно Демиургу осуществила отделение неба от Земли, то акция эта, видимо, была однократной. Но в таком случае остается непонятным, почему для ее обозначения используется причастие несовершенного вида («отделяющая», а не, скажем, «отделившая»), словно отделение неба от Земли происходит периодически!
Зафиксированные признаки неба и Земли тоже удивляют своей случайностью: твердотелое (каменное или металлическое) небо, с одной стороны, и обитаемая Земля, с другой стороны. Видимо, Л.Л. воспринимает пару твердотелый обитаемый как антонимическую пару, то есть пару слов, противоположных по значению, между тем как таковыми в нормальном восприятии эти слова не являются. Зачем-то сообщив эти «географические новости», автор статьи отнюдь не стремится привести их хоть в какое-нибудь соответствие с Твашей, ибо сам (сама) Тваша непонятно где при этом находится. Если на обитаемой Земле, то, стало быть, Тваша едва ли божество (так как среди божеств не принято жить на земле), если на небе... впрочем, небу в обитаемости отказано стало быть, не на небе.
Затем в тексте приводится никак не объясняемое слово «Ясна» (не отсылающее к тому же ни к какой дополнительной статье энциклопедии), с некоторым набором цифр, позволяющих идентифицировать слово как название некоего весьма загадочного источника; сведений о нем нам найти не удалось. Сведения же эти действительно очень бы хотелось иметь под рукой, ибо загадочный источник «указывает на связь Тваши с идеей времени», а формулировка не очень понятна! Потому и возникает потребность прочесть где-нибудь поподробнее о данной умозрительной форме связи (потребность такая сохраняется даже после знакомства со словарной статьей «ЗЕРВАН», которая не проясняет и этого момента!).

