Когда сгорают мечты


Когда сгорают мечты
http://ficbook.net/readfic/400829 Автор: Marion Winter (http://ficbook.net/authors/72929)Фэндом: Ориджиналы Персонажи: Крис Марлоу/Тони Холлидей/Кэтрин СаммерРейтинг: NC-21 Жанры: Гет, Слэш (яой), Ангст, Драма, Психология, Философия, Повседневность, Даркфик, POV, Songfic, ЭкспериментПредупреждения: BDSM, Смерть персонажа, Насилие, Изнасилование, Нецензурная лексика, Групповой секс, Underage, Кинк Размер: Макси, 238 страниц Кол-во частей: 20 Статус: закончен Описание:Ненависть. Пронизывает считанные дюймы расстояния, потрескивает, как статическое электричество. Ненависть лишает рассудка, зацикливая цели, мечты, желания на том, чтобы изощренней уколоть, глубже втравить занозу под кожу, унизить, искалечить, растоптать; будто того, что ты уже сотворил со мной, все еще недостаточно. Моя жизнь превратилась в ад благодаря тебе, братишка. Но знаешь, какую боль бы это не причиняло, я люблю тебя... ненавидеть. Посвящение:Brian Molko and Andy Biersack. For everything. Публикация на других ресурсах:Только с разрешения автора. Примечания автора:Песня Halestorm - I Miss The Misery сыграла не последнюю роль в подпихивании и вдохновлении.Combichrist - Sex, Drogen Und Industrial (Soman Remix) составила своеобразный трейлер, общую картинку, без которой не было бы и развития сюжета.

Глава первая: перспективы
Останови поток, исчезни, как всё исчезает,Почему мне так нравится то, что меня разрушает?Угомони вулкан, сделай так, чтоб твой образ погас,Почему так нравится нам то, что разрушает нас?Fleur – Зов маяка
Переезд расписывать не буду – ничего скучнее не придумаешь. Обычно старое жилище покидают с грустью, нотками заранее подкатывающей ностальгии, ноющей под ложечкой тоской по привычному быту, друзьям, да просто себе прежнему; или же с радостью, что скоро все изменится, появится шанс начать новую жизнь вдали от застрявших, надоевших проблем, заедающих придурков в гребаной школе, собственной депрессии, обещающей испариться под влиянием новых впечатлений, как по мановению волшебной палочки. Это, конечно, красиво, и, возможно, кто-то действительно испытывает такие поэтичные эмоции, прощаясь с городом, где прожил все свои неполные шестнадцать лет, но единственное, что я ощущаю, в глубоком молчании созерцая клубы выхлопной пыли – серая апатия, железобетонным блоком припечатавшая меня к мягкой обивке переднего сиденья маминой новенькой «Тойоты».Подарок новоявленного отчима. Лощеный такой дядечка, похож на кота, жмурящегося от удовольствия под ослепительными лучами ее заботы. Они встретились, когда он приезжал в наш штат по каким-то невероятно важным делам своей процветающей компании – не имею ни малейшего представления, на чем она там паразитирует, и знать не хочу. Суть в другом: мою выдающуюся в плане внешности, но абсолютно бездарную в вопросе финансовом мать покорили его витиеватые ухаживания, дорогие подарки и свалившееся как снег посреди лета внимание. Примерно полгода он периодически наведывался к ней, разомлевшей, начавшей с маниакальным рвением заботиться о макияже, прическе и гардеробе; нацепившей розовые очки, томно именуя меркантильно-романтический интерес гордым словом «любовь».Думаю, не нужно говорить, что когда он предложил ей выйти за него замуж, она без раздумий согласилась. Вот почему мы премся под обугливающим солнцем навстречу ее мечте, в безумную Калифорнию. А вдвоем, да еще и на машине поехали потому, что ей так захотелось. Объяснить – невозможно, выспрашивать бесполезно: с тех пор, как нарисовался этот мистер Холлидей, как официозно, хоть и редко, обращаюсь к нему я, или Дэвид, как нежно мурлыкает мама, она, и так не будучи особенно логичной, вконец лишилась какого-никакого подобия здравомыслия. Порхает в облачных иллюзиях, капризничает, как маленькая девочка и обещает, что теперь мы заживем дружной счастливой семьей: они с ее принцем на белом «Ламборджини», я и его пафосный сынок Энтони. Никогда его не видел, но по какой-то неведомой причине уверен, что тот буквально перепичкан пафосом – одно имя чего стоит.Шуршание колес, монотонное бурчание мотора, негромкие звуки радио из динамика; лиричное стрекотание неоформившегося голоса какой-то молоденькой популярной певички, на всю страну страдающей от неразделенных чувств. Проплывающие мимо сухие пейзажи, скалящиеся потрескавшейся землей, облупившимися закутками автозаправок, белозубыми улыбками облаков, снисходительно взирающих с лазурной вышины. Бесцельное глазение по сторонам утомляет, и я, сам того не замечая, погрязаю в темном, заковыристом сне – бессмысленном и бессюжетном; а когда размыкаю слипшиеся веки, пытаясь проморгать мутноту, образовавшуюся из-за прилипших линз, вечер уже дожирает теплые дневные краски.Мать весело щебечет по телефону, ловко выруливая одной рукой на асфальтированную стоянку перед особняком – эмалевого цвета фасад, подкрашенный приглушенно желтым туманом ламп. С одной стороны стена выдается круглой пристройкой, гладкое синее небо почти лежит на волнистой крыше. Зачем-то я все-таки привожу подробности этого сраного дня, пустого, как бутылка, из которой джин выхлестал все спиртное – может, из-за того, что долгая изнурительная дорога стала последним отголоском прошлого, где мы были только вдвоем. Ютились в тесной квартирке на цокольном этаже, перебиваясь с маминой более чем скромной зарплаты на мои внешкольные подработки в дешевом кафетерии, почти не разговаривали, но понимали друг друга без слов. Теперь перед нами простираются крутые перспективы, а из застекленной двустворчатой двери выплывает «благодетель», убирающий в подстегнутый к ремню чехол пластинку айфона. К лучшему, к худшему ли приведут такие радикальные перемены, не знаю. Мне все равно.Перетащив остатки наших скромных пожитков внутрь, и проведя сжатую, но содержательную экскурсию для новоприбывших поселенцев, этот мачо вознамеривается уединиться с без пяти минут женой, ласково приобняв за талию, увлекая «кое-что показать». Не испытывая желания соседствовать с их развлечениями, ретируюсь через заднее крыльцо, присаживаюсь на мраморный край бассейна, наполненного ровной бирюзовой водой, серебристо мерцающей бликами внутренних светильников. Отсюда проглядывается океан – отдаленная, размытая полоска горизонта за окантовкой обширного сада, фиолетовых глазок экзотических цветов, аккуратно подстриженных кустарников, светлых мощеных дорожек. Как на картинке в глянцевом иллюстрированном журнале, из тех, с идеями идеального дома.Вытащив из кармана мешковатой толстовки пачку «Кента» и зажигалку, прикуриваю. Тишина и покой, некуда спешить, опаздывать; не от чего уставать. Праздность мысли. Как итог, растущее омерзение от собственного общества. Бездействие полезно лишь в качестве отдыха: вернуться после нервного насыщенного дня, растянуться на диване с интересной книжкой, расслабиться на полчасика перед тем, как засесть за гору бесполезных уроков, значительную часть которых все равно не тронешь. С появлением Холлидея необходимость батрачить исчезла, прихватив обострившееся осознание бессмысленности всего сущего и самого себя в частности.Темноту раздирает только голубоватый росчерк дыма.Буханье музыки я слышу еще издали: рычание спотыкающихся басов перекликается со вставками электронных партий, искаженных криков солиста, почти неразборчивых за тоннами обработки. Отрываю зад от плиточного сиденья, намылившись выяснить, какой мудак устроил в своей тачке рок фестиваль для тех, кто бодр после полуночи. Выползаю на парковку, и почти не удивляюсь, когда красный «Лексус», лихо шикнув шинами, пьяно швартуется на обочине рядом со входом. Из него почти вываливается парень в драных джинсах и кожаной косухе, открывает дверцу для вульгарно распомаженной, явно нетрезвой блондинки, шатающейся на высоченных каблуках. Развязно лапает ее грудь, приподнимает прямо на капот, целуя… нет, неподходящее выражение – засасывая до самых гланд. Так значит, это и есть мой сводный брат. Подфартило, ничего не скажешь.Отпихивает девчонку, размазанной помадой улыбающуюся не хуже иной портовой бляди, выдергивает из зажигания ключ, гася клацанье гитарного воя, и тащит ее по направлению к дому. Нравы здесь свободные, я погляжу. В открытую так, не таясь, демонстрируя, что появление в полпервого тут считается заурядным, непримечательным событием. Оказавшись в нескольких шагах, ловелас-младший, наконец, отмечает своим затуманенным мозгом мое присутствие, кривясь в неприятной усмешке.Длинные волосы неопределенного коричневатого оттенка высветлены прядями. Густые брови напоминают щедрые мазки гуашевой краски. Губы фигурные, почти кукольные, нижняя чуть больше верхней. Ровный нос, светлая кожа – его можно было бы назвать красивым, если б не асимметрия, не такая приметная, но все же ощутимая. Будто талантливый скульптор в приступе самобичевания разрезал пополам незаконченный шедевр, а после, вернувшись к адекватности, слепил половинки вместе, однако первоначальной гармонии вернуть не сумел. Но наиболее примечательное в нем – глаза, четко выраженные, бледно серого цвета, почти прозрачные: тем ярче контраст с чернотой контура. Неясно, выделяет ли он их косметически, иль природа одарила, да и не важно: эти мутные, туманные глаза почему-то пугают… как глупо.- Микелла, познакомься, это Крис, сынок папочкиной подстилки.Издевательским тоном, но без нормального для такого состояния заплетания языка. Наверное, единственное, что удерживает меня от того, чтобы вмазать нахалу как следует – то, что люди под градусом не контролируют, что несут. К тому же, он на полголовы выше и значительно сильнее. Немыслимым трудом удержав спокойную маску, отвечаю:- Выбирай выражения, когда говоришь о моей матери.Осклабившись, приближается ко мне, меряя уничтожающим взглядом. Я улавливаю запах алкоголя, смазанный – одеколона, и притупленный сигаретный налет, стойко выдерживая неприкрытую ненависть, которой несет от него ничуть не меньше, почти материально.- А то что? Что ты можешь мне сделать?Возомнил себя богом? Вседозволенность снесла крышу, да? Раздражение удается унять, но азартная дрожь во всем теле сдает с потрохами. Намеренно небрежно выплевываю:- Ничего. Просто совет, запоздалая попытка восполнить твой недостаток воспитания.Пытаюсь развернуться и высокомерно избежать конфликта, но он грубо ловит меня за плечо, разворачивая почти вплотную. Когда он хищно ощеривается, хочется бежать, неважно, куда и зачем, лишь бы подальше. - Запомни, малыш, здесь ты – никто, и звать тебя никак. Будешь ебать мне мозг, пожалеешь. Понятно?Сбрасываю его клешню, готовясь выдать что-нибудь емкое и обидное, но безмолвная до сих пор спутница этого психа не дает возможности блеснуть арсеналом сарказма, потянув того за рукав:- Тони, плюнь на него, пойдем!Недовольно передергивает плечом, но поворачивается к ней, по-хозяйски подгребает к себе – собственнически, показушно. Одаривает меня последней порцией презрения, швыряя:- Добро пожаловать в ад.Бинго! Так и знал, что родственничек окажется выпендрежником – какие обороты, твою мать! Сваливают наверх, оставляя меня в бешенстве давить в кулаке бычок, уродующий ладонь саднящей, вспучивающейся краснотой. С матом и судорожным стряхиванием остатков пепла роняю его наземь, припечатывая к земле тяжелым кроссовком; нервно вытягиваю новую никотиновую палочку, безрезультатно пытаясь вытравить неприятный ком в желудке. Все только начинается. Мне предстоит делить крышу с редкостным гавнюком, для которого правила, мораль, закон – пустой набор звуков, а само мое существование вызывает рвотный рефлекс. Веселенькие перспективы. Однако есть шанс, что это хоть немного скрасит перманентную бездеятельную пустоту.
Глава вторая: потенциальные
Комната как комната. Ничего необычного. Приглушенная гамма: бежевые обои, занавески цвета темного хаки, светло-палевый квадратный ковер на натертом до блеска ламинате. Деревянная кровать вполне авангардного типа, со встроенным с левой стороны невысоким шкафчиком – книжные полки, запахнутые миниатюрные дверцы, которые у меня нет желания открывать. Компьютерный стол. Рядом с ноутбуком валяется брошенная мной спортивная сумка, расстегнутая в кривом зевке. А за окном ночь – теплая, мягкая, приветливая; не чета куску дерьма, которого я отныне обязан считать своим братом.Оранжевый ореол покосившейся луны похож на прерывающийся отсвет фонаря. Если выйти в коридор, услышишь характерные стоны через пролет: Тони обрабатывает клубную шалаву. Так громко, что даже двери с отличной звукоизоляцией бессильны замаскировать. Почему-то меня это злит: до спазма в глотке, до стиснутых зубов. Я раздражаю его из-за того, что вторгся в неприкосновенное пространство разврата, не последнюю роль сыграла и сыновняя ревность к чужой семье, нежданно-негаданно ввалившейся в их мирок; но он бесит меня самим фактом своего существования. Оскорбился, надо же. Как будто без него на свете мало идиотов.Поспать не удается вовсе. Ворочаюсь до рассвета, завернувшись в одеяло до самого носа и заткнув уши плейером. Едва пиксельные линии часов подбредают к шести, встаю, чтобы начать собираться – переезды, не укладывающиеся в голове новшества и одноквартирцы-казановы не освобождают от нудятины школьных дней. Типичный сюжет молодежной комедии – серая мышь перебирается на новое место жительства. Как следствие, рушит царящий там уклад, встречает того самого принца и парочку верных друзей, переживает череду мелких неурядиц, выданных за трагедии вселенского масштаба, причем это происходит в весьма компактные сроки и сопровождается затертыми до дыр, проштампованными фразами с претензией на великий смысл. Если бы на самом деле все было так просто.Занимательное наблюдение: почти все главные герои – девушки. Мужчина должен или изначально быть красавчиком-спортсменом, или оставаться лузером до финальных титров. А слабому полу – целевой аудитории подобных фильмов – хочется верить в сказку о золушке.Впихнув в воспаленные бессонницей глаза прозрачные дольки линз, тащусь в ванную. Зеркало бесстрастно выдает отражение тощего, бледного от частого пребывания в помещении чудика, чуточку симпатичного, но на данном этапе безнадежно расхандрившегося, разбитого и дезориентированного. Подробнее: отросшие черные вихры, утопшие в серо-зеленом зрачки размером с булавочную головку под режущим светом настенной бра. Приведение в божеский вид моего помятого облика мало кому интересно, так что перехожу к более динамичному отрывку утренних событий.Мама встречает нас запахом свежеиспеченных блинчиков. Жизнерадостная фигурка в легком не по сезону ситцевом платье буквально источает счастье – и ради того, чтобы видеть ее такой, я согласен претерпевать круглосуточное созерцание вшивого кретина. Готов послать к чертям собственное мнение, антипатию к скоплению хамоватых мажоров, которыми, сто процентов, кишит образовательная тюрьма. Скрепя сердце, улыбнуться заседающему за длинным столом, похожим на барную стойку, отчиму, подавляя желание сморозить колкость в адрес его воспитательских способностей. Пристроиться на свободный стул, и даже не дернуться, когда вчерашний оболтус, зыркнув на меня пренебрежительным взглядом из-под растрепанных лохм, плюхается рядом с отцом.Тот представляет нас друг другу. Вопреки ожиданиям, Тони не отпускает язвительных шуточек, не заявляет, что «постарается не надрать мне задницу, но за себя не отвечает», не перечит мачехе и не выкидывает ничего неприличного. Завтрак проходит в относительном спокойствии, если не считать незаметных для взрослых волн обоюдной неприязни, струящейся от него ко мне и наоборот. Кусок не лезет в горло, несмотря на то, что мамины кулинарные навыки заметно возросли – во многом благодаря тому, что теперь ей есть для кого готовить.Оглушительная новость: мне и ему придется ехать вместе. Потому что у меня пока что нет прав. Потому что голубки решили, что так нам удастся наладить контакт – братские узы, всякая такая фигня. Этот дебил даже бровью не ведет: меховой, дугообразной, без пеньков снизу, бровью. Дикость для натурала – выглядеть таким рекламным. Метросексуал? Нарцисс? Явно не гей, давешнее представление наглядно демонстрирует его предпочтения… хотя, какое мне, спрашивается, дело? Еще чего не хватало – рассматривать его с подобного ракурса.Покидав учебники в рюкзак, по привычке набросив куртку, вытаскиваюсь на улицу. Сентябрь здесь до странности деликатный, будто лето и не заканчивалось, сманивая вынужденные грызть гранит науки стада понежиться под припекающим солнцем. Загрузившись на переднее сиденье кровянистого кабриолета, возвращаю маме улыбку, автоматически соглашаюсь с наставлениями не возвращаться слишком поздно; мимоходом отмечаю в ее руках свернутый трубочкой каталог свадебных нарядов. Платиновые локоны на солнце отливают золотом, наброшенная на плечи вязаная кофточка делает ее удивительно домашней, уютной. Но самое главное – то, с какой поразительной теплотой она смотрит. Искорки безграничного света, глубокого, внутреннего умиротворения сквозь зеленую, как бутылочное стекло, окольцовку.Как у человека, который после долгих странствий вернулся домой.Тони запрыгивает на водительское место; не утруждаясь прогревом двигателя, стартует и выворачивает на дорогу. Я отвлекаюсь от сгустившегося напряжения тем, что яростно мну белую обивку кресла, изредка косясь на его профиль. Если приглядеться, заметно, что на носу у него – легкий залом, горбинка, а на правой щеке – родинка, не круглая, а немного вытянутая. Чуть выше носогубной складки. Молчание принимает вид затишья перед бурей. Звонкие трели музыкальных композиций не заглушают плотного раздражения. Проклятый Холлидей добавляет громкости, игнорирует сигналы нагло обгоняемых авто; выписывает синусоиду по встречке, огибая попавшийся на пути грузовик. Водитель орет, высунув лысую багровую морду, а этот имбицилл ухмыляется и демонстрирует тому серебряное кольцо на среднем пальце.Еще немного, и за нами определенно увяжутся полицейские. Послав подальше решение не заговаривать первым, перекрикиваю пилящий скрип электрогитары:- Сбавь скорость! Захотел с копами пообщаться?! - Захлопни пасть. – Цедит сквозь зубы, всем видом показывая нежелательность дальнейших «реплик из зала». Но меня будто несет, вздыбливается желание показать тварюге, что он – не господь бог, а я – не одна из проституток, с которыми не возбраняется показывать характер. Выпаливаю на одном дыхании:- Да что ты о себе возомнил?! Думаешь, коль твой папаша – важная шишка, то все можно? Без него ты – ничтожество! Играешь крутого, а сам – ноль без палочки! И сбавь, наконец, скорость, попадайся сам, если хочешь, а мне не нужны проблемы по твоей мило…Цапнув меня за волосы, с размаха прикладывает лбом о переднюю панель.- Беги, пожалуйся мамочке.Башка трещит, за веками – гулкие искры. Мгновенный шок отступает – просыпается желание, нет – потребность раскроить самодовольную рожу. Однако рациональная часть вмешивается раньше, чем захлестнут эмоции, и мы благополучно впишемся в столб, чью-нибудь тарахтелку или прогуливающуюся по низкобордюрному тротуару тушу. Откидываюсь назад, сообщая обтекаемому зеркалу заднего вида:- Да пошел ты в жопу, Холлидей… ты и вправду больной.Тот не затрудняет себя ответом.Масштабное сооружение в несколько корпусов напоминает гигантский муравейник. Тут и там копошатся студенты, стекаются в разномастные группки – красотки в едва прикрывающих аппетитные задницы юбчонках вытаскивают свои длинные ноги из автомобилей, публично приветствуют друг друга невесомыми поцелуями в щечку, обнимаются, не касаясь. Недалекие качки гоняют по единственной прямой извилине кадры недавно просмотренной порнухи, греясь фантазиями, как при удобном случае пропятят этих тупеньких телочек. Есть и неудачники вроде меня, зашуганные одиночки, невидимки, бредущие с тоской во взоре. Школа как школа. Среднестатистическое сборище долбоебов.Прямо перед носом нашего остановившегося транспорта курит девчонка с синими волосами. Сжато о деталях: в ней присутствует что-то азиатское, но глаза такие здоровенные, что кажутся почти круглыми – как у фарфоровой безделушки: накладные ресницы в пол-лица, плюс удачно скомбинированные тени. Крошечный рост не компенсирует даже трехдюймовая подошва криперов. Не худышка, но и полненькой не назовешь. Свободные джинсы в засохших пятнах гуаши, растянутая серая футболка с длинным рукавом перекрещена надписью «отвалите». Взгляд отрешенный, но не как под кайфом. Похоже, ей чихать на окружение – придуманные миры куда надежнее и безопаснее.Тони перемахивает через бортик и тут же складывает лапищу на ее плечо – мне остается только цокнуть, возвести очи горе и выпереться наружу нормальным способом.- Привет, кукла. Подумала над моим предложением?