Читатель, окончательно обескураженный, пробует продвинуться чуть дальше и внезапно узнает, что на самом деле Тваша - эпитет (вообще эпитет или к тому же еще и эпитет не поясняется) и обозначает «автономное», «всецело самостоятельное (начало бытия)», то есть фактически верховное божество. Но сказать об этом божестве что-нибудь вразумительное читатель так и не сможет, поскольку непонятно все-таки, каким образом его (ее) себе представлять, что оно делает в свободное от «отделения неба от Земли» время и где обитает, если не на небе.
Наконец следует окончательно дезориентирующее читателя заключение относительно теперь уже образа Тваши (с Твашей как с эпитетом покончено об образе же у нас до сих пор нет ровным счетом никаких сведений), который связывает пространство и время. Данная «функция» Тваши оказывается весьма неожиданной, поскольку «связь с идеей времени» и объединение пространства и времени есть, мягко говоря, разные «степени» фиксируемого признака.
Подсказкой могло бы служить указание на идеи греческой натурфилософии, к которым близок «образ» Тваши, но нам сообщается, что образ этот близок к некоторым идеям греческой натурфилософии (каким именно пусть решает сам читатель: он ведь обязательно большой специалист в области греческой натурфилософии и после данной слепой отсылки непременно с радостью воскликнет: «Намек понят!»). Последней строкой словарной статьи является то самое «Л.Л.», которое окончательно заметает все следы Тваши в читательском сознании.
Проанализированный пример есть пример высказывания (если рассматривать словарную статью как высказывание) или коммуникативного акта (если рассматривать словарную статью как акт общения между Л.Л. и читателем), инициатор которого не справился с референтом, а стало быть, не справился с ним и читатель. Безусловно, гадать о том, почему Л.Л. не справился (не справилась) с референтом в силу недостаточного представления о том, какие задачи стоят перед энциклопедической статьей, в силу нежелания метать бисер перед кем попало или еще почему-либо, не стоит. Но вот объяснить просчеты в коммуникативной стратегии Л.Л., видимо, все-таки очень и очень желательно.
Будем исходить из того, что Л.Л. считается хорошим специалистом в области иранской мифологии (иначе его (ее) не пригласили бы к участию в таком солидном издании, каким является энциклопедия «Мифы народов мира»), то есть должен (должна) достаточно свободно чувствовать себя в соответствующей предметной области. А это означает, что Л.Л. в принципе располагает возможностями «вписать» такой референт, как Тваша, в читательскую энциклопедическую картину мира. Но для этого Л.Л. предпринимает фактически лишь один корректный шаг, маркируя область Тваши как область иранской мифологии. Реально это единственная услуга, которую оказывает нам Л.Л. В случае необходимости мы можем, отправляясь от энциклопедии, найти необходимые нам сведения о Тваше самостоятельно в другом месте (в специальной литературе).
Остальные же «шаги», предпринятые Л.Л., вполне допустимо квалифицировать как тщетные. Есть ли Тваша верховное божество в иранской мифологии, в каком виде божество это представлено, в каких отношениях оно находится к прочим божествам (если таковые имеются, поскольку, с другой стороны, может быть, речь идет о монотеистической системе представлений!) и каковы его реальные функции (кроме, предположим, однократного и даже неоднократного отделения неба от Земли) все сведения о референте отсутствуют. Выйдя из коммуникативного акта, мы фактически имеем о Тваше так же мало сведений, как и до начала коммуникации. Ибо, честно отвечая теперь на вопрос о том, кто есть Тваша, мы с уверенностью можем утверждать только, что это кто-то в иранской мифологии и что этот (эта) кто-то делает что-то с небом и Землей, а также с пространством и временем.
Если проанализировать большое количество подобных высказываний, то можно позволить себе попытаться найти какую-либо систему в отношениях между высказыванием и референтом и таким образом получить некую типологию представления референта в высказывании. Такая типология способна, вероятно, оказать известную помощь тем, кто небезразличен к результатам коммуникативного акта, то есть тем, кому не все равно, будет ли собеседник способен в дальнейшем оперировать впервые представленным ему референтом, с одной стороны, или, например, скорректированными в ходе речевого акта сведениями о хорошо знакомом ему референте с другой.
Интересующая нас типология могла бы, например, выглядеть так:
Высказывание соотнесено с конкретным референтом. (1)
Высказывание соотнесено с соответствующей референтной группой (более или менее широким кругом референтов). (2а)
Высказывание соотнесено с абстрактным референтом. (26)
Высказывание соотнесено с «чужим» референтом. (2в) Высказывание соотнесено с несуществующим референтом. (2г)
Интересно, что данная типология фактически включает в себя два больших класса случаев: случай, при котором механизм связи «высказывание действительность» работает корректно (1), и случаи, при которых механизм связи «высказывание действительность» дает сбои (2а, 26, 2в, 2г). Назовем первый случай референтным высказыванием, а остальные случаи референцированными высказываниями.
Велик соблазн назвать высказывания последнего типа (2г) безреферентными высказываниями, но, по-видимому, высказывание, которое не отсылало бы ни к какому референту, в принципе противно самой природе языка. Даже если говорящий «вообще ничего» не имеет в виду, произносимое им есть факт языка, то есть знак, за формой которого всегда стоит какое-нибудь содержание. Знаком может быть поэтому даже молчание ср. у Ахматовой:
Последнюю и высшую награду
Мое молчанье
отдаю Великомученику Ленинграду.
Таким образом, от соблазна назвать высказывания последней группы безреферентными лучше все-таки воздержаться, в частности, в соответствии и с таким замечанием Л. Витгенштейна: «... Остановимся на следующем пункте этих рассуждений: что у слова нет значения, если ему ничего не соответствует. Необходимо отметить, что, если называть «значением» вещь, «соответствующую» слову, то это употребление слова значение находится в противоречии с правилами языка. Это значит смешивать значение имени с носителем имени. Когда умирает господин N. N., то говорят: умер носитель имени, а не умерло значение имени. И было бы бессмысленно говорить, будто, раз имя перестало обладать значением, то не имеет смысла говорить Господин N. N. умер» (Л. Витгенштейн. Философские исследования, с. 96).
Возвращаясь к представленной выше типологии, отметим, что референцированные высказывания различаются по признаку того, до какой степени сильно нарушен механизм соответствия слова (в широком смысле) миру. Иначе говоря, степень несоотнесенности высказывания с референтом варьируется в довольно широких пределах, от случаев, когда референт частично опознаваем, до случаев, когда референт неизвестен.
Можно ли определенно утверждать, что только случай (1) ведет нас к актам общения, в то время как все случаи группы (2) сулят нам исключительно фатические акты? Очень хотелось бы ответить на этот вопрос положительно, причем сугубо из стремления к «категориальному порядку». Однако, видимо, ответ такой слишком упростил бы реальную речевую практику.
На самом деле допустимо сказать только, что у высказываний группы (2), особенно по сравнению с группой (1), действительно довольно велики перспективы стать фатическими, и, может быть, они такими даже чаще всего и бывают. Однако таковыми они могут и не быть: полностью исключить возможности передачи информации посредством высказываний типа (2) все-таки трудно слишком много значат, в частности, и для квалификации того или иного высказывания как фатического, параметры конкретной речевой ситуации.
Так, например, в науке даже высказывания типа закон есть закон, в принципе квалифицируемые как фатические (см. об этих высказываниях гл. 5, § 1), иногда рассматриваются вне своего тавтологического смысла. Классический способ их «оправдания» таков: если, скажем, собеседник начинает пытаться обойти закон и отнестись к нему «легкомысленно» (как к чему-то необязательному, то есть как к не-закону), вполне уместно напомнить ему о необходимости следовать закону именно посредством подобного высказывания в таком случае оно, по мнению исследователей, перестает быть тавтологическим.
По этой причине будем считать, что соотнесение высказывания с референтом по моделям 2а, 26, 2в, 2г провоцирует, как правило (но не всегда!), фатические высказывания.
Если попытаться в рамках этой типологии оценить проанализированное выше высказывание из энциклопедии «Мифы народов мира», то есть найти ему место на «шкале иррелевантности», окажется, что это еще не самый безнадежный случай несоотнесенности высказывания с референтом, каким бы «трагическим» такое несоответствие нам ни показалось. И хотя заключение по поводу данной словарной статьи следовало бы дать весьма жесткое, нельзя все-таки не признать, что некоторые сведения о референте мы получили, просто сведений этих нам в данной речевой ситуации (энциклопедическая статья!) явно недостаточно. Попробуем тем не менее перечислить их:
- референт есть мифологический персонаж и принадлежит иранской мифологии;
- референт персонифицирован;
- референт имеет функцию;
- референт зафиксирован в письменных (?) источниках;
- референт может быть соотнесен с категориями греческой натурфилософии.
Сведения, которых нам не хватает для того, чтобы высказывание стало референтным:
- есть ли референт божество;
- если да, то есть ли референт верховное божество;
- если референт не верховное божество, то каковы его функции;
- в каком именно образе персонифицирован референт;
- где обитает референт;
- что это за источники, в которых референт упоминается;
- с какими именно категориями греческой натурфилософии соотносится референт.
Таким образом, получается, что необходимая нам информация для того, чтобы референт приобрел в нашем сознании некоторые четкие очертания, отсутствует более чем наполовину. Однако высказывание все же отсылает к той референтной группе, в составе которой соответствующий референт можно отыскать (Тваша есть мифологический персонаж). Стало быть, перед нами случай 2а.
Если продолжать работать с тем же самым примером и попытаться преобразовать его в высказывание типа 26, допустимо редуцировать и без того недостаточное количество сведений до минимума. Такое редуцирование даст нам высказывание типа: референт (Тваша) есть элемент мифологии. Осуществленная процедура должна напомнить читателю пример с синекдохой, рассмотренный во второй главе, когда мы пытались переходить в разговоре о синекдохе на все более высокий уровень обобщения. Теперь становится понятным, что, уходя от конкретного референта в сторону родового понятия и выше, мы тем самым отправляемся в путь от референтного высказывания к высказываниям референцированным, то есть в большинстве случаев от акта общения к фатическому акту.
Здесь как раз и может возникнуть возражение, в соответствии с которым высказывание референт есть элемент мифологии все-таки лучше, чем ничего, ибо, как минимум, ориентирует в некоем правильном направлении и уже потому несет какую-то информацию, то есть фатическим не является. Возражение это вполне достойно внимания, следует только заметить, что речь идет не о некотором абстрактном речевом взаимодействии, вынутом из реальности, но о речевом взаимодействии посредством энциклопедии, и не какой угодно энциклопедии, а энциклопедии мифов. Что это меняет?
Это меняет довольно много, во всяком случае, задает параметры конкретной речевой ситуации, исключительно применительно к которой и следует обыкновенно решать вопрос о том, является ли интересующее нас высказывание (группа высказываний) фатическим.
Итак, перед нами энциклопедия мифов. А если это так, то высказывание: «Тваша есть элемент мифологии» представляет собой высказывание из разряда вполне ожидаемых, чтобы не сказать банальных. Мне легко предположить, что нечто в этом роде я, скорее всего, и прочту в словаре мифов. Таким образом, в данной речевой ситуации я не получаю фактически никакой информации.
Высказывание типа: «Тваша есть элемент мифологии» информирует меня ровно в такой же степени, как информировало бы встретившееся в обычном, не специализированном, энциклопедическом словаре высказывание: «Дарвин есть имя». То есть применительно к речевой ситуации типа «энциклопедический словарь» высказывания типа: «Тваша есть элемент мифологии (Дарвин есть имя)» являются определенно фатическими. (Кстати, даже если слово «Тваша» промелькнуло бы в речи собеседника в каком-нибудь неотчетливом контексте и слушатель на вопрос о том, «что это такое? », получил бы ответ «элемент мифологии», такое высказывание тоже считалось бы фатическим.)
Заметим, однако, что разговор у нас идет о референте, по поводу которого состоится коммуникативный акт, а не, скажем, о референте, затрагиваемом попутно. Референт же, по поводу которого состоится коммуникативный акт, как правило, абстрактным не бывает, исключая разве что группу совершенно специальных речевых ситуаций (таких, в частности, как разговор между философами, находящими вкус в оперировании отвлеченными понятиями и имеющими, стало быть, по поводу этих отвлеченных понятий некий частный личный интерес).
Так, я, видимо, не рискну предложить кому-либо из собеседников такой абстрактный референт, как «счастье» в смысле «Поговорим о счастье вообще!» (кстати, практика школьных сочинений на свободную тему именно потому и встречает столько неосознанных протестов школьников и осознанных протестов методистов). Но даже если я и пойду на такой риск, а собеседник мой, настроенный в данный момент философически, согласится, разговор не удастся долго удерживать на уровне отвлеченных понятий. И если, повторяю, подобный разговор это не разговор между двумя первоклассными философами, естественно ожидать, что он довольно скоро наскучит коммуникантам. Предсказать успешное завершение соответствующего речевого акта (фатического) я бы, скажем, не решился.
Разумеется, допустимо говорить и о разных уровнях абстракции: «элемент мифологии» есть один из самых высоких. Применительно к Тваше предшествующим уровнем абстракции был «мифологический персонаж», а следующим за ним по линии конкретизации божество {если это действительно божество). С высказываниями же типа Тваша есть элемент мифологии, где референт обобщен до такой высокой степени, работать практически уже невозможно. Поэтому есть все основания предположить, что в таком виде соответствующий референт просто выпадет из сознания любого собеседника, ибо настолько условно соотнесен с действительностью, что не может быть продуктивно встроен в обычный тезаурус.
Случай 2в представляет речевые ситуации, высказывания в которых соотнесены с «неподходящим» референтом предполагаемая модель: Тваша есть китайское божество или Тваша есть национальное блюдо польской кухни. Перед нами случай прямой ошибки (или прямой дезориентации), который следует отличать от случая 2г, когда референта, с которым высказывание соотносится, не существует в действительности. Напротив, 2в означает соотнесение с существующим в действительности референтом, но референт этот никакого отношения к данной речевой ситуации не имеет. Может быть, хорошей моделью для идентификации речевых ситуаций подобного типа будет модель: слышал звон, да не знает, где он.
Речевые ситуации такого рода могут показаться слишком очевидными, чтобы их можно было обсуждать действительно всерьез. Однако в случаях, подобных моделируемому (Тваша есть китайское божество или национальное блюдо польской кухни), когда само по себе слово, словосочетание или высказывание ничего не говорит нам, велика опасность того, что «чужой» референт, соотносимый с ними, может действительно занять в тезаурусе адресата неподобающее ему место, причем настолько прочное, что адресат будет оперировать соответствующим референтом как корректным, подобно персонажам старого анекдота (в очереди: «Что дают?» «Мопассана». «А это лучше, чем кримплен?» «Не знаю, не пил».)
Перейдем к обсуждению случая 2г, когда высказывание соотнесено с несуществующим референтом. Следует предупредить, что для нас это не высказывания о ведьмах, леших, домовых и т. п., поскольку, во-первых, существование соответствующих референтов проблематично, но не исключено; а во-вторых, что гораздо серьезнее, по отношению к высказываниям такого рода в реальности всегда найдется нечто, готовое «с охотой» откликнуться на соответствующие имена.
В данном случае под высказываниями, соотнесенными с несуществующим референтом, понимаются высказывания типа тех, которые в современной лингвистической философии получили название «возмутительных суждений» типа (классический пример лингвистической прагматики): нынешний король Франции лыс. Если сравнить с этим классическим примером два других произвольно взятых высказывания, предположим местная ведьма печет замечательные пирожки, с одной стороны, и датские реки судоходны с другой, то понятно, какое из них более «возмутительно» (в Дании нет ни одной реки). И если «местная ведьма» со всей очевидностью соотнесена с неким реальным объектом в действительности, то найти в реальности референт «датские реки» невозможно.
Из сказанного можно заключить, что высказывания, соотнесенные с несуществующими референтами, не просто не соответствуют действительности, но вовсе не отражают ее. Таким высказыванием применительно к Тваше было бы высказывание: Тваша есть трехгорбый верблюд (впрочем, настаивать на ложности этого высказывания, во всяком случае, до тех пор, пока неизвестно, в каком именно образе персонифицировано божество, не имеет смысла).
Автор приносит извинения за сложные эволюции Тваши, однако соответствующая энциклопедическая статья сама провоцирует языковые игры подобного рода, а кроме того, варианты референцированных высказываний удобнее было показать на одном примере. Можно по-разному решать вопрос о том, все ли высказывания (включая и «оригинал») являются фатическими или только часть из них (например, два последних). Автор, особенно не настаивая на своей правоте, склонен к первому варианту ответа.
Итак, референцированные высказывания (2а, 26, 2в, 2г) лишены нужного референта. Преимущественная область распространения референцированных высказываний фатические акты, практически лишь демонстрирующие возможности употребления языка (или злоупотребления языком).
Что касается актов общения, то они базируются на референтных высказываниях (1), реализуя коммуникативную ситуацию (ситуацию «сказать», по Дж. Остину) полноценно.

§ 2. Выбор и презентация референта. Коммуникативная интенция
Две важнейшие группы вопросов, возникающих по поводу референта в речевой практике, выбор и презентация референта в коммуникативном акте, с одной стороны, и «перемещение» референта в структуре коммуникативного акта, или транспорт референта, с другой.
Будем исходить из того, что коммуниканты соблюдают принцип кооперации и принцип вежливости и таким образом сохраняют контакт на протяжении всего акта общения. Достаточно ли этого для того, чтобы считать коммуникативный акт состоявшимся? Может быть, говоря исключительно и только гипотетически, и достаточно, если имеется в виду фатический акт. Если же перед нами акт общения, то, видимо, нет.
Акт общения допустимо считать состоявшимся тогда, когда он выполняет условия корректной референции и когда референт из пункта А в пункт В «доставляется в сохранности». Вероятно, должны существовать правила презентации и правила транспорта референта. Принципы эти и будут подлежать рассмотрению.
Проблему выбора и презентации референта в теории речевых актов традиционно не принято оставлять в стороне. Чаще всего в данной связи обсуждается заинтересованность обеих сторон в акте общения по поводу именно данного референта, причем обсуждается на уровне некоего постулата: референт должен быть интересен коммуникантам. В силу самоочевидности этого постулата рассматривать его не имеет смысла.
Для порядка следует только заметить, что референт может не только быть, но и стать интересным коммуникантам уже в ходе коммуникативного акта. Здесь все зависит, как кажется, от того, под каким углом зрения рассматривается референт, и остается лишь повторить, что хороший речевой стратег найдет способ сделать референт интересным. Безнадежно неинтересных референтов не существует существуют безнадежные коммуникативные стратегии.