Ловко выворачивается из-под грабли, не меняя выражения сердцевидной мордашки. Голос у нее приятный, мелодичный; а то, в каких вычурных пируэтах она его отшивает, заставляет меня задержаться еще на несколько секунд. Сладостно замирают внутренности от простого факта, что кто-то еще разделяет мои рвотные рефлексы, плавно переходящие в аллергию.- Будь так добр, утащи свой зад подальше от меня, Тони. Совершай насилие над органами восприятия кого-нибудь другого, более расположенного к мазохизму.Тот притворно сокрушенно вздыхает, парируя:- Кэт в своем репертуаре. Одумаешься, сама приползешь, да поздно будет.Девчонка крепко затягивается и выдыхает волны дыма в его физиономию.- Переживу.Холлидей ухмыляется, забрасывает полупустую сумку за спину и устраняется в направлении одной из компаний, а я невольно провожаю его взглядом.Потоптавшись с полминуты, решаю подойти к этой Мальвине, флегматично уставившейся на свои ногти – щербатые, срезанные почти под корень, в несколько комканых слоев замазанные потрескавшимся голубым лаком. Она не поворачивается, предупреждая шорох моих шагов:- Лучше держись от него подальше. Сволочь еще та. Подотрется и в унитаз смоет.- Рад бы. – Нервно дергаю углом рта в подобии усмешки. – Это недоразумение – мой сводный брат.Вскидывает лицо, внимательно оглядывая меня из-под густой туши. Про себя отмечаю, что с гримом она переборщила – вблизи смотрится неестественно.- Сочувствую. Запасайся валерьянкой, чувак. Нервы он перегрызает на раз-два.Кто она ему? Злая бывшая? Или гордая несостоявшаяся?- Это я и сам понял. – Додумавшись, что неплохо бы представиться, говорю: – Я – Крис Марлоу.- Кэтрин Саммер. – Тушит бычок о собственную сумку и складывает туда же, в передний кармашек. – Хочешь, встретимся в перерыве. Я тебе все покажу. Хотя, на самом деле у нас скучно, если не считать таких вот кадров.Мне везет. С первых же шагов наткнулся на возможного приятеля – еще немного в том же темпе и начнут мерещится раскормленные кинозрители, поглощающие ведра попкорна, чтобы моя сраная судьба лучше доходила до ожиревших мозгов.- Здорово. Значит, еще увидимся.Кэт улыбается. В ее глазах нет радости, но есть… понимание.Дальнейшие события не заслуживают того, чтобы о них упоминать. Получение расписания, сухопарая остроносая тетка, дежурная улыбка и пожелание удачи. Героические усилия не захрапеть во время уроков, смазавшихся в неразборчивый ком. Обед, вкуса которого я не чувствую, лихорадочно высматривая знакомую макушку, душное отвращение, когда в итоге Холлидей появляется в кафетерии, обступленный стайкой прихлебателей. Высокая прическа Кэтрин, частично заслонившая его персону – синие беспорядочные завитушки длиной почти до пояса сзади начесаны и подобраны клетчатым бантом; у корней – полсантиметра отлезшего каштанового.Цепляюсь за любые мелочи, лишь бы не смотреть на проклятого братца.Потенциальная «подруга» не возобновляет перемывание костей нашего общего знакомого. Рассуждает о здешних нравах, вкратце обрисовывает проходящих – репутация, характер, ее собственное мнение о «субъекте». В перерывах ударяется в философские размышления:- Тут все настолько свихнутые, что это кажется пресным. Вот представь: многие любят шоколад с изюмом. Изюминки украшают и так полноценное лакомство – но если напичкать их столько, что не останется шоколада, становится невкусно. Все так пытаются самовыразиться, что теряют индивидуальность.Бутылка «Кока-колы» шипит, когда она отвинчивает крышку. Тони косится на нас и шепчет в ухо распутного вида брюнетке – Линдси Бейкер, как услужливо подсказала Кэт. Та прыскает.- Там, где я жил раньше, - отвечаю, - было то же самое. Люди везде одинаковые, знаешь ли. Иногда, конечно, встречаются необычные экземпляры, но чаще всего эта необычность – плод их собственных трудов. В конечном счете все становится мейнстримом. Особенно чокнутость.Я отдаю себе отчет в том, что несу околесицу. Холлидей буравит неотрывно. Под кожей мелкой крупой рассыпаются мурашки - мерзенькие, гнусные предатели. С такой дистанции его черты искажены, контуры глаз – резче, а радужка такая блеклая, что кажется белесой. Как у зомби из старого ужастика.- Вот и я о том же. – Сетует. – Мы забыли о том, что такое «независимость». Разве что день ее отмечаем. Все подряд указывают нам, как одеваться, выглядеть, что есть, чем себя окружать. Как думать, и даже чувствовать. Поэтому я и не похудею. – Неожиданно вклинивает Кэт. – Средства массовой информации внушают, что я должна быть тростинкой, в то же время, дразня рекламой Макдональдса. Поэтому меня и швыряет то в одну, то в другую крайность.И она с остервенением запихивает в рот остаток гамбургера.- Тебе не надо ничего делать. Ты красивая – такая, какая есть.Фыркает, не реагируя на комплимент смущенным «ну перестань», неуверенным «правда?» или кокетливым «знаю». Тони рассказывает что-то черному парню со сложными татуировками, вьющимися от плеч до кистей; не отсоединяется от наблюдения за мной… или за Саммер, фиг поймешь. Смешливая Линдси томно прижимает к нему затасканное тело.Противный трезвон завершает безгласную игру в гляделки.До конца уроков я прилагаю нечеловеческие усилия чтобы не думать о Холлидее и его взглядах: жутких. До пупырчатого холода, липкой духоты – до одурения. Мечта рвануть автостопом на противоположный конец материка становится все нестерпимее. Бежать, спасаться. От чего, не знаю, но навалившееся ощущение опасности пропадать не собирается. Паранойя? Смена климата? Или все-таки интуиция?Преодолев неудобство, прошу Кэт подвезти. Та сразу соглашается, более того, предлагает заскакивать ко мне по утрам, чтобы избавить от общества Тони. Я не спрашиваю, почему она ненавидит его, а она не планирует распространяться. Мы испытываем одно и то же, и это нас объединяет. Подробности – необязательны.
Глава третья: обыденность
Раскрытая книга вполне годится в качестве замены солнечных очков. Ужасно лень отрывать от лежака пятую точку и пиликать за ними в дом, а подарочное издание Ремарка пусть и давит на лоб, но с обязанностями заместителя вполне справляется. Лучистый воскресный полдень. Мать с отчимом упорхнули в город: по всей видимости, надолго, так что в доме остались только я и Тони – личный ночной кошмар, назойливая мания и неустранимая помеха нормальному отдыху в одном флаконе. За прошедший месяц гандон вкрался в мои раздумья так прочно, что не выкорчевать при всем желании. Скверный характер и общая паскудность еще куда ни шло: где-то проигнорировал, притворился, что в упор не замечаю глупых потуг доказать неизвестно кому свою состоятельность; но проявления иного свойства пугают гораздо сильнее. Это уже и ненавистью-то окрестить трудно.Чем равнодушнее я себя веду, тем в большее бешенство это его приводит. И напротив, стоит ослабить контроль, сорваться, выдать скопившиеся претензии касательно мудизма и никчемности, как он феноменальным образом преображается в довольную, сытую гадину, выполнившую домашнее задание по доведению до белого каления обожаемого братца. Но иногда его клинит, и в глазах загорается та самая непонятная, полубезумная искра. В подобные моменты корявые мысли вроде: «а не приобрести ли травматический пистолет?» или что-то типа потоков страха: «слинять подальше… хоть на северный полюс, лишь бы подальше…» начинает казаться веским, зрелым и правильным. Не знаю уж, какие замыслы роятся в этом необузданном сознании, но то, как он плавит дырки в моей шкуре, мне совсем не нравится.Сейчас он заперся в своей комнате наедине с компьютером, постерами патлатых фриков и «Ямахой». Струны тренькают, бурчат, визжат. Обрывки треков взбрыкивают модуляцией, меняют тембр, окраску, но надрывность остается неизменной. Медиатор заставляет инструмент выть, скрипеть, чуть не храпеть, и мне хочется зажать уши ладонями – не потому, что игра бездарна: эта поломанность, напористость, обилие гармонических полутонов будит во мне эмоции, о существовании которых я не только не подозревал, но и не хотел бы узнавать, настолько дикими и паршиво-возвышенными они представляются. Со второго этажа, сквозь разверзнутые ставни его стремительные, стирающие пальцы в мозоли партии впитывается прямо в душу.Мой отец был музыкантом. Точнее, пытался им быть. Самоучка, без высшего образования, он выступал во второсортных клубах, упарывался в умат и отрывался на полную катушку. Очень любил меня и легковерную простушку-мамочку, вешая ей лапшу о грядущей славе, всемирной известности; но то ли сам кинул ее ради сакральной свободы, то ли она сообразила, что в таком режиме долго не протянет, да еще и с семилетним сыном на руках. Однажды вечером, без объяснений, мама просто сложила вещи, написала баллончиком на двери трейлера, где мы обитали, едко-желтое «прощай» и скрылась со мной на такси – навстречу тяготам и другому, настоящему миру. На расспросы не отзывалась, лишь обнимала крепко; клялась, что без него нам будет лучше. А мне ничего не оставалось кроме как верить.Вибровызов вторгается в воспоминания как нельзя кстати – я близок к тому, чтобы наорать на эту карикатуру Джими Хендрикса с требованием заткнуться. Инстинкт самосохранения ослаблен, периодичен: в эту секунду меня не волнует, что мразь без лишних предупреждений способна двинуть по почкам, сбросить на голову что-нибудь тяжелое или отбить печенки, швырнув в стену. Не знаю, что он со мной творит, но я начинаю стремиться к этим стычкам, к взрыву адреналина в крови; к удовольствию видеть его ярость – искаженное отражение моей собственной.Прогулка по лезвию всегда так заманчива.Звонит Кэт, больше некому. Девчонка-индиго неназойливо вкралась в мою повседневность, причем не только в пределах учебной клетки. Ее комментарий: «два антисоциальных фрика нашли друг друга, чтобы совместно прятаться от общества». Саммер – художница. Ее одежда вечно забрызгана растворителем, на кислотно-зеленых колготках расцветают маслянистые кляксы, но «творческий беспорядок» ей вовсе не претит, скорее завершает имидж «сдубарухнутого таланта». Она курит «Парламент», комплексует из-за дюймовочного роста и забирает младшую сестру из детского сада. И всегда оказывается рядом, когда нужна помощь, даже самая невзрачная, бытовая – дружеская-обыденная.Книга соскальзывает и хлопается на каменный настил.- Привет, не занят сейчас? Где ты?Фоном отдаленно слышны женские возмущенные возгласы и детский смех.- Нет, не очень. – Отсыпался до обеда и битый час пинаю балду, откладывая все дела на вечер. Скука смертная, апатия могильная. Контрастом: ушлепок в трех метрах над уровнем терпения вызывает порыв вломиться и настучать по шее его же гитарой. – Дома, а что ты хотела?- Дома. – Повторяет, будто прикидывая в уме какую-то задачку. – Кто-нибудь еще есть?Вышеупомянутый ушлепок заводит следующую шарманку. Причем на этот раз собственной виртуозности ему мало: врубает сэмплы ударных, замикшированные с киберпанковскими отголосками города-дистопии; подпевать начинает. Голос с гнусавинкой, но не противный – сморщившись, будто рядом по бумаге чиркают высохшим фломастером, я вынужден это признать. Лажи нет. Футуристично, но чисто, и, в общем-то, приемлемо. Для андеграунда.- Только Тони.В трубке шуршит судорожный вдох.- Больше никого. Ты и он. Одни. Паника. Вот, что междустрочно читается в ее интонациях. Поднимаюсь и отхожу подальше от окон, понижая тон, чтобы Холлидей не подслушал. Хотя тому на все происходящее откровенно насрать – слишком поглощен исполнением истерической рулады.- Ну да… все нормально, что ты так нервничаешь?- Нервничаю? С чего ты взял? – Напускная легкомысленность. Дублирование фраз собеседника: признак вранья, уклонения, недомолвок. – К тебе можно приехать?- Конечно, давай.Топот, грохот падающих предметов, визгливый окрик с заднего плана. И тишина. Сбросила. Чертыхнувшись, запихиваю телефон в карман, подбираю книжку – распущенные страницы тут же приковывают взгляд предложением: «Дальше полуправд нам идти не дано». Старина Эрих актуален; как, впрочем, и всегда. Вздохнув, решаю не лезть в выяснение ее тревоги: к пакостям я привык, а задумай он нечто действительно чудовищное, все равно выясню первым.Добирается она метеоритно – не больше десяти минут, и фиолетовая «Мазда» застывает на парковке. Из прорези спущенного стекла машет рука с облупленными ногтями цвета фуксии, закрученная не меньше, чем дюжиной бисерных фенечек. Кэт глушит мотор, выскакивая мне навстречу. На ней – белый балахон размера XXL с засученными рукавами и лозунгом «проснись!» - на спине; драные чулки: от парочки прорех вниз и вверх лезут разреженные стрелки. Тараторит, что я спас ее от разборок с мамой, обнаружившей под кроватью коробку набросков «достаточно откровенного характера», порнографических, если содрать фиговые листочки кудрявых наименований.Люди дрочат на эротику, а Саммер детально изображает сей процесс, штрихуя и умело пользуясь свето-тенью. Естественно, мамочка пришла в ужас, наткнувшись среди старых игрушек и рулонов ватмана на мужские гениталии в натуральную величину.Я отпаиваю расстроенную подругу чаем, мужественно борясь с разбирающим смехом. Она тарабанит пальцами по керамическому краю чашки и говорит, что рада нашей встрече: всегда мечтала заполучить приятеля, с кем легко быть самой собой, и нет угрозы втрескаться. Имей она брата, - добавляет, - он был бы обязан стать похожим на меня. Отмечаю, что тоже не прочь видеть испорченную кнопку в роли сестры – вместо неуравновешенного Тони, а глаза у нее – карие: глубокие и твердые, глиняные.Кэт подтягивает к себе ногу, опирая ступню на сиденье. Просит показать наброски статьи для кружка журналистики. Они в комнате, так что я оставляю ее, взбегаю на второй этаж, ищу, попутно разгребая разруху, в народе именуемую почетным званием «срач»; торжественно несу мятую рукопись в кухню, и натыкаюсь на ожесточенный спор. Здесь черт дергает меня не вмешиваться, выдрать секреты, которые добровольно не вскроются – замираю в шаге от входа. Прислушиваюсь.- Когда расплачиваться собираешься, дорогуша? Ты мне задолжала, когда брала авансом – запамятовала совсем, закрутилась? – Издевка. – Поосторожней, милая, могу в следующий раз деньгами потребовать – к мамочке поскачешь? Или к моему братцу, вы же так скоропально снюхались, а?Звон задетой посуды, рычание сдвинутой мебели.- Я все отдам, только не здесь, пожалуйста! – Даже умоляя, она странным образом умудряется не заискивать. – Не приплетай его, это наши с тобой дела, не вмешивай в это дерьмо еще и Криса!Стук тела о жесткую поверхность, возня, сдавленный вскрик боли.- Ты припираешься сюда, выглядишь как сбежавшая из борделя проститутка, сопротивляться не будешь: ты ведь вовсе не идиотка и прекрасно осознаешь, что я могу одним махом перекрыть тебе кислород. Так скажи, какого хуя я должен выслушивать твои жалкие отговорки?Не удержавшись, влетаю и застаю следующее: он выкручивает Кэт запястье, впритык припирая ее к столу. Это переходит всяческие границы. Ладно б меня третировал, стреляному воробью хуже не будет, но она! Дрожа от плохо сдерживаемой злости, приказываю нахалу:- Лапы убрал.Поворачивается, ослабляя хватку, так что ей удается вывернуться и отбежать на солидное расстояние. Встрепанная, зашуганная и растерянная. Сама виновата – спуталась с этим маньяком! Дурью, небось, у него затаривается. Как же я ошибался… воображая, что порывистость, чередующаяся с мечтательной отстраненностью – побочный эффект ее одаренности. Тони делает шаг навстречу: медленно, крадучись; от его прищура хочется уродски, трусливо послать Саммер к дьяволу и просочиться под землю между ореховыми досками паркета.- Братишка почему-то все еще уверен, что имеет право командовать. Сначала я надеялся, что ты образумишься, поймешь, что к чему и затихнешь, но ты ведь не таков, Крис Марлоу, правда? – Еще шаг. Отступаю назад. – Жаждешь быть сломанным? Или засекаешь таймер, надолго ли меня хватит? – Еще несколько кусков расстояния попраны его тапочками. Вареные джинсы, футболка с эмблемой Линкин парка и эти шлепанцы – коричневые, однотонные. – Да кто ты такой, чтобы вламываться в мою жизнь и переворачивать все наизнанку?Не понимаю, что за бред он несет. Ахинея, абсурд, невменяемая ересь.- Оставь нас в покое. Никто тебя не трогает, если ты не провоцируешь.Ближе. Почти впритык. Можно разглядеть вертикальные морщинки на скукоженном лбу. Злоба, желчь, отвращение. Я чувствую, что его тянет не просто отвесить яркую оплеуху, но раздавить, растоптать, растереть в порошок и станцевать в клубящихся тучах моего презренного праха.- Провоцируешь ты. – Перекошено усмехается. – Причем даже не представляешь, как.Стрекотание сотового заставляет вздрогнуть. Сердце бултыхается где-то в кишках. Накаленная атмосфера не спадает, а Холлидей не отодвигается, с каким-то отчаяньем изучая мой рот. Холодная волна под кожей. Раздирающий пульс. И не оформившаяся, стихийная лавина непереносимости, крушащая останки здравого смысла. Требует неимоверных волевых усилий лишь стояние лицом к лицу – в неподвижности, стискивая в занемевших пальцах ни в чем не повинную тетрадку. Так, на заметку: я бы тоже с радостью сплясал на его могиле. Перекрасил обувку в белый и собственноручно нацепил на хладный, с умным видом упокоившийся труп.Лишь когда рингтон разражается басовитым припевом, Тони нехотя отступает, шипит «алло» в сенсорный дисплей и утопывает в зал, а оттуда – шлепает вверх по лестнице. Кэт робко, чуть не на цыпочках подбирается ко мне, дотрагивается до плеча. Ее широкие, остроугольные брови сведены, как разлет крыльев хищной птицы. Уклоняюсь, с грохотом плюхаюсь на стул, швыряю на стол треклятые записи и мученическим жестом запускаю в волосы пальцы.- Скажи хоть, чем именно он тебя травит. Любая возможность переключиться.- Амфетамин. – Глухо, как из-под воды. Пристраивается напротив, виновато потупившись, закусывает изнутри щеку. – Прости. Я знаю, это выглядит предательством…Искусственная бодрость. Пониженная потребность в пище и отдыхе – по утрам она творит, «вдохновение приходит с рассветом», спит не больше трех-четырех часов и ей хватает; заметно сдала в объемах за символические сроки, пряча изменения за безразмерными свитерами.И вовсе я не думаю о всполохах всколыхнувшегося отторжения, притяжения – всего подряд одновременно, настолько перепутанного, что не разберешь даже под микроскопом.- Предательством? Ты что, совсем не понимаешь? Это разрушит тебя к чертовой матери!Побочные эффекты: физические – различные нарушения функционирования организма, сердечная недостаточность, инфаркты; ментальные – до шизофреноподобного психоза. Сильная психическая зависимость. При отмене – депрессии, парейдолии и полный пиздец нервной системе. Какая же она все-таки дурочка. Не стоит это того. Совсем не стоит.Я вовсе не прокручиваю образ его лица в паре сантиметров от моего. Не думаю о том, какими могут быть на ощупь контурные, рельефные губы. И особенно я не подпускаю к себе невыполнимого желания заломать этого гаденыша раком, и жестко выебать. Ни в коем случае.Кэт неожиданно воодушевленно пододвигается, опираясь на локти.- Это – ответ на все мои молитвы! У меня наконец-то есть время и, главное, силы жить, а не дотерпливать до какой-то даты! Я становлюсь такой, какой хочу себя видеть, каждый день на шаг ближе к той себе, которой на самом деле являюсь! Крис… - прохладное, влажное прикосновение. На этот раз я его не отсекаю, разглядывая ее похожие на перья ресницы, в нескольких местах сбившиеся комочками. – У нас с ним сугубо деловые отношения…- Трахает он тебя тоже сугубо по-деловому? – Дергается, как от пощечины, и я тут же жалею, что ляпнул лишнего. Ловлю ускользающую узкую ладошку, задерживаю между своих, коря себя за резкость на чем свет стоит. Никакие субъективные настроения не оправдывают плевков в чужую душу. – Извини. Это твое дело, и я не буду в него встревать.Как и вспоминать о нем в принципе. Не хочу. Не буду.- Спасибо. – Улыбается, но разбавленная химикатами черная капля все-таки падает на обильно напудренную щеку. Саммер безапелляционно стряхивает ее свободной рукой.Из проклятого дома мы сматываем почти сразу – спасибо «папочке» и карманным деньгам, позволяющим не мелочиться в выборе способа провести выходные. Вечеринок оба избегаем, толпы вызывают отчуждение, так что остаток дня торчим в полупустых залах кинотеатра, не разговаривая ни о чем важном. Да это и не нужно: как с мамой когда-то, до явления Холлидея «сирому и обездоленному народу». Финансовое излишество – блестящий, перламутровый фантик, прячущий тонны подкожного дерьма, такого, как брат-наркодиллер, напрочь атрофированное беспокойство отца о делишках собственного ребенка; неспособность влиять на ход событий, какими острыми бы они ни были. Повседневность обросла иголками, укуталась в дискомфорт. И, чую я, лучше не будет. Проблемы еще даже не начинались.
Глава четвертая: амбивалентность
Повсюду валяются наброски – стремительные карандашные черточки, складывающиеся в человеческие силуэты. Полуобнаженные девушки в противоестественных позах, воздымающие ввысь длинные костлявые руки, вольготно раскидывающие затянутые в приспущенный капрон ноги; лежащие в кучах нечеткого хлама, закрыв непомерно огромные глаза. Кэт считает себя недо-экспрессионисткой, дилетантской подражательницей обожествляемого ей Эгона Шиле. Монохромные, принтерные распечатки его острых, как оголенные провода, работ заполоняют стены, пришпилены канцелярскими кнопками к кроватной спинке, оконной раме, мольберту с начатой картиной, пока что похожей на коллаж вырезок из анатомического атласа.Она стоит перед зеркалом, от пола до потолка накрывшим дверцу шкафа-купе. Скручивает талию потертым сантиметром: витой оранжевый «хвост» волочится по полу. Из одежды на ней – лосины, скатанные, чтобы сидеть на бедрах, и бюстгальтер с широкой застежкой. На боках проступили сиренево-лиловые растяжки, на животе – зеленовато-коричневые синяки от хулахупа. Стали заметнее ребра, ключицы и лопатки, ввалились щеки, заострились колени. Я вижу, что она тает, исчезает, радуясь, как малыш с аллергией – стыренной из-под воспитательского носа конфете, но ровным счетом ничего не могу поделать. Убеждений в ее несомненной привлекательности не слышит, мотивируясь тем, что я сужу предвзято, ничего не понимаю в женской психологии и вообще накручиваюсь из-за ерунды.У нее две небрежно заплетенные синие косы, мелкие шрамы по телу: вздутые, создающие впечатление, что под эпидермис закачали воздуха – «брызги отчаянья»; и редкая способность не лезть не в свои дела. Наверное, поэтому мы и сошлись. Ей необходим чуткий слушатель. Мне претит излишнее любопытство.- Девятнадцать дюймов. – Поджимает губы, сматывая ленту в миниатюрный рулон. – Число хорошее, но все еще много. – Поворачивается ко мне, привалившемуся к подоконнику, и продолжает: - У тебя не найдется сигареты? Мои закончились, а в магазин тащиться лень.Предков нет, можно быть смелой. А ведь она поступает в медицинское лишь оттого, что это – давнишняя мечта ее отца. Родители пытаются восполнить свои нереализованные планы через детей, угробляя их собственные; те, в свою очередь, ломают надежды следующего поколения. Заколдованная карусель сгоревших иллюзий. Кэт накидывает полосатую рубашку, застегивает до выемки груди; благодарно вытаскивает никотиновую трубочку из раскрытой пачки. Чиркнув кнопкой бензиновой зажигалки с угрожающе оскалившимся черепом, подпаливает.- Где-то слышала, что одна штука уничтожает под сотню калорий. – Шумно выдыхает, на миг скрываясь за изжелта-белым маревом. – Если верить этим байкам, мы оба должны уйти в минус. С таким-то потреблением. – Поджигает мне, а я объясняю, что теоретически они давят голод, плюс в моменты стресса вместо замусоривания желудка курильщик забивает легкие табаком: только и всего. Самовнушения также никто не отменял.Хотя с подобным допингом она вполне могла бы обойтись без этого. Я все еще жду, что затея с колесами выветрится у нее из головы: перерастет, образумится. Наивно, оптимистично жду, несмотря на то, что понимаю – катится Кэт по наклонной плоскости, прилагает все усилия, чтобы перечеркнуть ненаписанный еще сценарий возможного преуспевания. А братишка с ехидной ухмылкой пинает ее к обрыву, прерываясь разве что на незаслуженный секс. Обычно ведь как бывает: сначала вспыхивает небывалая энергия, затем таблеточные очки подобно 3D меняют восприятие; мир уже не двухмерен, а глубже, объемней, заманчивей. Хочется больше, лучше, чаще, даже если нет физиологической потребности. Кокаиновая эйфория, героиновая западня. Это – история любой зависимости.Кэтрин – ровесница братца, одноклассница и шлюха от случая к случаю. Случай представляет собой торопливый перепих либо отсос, когда позарез нужна доза. За исключением корыстных целей их ничто не связывает. Она размалывает в пепельнице очередной бычок, заверяя: как только достигнет веса в тридцать кило, тут же пошлет говнюка подальше. Ей семнадцать, и она уверена – когда смотришь на толстуху, испытываешь позыв причинить боль жирному уебищу; когда любуешься астеничной, хрупкой девушкой, о ней приятно заботиться, защищать, холить и лелеять. Вот только желающих ее холить что-то не видно.А восстановление занимает от нескольких месяцев до n-ного количества лет. Но от очевидного удобней открещиваться, на доводы разума забивать. Действительно, что за дело до отдаленной перспективы дурки: не переваривает себя «неправильную» она здесь и сейчас. Высота – около полутора метров; вес – тридцать восемь. Изможденная, неживая красота. И хруст сдираемой эмали.Можно было бы, конечно, надавить на Тони. Заставить прикрыть лавочку, припугнув, что настучу, чем он в свободные от трепли всеобщих нервов часы промышляет. Однако ублюдок быстрее зароет меня в саду, чем позволит себя шантажировать.Бессилие. Уныние. Совсем скоро – свадьба мамы и Дэвида, как я фамильярно обращаюсь к Холлидею-старшему, с тех пор как младший без каких-либо стеснений начал называть мачеху Джеммой. Пока мы здесь, она успела обзавестись подругами: в основном, женами коллег почти-супруга. Стянутые ботоксом, напичканные силиконом, эти дамочки не вызывают симпатии – они вообще ничего не вызывают. Разве что желание смыться подальше, пока не одурел от их ограниченности и двинутости на материальном аспекте существования. Платья, туфли, украшения, спа-салоны, сахарная депиляция; «Космополитен» от корки до корки, со всеми его советами по ублажению пениса и сводками о модных трендах – вот то, о чем они треплются, похихикивая, демонстрируя в улыбке люминированные зубы.А моя мать любит Раммштайн и балдеет от Нирваны. В восемнадцать лет сбежала с отцом в Нью-Йорк в надежде стать легендарной певицей – кто знает, как сложилась бы ее музыкальная карьера, не родись я так некстати. Может диски завоевывали б верхушки хит-парадов, брали платину и до царапин вращались в приводах, ошарашивая поклонников оглушительной правдивостью, бескомпромиссностью текстов, честных и звонких – как она сама.Она заслуживает лучшего круга, нежели эти худые коровы, прикинувшиеся газелями. Лучшего сына, чем хмурый одиночка, вконец помешавшийся на собственном сводном брате. Которого невозможно продинамить, как приставучего парня, нереально вытеснить из зоны видимости; но каждое взаимодействие – хлесткая увесистая пощечина. Избегая его, я избегаю собственных эмоций – навязчивых, скользких, неправильных. Он же, по всей видимости, нарочно подстраивает встречи, дабы добивать меня двусмысленностями и полунамеками; подколками, ядовитыми замечаниями, да и просто своим видом. Наше противостояние приобрело для меня враждебно-интимный, даже эротический характер, жарко пробираясь внутри позвоночника, одновременно вызывая неприятие, отторжение; ненависть уже не только к нему, но и к самому себе: за то, что вообще думаю в таком ключе.Каждый раз, просыпаясь, я возношу мольбы несуществующим богам, чтобы все прекратилось, твердя, что это было сбоем в отлаженной системе, глюком программы, наскоро устраняемой ошибкой. Но стоит столкнуться с ним в коридоре, заслышать стук шагов, ковыряя вилкой пудинг, или – наверху точно издеваются – застать выходящего из душа, в прилично съехавшем полотенце… в висках увесисто долбит кровь, ощущение, будто по яйцам врезали, а хочется все того же – непонятно чего. То ли приложить электрошокером, выдавить глазные яблоки и сгрызть вместо обычных, то ли содрать махровую тряпку… простите, без деталей: самого подташнивать начинает. Особенно когда кончаю, представляя блядские бесцветные глаза.Это уже даже не когнитивный диссонанс. Изморось противным пыльным крошевом оседает на коже. Ковыляю домой, отчаянно мечтая незамечено проскочить мимо Тони – его машина здесь, а значит, ничего хорошего ждать не приходится. Не расшнуровывая, стягиваю кроссовки, основательно помяв задники, вешаю на крючок куртку. На кухне скворчит что-то ароматное; доносится импровизированный кавер из репертуара Корн - мама готовит ужин. Подхожу со спины, обнимаю: от внезапности она чуть не подпрыгивает, оглядывается и с таким облегчением улыбается, будто рассчитывала увидеть как минимум Фредди Крюгера.- Только ты умеешь так тихо ходить.Волосы собраны в пучок, подколоты красным обломанным карандашом наподобие японской палочки. Из трех проколов в каждом ухе сережки-гвоздики вдеты только в ближние. Откладывает нож, которым минуту назад нашинковывала овощи, и спрашивает:- У тебя все хорошо?- Да. – Ну а что еще сказать? – Все замечательно.Привычка держать все внутри, не делиться, не перекладывать тревогу на чужие плечи. Меньше всего мне хочется, чтобы еще и она дергалась моими страхами. Вранье прокатывает, так как через мгновенье мама уже подначивает по поводу моей «подружки», с которой все никак не познакомится. Полагает, мы встречаемся – а я не переубеждаю. Сославшись на усталость, убираюсь к себе; шмыгаю внутрь, будто по пятам гонится целый полк изголодавшихся чертей. В проеме и вправду мелькает чей-то силуэт – или же больное воображение играет со мной злую шутку: замыкаю замок ключом. Но уже через минуту отпираю обратно.Включаю ноутбук, перетаскиваю его на кровать и залезаю с ногами. Список электронных книг в папке на рабочем столе – способ окунуться в другую реальность, убежать от надуманных проблем к проблемам вымышленным. Ужасы, мистика, хоррор: персонажи мучаются саспенсом не хуже меня, вздрагивают от шороха за пределами убежищ, где поджидает изводящая, угнетающая неопределенность. Сквозь запотевшее, мутное стекло не разобрать четких очертаний, лишь размытые призраки… а они пугают куда сильнее, потому что непонятно, что именно заставляет трястись, сжимаясь в позорный ком. Чего ты боишься? Самой твари? Себя в качестве безвольной жертвы? Или же того, что сам стремишься быть найденным?Скрип двери заставляет подскочить. Скособоченная мина на физиономии брата выражает крайнюю степень недовольства, а пялится он так, будто только выдержка мешает подорваться и совершить что-нибудь подробно расписанное в уголовном кодексе. У него лицо неправильное – сейчас оно кажется не просто экзотическим: трагической гротескной маской.- Джемма просила передать, чтобы ты спускался ужинать.Они с мамой на короткой ноге, к вящему ее восторгу и моему недоумению. Он колеблется в проходе, прикидывая: войти и испоганить настроение или до поры-до времени оставить меня в покое; выбирает последнее и уже собирается отгородиться щелчком, когда я выдавливаю:- Скажи, что я не голоден.Возвращается, прищуривается, привалившись о косяк.- Что, Кэт угостила?Конечности набиты синтепоном. Я – полинялая плюшевая игрушка с отваливающимися пуговичными зрачками, держащимися на истончившихся нитках неподходящего оттенка. Внутри черепа вязко лупит кровь. Тонкие прутья ребер еле справляются с сердцебиением, грозящем заразить взбудораженностью остальные, непричастные органы.- Отъебись. – Хлопаю крышкой компьютера и выжидающе уставляюсь на него в надежде, что догадается исчезнуть, пока не стряслось чего похуже пикировок.- Да ты спроси у нее, вдруг понравится. – Сально, методично ощупывает каждый клок зарывающегося в пупырышки тела, не притрагиваясь и пальцем. – Если что, мы всегда можем договориться, братишка. – Затягивает зубами уголок округлой, полопавшейся нижней губы. В центре – пятно застывшей ссадины. – Задница у тебя ничего, рабочая.Это становится последней каплей. Вскакиваю, шустро пересекаю комнату, намылившись театрально шарахнуть дверью по нагло ухмыляющейся морде, но он опережает – схватив за грудки и вдавив в бетонную перегородку с такой силой, что на миг дух перехватывает; черная, обугленная темень застилает обзор.- Ты ведь сам меня хочешь, петушок. Бесполезно отрицать очевидное.Опускаю ресницы, будто зашторенные веки способны спасти. Обмякаю под его хваткой; не хочу сопротивляться, не могу увиливать. То, как он прижимается ко мне, неизбежно отзывается вздыбленным холмом под ширинкой джинсов: зудящим томлением в паху – невыразимый стыд перемешивается со звериной похотью. Холлидей прав. Отнекиваться не выйдет.Замедленно поднимаю лицо и встречаюсь взглядом с точно таким же вожделением – сквозь сбившиеся, перепутанные пряди. Каштановые. Натуральный цвет Саммер: прогалины между подсмывшимся синим. В задурманенном сознании возникают причудливо вычерченные феечные глаза, трогательная угловатость под грудами многослойной материи, блестки невыплаканных слезинок. Он пытается подмять меня так, как захомутал ее. Встретив тех, кто не лебезит, не расстилается по велению величества, ставит задачей подчинить – хоть путем своей экстравагантной, атомной сексуальности.Я не стану еще одной шмарой, что бы сейчас не орала физиология. Ради мамы. Ради Кэт.- Убери грабли от моей футболки. Растянешь.Каждый звук – сквозь пересохшие связки.Разжимаю его пальцы, дурея от прикосновения.– Скажи, что я приду позже.Отступает, что странно, развратно и немного нервно скалится, что закономерно.- Зря. Ее стряпня съедобней, чем у предыдущей.Задержавшись, придвигается к моей щеке, словно поцеловать замыслил – а меня колошматит, двинуться не в состоянии. Дыхание – мятная жвачка, от кожи и толстовки веет «Кензо»: терпко, преувеличено; а я еще помню, что вроде ненавижу его, наверное даже очень. Опомнившись, срывается; оставляет меня с видом последнего дауна созерцать окно, забрызганное дождем. Стук затвора, удаляющиеся шаги. Выдох – весь скопившийся углекислый газ.В психиатрических справочниках это называется "амбивалентность".
Глава пятая: непоправимое
Сцена первая, дубль №1
Мы на берегу океана. Кэт смеется и брызгает в меня водой. Босые ступни тонут в вязком песке, льняной сарафан насквозь пропитался, прилип – сквозь материю просвечиваются торчащие, маленькие розовые соски. Волосы распущены и доходят до талии, крупными кудрями обволакивая ее силуэт: темно-лазоревые, как горизонт, вьющиеся, как барашки пены, ласкающие безлюдный пляж. Подхватываю ее, кружу, а она хохочет и отбрыкивается:- Что творишь, неразумный?! Надорваться удумал? Я же тяжелая!Еще не сполз с погоды летний загар, в других местах – полно курортников. А я будто впервые так близко вижу бесконечную пучину, слабо колышущуюся под свежим, прохладным бризом. Падаем, и подоспевшая волна с шипением зарывает нас в соленую влагу, хлюпающую в одежде, набивающуюся в ноздри, рот, глаза, карманы закатанных джинсов. Все, что у нас есть: зарождающаяся дружба, ментальное родство, редкие вспышки безбашенного счастья. Вокруг царит крикливый тропический сентябрь, и нам все еще есть, что терять.***Высокие своды католического храма, мерцающие в золоченых канделябрах свечи, массивные колонны, стремящиеся ввысь, стекло и свет. Стоящие перед резными скамейками по обе стороны прохода знакомые: в основном, незнакомые. Стройное многоголосие хора, глубокое, тонущее где-то под куполом. Я веду маму к алтарю. По идее, это должен делать ее отец, но мы даже не знаем, жив ли он вообще – уходя, она порвала все связи с душащим, сковывающим прошлым. У нее – платье из белой тафты, высокие перчатки и туфли на шпильках. Лицо кутает фата, прическа поражает филигранностью исполнения, а улыбка искрится, словно это лучший день за всю ее тридцатичетырехлетнюю жизнь. Возможно, так и есть. Впереди, в десяти шагах, напомаженный, франтоватый, ждет ее жених. По правую руку от него – Тони.
Сцена первая, дубль №2
Мы на берегу океана. Рядом – ни единой души. Полулежим на отмели, вытянувшись в сторону слепящей глади – солнце переливается отблесками на толще воды, постепенно спускаясь к контурной линии горизонта. Кэт заколола слипшиеся, повисшие сосульками пряди на макушке – такая, с расплывшейся штукатуркой, бледная, двуцветная, она безо всякой связи напоминает мне японскую гейшу. Я говорю ей об этом, и она нарочито-стыдливо опускает веера ресниц.Мы болтаем обо всем на свете, лениво пропуская между пальцев крупицы песка, щурясь на багрово-пурпурный закат и соприкасаясь плечами. Она не прельщается врачебной карьерой, однако способна цитировать Фрейда. Выдвигает теории, исходя из которых все люди по натуре своей – подсознательно помешанные на сексе животные. В принципе, оно и верно, разве что другие не формулируют так категорично. А Кэт может научно-популярно доказать любую шизу, при этом именуя моего братца психом: справедливо, пусть и субъективно. ***Шарю взглядом по расфуфыренной, бесформенной толпе. Отыскав Саммер, немного успокаиваюсь, унимается расшалившееся сердце. Терпеть не могу народные скопления, такие значительные – особенно. На ней короткое лимонное платье с пышной, многослойной юбкой, вокруг шеи и запястий – бисерные плетения. Волосы с боков подобраны желтой лентой, ноги запакованы в фантазийные колготки и неизменные черные криперы на громадной платформе. Неслышно фыркаю. Только она могла заявиться в церковь в таком виде. В наше время мало кто женится по христианским обрядам, но мама уперлась: хочу традиционную, каноническую свадьбу и все. Переубедить невозможно. Холлидей же во всем ей потакает.