Что касается обнадеживающих коммуникативных стратегий, то они предполагают презентацию референта (интродуктивную референцию) не через область общих речевых действий коммуникантов, но через область частных интересов каждого из них. В этом случае некая «зацепка» всегда может быть найдена. Однако понятно, что в каждом частном случае она будет индивидуальной. Потому-то в этой связи и не может существовать, видимо, никаких типологий и схем. Однако намерения коммуникантов типологизации вполне поддаются.
Описав, что значит «сказать», Дж. Остин отнюдь не ограничился этим. В его задачи входило объяснение не только механизма появления высказывания, но и механизма превращения высказывания в то, что сам он называл речевым актом, то есть речевым действием, и что на протяжении всего данного учебного пособия рассматривается либо как коммуникативный акт, либо как составляющая коммуникативного акта.
Всякое действие предполагает вопрос «Зачем?». Поэтому, квалифицируя речевой акт как действие, неизбежен разговор о намерениях говорящего. С помощью речевого акта «что-то совершается», то есть готовится (или осуществляется) некое изменение в реальном мире. Дж. Остин не обошел вниманием высказывания, которые не только готовят изменения в действительности, но сами по себе уже изменяют действительность, то есть являются действием (например, сказать при наличии соответствующей ситуации и прав на высказывание «объявляю вас мужем и женой» значит совершить акт бракосочетания). Однако обсуждение этого вопроса увело бы нас слишком далеко в сторону от наших целей. Вернемся к вопросу «Зачем?». Осуществив фонетический акт (1), фатический акт (2), ретический акт (3), (то есть единый акт продуцирования полноценного высказывания), говорящий, решая вопрос «зачем?», обязан придать высказыванию определенную целенаправленность (4).
(О том, до какой степени это условие существенно, можно судить хотя бы на основании одной из статей Дж. Остина знаменитой статьи под названием «Три способа пролить чернила», где обсуждаются отношения между такими действиями, как пролить чернила умышленно, пролить чернила преднамеренно и пролить чернила нарочно. Очевидно, что в каждом из трех случаев наша целевая установка варьируется!)
Если бы загадочный автор Л. Л. поступил в соответствии с предложением Остина, то на вопрос: «Зачем я рассказываю о Тваше?», он (автор) мог бы ответить следующим образом: «Чтобы предложить эти сведения в виде энциклопедической статьи», со всеми вытекающими отсюда последствиями. А «последствия» таковы:
- неспециализированность круга читателей;
- разный уровень подготовки читателей;
- потребность читателей в оперативной справке, то есть:
а) возможность в целом понять текст, не обращаясь к другим текстам,
б) в случае необходимости возможность продуктивного обращения к другим текстам издания;
- потребность читателей в точной справке, то есть:
а) достаточность сведений,
б) корректность представления сведений.
При такой (развернутой) постановке цели можно было бы ожидать совсем другой статьи в энциклопедии «Мифы народов мира», поскольку учет этой цели действительно придал бы высказыванию целенаправленность, то есть обеспечил выполнение четвертого требования к высказыванию.
Последнее (пятое) требование, которое предъявляется к высказыванию в теории речевых актов, есть требование виелингвистического характера. В этом смысле высказывание считается не просто целенаправленным, но и успешным высказыванием тогда, когда ему присуща коммуникативная перспектива. Иными словами, осуществить успешный коммуникативный акт означает: вызвать желаемые последствия в реальности (5).
Проще всего представить себе реализацию этого требования на таких примерах:
- суд приговаривает Вас к пожизненному тюремному заключению (=> остаток жизни Вы проводите в тюрьме);
- собрание посвящает Вас в рыцари Черной Розы (=> с этого момента Вы становитесь рыцарем Черной Розы);
- завещаю Вам маленький чайник для заварки (=> после моей смерти Вы обладаете маленьким чайником для заварки) и т.д.
Эти примеры демонстрируют, так сказать, отчетливо ощутимые последствия соответствующих высказываний. Однако последствиями, разумеется, можно считать не только такие радикальные изменения в жизни адресата, как отбывание пожизненного срока в тюрьме или приобретение маленького чайника для заварки, но и, скажем, случаи обычного согласия с адресантом или, наоборот, возникновение конфликта с ним. Любая результативная форма воздействия на сознание или поведение адресата считается выполнением пятого требования к высказыванию, которому таким образом придается коммуникативная перспектива.
При всем многообразии коммуникативных перспектив можно тем не менее зафиксировать типичные формы приемов воздействия на адресата. Лучше всего представление об этих приемах дает наблюдение над тем, каким образом коммуникативная стратегия говорящего преобразуется в его коммуникативную тактику. Механизм этого преобразования мы и обсудим сейчас.
Стратегическое представление о собственном намерении говорящего выражается в форме коммуникативной интенции. Представления о коммуникативных интенциях разных типов входят в коммуникативную компетенцию говорящего.
При терминологическом употреблении слова «интенция» в него вкладывают следующий смысл (см. также Предисловие): интенция есть представление о способе объединения совокупности стратегических ходов для достижения коммуникативной цели.
При крайне объективной сложности и неразрешенности в науке отношений между такими категориями, как цель/цели, задача/задачи и намерение/намерения, удобнее, «практичнее» всего чтобы избежать разного рода недоразумений, представлять себе интенцию следующим образом. Интенция есть способ превращения коммуникативной стратегии в коммуникативную тактику.
Понятно, что «замысел» (стратегия) и его «воплощение» (тактика) вполне могут и не совпасть. Например, мне не удается убедить собеседника в моей правоте (желаемый результат коммуникативной стратегии, или коммуникативная цель). Осознавая нереальность этой цели, я вполне могу «по пути» принять такое тактическое решение: мне следует удовольствоваться тем, что, используя систему необходимых речевых ходов (интенция), я смогу убедить собеседника в необходимости подумать над его собственной точкой зрения, которая мне представляется спорной (это и будет моей новой тактикой).
Таким образом, интенцию можно действительно рассматривать как движущую силу коммуникативного акта на пути к поставленной говорящим цели.
Любой коммуникативный акт есть акт интенциональный, то есть подчиненный интенциям коммуникантов. Поскольку я не вступаю в акт общения для того, чтобы «просто поговорить» (на то существует обширная группа фатических актов), я обязан «действовать». Действенный характер моему вступлению в коммуникативный акт придает моя интенция, то есть некий (иногда тайный, иногда «явный») умысел взаимодействия с собеседником, от которого я всегда стремлюсь чего-нибудь добиться для достижения моей (иногда объявленной, иногда нет) цели.
Как уже говорилось, носителями (агентами) намерений, вне всякого сомнения, являются коммуниканты, но, как еще не говорилось, реагентом (точкой приложения) их намерений является референт. Этот аспект проблемы коммуникации чрезвычайно существенен: часто бывает гораздо важнее знать, что в ходе коммуникативного акта происходит с референтом, чем иметь представления о том, что происходит с коммуникантами.
Ответить сначала на первый вопрос и только потом уже, при необходимости, на второй требуется потому, что сам выбор референта, не говоря уже о его интродукции (представлении), интенционально окрашен. Происходит это вследствие того, что интенциональность лежит в природе человека. Свойство (и способность) человека «заряжать» передаваемый другому или другим референт есть явление объективное. Его невозможно «устранить» из общения, от него нельзя отказаться понятно ведь, что я как-то отношусь ко всему, что попадает в мои руки! Я определенным образом присваиваю любой референт, превращая его в мой референт, и в коммуникативном акте передаю другому не референт как таковой, но мой референт. Одно из самых трагических, в частности и с точки зрения последствий, заблуждений есть заблуждение о том, что собеседники могут быть «объективными», т. е. обмениваться референтом как таковым, «чистым» референтом.
С точки зрения науки такая процедура обмена была бы вовсе лишена смысла. Референт как таковой, «чистый» референт, есть нечто, не принадлежащее никому (или принадлежащее сразу всем). Им практически даже и обмениваться нельзя. Совершая процедуру упомянутого обмена, мы на самом деле обмениваемся не референтом (всегда объективно одним и тем же), а некоторыми «довесками» к нему в виде наших представлений, мнений, желаний, надежд, связанных с ним. И то, с чем партнер выйдет из коммуникативного акта, есть мой «довесок» (может быть, уже преобразованный в ходе коммуникативного акта) к так и оставшемуся загадочным референту; довеском этим партнер и будет (или не будет) пользоваться в дальнейшем.
Стало быть, освободить референт от меня в ходе коммуникативного акта мне ни при каких обстоятельствах не удастся. И самое большее, на что я могу претендовать, это понять или хотя бы отдавать себе отчет в том, сколько именно меня «вступило в соединение» с референтом и как это повлияло на состав референта. Интенциональный аспект анализа коммуникативного акта и предполагает изучение его с точки зрения того, в каком свете или в каком направлении представлен референт в ситуации речевого взаимодействия. Обычно таких направлений выделяется три и они соответствуют трем обсуждаемым типам речевой интенции:
- положительная речевая интенция (презентация референта в позитивном свете);
- отрицательная интенция (презентация референта в негативном свете);
- нейтральная иногда ее называют еще конструктивной интенция (презентация референта в объективном, во всяком случае, на уровне намерения, свете).
Было бы ошибкой сказать, что положительная интенция и отрицательная интенция в отличие, скажем, от нейтральной (описание которой сопровождается социально одобряемым словом «конструктивная») означают некритическое отношение к референту. И не только потому, что в реальности существует огромное количество референтов, действительно заслуживающих нашего одобрения (пропаганды, рекламы и т.п.) или порицания (критики, осуждения и т.п.), но и потому, что сама структура референта способна провоцировать к фиксации полярных его сторон. Тут многое зависит просто оттого, на какой из полюсов, прежде всего, направляет свое внимание говорящий или на какой из полюсов заставляет (фактически вынуждает) его направить конкретная речевая ситуация.
Легко представить себе, что наше отношение к одному и тому же явлению может меняться в зависимости от многих факторов, даже от таких «незначительных», как настроение в момент разговора. Сегодня поступок N представляется мне чудовищным, однако это не означает, что завтра, послезавтра или через несколько дней (недель, лет) я не изменю своего отношения к нему на противоположное.
Характерный пример многократной смены ракурсов в рассмотрении референта описан, в частности, Куртом Воннегутом в его романе «Сирены Титана», где отношение «народа» к главному герою произведения, Малачи Константу, видоизменяется на протяжении повествования от обожествления (поклонения изображениям героя) до обструкции (публичного сожжения фигурок идола), в то время как с самим референтом, находящимся вне планеты Земля, не происходит никаких изменений и во время своих визитов на Землю он всякий раз с удивлением застает здесь полностью изменившуюся парадигму отношения к себе.
Мы сами были счастливыми (потому, что приобрели некоторый серьезный прагматический опыт) свидетелями изменений парадигмы отношения ко многим и многим референтам вокруг нас на протяжении периода «строительства коммунизма». Авторитеты перешли в разряд пугал, пугала стали авторитетами, достоинства стали квалифицироваться как недостатки, недостатки как достоинства и т.д. Смена «векторов» в отношении к событиям и людям повлекла за собой реструктурирование тезаурусов и смещение критериев оценки. Трудно (а пожалуй, и невозможно, да и ни к чему) рассматривать все эти тенденции как прогрессивные или регрессивные. Понятно одно: смена точек зрения всякий раз убеждает нас в том, что референтный мир отнюдь не так однопланов, как нам порой представляется.
Итак, презентация референта может быть осуществлена тремя способами.
Представление референта в положительном свете задает референту благоприятную среду обитания. Коммуникативная стратегия, предполагающаяся в таком случае, есть коммуникативная стратегия, неконфликтная по отношению к референту (что, однако, может не помешать ей быть конфликтной по отношению к коммуникативной стратегии адресата). Интенция одобрения воплощается в создании следующих коммуникативных актов:
акт пропаганды, процедура вербовки,
акт агитации, процедура поощрения,
акт рекламы, и т. п.
В каждом из этих случаев положительная интенция стимулирует к принятию референта, то есть фактически означает приглашение адресата разделять одобрительное отношение адресанта к предмету взаимодействия.
В отличие от первого случая презентация референта в соответствии с отрицательной интенцией ставит референт в отношения конфликта с говорящим (что опять-таки может не означать конфликта со слушателем, который, предположим, оказывается солидарным с агрессивно настроенным адресантом). При таких обстоятельствах внимание говорящего зафиксировано на тех сторонах предмета, которые заслуживают осуждения, что воплощается в создании коммуникативных стратегий типа:
акт порицания, процедура отказа,
акт критики, процедура выговора,
и т. п.
Со всей очевидностью все виды соответствующих коммуникативных актов направлены на формирование негативных оценок по поводу референта с последующим неприятием его.
Презентация референта в соответствии с конструктивной интенцией фактически означает приглашение к анализу референта «без гнева и пристрастия». В этом случае коммуникантами осуществляется попытка (слишком часто, увы, тщетная) взвесить все «за» и «против» и сделать некий объективный вывод. Такая интенция предполагает коммуникативные стратегии типа:
акт констатации, процедура обсуждения,
акт демонстрации статистическая процедура, признаков, процедура анализа
и т. п.
Но, как справедливо заметил А.Роб-Грийе, единственно возможный способ объективной характеристики предмета - констатация его присутствия в мире. Такой результат коммуникативного акта обычно не может устроить коммуникантов, и потому «объективный» вывод о состоянии референта по окончании коммуникативного акта с интенцией конструктивного типа, как правило, также оказывается пристрастным, хотя, может быть, и более обстоятельно обоснованным.
Сказать определенно, что существует специальная группа референтов, заслуживающих исключительно похвалы или исключительно порицания, разумеется, нельзя. Но нельзя и утверждать, что в каждом случае возможно дать конструктивную характеристику предмету или явлению. Конструктивная характеристика, как отмечено, предполагает анализ. Для анализа же не всегда бывает достаточно фактов, с одной стороны, и беспристрастности с другой. Поэтому лучшим советом в связи с выбором той или иной интенции могла бы быть рекомендация к соблюдению таких постулатов принципа кооперации, как постулат искренности, постулат истинности и постулат мотивированности.
Совет этот дается еще и потому, что интенция имеет обыкновение проявляться не только прямо, но и косвенно. Более того, хороший стратег сделает все для того, чтобы не обнаруживать своей интенции прямо и не столько по причине «скрытности», сколько по причине недейственности прямых форм выражения интенции на собеседника (см. гл. 5, § 6).
Иногда работа через непрямую интенцию (вместе с прочими способами непрямого воздействия на адресата) квалифицируется как языковая демагогия (Т.В. Булыгина, А.Д. Шмелев. Языковая концептуализация мира, с. 461 и далее). В данном пособии это выражение не используется в силу присущей ему отрицательной оценки соответствующего явления, необходимость которой для нас не столь очевидна.
Коммуникативный опыт, накопленный современниками, свидетельствует о том, что «лобовое воздействие» интенцией часто приводит к результату, обратному ожидаемому. Так, например, если меня «поймали» на акте пропаганды (даже в том случае, если я искренне убежден в необходимости публичного одобрения референта и имею для этого все необходимые мотивы), доверие ко мне собеседника уже отчасти подорвано. Более того, есть речевые ситуации, вообще исключающие прямое обозначение интенции (скажем: сейчас я начну хвалить Вас; я ругаю Вас и др. под.).
Вот почему коммуникантам необходимо знать некоторые приемы косвенного выражения интенции в речи. Приёмы косвенного выражения интенции подчинены, в частности, следующим принципам:
- всегда существует возможность выбора нужного слова из группы слов, характеризующих один и тот же предмет (одно и то же явление) принципиально по-разному (ср.: баловник правонарушитель);
- всегда существует возможность выбора способа представить одно и то же количество (одно и то же число) принципиально по-разному. Ср.: эффект от представления численности населения Москвы: восемь с лишним миллионов человек, 8 с лишним миллионов человек, 8.793.000 человек, около девяти миллионов человек, около 9 миллионов человек, около 9 000 000 человек, почти десять миллионов человек, почти 10 миллионов человек, почти 10 000 000 человек;
- всегда существует возможность нужным модальным образом оттенить выгодное или невыгодное слово (ср.: якобы преступник определенно преступник);
- всегда существует возможность сыграть на противоречии (ср.: У меня к Вам маленькая просьба: Вы не задержитесь часиков на шесть-семь после работы?);
- всегда существует возможность проекции одной ситуации на другую (ср.: N бабник. N донжуан);
- всегда существует возможность уйти в многословие или в специальную терминологию (ср.: Поэтическая функция проецирует эквивалентности с оси селекции на ось комбинации);
- всегда существует множество других возможностей.
Впрочем, безусловно, право выбора «направления» коммуникативной интенции, а также предпочтения прямых или косвенных форм ее выражения есть свободное право каждого говорящего. Единственным в этом смысле следует иметь в виду в качестве обязательной рекомендации это непротиворечивость в выражении интенции.
На самом деле, для говорящего даже не так важно выбрать «правильную» интенцию. Тем более, что как таковых «правильных» интенций не существует: существуют, может быть, более и менее оправданные интенции. То есть, например, положительная интенция при описании злодеяний преступника не относится к разряду ожидаемых; точно так же, как отрицательная интенция при рассказе о детях-сиротах едва ли встретит сочувствие собеседника. Хотя, вообще говоря, ни в той, ни в другой ситуации названные интенции отнюдь не исключены: они могут быть спровоцированы как самим референтом, так и социальным, например, контекстом, если преступник, скажем, окажется сиротой, а дети-сироты преступниками и т.д.
В любом случае для говорящего гораздо важнее оставаться верным выбранной им интенции на протяжении всего коммуникативного акта. Ибо ничто не удаляет говорящего от коммуникативной цели так стремительно, как внутренняя противоречивость интенции.
Одобрять и в то же время порицать, рекомендовать и в то же время предостерегать, утверждать и в то же время отрицать, то есть осуществлять любую коммуникативную стратегию по модели: с одной стороны, нельзя не сознаться с другой стороны, нельзя не признаться, прагматически безответственно. Стратегии подобного типа, вне всякого сомнения, саморазрушительны или, по-другому, не имеют коммуникативной перспективы.