Сцена вторая, дубль №1
Мы с Кэт у нее дома – танцуем перед зеркалом. Танцоры что из нее, что из меня никудышные, так что дрыгаемся мы произвольно, кривляясь в ритме техничной долбилки. Растянутые штаны, грузная футболка, прострочки рукавов чуть ли не на уровне локтей; скомканная дулька на затылке: она домашняя и милая. Не знай я ее так хорошо, никогда бы не заподозрил, что за эльфийским фантиком скрывается эротоманка на спидах. Прерывается, чтобы выскрести слизь, скопившуюся в уголках глаз – ее пунктик, не переваривает комков, «грязных вредителей шикарного марафета», и снова пляшет, изредка подпевая в полупустую бутылку «Пепси лайт».Дверь распахивается, пропуская крошечное взлохмаченное создание с доброй дюжиной заколок в черных топорщащихся во все стороны волосенках. «Китти, убавь звук!» - приказывает малышка Лиззи, комично насупившись, - «Мама придет, будет с тобой грубо разговаривать!» Та воздевает очи к люстре, но громкость снижает.Ни слова о Тони. Мы оба от него – схоронились.В бархатном нутре музыкальной шкатулки.***У добродушного священника – прямой пробор, приплюснутый нос и розовое лоснящееся лицо. А тот, кто вот-вот перед богом и людьми станет моим братом, надел пиджак поверх выпущенной рубашки и такое скучающее выражение физиономии, будто не его папаша женится, а какой-то посторонний чувак, приплативший за роль свидетеля. Старательно прячусь от равнодушного взгляда, сконцентрировавшись на канареечной кляксе в зале. Кэт ободряюще поднимает вверх большой палец. Ногти обсыпаны золотистыми блестяшками: копеечный лак, быстро сохнущий, воняющий ацетоном; руки похожи на птичьи лапки – или снимок рентгена.
Сцена вторая, дубль №∞
Мы у нее дома – я там почти прописался. Ее мать относится ко мне приязненно-нейтрально, отец – скептически. Их, кажется, вовсе не интересует жизнь дочери: выполняй базовые нормы, соответствуй требованиям, отлично учись и поступай в престижный университет. Оправдывай ожидания, не разочаровывай, будь примерной девочкой. Что копошится в душе у этой самой девочки – неважно. Подростковый максимализм, нигилизм, анархизм – возрастное, пройдет. Главное позаботиться о будущем, настоящее не столь интересно. Долг выполнен. Браво.Аплодисменты.Кэтрин развалилась на диване, щелкает крышкой зажигалки, отбрасывает и захлопывает, поддевает подушечкой глянцевый металл и резким движением кисти запечатывает обратно. Я бездумно пишу гелевой ручкой вдоль неэстетично вздутой вены букву «Т» разными шрифтами. Можно не вытаскивать откровений вовсе. Главное – чувствовать. Своевременно поддержать, проникнуться, обнять, уверить, что все в порядке, даже если это не так.Она говорит: «Пока что я не заслуживаю, чтоб меня любили. Вот когда сброшу лишнее, будет совсем другое дело. Все поймут, что на самом деле мне тоже нужно внимание. Хотя бы чуть-чуть. Совсем капелька. Я могу все контролировать. Я могу привести в порядок свою жизнь. Они поймут, наверное… когда-нибудь». Иногда ей хочется загреметь в клинику, вытворить нечто из ряда вон, чтобы напомнить о себе, пусть даже так, вероломно. Но Кэт отмахивается от идей радикального толка, продолжая упорно загонять бредятину о том, чего она стоит и чего – нет.Килограммы таят, как лед, вытащенный из морозильной камеры. Штырит ее порой более чем очевидно. Родители вскользь констатируют, что она стала активнее, и предполагают увлечение спортом – напоминают оставлять время для учебы. Кэт не спорит. Замечают, что одежда висит мешком: предлагают деньги, чтобы купить новую. Кэт соглашается. И выбрасывает в мусорное ведро завтрак, обед и ужин. Листок салата, половина грейпфрута или яблока. Пачка сигарет. Святая доза.Моя мать – идеальная. И мне невъебически повезло, что она у меня есть.***Мама глядит под ноги – стежки ресниц прошивают нарумяненные щеки. Перед алтарем передаю ее отчиму, символически, торжественно. Хочется напутствовать: «Только посмей обидеть жену, гаденыш. Ни тебе, ни сыночку твоему охреневшему не удастся отвертеться. Дело не в том, каково мне, перетерплю. Но посмеешь поднять на нее руку, ногу, язык, все что угодно, способное разломать этот искусственный рай, пожалеешь, что вообще дал ей треклятую, обременительно обязывающую надежду. Раньше она заботилась обо мне, потом – я о ней, теперь настал твой черед… и да, надеюсь, мудизм у вас не семейный». Смотрю ему в глаза: ровно полсекунды. И отступаю, оставляя их в центре, под пристальными взорами собравшихся: фигурки на кремовом торте, украшение на крыше лимузина, подарочные статуэтки. Гладкие кольца запаивают нерушимый, если верить клятвам, союз. Тони с чуть не позевывающей миной разглядывает задние ряды. Кэт улыбается. Среди сотен картонных лиц – мне одному.Вот и все. Назад пути нет. Встряхиваюсь, вскидываюсь, поворачиваюсь к красивой, будто из мрамора выточенной образине – а он на меня глядит, ожидая чего-то. С каким-то подвохом глядит: фиг поймешь, что каламбурится за размытыми, молевыми кляксами, обрамленными дымчатой каймой. Официальная часть сливается в сплошное пятно, вереницей поздравлений мелькают гости, шуршат речи, как подарочные упаковки. В саду расставлены легкие столики, обильны затейливо сервированные закуски, среди зелени и благоухания – ледяные статуи, радостные, публично вдохновенные, пустые. Под парусиновым тентом возле нашего бассейна импровизирован банкетный зал, черные в смокингах радуют слух акустическим оркестром.Все цивильно и скучно. Хрусталятся бокалы, жмутся друг к другу белые розы в роскошных букетах. Элитное общество? Отчего-то оно вовсе не представляется таковым. Выше всего этого, надо всем – его глаза, его надломанное три четверти; его приоткрытые в вежливой улыбке губы. Дышать нечем, хоть я и не пригубливал спиртное, в отличие от некоторых: он заливает в себя все больше и больше, утраивает пылкость взглядов в моем направлении, уже ничем не прикрытых.- Давай выйдем. – Саммер обеспокоенно дотрагивается до моего локтя. Несколькими часами раньше мама заметила ее и воскликнула: «Наконец-то! Я так рада с тобой познакомиться! А то от Криса не дождешься, так вечно и будет прятаться». Та покосилась на меня, уловила хилое шевеление бровей, призванное попросить подыграть – и сделала это, причем мастерски. Она догадывается, что мне нужно еще до того, как я озвучу это, даже мысленно.Не то, чтобы я скрывал от мамы свою ориентацию, вовсе нет. Она сама любит повторять, что примет любой мой выбор. Однако пусть лучше думает, что я кручу роман с неординарной, но относительно адекватной девушкой, чем вдается в подробности моей зацикленности на Тони. Мне самому-то страшно. Не говоря о том, что окраска ее – бесспорно негативная.Смеркается. Воздух подернут синевой. Кое-где прогуливаются такие же, как мы – беглецы от принудительного веселья. Сквозь джазовую партию проклевывается невесомый стрекот цикад, долетают всплески хохота и ресторанные звуки: вилкой о тарелку, ложкой о рюмку, ножом под дых… шучу. Самозваная «герлфрэнд», не таясь, достает из крокодильчатого клатча пачку, из той – две сигареты: для нее и для меня.- Первая затяжка – это откровение. – Мечтательно говорит Кэт. – Можешь ощутить любой вкус и ни за что не угадаешь, что будет в следующий раз. – Прикуривает от своей готической горелки, обхватывает пухлый фильтр губами: на нем отпечатываются следы вишневой помады. Втягивает щеки, шебарша скукоживающейся бумагой, задумчиво направляет вверх мягкое седое облако. – Творожная запеканка. Румяная, с хрустящей корочкой. Чуть подгорелая, поэтому – горчит. Но так даже вкуснее. Держи. – Отдает мне серебрящийся коробок. – Наверняка свою где-нибудь посеял. Опять.- Ох уж мне эти твои глюки. - сокрушенно морщусь.Не стоит на месте, переминается с ноги на ногу: отпечаток радуги посреди глухого вечера. Ковыряет мыском опрятно подстриженный газон, широко распахивает затопленные в черноту глаза, по-детски задрав лицо к туманности прокуренного неба. Кости плотно обтянуты беленой кожей, мышц практически не осталось. По сравнению с ней я, учитывая природную сухопарость – пышущий здоровьем турникмэн.- Не переживай, совсем скоро все прекратится. – Обещает. – Тридцать один. Очень неплохая цифра. Кстати, - вообще невпопад добавляет, - в прошлый раз это был клубничный джем. - Ее разболтанность мне вовсе не нравится – закинуться, небось, успела. Такой табун, что если кто-нибудь заметит? Хотя… им до фонаря на мою наркоманку-анорексичку, странную и никому не нужную. Никому, кроме меня. Да и то.Шагаю вперед, прикладываю ладонь к ее шее, щупая пульс: колотит не меньше ста в минуту. Кэт нервно сглатывает, смотрит на меня снизу вверх. На скулах желваки, щелкают стиснутые зубы – однако, не отступает, только на секунду двойным ресничным слоем отделяется.- Крис? – Охрипшим голосом. С трудом фокусирует неустойчивый взгляд, и шепчет еле разборчиво: – Скажи... ведь ничего бы существенно не изменилось, если бы я сказала, что люблю тебя?
Стоп. Снято.
Кто-нибудь, серьезно, нажмите на паузу! У меня не укладывается в голове, что я только что на самом деле это слышал. Я не в курсе, что делают в таких случаях. Не представляю, что сказать, чтобы пресечь нежеланное и спасти существующее. Я не успеваю осмыслить, брякая первое, что взбрело в дурью башку – прямо в выжидающе запрокинутое треугольное личико:- Ничего бы не изменилось. – Складка на лбу, дернувшийся подбородок. Проклиная себя внесловарными ругательствами, пытаюсь загладить категоричное заявление: – Кэт, успокойся, ты чего? Что за "люблю тебя"? – Нужно придумать что-нибудь веское, но на ум, как назло, ничего не лезет. – Ты совсем меня не знаешь, я тебе серьезно говорю – совсем не знаешь.Всех мерзостей, которые я тщательно маскирую даже от нее.Каким боком «знание» влияет на эмоции – неизвестно. Я вообще в какой-то прострации, словно не в своем дворе нахожусь, а в эпицентре дурацкого сериала, где персонаж ведет себя как конченный дегенерат чтобы драмы побольше было. Может она и не вкладывала в эту фразу того смысла, который я себе накрутил. Может, это все – просто амфетамин в ее крови.Берет себя в руки, с видимым усилием растягивает рот в подобии улыбки и пожимает плечами: выпирающие из квадратного выреза ключицы натягивают тонкую прослойку кожи. Безжизненно, ненатурально, колко. Сбивает мохнатый пепел, просыпая серую пыльцу на ботинки:- Ты только всерьез не воспринимай, хорошо? Мне элементарно нужно было это услышать. Забудь, окей?Такое забудешь, как же.- Ладно.Затяжка, еще одна. И еще. Кэт прокручивает перстень на безымянном пальце – самодельный, плетеный из стекляруса – ромб переливающихся кристаллов, подклеенный к клочку спирали.- Вот и здорово. – Длинный выдох. – Мне вовсе не хочется тебя терять из-за такой ерунды.Начинается следующая песня. Грустная, романтичная – сильный полуакадемический тембр приглашенной певицы чувственно выводит высокие ноты. Саммер, прикрыв глаза, качается в такт, щипком гасит бычок и отправляет его в свою кошелькообразную сумочку. Затем глядит внимательно, пронзительно даже, предлагает:- Может зайдем, потанцуем?Соглашаюсь: возвращаемся под навес. Вывожу ее на середину, упокоив руки на тоненькой талии – вот-вот переломится. Она обнимает меня за шею, прижимаясь к груди. Переступаем по траве, скорее интуитивно, чем придерживаясь каких-то установок. Я на самом деле люблю ее, но не так. Она важна мне, как единственный человек в этом дерьмовом мире, с которым легко дышится, с кем можно быть каким угодно, не опасаясь косого взгляда или осуждения. Она как старшая сестра, которой у меня никогда не было, как младшая, которую я когда-то безуспешно просил. Она успела стать второй после мамы за ничтожные две трети квартала.Я не буду марать нашу близость поддельной страстью.Краем глаза улавливаю, как Тони опускает на стол полупустой бокал, как оправляется, стряхнув назад мешающие волосы, как продвигается по направлению нашей парочки. Кэт подбирается вся, напрягается, почти съеживается – зыркает на него убийственно, предостерегающе. А тому по барабану. Он подкатывает, с ему одному свойственным выражением вседозволенности на лице, утвердительно заявляет:- Я вас разобью.Нашел время для сцен, ничего не скажешь.- Иди к дьяволу. – Шипит моя партнерша. – Я скорее удавлюсь.- Ты мне и не нужна. – Презрение в его интонации может сравниться разве что с раздраженно поджатыми губами: верхняя вздернута, четко проявлена складка. – Только мой брат.Заточенные взгляды. Сломанный пульс. У него в глазах – мутнота, черти омут десертной ложкой размешивают. Послав по известному адресу ограничения, мозги собственно, торжественность обстановки, отдирает от меня ее руки и силком тащит в сторону, ухватив в позе ведомого. Так близко, так неправильно… я представляю куски разлагающегося мяса, которые пожирают одичалые собаки. Представляю себя в виде этих самых кусков, а Тони – в образе цепного пса. Лишь бы не позволить себе сдаться за эти несколько секунд, пока он почти волоком тянет меня мимо прифигевших зевак, не то вальсируя, не то зажимая в тиски.От него несет перегаром. У него холодные пальцы и помятый воротник рубашки. Под скулами впадины, а под нижними веками – коричневатые, болезненные круги. Героиновое что-то в нем есть. Давящее, страшное. Бежать от него хочется, улепетывать со всех ног, пока не поздно – но некуда. На нас заинтересованно таращатся: я вырываюсь, пячусь. Пол аудитории уставилось, предвкушая скандал. Родители привстали со своих мест, отчим, вероятно, готовится разрядить обстановку, но сынок опережает его, закинув руку мне за плечо – делает шах и мат: товарищеский жест, невинный, вполне семейный, беззвучно смеется, переводя все в фарс, а мне ничего не остается, как подыграть. Я же не хочу «сорвать праздник мамочке». Ты – сукин сын, Холлидей. Ты это заранее продумал, чтоб беспрепятственно утащить меня отсюда.И тебе это удалось. Перебравшие тинэйджеры, никакого криминала. Кэт подается было в моем направлении, но я останавливаю ее, уходя вместе с Тони. «Мне самому страшно» – безмолвно отвечаю ужасу за ореховой радужкой. Не в реальности, а где-то во сне, одном из тех, которые представляются настоящими, пока не вспомнишь, что спишь. Вспоминаю. Ничего не меняется.Он притягивает меня к себе, как девчонку, тянет в дом, за пределы невидимости. Только там я отцепляюсь, с немалым трудом, но тем ни менее, отшугиваюсь от него, как от чумного и ору вполголоса, если так вообще бывает:- Какого хрена ты, блять, творишь? Это перебор даже для тебя, не думаешь?! Я понимаю, на себя плевать, на меня вообще похуй, но неужели нельзя хотя бы отцу свадьбу не изгаживать?Игнорировав мои вопли, сгребает за руку свинцовым зажимом, и тащит к лестнице, наверх. Упираюсь, крою трехэтажным матом, но он непреклонен: по крутым ступенькам, помогая мне шевелиться – под дых. Втаскивает в свою комнату, грохает дверью. Защелкивает замок. Пихает к стене, полупривычно; запускает пальцы в давно не стриженные вихры, притягивает и исступленно целует, раздвигая рот языком, заражая теплым вкусом алкоголя. Тщетно пытаюсь оттолкнуть, выпутаться, прорываю зубами его губу, надеясь откусить клок ненавистной плоти.Отлепляется, заворачивая мне локти за спину, чтобы не освободился, и выпаливает:- Ты понимаешь, что это противозаконно – быть таким красивым?Лучше бы уродом был, честно. Меньше неприятностей. До меня запоздало доходит, что он намеревается совершить, глухо, спокойно укладывается в сознании абстрактная констатация тупика. Позвать на помощь? Гениальная задумка! Стекутся все, кому не лень – Кэт, мама, Дэвид, полсотни бездельников, начнется шумиха… и он снова представит ситуацию так, как выгодно ему, меня – мнительной истеричкой, а себя – непричастным свидетелем моего позора.Прокол быстро заливается кровью, узкая струйка плетется по подбородку.- Отпусти. – Сделав над собой усилие, добавляю: - Пожалуйста.Садистски усмехается и отрезает: - Вот уж нет. Ты сделаешь все, что я тебе скажу, причем сделаешь с удовольствием, смакуя и причмокивая. – Пародийно куксится. – Ты ведь не собираешься создавать проблемы, правда?Сшибает на пол, припечатав коленом в солнечное сплетение, расхрыстывает ширинку джинсов, вынимая налившийся, упруго вздыбленный член. Подняться, доскочить до выхода, исчезнуть – попытка к бегству пресечена на корню, властные пальцы снова фиксируют голову, а сил, чтобы бороться, не осталось вовсе. И я покоряюсь. Все тело нещадно ломит, саднит, но куда гаже то, что порыв спрятаться уступает место пустоте. Возможно, завтра он не будет об этом помнить. Возможно, стоит подчиниться, чтобы не нарваться на худшее. Я банально не здесь, не сейчас. Пусть проворачивает все, что заблагорассудится девиантной фантазии.Мне нет до этого дела.Лобок начисто выбрит, но темная лысоватая дорожка уходит к пупку. Это выглядит не логичным, сюрреалистическим – отчасти забавным. Однако в моем положении трудно разводить хохму.Я перед ним – в молитвенной позе, жалкий, как подзаборный щенок. Сам, добровольно, впускаю в рот головку, неумело шевелю языком, слизывая смазку, по спирали: вдоль ствола, вверх. Он сдавливает мне шевелюру на затылке, говорит что-то цепляющее, унизительное, блядью и ебаным педиком окрещивает, но это не имеет ко мне отношения, ровным счетом никакого. Перехватывает, загоняет глубже, в глотку тычется, подается вперед, натягивая губы как резинку презерватива – блевать охота невыносимо, на слизистой выступают слезы, затуманивают, отрешают. Воспаленное горло раскорячивается под грубым напором, пропускает внутрь, и он долбится, с хлюпаньем, рвотными рефлексами и – щелкающими часами, невидимым секундомером в моей голове. Горьковатая сперма бьет в небо, капает на одежду, а он сдавливает мне челюсть, велит: «глотай, сука!» Жидкость спускается по пищеводу, часть опрокидывается в легкие, давлюсь, кашляю, но – глотаю.Поднимает за шкирку и тупо вглядывается в распухшее, перемазанное лицо. Встряхивает, как неодушевленный манекен, пытаясь добиться хоть каких-то проявлений чувств, но безуспешно.- Неужели ты так до сих пор ничего и не понял?Что конкретно? То, что он – озабоченная сволочь? То, что нормальной жизни для меня не будет с его неусыпной подачи? Что мое согласие значит так же мало, как мнение любой проститутки? Давно и безоговорочно убежден.- Позволь мне уйти. Ты ведь получил, что хотел.Что-то неуловимо меняется, оттеняется в его взгляде.- Вот еще! Думаешь, моя цель – просто тебя выебать? Мне нужно, чтобы ты въехал, наконец, как много значишь для меня, придурок! Каждый чертов день я смотрю на твою смазливую харю, на то, как любезничаешь с этой круглосуточно торчащей шалавой – любая воля от такого треснет!Кожа светлая и ровная, на щеках – бесцветные волоски отсвечивают. Запоминающиеся черты, врезающиеся в память. Пользуясь формулировкой Кэт: «рисовал бы бесконечно». Нечестно, что такой сногсшибательной внешности достался столь монструозный характер. Несправедливо говорить мне это сейчас. «Подотрется и в клозет спустит» - кажется, так она предсказывала?В груди всколыхивается протест, намек на что-то живое, но я подавляю его, формалиновым, замаринованным в отстраненности голосом интересуясь – без интереса:- Много значу. Тренажер для твоего фаллического инструмента, правильно угадал?Губы – перевернутая дуга, полумесяц вниз рогами.- И это в том числе. Позвонки на шее чуть не прогибаются под бетонным нажимом, а пуговицы выходят из прорезей под шустрыми не по градусу пальцами. Выправляет рубашку, оголяя слабо накачанный торс, и почти любовно проводит ладонью под тканью, вдоль живота к груди, нащупывает сосок, очертив его ногтем. Не отзываюсь, хотя внутри неотвратимо поднимается горячая удушающая волна – омерзительная. Он подтаскивает меня к складному дивану, в ворсистый плед носом утыкает, не слишком бережно освобождая от одежды. Брюки со стрелкой, натертые до скрипа ботинки – приличный наряд образцово-показательного сына. Испариться бы, не чувствовать этих жадных лапищ на своем теле, не видеть, не слышать. Не быть.Я – дыхание экономными порциями. Отсутствие сердца в полой пластмассовой облатке. Мне куда легче пережить это, чем воспротивиться. Стушевавшаяся, мягкотелая, слабохарактерная тряпка с наспех накаляканным человеческим лицом.Он наваливается сверху, оттягивает назад за волосы и погружает пальцы в рот, развозя слюну, остатки своего оргазма по нижней губе к подбородку и шее. Ими же напирает на сфинктер, используя влажность вместо смазки, сразу двумя – зачем мелочиться – растягивает, разминает, распирает изнутри. Я – выплескивающаяся сквозь глаза душа, дребезжащие ошметки зеркала. Принимаю в себя безропотно, неподвижно. Его поршень елозит по стенкам, вколачивается до самого основания, вызывая болезненное ощущение переполненности. Краем мысли радуюсь, что проводя последние пару дней с Саммер неотлучно, почти не питался: за компанию, иначе пришлось бы ему взбивать шоколадную массу. Не очень-то приятное занятие.Ритмично и плавно, отрывисто и торопливо. Пыхтит над моим ухом, задыхается, подгоняясь, пульсируя в кольце агонизирующих мышц. Сбивается и тут же поправляется, натолкнувшись на простату случайно, что заставляет уже меня, плотно сомкнув челюсти, еле удержаться от стона.Член трется о поверхность кровати, неумышленно накаляясь возбуждением. Сгораю со стыда, отвращения и бессильной злобы, когда он, умело выбрав угол коитусов, обхватывает мой ствол, надрачивая в одном темпе с толчками: колкими, острыми, отдающимися где-то за гранью физического фантика, растекаясь как расплавленная, липкая карамель. Прокусываю губу до электрического, железного вкуса крови и кончаю ему в руку, ощущая, как он сам растекается во мне – снова.Отсоединяется, встает. Сужу чисто по звуку: глаза закрыты, глаза заштопаны. Брошенная сверху материя кажется жесткой, кусачей, весящей минимум тонну. Не могу заставить себя подняться, оставшись лежать, где швырнули. Я – отправленный на свалку конструктор, разобранный по винтикам, рассыпавшийся по мусорной куче. Тони шумит застежками и выходит, кинув что-то обидное напоследок: я не слышу, не слушаю. Мое место – не сейчас, не здесь и не с ним. С кем-то ценным и важным. Наверное, любимым, раз именно о ней я думаю в такой момент.Мы на берегу океана.