§ 3. Правила транспорта референта
Вторая группа серьезных проблем связана с перемещением референта в структуре коммуникативного акта. В этом параграфе будет рассмотрена предложенная выше (см. гл. 3, § 3.4) совокупность приемов транспорта референта. Эти приемы были лишь обозначены применительно к процедуре распределения предмета в структуре коммуникативного акта: актуальной задачей остается их анализ.

§ 3.1. Правило фокуса
(Ср.: Предмет не «забывается» надолго, между тем как коммуниканты обсуждают проблемы, к собственно предмету отношения не имеющие.)
Этот постулат при транспорте референта имеет первостепенное значение. В соответствии с ним требуется постоянно держать референт, что называется, в фокусе внимания. Поскольку любой разговор строится вокруг определенного референта (определенной референтной группы), высказывания, которыми коммуниканты обмениваются в ходе разговора, так или иначе соотнесены с данным референтом. В этой связи удобно ввести такое понятие, как «референтная среда».
Под референтной средой можно понимать некое активное смысловое поле, в котором все, что обсуждается, приобретает соответствующий референту «заряд». Это означает, что коммуниканты, чисто автоматически, «привязывают» к соответствующему референту любое вновь возникающее высказывание, справедливо полагая, что в осмысленном коммуникативном акте вероятность появления высказывания, не имеющего связи с референтом, ничтожно мала. Разумеется, не имеются в виду случаи «влияний извне», типа появления в ходе беседы, происходящей в ресторане, официанта с высказыванием «Ваша куропатка, сэр».
Только если попытка привязать высказывание к референту не удается, высказывание может быть как бы «отложено в памяти» либо до тех пор, пока все-таки не обнаружится его связь с референтом и высказывание можно будет вписать в речевую ситуацию, либо до тех пор, пока оно не перейдет в состав неактуальных высказываний,
Однако, несмотря на наличие референтной среды, сплошь и рядом в речевой практике возникают случаи, когда референт на более или менее длительный срок оказывается не в фокусе или фокус вообще смещается. Это может происходить по многим причинам, главные из которых:
- нарушение коммуникантом (коммуникантами) принципа релевантности;
- возникновение барьеров и препятствий в ходе коммуникативного акта (случайные вопросы собеседника; паразитические ассоциации, появляющиеся у адресанта или адресата; непродуктивные речевые ходы; феномен случайной цели и под.);
- внешние помехи (подключение новых собеседников, искажающих соответствующий фрейм; изменения параметров речевой ситуации и под.) и др.
Обратимся еще раз к энциклопедии «Мифы народов мира» в данном случае к словарной статье «ФОРСЕТИ» (как к примеру короткого и целенаправленного коммуникативного акта). Статья эта будет приведена целиком. Нам придется обращаться к ней постоянно, анализируя каждое правило транспорта референта.
«ФОРСЕТИ (др.-исл., РогзеИ, «председатель»), в скандинавской мифологии бог из асов, разрешающий споры (председатель тинга); сын Балъдра и Нанны. Соответствует божеству племени фризов, упоминаемому Алкуином (8 в.)».
(Отметим два случая курсива, как бы свидетельствующих о возможности получить дополнительную информацию. Между тем в словарной статье об асах Форсети упоминается лишь при перечислении асов; в словарной статье «БАЛЬДР» дополнительной информации о Форсети тоже нет: еще раз повторяется лишь, что Форсети сын Балъдра.)
Будем считать, что данная словарная статья, тем не менее довольно успешно состоявшийся коммуникативный акт, который вполне можно считать актом общения (то есть нефатическим актом, как это было в случае со статьей «Тваша»). Действительно, перед нами пример референтного высказывания, т. е. высказывания, дающего необходимые, в свете жанра энциклопедии, представления о соответствующем референте, то есть:

- референт принадлежит скандинавской мифологии (древнеисландская ветвь);
- референт принадлежит к асам (основной группе богов, о чем можно узнать, обратившись к статье «асы»);
- имя референта означает «председатель», отсюда функция референта разрешать споры;
- генеалогию референта можно проследить (путь указан).
Однако при всей доброкачественности словарной статьи приходится отметить ощутимый просчет в коммуникативной стратегии адресанта, который следует, видимо, классифицировать как непродуктивный речевой ход: это передача сведений о том, что Форсети «соответствует божеству племени фризов, упоминаемому Алкуином (8 в.)». Данный речевой ход способен поставить в тупик даже относительно подготовленного адресата, которому, скорее всего, мало что, мягко говоря, известно о божестве племени фризов небольшой народности в пограничной между Нидерландами и Германией области, а также об Алкуине, советнике Карла Великого, богослове и философе раннего Средневековья. Наличие обеих пресуппозиций в сознании читателей проблематично, но возможностей навести соответствующие справки нет: предложение не содержит курсива, отсылающего к каким-либо дополнительным статьям.
Таким образом, на последней стадии короткого коммуникативного акта фокус смещается, и референт бесследно исчезает для обычного адресата: аналогия, понятная адресанту, ничего не говорит другой стороне; коммуникативный акт обрывается раньше, чем планировал его инициатор, фактически на стадии сообщения генеалогических сведений.
Кстати, незначительная угроза утраты фокуса возникает и на шаг раньше: предположив у адресата знание того, что значит «тинг», адресант фактически совершает первый непродуктивный коммуникативный ход, характеризуя Форсети в качестве председателя тинга. Читатель, имеющий представление о скандинавских языках (а предположить, что каждый читатель имеет такое представление, по меньшей мере, рискованно!), конечно, соотнесет ting с устаревшим значением «палата» и историческим значением «вече, суд» (поскольку современное значение этого слова «парламент»). Но для других читателей слово это, подлинное значение которого «народное собрание», окажется напрасно занимающей их внимание «лакуной» (пустым местом).
Впрочем, этот «грех» по сравнению с божеством, племени фризов все же незначителен. Конечно, и внезапная «расфокусированность» внимания адресата при получении сведений о божестве племени фризов не делает коммуникативный акт неуспешным, однако легко представить себе случай, когда исчезновение референта из поля зрения на более продолжительное время способно полностью «расфокусировать» внимание адресата и даже привести коммуникативную стратегию адресанта к провалу.
Заметим, что здесь речь идет исключительно о случаях утраты фокуса, случаи же, когда референт изначально вообще не в фокусе, есть случаи референцированных (а не референтных!) высказываний, то есть принадлежат к области фатических актов (см. гл. 3, § 7).

§ 3.2. Правило стереоскопии
(Ср.: Предмет не характеризуется односторонне, между тем как другие его стороны вообще остаются вне поля зрения.)
Выше уже говорилось о тщетности задачи исчерпать предмет (референт) в ходе какого бы то ни было коммуникативного акта. Сфокусированность же внимания общающихся на референте в процессе коммуникации означает лишь способность постоянно держать «референт в целом» в поле зрения коммуникантов. Между тем на каждом отдельном этапе речевого взаимодействия обсуждаются лишь какие-то отдельные аспекты (стороны) референта. Какие из них делать предметом обсуждения, а какие нет, зависит от характера коммуникативного акта, а также от потребностей собеседников. Однако, какие бы из сторон референта ни подлежали обсуждению в данный момент, упускать из виду его прочие стороны - показатель плохой коммуникативной стратегии.



Безусловно, собеседник с большим коммуникативным опытом в состоянии оценить важность правила стереоскопии: умение постоянно видеть предмет объемным, то есть в единстве разных его сторон, время от времени концентрируя внимание то на одной, то на другой стороне, обеспечивает порядок в том, что мы, вслед за Аристотелем, обсудили как иерархию «иметь» (единство признаков в составе одного предмета).
Коммуникативные стратегии, которые отвечают правилу стереоскопии, вовсе не предполагают рассмотрения референта с каких-либо определенных (не важно существенных или несущественных) сторон. Понятно, что пресуппозиции как набор предварительных знаний о референте обеспечивают коммуникантам всякий раз иной набор признаков референта, подлежащих обсуждению, в зависимости от того, какие из признаков референта в данном случае не вошли в набор пресуппозиций.
Признаки эти могут быть как основными (при необходимости совместно понять природу референта), так и факультативными (при необходимости совместно рассмотреть какие-то частные его свойства). Все, что принимается, так сказать, по умолчанию, остается за рамками данного коммуникативного акта, но возможность. При желании или при необходимости воспользоваться и этими сведениями должна оставаться открытой.
Следует вообще соблюдать очень большую осторожность в том случае, когда у коммуникантов (или у одного из коммуникантов) возникает искушение поставить лишком жесткие рамки референту (модели типа: это каждому понятно; это к делу не относится; данный аспект проблемы вообще не подлежит обсуждению и т.п.). При видимости соблюдения максимы релевантности результатом подобных коммуникативных стратегий является, как правило, невозможность продвигаться к коммуникативной цели. Ведь не очевидно, что представления о пути, к ней ведущем, у коммуникантов непременно совпадут. Жесткие рамки, поставленные референту (гипертрофия постулата релевантности), обычно свидетельствуют о склонности говорящего к авторитарным коммуникативным стратегиям, которые редко имеют успех.
Возвращаясь к нашему примеру с Форсети, обратим внимание на явный просчет автора статьи до линии правила стереоскопии. Поставленные соответствующему референту жесткие рамки (сосредоточенность лишь на одной, пусть и главной, функции божества председательстве в народном собрании, в соответствии с этимологией имени) привели к тому, что составитель статьи счел необходимым ориентироваться лишь на, так сказать, однобокую характеристику, которая, к сожалению, не дает стереоскопического представления о Форсети.
Следование правилу стереоскопии привело бы к тому, что в статью были бы дополнительно включены, как минимум, следующие проясняющие референт сведения:
- референт есть внук Одина (гораздо шире известного читателю, проблема пресуппозиций! чем Бальдр и Нанна; к тому же такая степень родства по отношению к Одину делает Форсети действительно заметным богом, т. к. большинство прочих асов дети Одина);
- референт есть один из 12 основных в скандинавской мифологии богов-асов (глухая отсылка к асам мало что добавляет к образу Форсети в пределах данной словарной статьи);
- референт есть участник всех событий, связанных (асами, но персонально в соответствующих мифологических источниках упоминается редко;
- референт описан в «Младшей Эдде» ( возможной отсылкой).
Стереоскопичность как признак коммуникативной стратегии позволяет оптимально учесть особенности конкретной речевой ситуации. Так, в нашем случае следование правилу стереоскопии позволило бы автору словарной статьи взглянуть на соответствующий коммуникативный акт не как на предназначенный для специалистов в области скандинавской мифологии (им и так известны приведенные в статье сведения), а как на предназначенный для тех, кто не слишком сведущ в данной области.
Только следуя правилу стереоскопичности, можно решить, какие именно из сторон референта необходимо представить в данном, случае, какие можно опустить.