Глава шестая: отчуждение
У меня не было выбора. Эта мысль бродит по затягивающейся петле, в которую свернулся мозг, не выдержав испытания огнем. Извилины скорячились в клубок. С шушуканьем распадается на махровую пыль непрочный пергамент, пегим порошком летит вниз то, что представлялось незыблемым. Я пытаюсь подняться, хватаясь за грядушку, подобрать сложенные в кучу шмотки, а перед глазами все плывет, нет, не так: подскакивает. Буквальным образом, заевшей пластинкой, дабстепными рывками. Похохатывающий лязг в ушах, чертовски жарко и тошнотно, Кое-как нацепив трусы и штаны, ползу на четвереньках через пролет, к себе. Гордо шествовать как существо прямоходящее не получается, более того: я начинаю думать, если, конечно, еще способен на это, что мне кранты – умираю.Поразительно не то, что такое приходит мне в голову, а то, что даже в нынешнем состоянии я – пугаюсь. Должен был бы призывать к себе конец, но… смерть – не выход. Веришь ты в бога или нет, не суть. Это тупик.Закидываю на кровать руку, потом ногу, перекатываюсь, загибаюсь, борясь с кислотностью, лезущей наружу – ни в коем случае нельзя заблевать ковер: потом объяснять, что произошло, признаваться, насколько тебе хреново и каким боком в этом замешан Тони. Лучше сдохнуть прямо сейчас, чем позволить маме узнать.У меня не было выбора. Чувство вины – остаточный эффект, отпустит. За то, что хотел этого раньше. За то, что не остановил. За то, что превратился в того, кем клялся себе ни при каких условиях не стать. Постепенно, невозможно медленно откатывает, мир перестает качаться и наступает жужжащая, бьющая по натянутым нервам тишина. Снаружи, из внешней вселенной, растрескивается по вискам, как молот по наковальне, одна из маминых любимых композиций: мне слышится что-то роковое, хотя та включала ее столько раз, что я успел выучить мотив практически наизусть.Надо подняться. Сделать над собой усилие. Ни за что не показывать ему свою трусость, слабость, разложенность. Задница зудит, словно меня полк мужиков оттрахал, а не один сумасбродный уебан; гланды вдрызг расцарапаны ястребиными когтями. Не с первой попытки попадаю трясущейся ладонью в карман, за телефоном, тыкаю по клавишам, на память вбивая нехитрый номер. Я звоню Кэт – больше некому.Она сожрет себя заживо за то, что не предотвратила, но мне эгоистично наплевать. Нет, я не настолько сбрендил, чтобы говорить о случившемся, но до невозможного хочу, чтоб в потоке этой жути она была здесь, рядом. Сочиню по ходу какую-нибудь более-менее правдоподобную отмазку… не купится ведь, слишком проницательна. Плевать… я устал выдумывать оправдания.Палец замирает над кнопкой вызова, опускается на поцарапанный корпус. Не успеваю нажать зеленую трубку: вибрация вступает раньше, отображая входящий – Саммер. Почувствовала. На расстоянии. Жаль, что поздно – впрочем, это все равно не на что бы ни повлияло.- Крис? – Перекрикивает шум Кэт. – Крис! Где ты? С тобой все нормально?!- Поднимешься ко мне? – Голос срывается, откашливаюсь, повторяю: - Поднимешься?- Три минуты. – Короткие гудки.Скатываюсь на пол, с опаской принимая вертикальное положение. Переждав, пока перестанет кружиться голова, тащу с верхней полки свежую рубашку. Допиликав до ванной, заглядываю в зеркало, навалившись на раковину всем корпусом. Вспухшие, зацелованные губы, утрамбованный багровый сгусток на нижней, отекшие веки; космы дыбом. Коню ясно, после чего так выглядят. Или я стал мнительным. Или же дело во взгляде, в нем нет… вообще ничего нет. Потухший. Заледеневший. Пустой.Свиристит вода, разбавляясь розовым, когда оттираю рот, фанатично желая выскрести вместе с кожей: с колючей мочалкой, мылом и средством для выполаскивания жирных пятен. Стереть его следы. Приглаживаю пряди, брызгаю на щеки, а Кэт зовет из коридора, ступая бесшумно, словно взаправдашняя кошка:- Крис? – Миндалевидные в круглые, настороженный в ужасающийся. – Господи Иисусе… – Злость, ожесточение переклинивают шок – нервозно сжимает кулаки. - Я его убью. Убью…- Ничего такого не случилось. – Вру. – Мы просто немного повздорили.- Я вижу. – Дрожит интонация, глянцево поблескивают глаза. Срывается, подбегает и – обнимает так, словно больше отпускать не намерена – никогда. Без колебаний подбираю ее ближе. Под ладонями – острые лопатки. Волосы пахнут дымом и детским шампунем, посеченные, взбитые. Лишь бы самому не разреветься: поганый ком пробирается к горлу, щиплет в носу. Кэт – крохотная, заботливая и родная. Я - разбазаривший энергию аккумулятор, разряженная батарейка, пропадающая, на последнем издыхании.Вдалеке гремит переросшее в дискотеку празднество, молниями – фейерверки, проливным дождем – конфетти, монетки и горсти риса. Мать в своем стиле: предоставила возможность уединиться. Наверное, ухмыляется себе под нос хитро, изящно ускользая от ответа, когда муж выпытывает причину заговорщицкого вида. Пусть. Я отчаянно прижимаю к себе эту девчонку – единственное, что у меня еще есть. По отдельности мы – мертвые. Вместе – живые. Частично. Пока что.Сижу на подлокотнике, а она латает мою физиономию тональным кремом, придавая той «полунормальное состояние». Пальцы костлявые, ногти в заусенцах, подушечки легкие, нежные. Задерганная вся, встревоженная. Не допытывается, но явно догадывается. Закончив малярщину, свинтив тюбик и упрятав в универсальный клатч, стягивает губы, скрадывая истерическую улыбку; пользуясь тем, что в кои-то веки дотягивается, едва различимо щекочет мне поцелуем щеку. «Я вытащу нас отсюда, клянусь» - шепчет, - «мы вырвемся и начнем все сначала».Вливаемся в пеструю толпу провожающих новоявленную семейную пару в путешествие. Мама обнаруживает нас тут же и озорно подмигивает, запустив букетом прицельно в Кэт: та ловит его с преувеличенным энтузиазмом к немалой зависти прочих девушек, девочек, дев, телок, баб и вообще особей женского пола. Компенсирует мою подавленность, источая счастье за двоих.Люди. Люди. Люди.И кажется, все они знают, что он сделал со мной, перешептываются, переглядываются, за глаза обсуждают в умозрительных подробностях то, как он запихивал мне в очко. А я и не противился – шлюха, бесплатная надувная секс-игрушка. Пересмеиваются, перебрасываются сплетнями за спиной. Все они – в курсе. Каждый.Это – домыслы расшатанного разума, я понимаю, но от этого не легче.Это – карусель унижения, нескончаемая палитра красок в пастельных тонах.Коричневый, матово-бежевый, серый, черный.Тони.Я – ненависть. Клеймо, притворяющееся временной татуировкой; вдавленный в асфальт бычок с изжелтевшим, размякшим фильтром. Завидев его, Кэт передергивается – я сам прилагаю титанические усилия, чтобы хранить хорошую мину при отвратной игре. Говорю ей: «Не лезь в это. Мы… сами разберемся. Ты только держись от него подальше. Во всех смыслах. Поняла?» Поворачивается, уточняет: «Это приказ?» Я ничему не удивляюсь. И просто подтверждаю: «Да». Кусает губы, доедая остатки красного бальзама. Гипотетически, неплохо было бы вздохнуть с облегчением: канитель с наркотой, наконец, прервется. Но я не чувствую ничего. Вообще.Только ненависть. И отчуждение. Мы с Кэт - против всего долбанутого мира. Родители уезжают, бросая нас наедине с ним. Перед тем, как исчезнуть за белой дверцей в недрах вычурного тонированного лимузина, мама обнимает нас троих, завещает Саммер: «Береги его». Та решительно кивает, отзываясь: «Обещаю». Красивая сцена. Фикция. Одна из них не в состоянии постичь всей безнадежности, в которой я погряз, другая знает, но изменить не может. Холлидей-старший прощается с нами с привычной отстраненностью: лучше не вдаваться в подробности, подростки-де должны учиться на своих ошибках. Выигрышная позиция, не правда ли? Похлопать охота, но, к прискорбию, жизнь – не театр, а мы – не актеры, что бы ни гласило небезызвестное высказывание. Это – закулисье, где все взаправду.Люди. Люди. Люди.Расходятся, а мы – вроде как взрослые, хозяева. Милые, радушные и сверхпроблемные, хотя кому это интересно? Кэт неотлучно со мной, держит за руку, не оставляя наедине с Тони. Не заговаривает с ним, ограничиваясь разъедающими взглядами: будто пытается телепатически выяснить, что произошло. Он ухмыляется снисходительно, каждым жестом, манерой смотреть, двигаться, поправлять пятерней шевелюру, взирая искоса, демонстрирует: «Он – мой. Неважно, сколько между нами футов органической массы». Частная зона. Нумерованная территория.То в жар, то в холод, до трясучки и мертвецкой безмятежности. Кэт при мне звонит матери, сообщая, что останется ночевать. Миссис Саммер не возражает, советуя не забывать про средства контрацепции – так и говорит, без преувеличений. Но больше всего меня поражает не радикальная либеральность с ее стороны, а полнейшее наплевательство в тоне, которым мамочка наказывает не протрахать занятия. У нас никого нет. Друг без друга – вообще.Тони без предупреждений и объяснений сруливает по неизвестному адресу – полагаю, до утра. Отлепив клееную улыбку, скрываюсь в душе – оттираться наждачной частью губки, пока светлая кожа не порозовеет, волоски не встопорщатся, а отмершие клетки не слезут чешуей. Мне противно собственное тело: грязное, тянущее на рвоту, гнилое, как валяющийся в сточной канаве труп недельной давности. Я растираю до крови живот, почти не ощущая боли, выливаю полфлакона геля для душа и вымыливаю полкуска – не помогает. И не поможет.Чихать я хотел на то, вспомнит ли он это завтра. Помню – я, этого хватает. Такое не засыплешь медикаментами – антидепрессантами, не закуришь, не зажрешь и не запьешь. Чем я вообще думал, надеясь, что все пройдет, как сшибленная коленка? Тебе вскрывают душу, а ты веришь: ничего страшного, даже не порез – царапина! Топором лупят там, где стерильным скальпелем нельзя – до свадьбы заживет?! Ха. Ха. Ха! Кукиш с маслом получите, распишитесь! Перекусите хоть, вконец оголодали, сиротки, при живых-то предках!В гостиной на тахте разлеглась сестра отчима, Кристина – лет двадцати пяти, наращенные черные волосы перепутались, придавая сходство с ведьмой из страшилок; туда же – потекший мейк-ап. В телевизоре крутят сердцевидными бамперами девчонки из попсового клипа – она не смотрит, остекленевшим взглядом изучая стену. Пульт отфутболен под тумбочку, неподалеку – дизайнерские босоножки. Нянька, как же. Незначительно старше нас, нахрюкавшаяся, почти в отключке. Мать предупреждала, что та еще не отошла от развода, поэтому лучше ее вообще не трогать. Совершеннолетняя в доме – для галочки. Информация усвоена. Вопросов нет.Я тенью стою в проходе и пялюсь на ее лицо. Длинноватый нос, запавшие глаза, родинка над прямой, возвышающейся к виску бровью; декольтированное платье еле прикрывает пышные сиськи. А еще она выглядит такой несчастной, что мне невольно становится жаль.- Нельзя привязываться к людям. – Говорю. – Они не умеют не делать больно.Свет погашен, мелькает экран, бликами озаряя разгром, бедлам и хаос. Девушка переводит на меня хмурый взор, с толикой недоумения разглядывая недомерка, вторгшегося в ее личное пространство.- А ты типа эксперт? – Спрашивает.- Вроде того. – Невесело усмехаюсь. – По крайней мере, сейчас – точно.У нее подрагивают губы, силится улыбнуться, но – не вытягивает.- Ты ведь Крис, да? Мы с тобой в некотором роде тезки. – Сгибает утянутые чулками ноги, освобождая мне место. – Садись. – Пристраиваюсь на край – пятая точка все еще саднит: изнутри изувечил. Кристина глядит рассеянно, отмечая: - Ты в точности такой, как он описывал.- Кто? – Не мог это быть он. Сложно вообразить, что он вообще способен с кем-то откровенничать. Тем паче, молодая депрессивная тетка – не кандидат на секреты.- Племянничек мой тронутый. – Подтверждает. – Он тебе дифирамбы целые пел. Братец мой новый, заявляет, похож на помесь эльфа с чертом. – Отрывистый смешок. – Из его уст это еще тот комплимент.- Да уж. – Хорошо, что темно. Хорошо, что не заметен лихорадочный румянец. Ей ни к чему разгребать свалку наших взаимоотношений, мне же трудно бесстрастно рассуждать о нем. Сматываюсь, желая напоследок: - Спокойной ночи.Она не откликается, но мне в принципе все равно. Наверху Кэт, которая не станет ковыряться в гноящихся траншеях душевных. Напялила мою старую протертую футболку, процифрованную на спине и груди, завинтила наэлектризовавшиеся от расчески локоны в косы, скомандовала отбой: будет лучше, дескать, надо лишь чуточку отдохнуть: засыпаем в обнимку – без грамма антиморального подтекста. В полуотрубе сообщает, что обязательно найдет этот гребаный выход – для нас обоих. Авось приснится, как Менделееву. Все обязательно разрешится.Завтра.