§ 3.3. Правило панорамы
(Ср.: предмет не берется изолированно, вне его связи с другими предметами данной предметной группы, и с предметами, входящими в другие (смежные) предметные группы.)
Правило панорамы есть правило создания ближайшего контекста. Тот факт, что референт находится в фокусе, отнюдь не означает, что в поле зрения говорящего не попадает ничего другого. «Ближайшее окружение» референта (тоже заряженное им, как уже сказано при обсуждении правила фокуса) видно менее отчетливо, но тем не менее присутствует, и обрывать эти естественные связи референта с соответствующей референтной группой и даже с близлежащими референтными труппами не особенно прагматично.
Другой вопрос, что коммуниканты должны действительно хорошо представлять себе, до какой степени естественны связи, ими актуализируемые. На примере с Форсете мы уже имели возможность убедиться, о связи, естественные для адресанта, отнюдь не так естественны для адресанта, по крайней мере, некоторых из адресатов. Имеется в виду фрагмент словарной статьи, составляющий последнее предложение, то есть «Соответствует божеству племени фризов, упоминаемому Алкуином (8 в.)».
Разумеется, в некотором смысле это и есть соблюдение правила панорамы: в качестве ближайшей референтной группы приводится то, что автор статьи действительно считает подобным основному референту, и у нас ни в коем случае нет оснований сомневаться в том, что так оно и есть. Доверие к адресанту (одному из авторов солидного издания) велико, и, если он полагает аналогию удачной, ему вполне можно поверить.
Другое дело, что у нас нет ни малейшего шанса воспользоваться этой аналогией для прояснения вопроса, связанного с Форсети. Божество племени фризов может оказаться сколько угодно хорошим примером, но оценить этого «подарка» адресат, к сожалению, не в состоянии. Положение мог бы спасти курсив, которым было бы набрано имя этого божества (отсутствующее в тексте) и который бы отсылал нас к другой словарной статье в составе той же энциклопедии (при том, что божество это, скорее всего, действительно присутствует в ней!), при таком тактическом ходе претензий к автору было бы гораздо меньше.
И совсем не потому, что у адресата появилась бы возможность проверить, действительно ли хороша эта аналогия, но только и исключительно потому, что в таком случае: референт продолжал бы, во-первых, оставаться в фокусе (до конца коммуникативного акта) и, во-вторых, предлагаемый панорамный ракурс практически ориентировал бы нас в направлении смежного референта.
При том ходе, который нам предлагается, панорамный ракурс лишь безответственно обозначен, но взглянуть на открывающуюся смысловую перспективу нам не дано. Ситуация напоминает поездку в автобусе с непрозрачным задним стеклом, когда экскурсовод говорит нам: «Если вы обернетесь назад, то увидите на горизонте одну из самых знаменитых горных вершин мира».
Представление о смежной референтной группе в случае с Форсети, таким образом, было бы действительно сформировано, если бы:
фризское божество было названо по имени (при наличии отсылки к другой статье энциклопедии); или
племя фризов являлось бы отсылкой к статье наподобие «мифология племени фризов» ив статье этой содержалась бы в соответствующем месте отсылка назад, например, «см. Форсети»); или
при «Алкуине» давалась бы информация, способная, по крайней мере, ориентировать в том, какое из множества принадлежащих ему произведений не только философских, но и богословских, а также конкретно-научных (например, учебник математики!) имеется в виду, чтобы оставалась возможность самостоятельного исследования аналогии. Указания просто на «8 в.» явно недостаточно (может быть, указание такое даже избыточно, т.к. провоцирует паразитическую ассоциацию, в соответствии с которой «алкуинов» было больше, чем один, только жили они в разное время).
Без осуществления одной из этих акций соблюдение правила панорамы приходится оценить как сугубо формальное.
Многое при выполнении правила панорамы зависит не от того, насколько удачно найден референт в пределах той же или смежной референтных групп, а от того, насколько легко можно воспользоваться предложенным панорамным ракурсом. Ведь вполне мыслимы коммуникативные стратегии, когда интересующий нас референт легче прояснить с помощью далекой аналогии (несмежной референтной группы) или с помощью вовсе даже не аналогии (ср. известный анекдот: «Арбуз знаешь? Виноград знаешь? Так вот айва совсем на них не похожа!» тоже, между прочим, в некотором роде информация о референте).
Может возникнуть вопрос о том, в любом ли коммуникативном акте необходимы панорамные ракурсы?
Несмотря на большой соблазн ответить на данный вопрос утвердительно, следует все-таки отметить, что обязательной рекомендации на сей счет никто не даст. По существу вопрос этот является вариацией вопроса о том, до какой степени возможно представление референта только через сам референт.
Крайним случаем такого представления является знаменитая тавтология (типа: дети есть дети, война есть война, заграница есть заграница), уже упоминавшаяся нами как недобрым, так и добрым словом. Строго говоря, ею одной и исчерпывается представление референта только через сам референт, ибо все прочие случаи предполагают обращение к правилу панорамы.
Любая дефиниция (включая самые сухие, такие, например, как отсылка к соответствующему роду, ср.: воробей птица) предполагает большее или меньшее панорамирование с захватом смежных видов: т. е. воробей / вид (как и грач, журавль, орел <...> / виды) птица / род, или с проекцией на референт (референты), подобный определяемому, ср.: безработица та же форма отдыха (т. е. безработица подобна отдыху).
Вот почему соблюдение правила панорамы не столько необходимо, сколько практически неизбежно: вопрос только в том, что именно попадает в поле зрения коммуникантов при осуществлении панорамирования. Решение этого вопроса, как мы уже видели, прагматически очевидно: в поле зрения попадает (и должно попадать) то, чем действительно можно воспользоваться.