Глава седьмая: обещания
Чирк-чирк-чирк. Карандаш возится по бумаге, стучит о подложенную книгу. Шаркает ластик, подтушевывая погрешности. Кэт обожает рисовать меня, когда я сплю: «Не шевелишься, не почесываешь нос, не поправляешь челку. Идиллия!» Первое желание – попросить не шваркать – меркнет в сравнении с дубинным толчком боли приблизительно в область темени, как подкравшийся из-за угла бандит. Думал, притупится? Держи карман шире! Ломает, будто по мне танк прокатился, да так и завис над останками, придавив гусеницами, облепленными костным мозгом и раскисшими органами. Доброе утро. Удачного дня.- Ты вообще сегодня спала? – Ворочаюсь, приноравливаясь к разбитости, но глаз не открываю.- Полчасика, наверное. – Хрипло так, прокопченным голосом. Плакала? Курила? Дымом не пахнет, но она могла и выходить. – У тебя губы разбухли и на шее синяки. Подходящий сюжет для Гойи.- Ага. – Бурчу. – Тебе видней.Скрежет прекращается. Всей шкурой ощущаю ее пристальный взгляд.- Скажи честно… - Мнется. – Он и ты… ну… вы с ним… вернее, он – тебя…- Да. – Отрезаю. – Блять. – Подвожу итог.- Пиздец. – Подтверждает Кэт.Вот и поговорили.Раскрываю веки навстречу нечеткому силуэту, интенсивно грызущему нечто красное, продолговатое. На прикроватной «пристройке» - кружка с остывшим чаем, около, на блюдце, выложен улыбающийся смайлик из сырных крекеров. Щурюсь, разбирая чувство за пологом волос: тревога. Пантомима – невозмутимость.- Спасибо. – Говорю ей. Еще не рассвело, свет за окном – рассеянный, белый, фонарный. В спальне тускло горит ночник, мебель отбрасывает гигантские тени. Она закатывает глаза, так что белки оголяются: не признает «церемоний». – Который час, не подскажешь?Из-под кровати – облатку аспирина, выдавить, заглотить, опалив покарябанные миндалины.- Около четырех. Рань несусветная. Можешь еще поваляться, если хочешь.Сгорбливаюсь в кокон, натягивая одеяло по самые уши. Дудят евстахиевы трубы. Мышцы гнутся под меткими очередями диафрагмической шрапнели; расслабляюсь, купаясь в заслуженной боли – так мне и надо. Большего я не стою.- Если тебе что-нибудь нужно, я рядом. – Сквозь гул доносится до меня голос Кэт.Убаюкивающе скребет карандаш по бумаге. Я снова проваливаюсь в забытье.Сны проносятся калейдоскопом, и во всех них – Тони. Во всех до единого. Стоит на коленях, а я вырезаю ему глаза, вкручиваю штопор в пустые, текущие багровым глазницы, обезображиваю, коверкая когда-то привлекательные черты в неоднородную, липкую кашу. Кромсаю на бифштексы, почему-то постоянно приказывая кричать: мне нужно услышать его вопли, мольбы – его унижение. Но он молчит.Будит меня трескотня низкочастотных колебаний с зычным названием «индастриал». Нашариваю очки – прямоугольные, в тонкой черной оправе. Во дворе. Вернулся. Больше ничьи колонки не храпят так в… полшестого – подсказывают часы. Пододвигаюсь к «иллюминатору»: снаружи не заметно, отсюда – отличный наблюдательный пункт. Череп нудит, но уже не раскалывается. А ломка… что ж, ко всему можно привыкнуть.Зачем мне видеть его? Зачем добавлять себе нервотрепки? Без понятия. Наверное, мазохизм пустил во мне корни. Или стремление окончательно и бесповоротно убедиться: все, что было вчера – не плод моего больного воображения: ноет тело, болит душа – не галлюцинация. Эта белиберда в моих мыслях… я точно слетел с катушек.Через парадное выскакивает Кэт в желтом платье, локоть оттопырен, держит нечто блестящее за спиной. Что – не разобрать, диоптрии не позволяют. Тони квашено, вяло тащится к дому, она – наперерез, выясняет что-то. Растворяю форточку со смутным желанием вмешаться, созерцая этот спектакль – но оставаясь на месте, как прикрученный скотчем к подоконнику.- На хрена надо было это делать?!- Слушай, давай не сейчас, я чертовски устал и выдохся. Приходи лет эдак через триста... для мумий это – пустячный срок.Я – пробуждение задремавшего было вулкана.- Ты столько не проживешь. - Ловит его за лацкан пиджака, с невесть откуда взявшейся силой останавливая в полшага от порога. Выводит руку из-за спины: в кулаке зажат кухонный нож для резки мяса. Маленькая девочка с тесаком. Алиса из компьютерной игрушки. Он отшатывается, примирительно... предупредительно выставляя вперед ладони. - Я очень постараюсь быть объективной и никого не покалечить. – Механическим тоном, отрепетированным текстом. – Значит так. Больше не будет никаких вмазок и никакого взаимовыгодного сотрудничества. Все зашло слишком далеко. Мало того, что ты меня заставил плясать под свою дудку, превратив из эмоционально зависимой дурочки в подсаженную на кайф идиотку... но добивать, используя тех, кого я люблю, не позволю!Тони скептически изгибает бровь, искоса поглядывая на оружие: ждет удобного момента, чтобы выбить? Мне страшно не за него, а за нее. Импульсивная, в бешенстве, но какая же крошечная!- Неужели ты серьезно думаешь, что я позволю какой-то обдолбанной бляди мне указывать?- Я такая, какой ты меня сделал! - Взрывается Кэт. - Я сбила все системы гребаными таблетками, только посмотри, я похожа на узника Освенцима, меня от любой еды наизнанку выворачивает! Девушка обязана быть худой, да? Плоской моделью? И сразу все полюбят, ведь именно из-за того, что ее ляжки чуть шире параметров какой-то дрочибельной знаменитости, ни одной гадине никогда не будет до нее дела, правильно? Да ни хрена подобного! – Как ошпаренная, сыплет обвинения ему в лицо. – Никому не будет до нее дела в любом случае! Пустышка от кутюр - ничтожество за пределами постели... таким мразям, как ты, больше и не надо, а мне не нужны такие мрази, как ты!Наклоняется к ней, издевательски оттопыривая угол рта. Самоубийца? Коварный стратег? Либо знает ее достаточно детально, чтоб понять: это лишь угроза. Она еще не дошла до критической точки.- Полегчало? Теперь заткнись и слушай. Мне глубоко фиолетово, толстая ты или тощая, живая ты вообще или нет. Ты находишься рядом с Крисом и это – единственное, что меня рядом с тобой держит, ясно?Кэт выбрасывает вперед свободную руку и заезжает ему смачную пощечину: с разворота, так, что голова вбок откренивается. Бурлящая ярость колотит ее, как прямой контакт с проводом под напряжением, но каким-то чудом она ухитряется сдержаться, разжевать это и переварить, обрубая слова с леденящим спокойствием:- Ты на десять метров не подойдешь к Крису, ублюдок. Его ты больше не тронешь – а мне терять нечего.Разворачивается и скрывается в проеме, приложив, как следует, дверью на прощанье.- Непостижима, мать ее. - Потерев ушибленную скулу, Тони косо усмехается и отправляется следом. Я, как выброшенная на сушу рыбина, застываю с раззявленным ртом, выпученными глазами, пальцами, до онемения сжавшими край. У нас не перестановка ролей. Это какая-то рокировка гендерной идентичности. Меня защищает девчонка – еще неделю назад подобное оставило бы неслабую вмятину на моей самооценке. Нынче же… что там от нее осталось? Одни лохмотья. Кусок привязать, кусок отчекрыжить. Разница есть? Разницы нет.Я – невольное восхищение.«Ради тех, кого люблю»… отказ от наркотиков, даже легких – каторжный труд. Необдуманно рубит концы под действием порыва, аффекта, громового морального потрясения… останется ли решимость, когда буча поутихнет, и гнев уже не будет прежним, ослепляющим? Сдюжит ли? Хватит ли мужества устоять перед соблазном? Я не эксперт, так что судить не имею права, однако в любом случае попытаюсь помочь. Не потому что больше некому.Потому что мне не все равно.До ее возвращения я успеваю упаковать роговицы линзами, создать видимость заправленной постели и закурить. До шарканья шагов Тони в направлении той комнаты я успеваю мысленно проклясть, навести порчу и пристрелить его порядка полусотни раз. Может, подмешать яду? В средневековье это было рядовым явлением… но в наши дни экспертиза незамедлительно выявит виновный концентрат, расследует и засунет меня за решетку. А мне пока что хочется жить, хотя бы для того, чтобы доказать всем, в том числе себе: такая мелочь, как неразборчивый, пьяный секс, не способна сломать. Мне параллельны его низменные инстинкты. Это больше не повториться – тема закрыта. Опечатана.Я нужен Кэт. И не имею права хандрить – не теперь.Она вкатывается, хрястнув замком – сквозняк. В комнате уже не прохладно – холодно. Ступни укрыты вышитой подушкой, многострадальная задница покоится на подоконнике, на ней – широкие штаны, над ней – светлая футболка. Коробок для футляра от маминого обручального кольца служит пепельницей: черно-серо-белые комки похожи на рулоны намокшей туалетной бумаги, а бычки на столбы, врытые в землю. На них еще собаки нужду справляют.- Я же сказал тебе не подходить к нему. – Зачем-то огорошиваю прямо на входе. Кривится и мотает головой туда-сюда: так делают, когда оправданий много, объяснений еще больше, но утрамбовать это в связный текст мучительно сложно. Освобождаю от необходимости обтирать притолоку, добавив: - Все нормально. Я лишь хочу выкинуть его из нашей жизни, понимаешь? Да, трудно, учитывая, что он – мой брат, но попытаться-то никто не запрещает. Мы можем притвориться, что его нет – то есть вообще. – Заминка. – Нет публики – нет представления.Нашей. Будущее не имеет к нему ни малейшего касательства. Наша жизнь. Моя и Кэт.- Крис… - сконфуженно заправляет волосы за уши – аккуратные, как на картинке в учебнике биологии, плотно прилегающие; пряди за ними никогда не держатся, сползая обратно на лицо. – Я ничего такого…- Ничего страшного. – Повторяю, хлопая по стылому искусственному камню около. – Иди сюда.Она подходит. Она всегда приходит, стоит позвать.Ее волосы распушились, взъерошились, на корнях не стерся слой свежей краски. Аммиачные смеси синего оттенка приходится искать в специализированных салонах: шампуни и лаки она не признает, нужно действенно, накрепко и без опасности поплыть, очутившись под дождем. И, если разобраться, она специально делает это назло мамочке. Подавать на худфак – слабо, но притвориться бунтаркой так заманчиво! Это как для Тони – тащить домой шалав, приторговывать дурью и пропадать неизвестно где до рассвета. Исходя из мне известного, ему предстоит подхватить отцовский бизнес; по меньшей мере, работать в корпорации, насиживая офисные пролежни на все тех же тридцать три раза упомянутых булках. Знакомьтесь: свобода. Это – как для меня напрямую провозглашать о своей, будь она неладна, бисексуальности, предоставляя всем подряд липовые отношения – натуральные, как мамин кашемировый свитер. Знакомьтесь: независимость.Моя рука – на ее плече, моя сигарета – в ее губах. А он в отключке валяется, утомился, несчастненький. Разрушил, расколол, раздавил все, что можно и категорически нельзя: отдыхает. Ходить на цыпочках, думать шепотом. Главное – не чувствовать. Или чувствовать, но не то. Не науськивания взять нож, опущенный Кэт в изголовье: отомстить. Не предвкушение крови, разбрызганной по стенам, плакатам и предметам интерьера, не интерес, какого же цвета эта самая кровь. Так ведь неправильно. Попроси всевышнего избавить от искушения… если он есть, то не потрудится даже харкнуть в твою сторону. Ты – ничто. Ты – ноль. Как вчера, так и до конца этой говенной жизни.Ее лоб утыкается мне в ключицу, ее пальцы заплетают мои. Затяжки от одной, по очереди – то я, то она. Кэт говорит, что больше ни за что не обратится к нему за отсутствием безнадежной необходимости. Напоминает: осталось немного, паршивые полгода, а потом – ВУЗ, бегство в другой штат, желательно поотдаленней; меня заберет с собой, не знает как, но наверняка что-нибудь сообразит. «Способ всегда находится» - заверяет нас обоих Кэт. Ее никотиновое дыхание шелестит мурашками по моей шее.Сегодня я бодрствую урывками.Школа. Надвинуть капюшон глубоко на лицо, темными очками глаза спрятать, наушниками изолироваться. Плевать на пересуды: они не знают правды. Убедить себя – основная задача. Внушить приблизительно тысяче людей, что ничего стоящего внимания не произошло – проблема №1. Саммер околачивается возле меня на переменах, но на уроках-то ее нет. Старшеклассники, недорослики, стойкий запах бутербродов, сигарет и ее любимого светло-голубого «Дольче-Габбана». Кэт взрослее всего на класс, однако наша «связь» итак всколыхнула волну всеобщего порицания – хотя будь она, наоборот, младше, никому это не показалось бы необычным. Сплетни, сплетни, сплетни. Коллективная личная жизнь. Все обрастает слухами.Дамы и господа! Только сейчас и только у нас! Подходите, не стесняйтесь – полуновенький простофиля, оприходованный собственным братом! Ну, что топчитесь, пялитесь как баран на новые ворота? Это же такая сенсация! Чесалка для языков, платить не стоит, все за счет фирмы!Мне хочется взобраться на парту и орать, срывая связки, пока не охрипну; орать, до какой степени я его ненавижу, и палить из крупнокалиберной винтовки с оптическим прицелом в каждого, кто велит заткнуться. Мне хочется покромсать себя на сочные ломтики первосортной человечины, завещав приготовить из них ему – ужин. С овощами и майонезом, с ядреным соусом чили. Гарнир в форме черепа, вместо глаз – половинки сердца.Обеденный перерыв.Я говорю Кэт, что сваливаю, потому что… потому что. Та дерет зубами губу, спрашивает, хочу ли я, чтобы она слиняла со мной. Узнай о прогуле ее мать, скандалом не ограничится: уверяю, что все в пределах нормы, мне просто хочется уйти. Побыть одному. На самом деле это далеко не так, но нельзя же постоянно афишировать беспомощность! Нельзя быть таким эгоистом! Она отрывает взгляд от нетронутой порции и заявляет: «Ты можешь делать все, что хочешь. Номер у тебя есть. В любое время дня, ночи, когда угодно – звони. Я приду. Даже с того света».И тут у меня в голове что-то щелкает – выгребаю ее из-за стола и настырно целую: посреди наводненного лицами кафетерия. Она вся расплывается, тает, как кубик сахара в кипятке, встает на носочки – маленькая, маленькая, маленькая. Ее почти нет. Она растворится, если не вмешаться. Если не подкинуть достаточный стимул, мотивацию, чтобы продолжать жить. У нее высохший рот и густой слой консилера на щеках, носу и подбородке. Волосы с фасада – шелковистые, мягкие, на затылке – сожженные щипцами, подвернутые бабеттой и заламинированные средствами для укладки. Кэт отвечает с недоверием и болью – болью, болью, нашей общей, моей косвенно и ее непосредственно. Много боли. Мало смысла.Настойчивое ощущение, что я – заразный, и ей стоит носить респиратор, чтобы не подхватить неведомую инфекцию. А я напрямую передаю эту неизлечимую проказу, беспечно, бездумно презентую расслаивающиеся куски плоти, отваливающиеся от изъязвленного тела. Это уже не я. Это разлагающееся скопление использованных тканей. Постоянно трансформирующийся вирус СПИДа. Все уродливее и злее. Все запущеннее стадия.Отрываюсь, провожу пальцами вдоль ее выдающейся скулы, наискосок. А в дверях ошивается очевидно не верящий своим глазам – Тони. Сморщенный лоб, поднятые брови, потерянность во взгляде, что не только не типично для него, но дико, странно, смешно. Заржать ему в рожу – вот чего я хочу. Кэт оборачивается – тоже замечает. Нечего всей этой швали любоваться внутрисемейными фекалиями: схватив Саммер в охапку, вырываюсь к выходу, мимо него, волшебным образом не среагировавшего, не остановившего, замершего, как истукан.Я – сердцебиение. Распространившееся со скоростью торнадо, добравшееся до кончиков пальцев и подергивания век. Размалывающее грудную клетку кувалдой – выпрыгивающее из образовавшейся дыры диаметром в километр. Кэт не комментирует, наблюдая из-под ресниц. Поджимает губы так, что верхняя застилает нижнюю, воздушно поглаживает мою ладонь поверх наших все еще собранных рук.- Пошли-ка отсюда, приятель. – Не терпящим возражений тоном. – Тут нам делать нечего.У нее пятнадцатидюймовая талия, обрезанные джинсовые шорты, из-под которых торчат нейлоновые чулки – специально заезжали к ней домой: переодевалась. На белой толстовке с пропечатанным призывом «оставьте меня одну» сверху – рукописное маркерное исправление, черным широким фломастером, какими помечают названия виниловых дисков. «Не оставляй меня одну». Прямой призыв. Мне.- Отношения, - рассуждает Кэт, вращая баранку и головой от меня к лобовому стеклу и зеркалу заднего вида: взгляд, как муха, застрявшая в плоскости из трех точек, - отношения нельзя загонять в условности и штампованные слова. Говорить нужно только то, что чувствуешь. Причем это должно быть не просто загрязнение озонового слоя, а что-то, подкрепленное делами. – На меня, на дорогу, в отражение проезжей части. – Из этого будет понятно и все остальное.- Я ненавижу Тони Холлидея. – Цежу. В этом, по крайней мере, сомнений нет.- А я? – Спрашивает Кэт. Вперед, вверх, вбок. Она буксует в замкнутом пространстве.- На данном этапе ты – самое важное из того, что у меня есть.Пафосно. Перегружено. Совсем не то, что она ожидала услышать. Но хотя бы честно.Ее такой ответ вполне устраивает – задержав взгляд на станции «Крис» дольше нормального, Саммер часто моргает и – улыбается. Восклицает, что счастлива, а я… я за нее рад. Правда.Должно быть, я слишком привык к ней, чтоб считать это чем-то особенным. Но однажды, в один восхитительно-закономерный день настанет момент, когда Кэт скажет: «С меня довольно. Я так больше не могу». А я не найду, что ответить… с чего вдруг эти рассуждения? У меня чересчур много шушеры, шелухи в мозгу. Такое чувство, что я вконец потерял способность осмысленно мыслить. Каламбур. Хохот в студию.Мы смотрим телешоу. Точнее, как смотрим: она упулилась, будто загипнотизированная, я валяюсь в полукоматозе. Худые девчонки вертятся перед камерами, принимая всевозможные позы, маршируют по подиуму, лебезят перед знаменитостями, потехи ради заставляющими их выглядеть круглыми дурами. «Не быть мне моделью – ростом не вышла». – Вздыхает. Мой отяжелевший котелок покоится на подушке, пристроенной на ее коленях: отсюда наглядно просматривается подчеркнутая пушапом грудь под складками велюра. «Могла бы стать трэш-иконой, но задротствовать в блоге – не то, чтобы мое». Коленные чашечки – в подробностях. Классный экспонат для практикантов. Анатомичка. Трупы.Эти ассоциации – следствие непрекращающейся ломоты. Позвоночник – мягкий, ни хрена не держащий хрящ, подогнутые к животу конечности не помогают от возобновившейся, сводящей боли внизу спины. Уже должен подействовать вырытый в домашней аптечке промедол, счет на минуты: бронебойная штуковина, возможно даже слишком сильная, но мне плевать. Кэт рассеянно перебирает пряди моих волос, приглушает звук и мурчаще, ласково поет колыбельную. Ее чуть простуженный голос без какого бы то ни было объяснения напоминает мне мамин. И я снова засыпаю, мертвым, накачавшимся анальгетиком грузом на тоненьких, похожих на палочки ногах.Когда я разлепляю глаза, она все еще здесь, но не подо мной, лежит в стороне, держа рукой голову, погрузив голый локоть в комфорельную мякоть. На этот раз, к счастью, не использует в качестве натуры – уже прогресс. Судя по сизому лоскутку неба, дремлющему над спичечными конструкциями соседних домов, вечер стремительно скатывается к ночи. Глаза цвета венге, контур клочковатый, не точеный, как обычно: дрожь, тахикардия, нарушение координации. Под нижней каймой – черные размазанные пятна. За ней, на возвышении – перевернутая баночка от мультивитаминов, без крышки, опустошенная.Снизу доносится тарахтение восьмибитных треков, возгласы как следует выпитых… да скорее всего, и ширнувшихся придурков. С него станется. Король вечеринок нервно дымит в сторонке.- Почему ты меня раньше не разбудила? – Сиплю я.- Тебе полезно отдохнуть. Меньше праздных мыслей. Меньше волнений. Я закрыла нас на щеколду. – Добавляет. – И стащила у мамы шокер, так что беспокоиться не о чем. – Проследив траекторию моего взгляда, оправдывается: - Ну хоть в последний-то раз можно мне оттянуться? Это – остатки заначки. Были.Она еле удерживается на месте: так и подмывает вскочить, рыпнуться туда, к ним, скакать под лупящие из динамиков герцы, кривляться аритмической чечеткой пульса. Эта дрянь потихоньку меняет ее. Иногда кажется, что это управляет ей. Дергает за веревочки.Снова праздник. Будни, выходные, все – чехарда разноцветных рамп.Готовил тут все не он. Он лишь покликал пальцами, услышал моно-гудки мобильника, произнес несколько предложений, и кто-то менее везучий снова сделал все за него. Организация - ну что вы, его императорское величество не опустится до подобной ерундистики. Имидж сохранять – это да. Репутацию отвязного парня. Папочкины денежки отстегнуть посторонним дядям: сексапильным телочкам до фонаря. Их нужно накачать текилой, опрыскать вискарем, чтобы хлипкие блузки облепили силиконовые буфера и дать заглотать. За обе щеки, скупиться нечего. Как мне тогда, верно, братишка? Ищешь меня, ужравшись до свинского состояния? Или мы с легкостью взаимозаменяемы – я и твои продажные сучки?Система обслуживания работает. В доме убираются горничные, снаружи порядок наводят садовники, машины чинят автомеханики, разносчики доставляют пиццу и блюда из ресторанов. Каждый пункт комфортного существования обывателя подстроен под какой-то сервис. Какая служба занимается восстановлением душ? Психотерапия? «Хотите поговорить об этом?» Не хочу, спасибо. Больше способов нет? Пластическая хирургия, нанотехнологии – на дворе двадцать первый век, а спасать самих себя так и не научились!- Ты можешь делать все, что хочешь. – Говорю ей, опираясь на ноги, минуя сидячее положение, соскакиваю с кровати. – Можешь выйти наружу. Только держи при себе шокер… и постарайся не влипнуть в какую-нибудь переделку.Подползает, сминая все еще ровно застеленный плед, по-собачьи, на четвереньках.- Пойдем со мной. Оклемаешься, проснешься… Там столько людей, он не станет…Я – необоснованное раздражение.- Людей? Набухавшееся, отмороженное быдло – вот, кто эти твои люди! Для них скандал на тусовке даже лучше, чем реалити-шоу по кабельному! – Вдох. Выдох. Она не виновата в том, что он такая гнида. Вдох. Выдох. Сам себе противореча, обрываю тираду: - Хорошо, пошли.Как баба в период ПМС, честное слово. С этим срочно надо что-то делать.- Можем вообще уйти отсюда. – Предлагает. – Проехаться до Сан-Франциско. Поторчать в баре. Погулять в парке. Забронировать билеты в кино. Вовсе не обязательно постоянно быть тут. – Теребит изнутри щеку, там, где раньше была ямочка. – Еще успеем на него налюбоваться.Кэт стоит на кровати – лицо немного выше моего. Лакированные кудряшки почему-то пахнут овсяными печеньями. Съешь она одну штучку – вперед кроссовками на вынос. В морг.- Ладно, сейчас – вернусь, поговорим.Уклоняюсь от ответа, прикрывшись естественными потребностями. Осторожно, подобно выжившему в постапокалиптическом романе, выбираюсь из бункера, высовываюсь в коридор. Худосочный белобрысый парень вжимает в косяк морковно-рыжую, разрумянившуюся девку с рвущимися из тугого топа сиськами зачетного формата. Оба – конкретно поддатые. При виде освободившегося «номера» он кидается туда, но я перегораживаю дорогу со старательно наглым и самоуверенным фейсом:- Моя комната – не бордель, чувак. – Бордель – напротив. Подталкиваю задом дверь, а Кэт запирается с той стороны. Вышеупомянутый зад отдается нытьем вверх по надломанному стержню.- Всего на десять минут, чувак, не жмоться!Его рот так подвижен, что напоминает гиперактивную амебу. Я выгребаю из кармана заветное обезболивающее и глотаю на сухую, скривившись от царапки по сверхчувствительному горлу.- Не думаю, что моей девушке это понравится.Пытаюсь незаметно скрыться в туалете, но не тут-то было – там занято. Долбанув для порядка в пластиковую обшивку, отправляюсь на поиски другого. Едва успеваю отойти, замок щелкает и оттуда выпадает нечто, до десятка-другого водочных коктейлей бывшее моей симпатичной одноклассницей Бриттани. Гофрированные, гидроперитные волосы похожи на львиную гриву, тушь расплылась; она все еще прижимает к губам мятую салфетку. Амбре соответствующее.Прифигев от ее «живописного» облика, я благополучно пропускаю момент, когда давешняя парочка исчезает в таком желанном кафельном мирке. Кто-то блюет, кто-то трахается. А кто-то в собственном доме чувствует себя лишним.Бриттани прислоняется к стене, откидывая затылок на мазню малоизвестного кубиста, плачет навзрыд, зажимая склеенным, запятнанным желудочным соком, слизью и соплями бумажным платочком опухшую, с мешками и следами макияжа под глазами мордочку, не замечая зрителя – за поворотом, у лестницы. Вы имеете полное право обозвать меня бездушной тварью, но я предпочитаю не приставать с расспросами. Из колясочного, парализованного инвалида, балансирующего на канате без страховки, никудышная поддержка. Да и острота сочувствия притупилась, будто насосом выкачали. Запрещенные опиумные таблетки. Снижение боли, разжижение мозга.Осталось потерпеть не больше двадцати минут. Не напороться бы за них на… на него.Внизу, в зале – воссозданный ночной клуб. Лупают неоновыми глазами, флюоресцируют шары под потолком, желеобразные браслеты на дрыгающихся девчонках – все, на что не плюнь, мигает и сверкает, отражается в пайеточных платьях и стеклах полуопорожненных бутылок. Благоразумно обхожу гостиную, ограничившись косым взглядом – он сто процентов где-то там. Без приключений нахожу нужный «кабинет». Под анестезией отделяюсь от недомогания. Когда я возвращаюсь наверх, Бриттани уже нет.Мы с Кэт уходим, сбегаем, сваливаем. Нам здесь не место. Нам нигде не рады. Мы – чужие.
Глава восьмая: помешательство
Мост. Висячая, двухкилометровая автострада над проливом. Огни охватывают спектр от белого до оранжевого, ржаво-красные поручни в стоячем, искусственном освещении превращаются в коричневые, позолоченные – под стать названию моста. Автомобили шныряют, маневренно объезжая тормознутых соседей, насколько можно шустро на скорости сорок пять миль в час. Тормозни нас патруль, штрафом не отделаться: у обоих в крови – нелегальные вещества. Кэт ведет как по инструкции, покачивая головой под такт поэтической, меланхоличной композиции, льющейся из динамика. Ей до лампочки. Мне, наверное, тоже.- Какая разница, где быть? – Риторически спрашивает у урбанистического пейзажа. – С тобой все кажется каким-то… правильным. – Соло в третьей октаве. Долгие гласные звучат почти как вокализ. Небоскребы перемигиваются многозначительными всполохами электрического света.Ничто не в силах уравновесить лучше, чем молчание с человеком, который понимает. И блики на чернильной воде, минимализированные солнца, колеблющиеся в рябом покрывале ночи – внизу и наверху. Волны бегут синей, гелевой, тягучей пастой. Саммер откидывается назад от избытка переживаний, вызванных музыкой, шевелит губами, повторяя текст – на губах след перламутра, а кожа такая неестественно ровная, что кажется обивкой кукольного лица. Глаза накрашены впопыхах, что навевает мысли о вакханской оргии с ее участием. Связи нет. Логика сдохла.Следующий эпизод, который я внятно осознаю – я всасываюсь в Кэт в замкнутом пространстве евро-кабинки общественного сортира. Чуть раньше мы праздно шатались по развлекательно-торговому комплексу, рассматривая витрины и прохожих: каким циклоном нас сюда занесло, не помню. Ее шорты грязнятся где-то под ботинками, кофта скомканным облаком свешивается с дверцы, закрепки подвязок расстегнуты и болтаются. Нога отставлена, опирается о кремовый ободок унитаза. Над ажурным поясом пропечатались обручи ребер. Пальцы взлохмачивают мне волосы, рот под моим прогибается – доверчиво. Пластилиновая – эпитет, невольно приходящий на ум. Гибкая. Податливая.Трусиков на ней уже нет. В лучших традициях эротической литературы они выглядывают из моего заднего кармана – эластичные веревочки, соединенные едва прикрывающим промежность куском ткани. Волосы на ее лобке ограничены геометрически идеальной трапецией, без вросшей щетины и пупырышков раздражения по краям. Так, навскидку: что возбуждает обобщенного, в принципе легко возбудимого подростка? Слипшиеся от спермы страницы Плэйбоя с фотографиями сделанных, дутых титек? Клубника со взбитыми сливками, размазанными по типовым, отретушированным рожицам порноактрис - растекающаяся приторным соком по развратно-алым, приученным к минету губам? Тени, шепотки шелка, томно загнутые ресницы? Или трущиеся о влажную киску между отшлифованных фитнесом, аэробикой и йогой булок стринги – эти лоскутки, в шутку названные нижним бельем?Все - не то. Мне хочется трахнуть ее независимо от того, как она выглядит. Потому что она – его собственность. Предмет. И какой бы она там не была, Кэт – девчонка, а им положено выполнять мужские прихоти. Это их натура, их суть. Для них это в порядке вещей... ведь так? А мне... мне не пристало подкладываться: я должен завоевывать. Отбирать насильно. Уводить из-под носа. Но для начала - небезопасно выдернуть, как флэш-носитель, прошлые сутки со всем их гнусным наполнением – холодными лапами, шарящими по спине, шлепающими по заднице; вычеркнуть из оперативной памяти записи о том, как барахтался, подражая прихлопнутой осе с ампутированными крыльями, не мешающий, не останавливающий, беззащитный, хлеще годовалого дитя – и забыть, забыть, отправить в корзину, удалить, нажать на «Delete», забыть, словно о кошмаре, сгоревшем лазоревым рассветным маревом.Пахнет хлоркой, антибактериальным мылом и ее духами.Мы – его собственность. Меченые. Водостойкой подводкой по лбу – как несмываемый диагноз. А она – моя. Теперь – точно. Моя, моя, моя, моя… Ее колено мельком теребит мой пах, ее глаза прикрыты, дыхание сбилось. Это в их сущности – желание принадлежать. Оно не имеет ко мне никакого отношения.Кэт стаскивает мою футболку, закидывает поверх своей. Опускает джинсы на бедра. То, как оперативно она выхватывает из разлезшейся на кафельном полу сумки упаковку кондомов, достойно приза за грацию и скорость. Натягивает резинку на боеготовый причиндал, умеючи: недостатка опыта у нее уж точно нет. Ощущение ирреальности происходящего перерастает в дурманящее чувство сна, где все можно и тебе за это ничего не будет. Вчера, сегодня, завтра. До конца своих дней.Жить нужно так, будто ты спишь.Она с каким-то дьявольским обожанием… обожествлением смотрит. Неукротимым. Снизу вверх, из гиперактивного рая в одурманенный, отмороженный ад. Разминает, закручивает – и нелепо, совсем по-детски прикладывается губами сквозь эластичную пленку.Меня как киловаттами тока пробирает – это же Кэт. Моя лучшая подруга. Не какая-то там шлюха, не безымянная из оравы его потаскух. Так быть не должно. Должно быть – не так. Он использует меня, я использую ее, он использует нас обоих. Отламывает пористые куски от мотка: нужно же чем-то вычищать жопу после акта дефекации.Я поднимаю ее – не хочу видеть в этой рабской позиции. Я целую ее – нежно, бережно: она того заслуживает. Ее бы ладошек каждый сантиметр перецеловывать, словно в исторических романах, через замшу перчаток. Урывать робкие ласки в предзакатные часы, скрываясь от бдительного ока гувернанток. А что сейчас? Все обесценилось. Всему подобрана цена.Все так легко и доступно. Хочешь кого-то – идешь и берешь. Хочешь – добьешься, хочешь – сварганишь условия, чтобы болтать об изнасиловании было невыгодно самой жертве. Неловко протолкнувшись между губок, я буквально утопаю в смазке: не нарочно вызываю в воображении Холлидея, рекламирующего увлажняющий гель для тех, чья ориентация – скорее книжная, чем альбомная. Два пальца внутри нее, подушечка большого массирует клитор; она отклоняется назад, на лбу – испарина сквозь многослойные текстуры.Слизываю капли солоноватого пота с ее шеи – такой ранимой, что язык кажется наждачкой, втягиваю кожу, всасываю, поверх – губами, вниз, к груди, выглядывающей из приподнятого лифчика. Легко подхватываю ее на руки – именно так, на руках ее надо носить. Постоянно.Всхлипывает – прогибается, когда мой член вталкивается между обильно умащенных соками складок. Я двигаюсь в ней – она обвила меня ногами, заплела в кольцо. А над нами – вокруг, внутри – незримый, усмехается тот, кто не собирается выпускать нас из своих владений. Серые глаза, черная окантовка и такие длинные ресницы, что фальшивки Кэт в сравнении – дешевые меховые стружки. Вырезать, выстругать, выбить – превратить в уродливое чучело… прежде чем отправить на тот свет.Как много крови… я придавливаю его к шахматному полу пыльного, заброшенного особняка, выжигаю, выковыриваю гляделки раскаленным добела железным прутом. Алые разводы на монохромной клетке в стиле шизофренических сказок, полсотни ножевых – дохни, сука! Кричи! И передавай пламенный привет сатане, когда попадешь в ад!Она уже на подходе: с шумом втягивает воздух, цепляется за меня – бессознательно. Как много крови… как мало смысла. Глаза закатываю, догоняя ее – заломать гадину, под дулом пушки и лезвием в боку – выебать, как он выразился, втыкать острие по самую рукоятку, заставить кончить, заставить тело изменить рассудку, заставить визжать, как недобитая свинина, умолять о пощаде, просить сохранить его жалкую жизнь. Я добираюсь до финала почти одновременно с ней – его лицо заляпано кровью, обрывки кожи – как сорванная маска.- Я люблю тебя… люблю… - выдыхает Кэт в полубреду.Ты меня не знаешь, малышка. Ты не любила бы, пойми, какой я на самом деле.Рык выстрела гасит глушитель.- Моя… все равно моя. – Шепчу эхом.Легкий стук подошв о керамику – опускаю ее. Сползти бы по перегородке – голова кружится. Разрыдаться хочется, как размазня, как девчонка – улыбаюсь. Корни ненависти змеятся венами под кожей, главный штаб – багровое, трепещущее сердце, транспортирует яд по всему телу. Я не могу любить ее, не могу любить кого бы то ни было… наверное. Только ненавидеть. Его.Кэт сидит на краю толчка, а я надеваю на нее трусики. Вот она, Золушка нашего поколения. Резинка вымокает в стоке, чувства вымокают спермой в чужом ссанье. Кэт говорит: «Да ладно. Не стоит придавать такого значения обычному сексу». Противоречит себе, а я не возражаю.Кэт стучит по краю сигареты: сантиметр полой бумажной бойницы над крепким, забитым никотиновой смесью фильтром. Мы на парковке. Мы – и дым. Люди – тени. Люди – массовка.Мост и огни – факелы в катакомбах ночи. Охватывают диапазон от белого до пурпурного, ржаво-красные поручни в закостеневшем, искусственном освещении превращаются в коричневые, позолоченные – под стать названию моста. Автомобили шныряют, маневренно объезжая тормознутых соседей, насколько возможно шустро на скорости сорок пять миль в час. Тормозни нас патруль, штрафом не отделаться, у обоих в крови – нелегальные вещества: но легавые не тревожат яркую, броскую «Мазду» - теряемся в плотном потоке машин. Музыка голосит на повышенных тонах. Кэт усиленно делает вид, что ей до лампочки. Да и я тоже.***Она уехала. Ее мать позвонила, когда мы подъезжали к нашему особняку: приказала шементом явиться, обозвала безалаберной и констатировала, что дочь вконец распоясалась. «Я не против ваших отношений с Крисом» - заявила, - «но это уже переходит всяческие рамки». Кэт упорно талдычила, что сейчас позарез должна быть здесь и больше нигде, что это всего на несколько дней и скоро все вернется на круги своя, но Джун Саммер была непреклонна. Пригрозила перестать прикрывать ее зад перед отцом и донести ему, чем она занимается. Кэтрин психанула, кинула трубку и уехала – отдав мне на прощание экспроприированный шокер. Чмокнула неуклюже в уголок рта, будто не веря, что мы теперь - вместе.И вот я дома. Пробираюсь на кухню в кромешной темноте – веселуха кончилась, наверняка на ночь остались «гости», а мне бы пожевать хоть что-нибудь: такими темпами скоро за швабрами прятаться будет впору. Я прохожу на кухню и тут же натыкаюсь на Тони. То есть как натыкаюсь: замечаю его и шарахаюсь обратно. Он спиной ко мне, еле держится на ногах, практически лежит на холодильнике – но это еще полбеды, смешнее всего то, что он свозит рукой магниты, какими мама выкладывает на внешней панели – предупреждения себе, чтобы не объедаться. Он свозит их рукой и шепчет чуть слышно:- Я должен найти букву "К".Игра в ассоциации. Думать не нужно, правильный ответ – первое, что забредает на ум. Психологический тест с картинками. Литера «К». Слова – кровосмешение, кунсткамера, кастрация, каннибализм. Контрастом – Кэтрин.Тони ползет по дверце, голова с взлохмаченной гривой волос отогнута вбок. Пьяный в стельку. Из шмотья на нем - только вареные джинсы, тапочки и черная футболка. Интересно, где шлындает Кристина? Она вроде должна пасти нас. Или не должна. Впрочем, без разницы.- Я должен найти букву "Р".Жуткая буква. Реактив, радиация, разрушение, руины. Катастрофы галактического масштаба. Если апокалипсис вызывает такое уж отторжение, можно подобрать что-то попроще: рубрика, разврат, рвота, расставание. It’s my life, как говорится. Повседневность. Кроме того, бывают-то иногда периоды… ремиссии.Его лоб упирается в морозильную камеру, а пальцы перебирают разноцветные магниты:- Я должен найти букву "И".Истома, искажение, издевательство, истерика. Пройденный этап. Или не совсем… еще туда же – изнасилование, измор, интервал, изобличение. Плохо. Все не то. Что-то возвышенное, что-то ближе к искусству? Импрессионизм? Иллюстрация? Нет… это самая настоящая – идиллия.Спотыкается, наклоняясь за последней – давай, раскроись сам, без посторонней помощи! Собираешь мозаику моего имени, разбивая меня самого на куски! Ты помешался на мне, я – на тебе, хочешь пихать это трижды проклятое тело, а меня воротит от всего, связанного с тобой хоть немного! Тони. Не-брат, недо-любовник, пере-враг. Зачем все это? Почему нельзя просто оставить меня в покое?- Я должен найти букву "С".Содомия с уклоном в садо-мазо. Синергетика – особый, хаотический порядок. Напоследок, решение всех проблем одним махом – старый добрый суицид. И сопротивление. Саммер.Мое имя сложено вкривь и вкось, а он над ним, как перед идолом языческим, разве что не молится. Мне становится не по себе от немого отчаянья – от хмельной тоски, перекосившей неправильное лицо. Шаркаю назад – засекает, сбивает на пол этот полукрик-полумольбу, чтобы я не догадался: фигурки рассыпаются по каменной кладке. Конспиратор хренов!- Где ты шлялся, твою мать? – Вопрошает. В его видении это, наверное, выглядит грозно.- Не твое дело. – По-крабьи пячусь, а он – следом. Прищуривается, бабьей ужимкой смахивает в сторону непоседливые пряди: накручивает сам себя, как ревнивая женушка. Да какого черта он о себе возомнил? Ору, плюя на время и возможных свидетелей: - Хватит лезть в мою ебаную жизнь! Заебали тараканы в твоей голове! Вызови дезинсектора! И прекрати, наконец, выносить мой чертов мозг!Так надрался, что море ему по колено – настигает и зажимает мне рот ладонью:- Давай, ненавидь меня, малыш. – Развозит дикую улыбку по физиономии. – Тебе не плевать, это уж точно. Не можешь любить, пожалуйста – никто не заставляет. – Выплевывает обрывисто, больно перехватив меня за плечо, придвинувшись близко до неприличия, до омерзения. Близко. – Ненавидь меня. Визжи и ругайся. Бейся в истериках. Чувствуй хотя бы что-нибудь – этого будет достаточно.- Ты – псих! – Кричу не своим голосом, сбрасывая с себя его клешни. – Что тебе проку от моей ненависти?! Упиваешься ей, ты, ненормальный садист? Гасишь детские комплексы? В детстве какой-нибудь педофил отлюбил, что мстишь всему свету теперь – не папочка твой часом, не?По щеке, громко – меня кубарем относит к стене. Задеваю картину в широкой резной раме, лоб обдает жаром, искры застилают глаза – стекло, чтоб его... Мешком валюсь оземь, сверху отрывается от гвоздя непритязательный пейзаж, чтобы грохнуться в каких-то дюймах от моей туши, задев углом плечо: мелкие осколки брызгают в ноги. Не на голову – и на том спасибо.Все плывет и качается. Опускаю веки. На языке – знакомый, железный привкус крови. Ну почему именно я? Неужели так мало людей в округе, семь миллиардов, выбирай кого хочешь! Мечтать остается лишь, что когда-нибудь мы поменяемся местами… когда-нибудь.Меня обхватывают, поднимают – отбиваюсь, но это больше похоже на конвульсии рыбы, угодившей на берег. Я чувствую, как он тащит меня наверх, чертыхается, переводит дух, чтобы упрямо переть дальше, неизвестно зачем, неведомо куда. Каждая ступень – пронумерована, прошлого раза хватило, чтобы пропитаться отвращением к лестницам в частности и к этому дому вообще. До моего осоловевшего, смешавшегося разума доходит, к чему ведут завитые перила, но я не нахожу в себе сил воспротивиться. Я вообще ничего в себе не нахожу.- Ну на хуя тебе это, а? – Безнадежно любопытствую, в подвешенном состоянии вступая в его комнату. Ответа не следует – меня осторожно, даже бережно кладут на софу, промокают салициловыми салфетками ссадину на голове и губу разбитую – щиплет притуплено, из-за обезболивающего. Доза лошадиная: такой умирающих накачивают. Странно, что я вообще что-то смог, под таким-то сдерживающим фактором.- Лучше бы тебе помолчать. – Вздыхает Тони совсем рядом. – Язык по назначению надо использовать, а не нести вздор про вещи, о которых понятия не имеешь. – Умник выискался. Откуда ему знать, о чем я имею или не имею понятие? – Брюки сними. – Говорит. – Осколки нужно вытащить, пока загноение не началось.- Пошел ты. – Отвечаю. – Тоже мне мать-Тереза. Как будто я не знаю, зачем ты все это устроил.- Ни хрена ты не знаешь. – Устало. – Закатай хотя бы. – Тянется сам зарулонить вверх штанины, смазав выступившие красные лужицы. Отцепляю его руки, отталкиваю ногой – перехватывает, наваливается сверху, распяв на кровати: зло шипеть без способности дернуться. – Блять, хотя бы сейчас, дьявол тебя дери, можешь не рыпаться? – Выкрикивает. – Не собираюсь я тебя трахать, угомонись уже!У него под ухом – не то засос, не то след коралловой помады. Меня передергивает.- Да делай что хочешь. – Прекращаю бесплодные усилия. – Хуже не будет. – Достает из ящика пинцет, поддевает торчащий айсбергом в рассеченной коже кусок стекла. Даже не морщусь – вынимает застрявшие ошметки, складывает на тумбочку. Пальцы трясутся, ну разумеется, столько выпить. Кстати… так и знал, брови он выщипывает. Петушина самовлюбленная. К счастью, пробить добротные джинсы удалось небольшому количеству обломков: как только последний оказывается снаружи, опять порываюсь встать – толкает в грудь, откидывая обратно.- Ты совсем боли не чувствуешь? – Любопытствует.Зрачки расширены, ресницы – расшатанная черная изгородь вокруг пустынных черных дыр. Меня посещает мысль, что его взгляд сродни бездне, которая расщепляет на атомы душу. Сглатываю, губы пересыхают, а пульс уносится под скорость света.- Пусти меня. – Шепчу. – Или делай то, что задумал.- То есть ты уже как бы и не против. – Усмехается.- Еще чего! – Вспыхиваю, стремлюсь вскочить: он останавливает, сдерживая за плечи, так, что лица практически соприкасаются. Залить воды в ствол пистолета и спустить курок – выстрел разнесет полбашки подчистую, напоминанием расплывутся лишь пятна крови и жидкого мозга с плавающими, как острова мяса и овощей в супе, остатками костей. Хотя… насчет последних не уверен.- Ну что в тебе такого особенного? – Мне в губы. – Почему я не могу отделаться от ебаного наваждения? – Завернуть ломоть обычного хозяйственного мыла – в вафельное полотенце. Судмедэкспертиза не подкопается, следы избиения не проступят. Если верить интернету.- Можешь, – сиплю, – найти себе другую жертву. – Отпихиваю, наконец-то успешно – и ухожу.- Йодом прижги, придурок! – Советует вслед. – Инфекция попадет – придется ампутировать.- Язык себе ампутируй. – Отзываюсь. – С мозгами эту процедуру ты, по-видимому, прошел.Захлопываюсь у себя раньше, чем он догонит и заставит пожалеть о сказанном.В теории, любимый имеет колоссальную власть над любящим. На практике все наоборот. Или это только у нас все, как всегда, шиворот-навыворот. Два ополоумевших дебила, окончательно помешавшихся друг на друге, вот они мы – надежда и опора своих общих теперь родителей.