§ 3.4. Правило унитарности
(Ср.: преимущественного права на «владение предметом» в ходе коммуникативного акта не имеет ни одна из сторон.)
Это правило предполагает разговор о равноправии коммуникантов по отношению к референту в условиях коммуникативного акта. Иными словами, ни социальный статус коммуникантов, ни их коммуникативный опыт, ни их осведомленность о положении дел в той или иной предметной области не являются их «привилегиями». Если я приглашен к обсуждению предмета (пусть даже как пассивный слушатель), я уже тем самым обеспечиваю коммуникативному акту возможность состояться, ибо без меня как второй стороны! коммуникативный акт все равно не будет иметь места (модель: без нас не начнут).
Поэтому я в той же степени, что и инициатор коммуникативного акта, могу предъявить мои права на «разделяемый» со мной референт. И если мой собеседник склонен к авторитарным коммуникативным стратегиям, я вовсе не обязан следовать им. В конце концов, от меня зависит, будет ли соответствующий референт «адаптирован» (усыновлен) мною. Например, меня вполне может не устроить то, в каком виде референт (или часть референта) передается в мои руки. И тут уже второй стороне придется считаться с моими условиями, если коммуникативная цель действительно дорога собеседнику.
Практически это означает, что собеседник, «работая» референтом, обязан учесть и мои интересы, представляя, референт не так, чтобы это было удобно только ему, но еще и так, чтобы это было удобно мне. Иными словами, референт (как главная забота коммуникантов) требует от участников коммуникативного акта унитарности, т.е. единства действий. Как такое единство действий могло бы выглядеть, скажем, на примере Форсети? А следующим образом автор энциклопедической статьи обязан предусмотреть, что:
- мне неизвестно понятие тинга, и я предпочел бы краткий комментарий или отсылку к другой словарной статье (обязательное условие);
- мне скорее известен Один, чем Бальдр и Нанна, и я предпочел бы генеалогию от Одина (желательное условие);
- в моем сознании нет необходимых готовых сведений об асах, и я предпочел бы краткую справку о них в пределах данной статьи (желательное условие);
-я не способен увидеть референт за последним предложением и предпочел бы краткий комментарий или отсылку (обязательное условие).
Не удовлетворив, по крайней мере, эти мои требования, автор энциклопедической статьи не может похвастаться тем, что он учел мое право на владение референтом в нужном мне виде и объеме, т, е. что он действовал в соответствии с правилом унитарности.
Другой пример. Если я предлагаю вниманию неспециализированной аудитории то учебное пособие, которое в данный момент лежит перед Вами, я обязан в соответствии с правилом унитарности освободить учебное пособие, по крайней мере, от таких специальных терминов, требующих серьезной лингвистической подготовки или нуждающихся в развернутых (и неостро необходимых для наших целей) комментариях, как иллокуция, перлокуция, перформативы и т.п.
Иными словами, я должен учесть возможности партнеров по коммуникативному акту и, с одной стороны, не недооценить их, с другой не переоценить. Я обязан также позаботиться о том, чтобы любой специальный термин из вошедших в это учебное пособие получил необходимый комментарий. Только в этом случае я могу рассчитывать на то, что интересующий меня референт будет доставлен «потребителю» в сохранности.
К сожалению, в речевой практике более часто, чем хотелось бы, встречаются случаи, когда правило унитарности не соблюдается. Как и в случае с нарушением других правил принципа транспорта референта, несоблюдение этого правила может привести к тому, что контакт коммуникантов приобретет характер фатического акта, т. е. «как минимум» референт будет потерян в ходе коммуникации.
Для соблюдения правила унитарности я обязан, скорее, осуществить предварительную работу по оценке собственных пресуппозиций (решив вопрос, насколько они приемлемы и для других), а также предварительную работу по оценке собственных представлений о фрейме (решив вопрос, насколько они присущи моему собеседнику), чем гадать насчет пресуппозиций и представлений о фрейме, свойственных моему партнеру. Кроме того, мне, видимо, следует, как всегда, рассмотреть параметры конкретной речевой ситуации, в которую я ввергаю партнера. Скажем, каковы параметры речевой ситуации под названием «энциклопедическая статья»?
Речевая ситуация ситуация открытого типа (модель: приглашаются все желающие), то есть не рассчитана на участие исключительно специалистов в той или иной области знаний;
речевая ситуация сильно ограничена во времени, то есть предполагает компактность «упаковки» сведений;
речевая ситуация фиксирована на факте (то есть практически исключает мнения, пересказ «своими словами», слухи, догадки и т.п.);
речевая ситуация не относится к разряду самодостаточных: она предполагает обращение к другим речевым ситуациям (то есть другим словарным статьям);
речевая ситуация исключает метатекст (т.е. оценку коммуникантами данной речевой ситуации через высказывания типа: «как уже говорилось», «подведем итог», «рассмотрим предмет с другой стороны» и т. п., поскольку они иррелевантны).
Учет этих параметров требует от адресанта и учета права адресата «не знать» референт, т. е. конкретно адресант обязан предвосхитить возможные вопросы и недоумения собеседника, а также отчетливо указать ему направления поиска нужной дополнительной информации. Соблюдение же правила унитарности будет состоять в том, чтобы не считать само собой разумеющимся то, что является само собой разумеющимся для адресанта.





§ 3.5. Правило изоморфизма
(Ср.: предметом не оперируют, искажая его внутреннюю структуру или деформируя его.)
Правило изоморфизма предполагает, что референт и его вербальный эквивалент должны находиться в отношениях соответствия друг другу.
Вопрос о том, насколько такое соответствие возможно, уже затрагивался нами, так что будем просто исходить из следующего очевидного положения: необходимо создать условия для того, чтобы предмет, представленный посредством слов, давал по возможности адекватное представление о реальном предмете.
Если я, сообщая, например, о каком-нибудь театральном представлении, сосредоточу свое внимание исключительно на исполнителях эпизодических ролей, ничего не сказав об исполнителях главных, я фактически искажу структуру театрального представления в моем рассказе. Безусловно, у меня могут быть на то самые разнообразные причины, и я могу ставить перед собой самые разнообразные цели (например, я намерен таким образом косвенно обозначить мое негативное отношение к исполнителям главных ролей).
Более того, эти причины и цели могут даже сколько угодно оправдывать мой избирательный интерес к исполнителям исключительно эпизодических ролей, но характеристика театрального представления (референта в данном случае) оказывается все равно объективно неполной. И, если я не найду способа каким-нибудь образом обозначить оставшуюся вне поля зрения часть театрального представления (случай полного игнорирования исполнителей главных ролей), я должен отдавать себе отчет в том, что фактически деформирую целое, отсекая от него пусть даже невысоко оцениваемую мной, но все же присущую ему часть.
Понятно, что деформация может быть и еще более грубой, т. е, приводящей к прямому искажению референта. Так, передавая кому-нибудь информацию, базирующуюся на непроверенных слухах и на самом деле, скажем, не отвечающую реальному положению вещей, я не только вступаю в конфликт с постулатом истинности (см. гл. 3, § 2), но и совершаю «преступление» в адрес референта, не гарантируя его неискажения. Разумеется, «поправки на точность» сведений следует делать всегда, но нужно помнить и о том, что грубые искажения референта (даже если на момент взаимодействия они не приводят к провалу коммуникативной стратегии) задним числом способны аннулировать результат, достигнутый в ходе коммуникативного акта.
К счастью, пример с Форсети с которым мы работаем на протяжении анализа всех правил транспорта референта, не дает оснований упрекнуть автора соответствующей словарной статьи в сильном искажении референта, однако некий элемент деформации отметить се же можно.
Приведенная в энциклопедии формулировка («... в скандинавской мифологии бог из асов, разрешающий споры (председатель тинга)») способна, в частности, привести к не вполне точной ориентации адресата по поводу референта, якобы исключительно «заседающего» в тинге (вместе с другими судьями?) и осуществляющего суд (не очень понятно над кем).
Причем деформация происходит в следующих направлениях:
- отсутствуют принципиально важные сведения об основных функциях Форсети (бог ветра и рыбной ловли);
- искажены сведения о других основных функциях («бог, разрешающий споры (председатель тинга)», с одной стороны, и «бог закона и права» с другой, это все-таки довольно разные «степени ответственности»!);
- не приведены сведения о «направлении деятельности» («разрешающий споры» и «ежедневно вершащий суд над богами и людьми» суть почти противоречия!);
- не приведены сведения о резиденции Глитнир (вследствие чего Форсети воспринимается как этакий мудрец, сидящий на камне, ибо члены тингов первоначально действительно вершили суд, сидя в кругу на камнях);
- не точны сведения о значении имени («председатель» и «Праведный судья» далеко не одно и то же!).


Как видим, правило изоморфизма соблюдается лишь, мягко говоря, частично, следствием чего является только условное соответствие референта своему энциклопедическому репрезентанту. Коммуникативный акт, разумеется, не разрушается, но адресат «несколько» дезинформирован: вместо могучего бога первого плана ему предложено чуть ли не второстепенное божество.
При этом понятно, что несоблюдение правила изоморфизма в данном случае не является (и отнюдь не всегда бывает!) следствием предосудительной коммуникативной стратегии: упрекать автора энциклопедической статьи в намеренном сокрытии от нас «подлинной природы» Форсети, разумеется, было бы вполне беспочвенно.
Однако достойные коммуникативные цели, к сожалению, не всегда гарантируют изоморфизм референта его вербальному эквиваленту. Многое зависит и от того, удачно ли применительно к данной речевой ситуации избрана коммуникативная стратегия, Например, внимание автора анализируемой статьи к такому параметру соответствующей речевой ситуации, как фиксирован-ность на факте (см. выше), могло бы осуществиться в том, что автор счел бы необходимым просто закавычен-но процитировать в переводе на русский язык те же самые фрагменты из общедоступных источников, приведенные выше. От такой «привязки» к источникам референт выиграл бы дважды: во-первых, было бы реализовано правило изоморфизма, во-вторых, в статье появился бы признак документальности, которой в данном случае ощутимо (ср.: «Алкуин (8 в.)») не хватает.

§ 3.6. Правило фиксирования референта
(Ср.: в ходе разговора не происходит подмены предмета другим предметом, даже и подобным ему.)
Данное правило гарантирует от такой коммуникативной опасности, как неконтролируемая смена темы в ходе коммуникативного акта (о том, что опасность такая действительно ощущается как реальная, свидетельствует признание Г.П. Грайса, заметившего при анализе принципа вежливости, что этот аспект релевантности представляется ему одним из наиболее трудных).
Следует различать естественную, или необходимую, смену темы (например, когда предыдущая «исчерпана» или когда, что бывает, к сожалению, чаще, собеседники зашли в тупик, и т.д.) и смену темы, происходящую неконтролируемо. В первом случае смена темы происходит явным образом, эксплицитно. При этом партнеры по коммуникативному акту полностью отдают себе отчет в том, что тему «пора менять». Во втором случае смена темы, как правило, происходит незаметно для коммуникантов и является следствием некоего незапрограммированного «поворота» в развитии коммуникативного акта (феномен случайной цели и тому подобное).
Именно второй случай интересует нас применительно к правилу фиксирования референта.
Уже говорилось о том, что даже при хорошо продуманных коммуникативных стратегиях рассчитывать на постоянное автоматическое присутствие референта в коммуникативном акте все-таки нельзя. Практически любой коммуникативный акт есть живое образование и, как всякое живое образование, не всегда застрахован от метаморфоз. Поэтому предоставить референту существовать в структуре коммуникативного акта по принципу «куда кривая выведет» едва ли разумно. Внимание к поведению референта есть одна из важнейших функций коммуникантов.
Конечно, следование правилу фокуса (см. § 3.1) и грамотное применение прочих правил транспорта референта способны предохранить коммуникативный акт от «забвения» референта коммуникантами или от исчезновения его из поля зрения, но не способны предохранить референт от медленного перерождения.
Мутация происходит, как правило настолько постепенно, что коммуниканты долгое время продолжают быть убеждены, что обсуждается все тот же референт. Между тем подмена уже состоялась и мутация, предположим, зашла уже настолько далеко, что проделать обратный путь, к прежнему референту, становится невозможно. Осознание коммуникантами факта подмены референта сопровождается, как правило, крахом коммуникативных стратегий (модель: начали за здравие кончили за упокой).


В стороне опять-таки остаются случаи с такими коммуникативными стратегиями, при которых подмена референта входит в коммуникативные намерения одного из партнеров, преследующего предосудительную коммуникативную цель. Безусловно, если подмену при подобных обстоятельствах удалось-таки незаметно осуществить, остается только поздравить говорящего с успешным завершением коммуникативного акта и выразить надежду, что «подлог» в дальнейшем никогда не будет обнаружен.
Несмотря на то что в случаях с достойными коммуникативными целями подмена референта тоже может пройти незамеченной, неудача, как правило, обнаруживается чуть позднее и к большому огорчению коммуникантов (модель: сделать хотел утюг слон получился вдруг). Если, например, мой собеседник и я были уверены в том, что мы лишь предлагаем характеристику некоего социального явления, в то время как результатом наших речевых действий явилось создание пасквиля, трудно ожидать, что мы не будем разочарованы. Но, как правило, уже в ходе коммуникативного акта партнеры способны ощутить происходящую подмену референта.
«Держать» референт это все равно что «держать» фрейм, подменить же один референт другим это все равно как, пребывая в составе фрейма «покупка» в качестве покупателя, неожиданно начать что-нибудь продавать стоящему за прилавком продавцу или, предположим, выполнять гимнастические упражнения в магазине.
Однако, к сожалению, несмотря на утрированную наглядность этих примеров, подмены референта далеко не всегда столь очевидны. Референт может подменяться референтом из той же или смежной референтной группы в результате, например, некорректного выполнения правила панорамы, что, в свою очередь, приводит к нарушению правила фокуса: из-за неправильного ракурса панорамирования в фокус попадает «близлежащий» референт, а это уже приводит к нарушению правила фиксирования вместо первоначального референта фиксируется новый, и теперь собеседники находятся уже в его власти.
Показать, как действует этот механизм, нетрудно: например, при обсуждении формы демократии, закрепившейся в современной России, собеседник вспоминает традиционное определение демократии как власти народа, после чего коммуникантам не остается ничего другого, как начать разбираться с тем, как понимать «народ». «Народ» и начинает выполнять функцию референта в дальнейшем разговоре, и, когда собеседники наконец достигают согласия в том, каким образом дефинировать народ, разговор заканчивается без осознания того, что в ходе его произошла подмена референта.
Данную подмену можно, скажем, объяснить крайней расплывчатостью понятия «демократия» (и особенно «демократы») в 90-х годах XX столетия в России, в силу чего любому собеседнику изначально понятна бесполезность разговоров на эту тему. Что касается понятия «народ», то оно, напротив, представляет собой довольно живую тему и еще не окончательно скомпрометировано (отчасти в силу смены парадигмы «народ»).
Какие стратегические ходы можно предложить во избежание подобных печальных последствий? Таковыми являются ходы, направленные на выполнение правила фиксирования референта. Правило же это предполагает не только осознание каждого речевого действия как имеющего отношение к референту, но и постоянное вербальное воспроизведение референта в тексте. Даже в той небольшой энциклопедической статье, к которой мы постоянно обращаемся, нашлось место для реализации правила фиксирования референта. Обратим внимание на то, как ведет себя референт (Форсети) в структуре текста. Он воспроизводится:
в качестве заголовка к словарной статье («ФОРСЕТИ»),
в качестве древнеисландского эквивалента (РогзеИ),
в качестве перевода с древнеисландского (председатель),
в качестве наименования функции (бог),
в качестве вида по отношению к роду (из асов),
в качестве причастного оборота, конкретизирующего функцию (разрешающий споры),
в качестве уточняющего наименования (председатель тинга),
в качестве парафраза, описания (сын Бальдра и Наины),
в качестве проекции (божество племени фризов).
Ясно, что такое постоянное (казалось бы, до чрезмерности!) фиксирование референта в данном случае есть не только следствие речевого мастерства автора словарной статьи, но еще и следствие жанра (энциклопедия), который обязывает к дефинитивному (определительному) способу подачи информации. В менее конвенциональных коммуникативных актах потребности в столь частом воспроизведении (фиксировании) референта обычно не возникает, к тому же там фиксация референта происходит не столь монотонно. Тем не менее, данная энциклопедическая статья в этом смысле представляет собой отличный пример демонстративного следования обсуждаемому нами правилу.
В основном выполнение правила фиксирования референта осуществляется за счет кросс-референции.
Кросс-референция (иногда в зарубежной литературе она еще называется анафорой) это отсылка к ранее упомянутому, или процесс обращения к референту по мере продвижения в тексте, т. е. процесс периодического возврата к тому или иному предмету, находящемуся в поле нашего зрения/Девять упоминаний Форсети в словарной статье, продемонстрированных только что, это и есть девять обращений (возвратов) к нему, девять последовательных указаний на то, с каким референтом мы имеем дело. Таким образом, девять упоминаний и составляют весь процесс кросс-референции в случае с Форсети.
Кросс-референция одно из поздних «приобретений» лингвистики (заимствованное фактически из логики), причем лингвистики текста (то есть раздела лингвистики, изучающей не язык вообще, а только язык, зафиксированный в форме текста). Важность этого приобретения необычайно велика: обнаружив процесс кросс-референции, лингвисты тем самым обнаружили:
- что именно, прежде всего «держит» текст как целое;
- почему структура текста не распадается на части (или почему текст остается связным);
- каким образом происходит передача сведений по поводу референта.
Понятно, что знать подобные вещи совершенно необходимо всякому, кто намерен время от времени предлагать кому-либо те или иные связные высказывания. Поэтому описание процесса кросс-референции и занимает такое большое место в литературе по лингвистической прагматике.

§ 4. Кросс-референция
Выше уже было замечено, что ведущим видом референции в ходе коммуникативного акта естественным образом является идентифицирующая референция. Напомним, что идентифицирующая референция предполагает опознание уже знакомого предмета на каждом новом этапе коммуникации. Линейность процесса коммуникации обусловливает многократное упоминание референта: либо целиком, либо отдельной его части, либо его признака.
Ведь коммуниканты, как мы договорились, должны постоянно отдавать себе отчет в том, идет ли речь о том же самом предмете или уже о другом. Попутно движение референта в границах коммуникативного акта оказывается обогащением его новыми признаками, совокупность которых в идеале все полнее и полнее уточняет референт, делая его все более и более пригодным именно для данной речевой ситуации.
В некоторых исследованиях такое обогащение референта новыми признаками на разных этапах его развертывания называют референциальной историей. Референциальная история дает возможность определить разницу между стартовыми знаниями коммуникантов о референте и их знаниями о нем на выходе из речевой ситуации.
Кросс-референция есть тип идентифицирующей референции, и в этом смысле ее можно определить как идентифицирующую референцию, последовательно осуществляемую на протяжении всего коммуникативного акта и являющуюся главным средством презентации референциальной истории. Кросс-референция осуществляется за счет многократных повторов «имени» референта (называние есть основной способ идентификации предмета), о чем уже упоминалось в третьей главе. Повторы эти, как сказано, не следует представлять себе в качестве бесконечно воспроизводящихся одних и тех же слов: неумение варьировать отсылки к референтам всегда оценивается как прагматическая беспомощность говорящего, с одной стороны, и как неточное знание референта с другой.
За счет чего же осуществляются повторы? За счет одного слова или нескольких слов, за счет предложения или (в редких случаях) группы предложений. Вот список только некоторых средств для осуществления кросс-референции (в скобках приведены возможные «имена» Форсети не только те, которые представлены в энциклопедии, но и те, которые вообще могли бы быть релевантны для него):
- имена собственные (Форсети);
- имена нарицательные («Праведный судья»);
- именные сочетания (бог асов, председатель тинга и др.);
- местоимения (он, этот, таковой и др.);
- имена прилагательные (скандинавский, праведный, данный, лучший, вышеназванный и др.);
- числительные (первый, один <из...>);
- артикли (неактуальны для русского языка);
- предложения (Соответствует божеству племени фризов, упоминаемому Алкуином.) и т.д.
Как сказано, кросс-референция является одним из выражений правила фиксирования референта. Однако сама по себе кросс-референция не правило, это, скорее, неизбежность, с которой сталкивается каждый говорящий. Иными словами, не осуществить кросс-референции при построении коммуникативного акта невозможно. Однако возможно осуществить ее некорректно. Многие неудачи, возникающие в ходе коммуникативных актов, объясняются, например, тем, что адресату приходится гадать, какой именно из двух в данный момент присутствующих в высказывании референтов должен быть соотнесен с только что прозвучавшим, например, местоимением.
Вопрос о кросс-референции фактически ставит нас перед необходимостью продолжить разговор о проблемах языка и обратиться к последнему компоненту коммуникативного акта коду.








13PAGE 15


13PAGE 145815





B
Ђ
ћ
Ь

·

·

·

·

·

·

·

·

·

·

·

·

·

·

·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·

Приложенные файлы

  • doc 5278052
    Размер файла: 587 kB Загрузок: 0

Добавить комментарий