Глава девятая: эксгибиционизм
Чем больше проходит времени, тем глубже случившееся гравируется в памяти. Вспоминаются нюансы, которые тогда осознавались не вполне – но сейчас-то мозг не задушен адреналином, не плывет в полувинной дымке морфиумного антибиотика. Он извлекает из своих амбаров все самое богомерзкое и тошнотное, чтобы крутить, как кинопленку: утром, когда я усилием воли отдираюсь от подушки, днем, когда зубрю, ем, курю, разговариваю, анализирую полученную информацию, сижу в туалете или дрочу – на последнем пункте особенно. А вот вечером… с наступлением темноты всегда начинается худшее.Покрывало, коим я после акта обтирал свою охуенно аппетитную задницу, за каким-то хреном пытаясь втолкнуть внутрь – в надежде ускорить впитывание вытекающей жидкости, было серого спартанского цвета, жаккардовое. Причем это был не типичный серый, нечто среднее между белым и черным. Оттенок называется «зеленый серый чай» и выглядит переливающимся, даже если ткань подразумевает полную матовость.В первый раз мочалился в душе я еще при Кэт. Эта деталь всплыла вообще из ниоткуда, так как тогда я напрочь вылетел из происходящего в принципе – осенила посредине двора, лупанув по макушке Ньютоновым яблоком. Кэт пишет правой рукой, как и рисует, но все остальное делает левой. Ей так удобнее. Но утопшую в пузыристой пене губку она стискивала нерабочей: проводила по распускающимся синякам, постоянно выспрашивая, не больно ли мне. Помню объеденный угол ногтя на указательном пальце – отскоблившийся непрочный лак, но, хоть убей, не помню, что я ей ответил.У спермы солоноватый привкус. Сам агрегат в длину достигает примерно восьми дюймов, навскидку; в обхвате – около шести. Когда он заполняет горло, ты «не жадно ловишь «капли драгоценной влаги», а думаешь преимущественно о том, чтобы не задохнуться к чертовой матери. Крохи семени по трахеям прямо в легкие и – финита ля комедия. Работники морга были бы в восторге. Причина смерти: «удушье от минета». Причина смерти: «сволочной брат».У Бриттани Уильямс оба запястья обмотаны растрепанными бинтами – неудачная попытка самоубийства. Вернулась домой, как была, прокачанная до состояния овоща, накропала слезливую записку дребезжащим почерком, завалилась в ванную и полоснула лезвием по кистям. Хорошо хоть сухожилия не зацепила. Старшая сестра, леди нравов весьма свободных, вернулась пораньше – обнаружила, вызвала скорую... еще немного и плакали бы мы все над одиноким холмиком. Ну ладно, вряд ли бы плакали. Я – точно нет.Несмотря на то, что свести счеты с жизнью она пыталась как раз тогда, когда я мог вмешаться, но не стал, счел фигурой второстепенной, незначительной, ко мне касательства не имеющей. Да и вешает это на меня она не потому, что доверяет. Очевидно, пытается телеграфировать сведенья – Тони. Из-за него же вены вскрывала. А мне смешно – камень проще разжалобить. Тоже мне, трагическая героиня.- Знаешь, - говорит Бри, - я не понимаю, почему. Почему один человек наделен такой огромной властью. Может убить или, наоборот, воскресить другого, вообще ничего не делая нарочно. Он там даже не заморачивается, а ты готова гореть в аду целую вечность, лишь бы потом его там встретить, понимаешь? Сказать ему: «Я отсосала у сатаны, чтобы освободить тебе местечко попрохладнее, любимая моя сволочь!» - Смеется. Ее зубы – неровные, третьи выдаются вперед, как посаженные на клей клыки – вампирский антураж. – Ты мне нравишься, Крис, - говорит Бри, - даже жалко, что у тебя девушка есть.Интересно, по какой такой неведомой причине девчонки считают, что быть шлюхами – круто?Это мы так на литературе сидим. Преподаватель по кличке «Гамлет», непропечатанный поэт, поглощенный будничной прозой, вышел из класса: все занимаются черти чем. Бриттани – в пол оборота назад, навалилась грудями на мой стол. Кофточка просвечивается, бюстгальтера под ней нет. Улыбаюсь, втягивая угол губы, чтобы ямка на щеке выдавилась. Кэт считает, что моя улыбка «пронизана мистицизмом». Я так себе не льщу – она натужная, пусть и обаятельная – опять же, если послушать предвзятую Саммер.- Не стоит он того, Бри, - усмехаюсь, - не пускайся во все тяжкие, легче не станет.Я подпираю чугунную голову. Она приминает корону пшеничных, сцепленных в узел волос. Нам впору создавать клуб «судьбы, изгаженные мерзавцем Холлидеем». Посчитать всех - полусотни не наскребешь, но каждая из этого полтинника поведает захватывающую историю про криминальную личность моего дьявольского брата. Если он задержался с кем-то дольше, чем на ночь, заверяю со всеми основаниями: мозг подопытной курвы восстановлению не подлежит.Допустим, хорошие девочки западают на плохих парней, подсознательно надеясь приручить. Обламываются, разочаровываются – портятся. Плохие девочки – это искусно замаскированные хорошие. Их тянет на порочных психов в поисках родственной души. Но меня-то за каким хуем он будоражит, как малолетку – найденная среди семейных пленок кассета с порнухой?- Может и станет, почем знать. – Оживляется, коряво меняя тему. – Кэтрин рассказывала тебе о прошлом? Наверное, да, но все-таки… все знают, что раньше она не такой была. О ней учителя легенды слагали, несмотря на то, что долбанутая... хотя, все творческие люди – в той или иной мере чокнутые. - Зевает, прикрывая ротик пальцами, усеянными кольцами: золото или позолота не отличишь. – Круглая отличница, призер олимпиад, гордость школы. Да и миленькая, этого не отнимешь – эдакая пай-девочка, кукляшка анимешная. А тут бац – Тони. – Истерический смешок. – Негоже, дескать, одной вращаться, надо приобщать к социуму. С ним постоянно тусуются девушки, но долго не задержалась ни одна. Кроме нее – Саммер. - Нескрываемая зависть. – Почти полгода, представляешь? – Злость. – Изменяли друг другу, а встречались – все ебаные полгода! – За эти полгода он довел ее до ненависти к себе, анорексии, наркотиков и психоза. – А меня вышвырнул всего через неделю. Неплохо, да?- Тебе еще повезло. – Еле сдерживаюсь. – Радоваться надо, что так легко отделалась.- Знаю. – Встряхивается, колыхнув густой челкой. – Я никогда бы не подумала, что стану такой. Он всегда был чем-то запредельным – заправский бабник, от которого разумнее держаться подальше, но к которому тянет – необъяснимо, неправильно. Мне нравилось наблюдать за ним на расстоянии, мы с Линдси даже загадывали, кто станет следующей. – Занятное совпадение: Линдси Бейкер и Бриттани Уильямс были лучшими подругами. Обе прошли через лапы Тони - в результате – рассорились в пух и прах. Первую я видел первой, последняя была последней до… инцидента. Я ищу хоть какое-то подобие порядка в этом скопище испражнений. – Потом мне навешали лапши на уши и превратили в дуру. Стало быть, заслужила.Каждая надеется, что станет последней. В два счета сломает устоявшуюся систему, легким щелчком растопит ледяное сердце, в наличии которого я лично сильно сомневаюсь. Каждая считает себя - особенной. Уникальной. Неповторимой. Той самой – единственной.На самом же деле, они – низкосортный китайский товар на конвейерном производстве. Барби со штампованными лицами. Сестры-близнецы. Прессуются, пакуются в целлофановые мешки и отправляются в утиль. Оттого, что выбирают одинаковую линию атаки, заведомо проигрышную.Не Кэт – кукла. Все как раз наоборот. Неважно, как ты выглядишь и то, кто ты на самом деле. Главное – выделиться из массы, прицельно-ненарочно врезаться в память. Будь маргинальной. Странной. Не шугайся собственных взглядов. Шокируй, поражай, заставай врасплох. Но, ради бога – только не будь скучной, не повторяй того, чего он и так насмотрелся сполна. Заевшая пластинка не доставляет радости слуху: она раздражает. Мы оба ведем себя не так, как он предполагает – вопреки ожиданиям, именно поэтому вызываем его нездоровый интерес.Я хочу сказать это Бриттани, но та слишком незатейлива, чтобы понять.Лучезарно улыбается, покачивая гипнотизирующими цепочками сережек. Очи - васильковые, незамутненные. Раньше она не позволяла себе такой откровенности. Мы общались, но не до подобных излияний же! Для нее это - стриптиз. Вытащить наружу боль - увидеть чужими глазами, смехотворную, беспричинную. Чем больше говоришь, тем меньше чувствуешь. Сработает ли это - на мне?Не уверен: о таком не треплются кому ни попадя. Подсудное дело. Уголовное. Не то, чтобы я не хотел его упрятать - они доебутся до меня в первую очередь. Придется давать показания, махать грязным бельем, как флагом, перед насупленными рылами свиноподобных господ судей и присяжных заседателей, выхаркивать из памяти подробности - о, эти подробности… словно мне одному их мало. Выпытают каждый жест, каждый стон, будто от подобного ментального онанизма что-то зависит. И потом, на весь остаток безрадостных лет, невидимое, нестираемое, канцелярской печатью - скорбное клеймо: жертва изнасилования.Должно быть, поэтому молчит Кэт. Стало быть, от этого тотчас не пошла в участок, предпочитая трясти холодным оружием, с риском загреметь самой, если бы пришлось его применить. Нет, публике не место в моих проблемах. А мне нечего делать в проблемах Бриттани.- Ничего ты не заслужила. - Говорю ей. - Ему на всех плевать. - Кроме меня. - Вокруг слишком много людей, чтобы хоронить себя из-за одного, к тому же, далеко не самого лучшего. - Лицо вытягивается, становится инфантильным, бровки домиком. Какая же смешная! - Ты не должна умирать сейчас: умирать можно только тогда, когда есть куда оборачиваться.Ответить не успевает – унылая фигура Гамлета, в миру – мистера Симмонса, возвращается в класс. Шепчут страницы. Печальная, напевная декламация клонит в сон. Бриттани незаметно перебрасывает мне бумажный оборвыш в клетку, на котором синим по белому нацарапано:«Так счастлива, что тебя встретила. Это неправильно, но… может сходим потом куда-нибудь?»Завершается сие безобразие тремя скобками-смайлами. Я закатываю глаза. Стоит брякнуть что-нибудь псевдо-мудрое, желательно с сексуально небрежным видом и взглядом гуру, как девки тут же, не отходя от кассы, обнаруживают, что ты «замечательный» или и того хуже «не такой, как все». Они думают, что ты милый, рассудительный и способен позаботиться об их пружинистых задницах в кружевных труселях. Уверены, что не попытаешься залезть им между ног – любимая же числится. При этом надеясь затащить в койку самостоятельно, но нет, это не считается, ведь они – искусительницы. Твоя репутация пушистика никоим образом не страдает. Кстати, помогать им выбраться из говнища и блевотины ты вызовешься из бескорыстной любви к благотворительности. Да-да. Все это – тоже ты. Привыкай.Техника Тони - схожа. Ничего сложного, если иметь серое вещество в котелке, наблюдательность и каплю харизмы. Надуть в уши молоденькой барышне – пустяк. Они во что угодно готовы поверить. Я на полном серьезе рассматриваю возможность впендюрить Бри – где-то секунд двадцать. Примерно столько же прикидываю, какая дырка мне импонирует больше. Оцениваю последствия. Вспоминаю Кэт – и через минуту скидываю огрызок листа с ровной надписью:«Не самая лучшая идея. Как ты правильно заметила, у меня есть девушка».*** Положение Кэт – более чем плачевное. Глаза слезятся, косметика, соответственно, течет – и где он, былой лоск ухоженной пофигистки? С отпечатавшимися на нижних веках следами ресниц, своих: к слову, не таких коротких, чтобы лепить сверху накладные; собирающимися в складках век тенями, неравномерно положенным тоном - она всем своим видом будто кричит: «спаси меня!» Я бы и хотел, но это вне моих возможностей. Все ее мысли занимает он – амфетамин.Он убивает ее, неважно, принимает она или нет. Процесс запущен. Это не остановить.Она держится. Она пытается отвлечься. Сил нет - проявились последствия многонедельного голода. Опирается на меня, когда стоит, ходит медленно, по стеночке. Бывает, приходится подхватывать ее на руки и тащить до машины. Как можно в таком состоянии еще и водить – уму непостижимо. В любой момент – отключится, и все, авария обеспечена. Доходит до того, что я просто не пускаю ее за руль: езжу сам, хотя до получения прав без малого два месяца.Родители – о, неужели! – начинают тревожиться. Я затариваюсь детским питанием, подбираю щадящее меню для диабетиков и послеоперационных, скармливаю ей пюре, каши и всякую такую дребедень, чтобы не угробить желудок окончательно. Кэт пялится на меня раскосыми глазами – без части рисованной оболочки явственно заметна ее монголоидная принадлежность – пялится на меня своими громадными, громоздкими глазами, затонувшими в костях. Мамочка хватается за голову. До того, как Кэт буквально «сползла», все было нормально, никаких забот, девочка «старается быть в форме». В форме скелета? Похоже на истину.Кэт – апатичная и вареная. Кэт ничего не хочет. Посылает нахуй всех, кто пытается что-то сделать. Ее все подмывает броситься к Тони – что удерживает, не знаю и знать не хочу. Ее мать все еще не предпринимает попыток затащить дочурку к психиатру или проверить на наркоту, но момент этот, чую, не за горами. Я запираюсь с Кэт в своей комнате. Мне жизненно важно видеть ее, следить, чтобы ничего не сотворила. После того, как она распахала икру лезвием… ах, я не рассказывал! Гуляла со мной в таком виде и спалилась только когда кровь пропитала джинсу и бессчетные слои марли – пришлось всучить кругленькую сумму травматологу, зашивающему беспрестанно кровящую ногу: чтобы избежать встречи с полицией. Вот после этого я и начал прятать острые предметы в радиусе ее досягаемости. Саммер кипятится: «хватит обращаться со мной, как с ребенком! Я сама соображаю, что делаю», но в свете последних событий у меня есть все основания не верить.В нашей жизни происходит пиздец. Пойти не к кому, помощи ждать неоткуда. Тони мрачной тенью маячит перед глазами – почти все равно. Если не считать этих мелочей – подробностей, качающихся в черноте каждый раз, когда я прикрываю веки. Они повторяются снова и снова, прокручиваются, пока голова не заболит. Я стал посторонним самому себе. Я не понимаю, что здесь происходит. У меня мания преследования, ощущение, что все знают, все в курсе – следят за действием, не вмешиваясь, ведь так занятно выяснить, чем это кончится. Порой мне самому охота искромсать себя в капусту, разрубить сонную артерию – и баста. Хочется использовать кого угодно, любую страшилку, главное, чтобы под занавес она сдохла. Но вспоминается Кэт, вспоминается мама, возвращается разум. Я все еще живу. Мое окружение тоже еще живо.Разодрана одежда, счищена кожа, как картофельная кожура. Смотрите все, любуйтесь все. Жрите мою душу – дегустация бесплатна. Кэт положила голову мне на колени. Я поглаживаю ее разметавшиеся колтуны - несколько синих, линялых волосков съезжают вместе с рукой.И мне впервые становится по-настоящему страшно.
Глава десятая: сновидения
Мутная, жирная пенка облаков лениво ползет по сизому бульонному небу. Пухломордая луна стыдливо прячет за ней рябые щеки, щербатые пробоины изгнивших зубов, прыщавые россыпи кратеров. Мы вдвоем лежим на плоской, шиферной крыше – я и Кэт. Она недавно закинулась и рассказывает небылицы, строит планы на будущее, один невообразимее другого. Сбежим в Лас-Вегас: разбогатеем. Свалим в Лос-Анжелес, станем рок звездами. Вырядимся в черное, выучимся петь и играть на синтезаторе или на ударных – как пойдет. Обзаведемся фанами, готовыми на все ради одного нашего взгляда. Или откроем собственный бизнес. А может, замаскированные, вооруженные, экипированные, будем грабителями банков, хитрыми взломщиками сейфов. Мы – Бонни и Клайд. - Утверждает Кэт. - Мы – Сид и Нэнси.Ее лохматая грива стелется по хрусткому, видавшему виды покрытию. Измятая футболка служит ей халатом, ноги согнуты, на них – малиново-розовые облегающие лосины. Руки под головой, взоры вверх, к пустому, задумчивому куполу. Бездонному, бесконечному, грязному от копоти, усталому - от нас. «Ночь слишком красива, чтобы тратить ее на сон» - говорит Саммер. Монохромная выделка лица, монетные зрачки, тонкие ключицы под расстегнутым воротником; я думаю: она слишком красива, чтоб стелиться под Тони. Но вслух я этого – увы – не произношу.***Я застаю их совершенно случайно, проходя мимо по коридору. Проход в его логово приоткрыт, щель между дверной панелью и косяком ничтожно мала, но позволяет смотреть – незамечено. Этот голос невозможно ни с чем перепутать – она кричит: «Пожалуйста! Все, что угодно, только дай мне немного фена!» - всхлипывает: «Я больше этого не вынесу!» А он лениво отмахивается, заявляет, что шанс упущен, и он не намерен больше заниматься благотворительностью. Короче говоря, достоверней формулируя, он с выражением крайнего превосходства на физиономии издевается:- На хую я вертел тебя и твои проблемы. Разбирайся сама. Пожалуйся Крису на злого дядю Тони – если ему, конечно, не насрать. – Усмехается. - И вообще выметайся нафиг из моей комнаты. – Перебой сердца. Перебор гитарных струн. Перерыв между актами – антракт. – Быть может, потом и отсыплю чуток – как-нибудь. Если будет настроение.И она впечатывается коленями в ковролин, зажимая лоб кулаками. Вломиться, ввалиться с дробовиком наперевес, короткой очередью размозжить останки больного мозга. Разрыхлить его тело, переворошить пожитки и спалить на ритуальном костре это дерьмо – если иначе никак. Я даже не удивляюсь, что она все-таки сорвалась, переступила гордость, достоинство – как ничтожны эти наборы букв, когда мыслей-то никаких нет, чувства потухли, кроме одного желания: снова ощутить жизнь в своих жилах. Она не живет. Ее практически не существует.- Как же я тебя ненавижу… - шепчет, - ты разрушаешь все, к чему прикасаешься.- Ты сама решила следовать своим мечтам. - Усаживается на диван, окидывая растлевающим взглядом Кэт. Отточенным щелчком подкуривает сигарету. – Горят они теперь синим пламенем. – Протягивает, едва не пропевает, выдыхая в нее колечко седого дыма. Дежавю-перевертыш. Я бессильно впиваюсь в ладони колючими обрезками ногтей. - Мне всегда было любопытно - что вы, обреченные, при этом чувствуете?Кэт поднимает лицо, сощуривает воспаленные глаза – и тихо отвечает:- Чтобы узнать, придется самому стать обреченным.С трудом поднимается на ноги, но выходит, не качаясь. Успеваю нырнуть к себе, не обнаружив своего присутствия. Прижимаюсь спиной к двери и бессильно сползаю по ней вниз, зарывшись пальцами в волосах – до натянутых корней, зажмуриваюсь – до спирального мельтешения. На секунду я вижу экран: черная рамка, сорок девять оттенков серого внутри, а поверх – белые буквы. Неразборчивые, разбегающиеся. Но одно слово я выхватываю определенно. Смерть.Патологоанатомы, вскрывающие наркоманов – именно амфетаминовых – поражаются, как с такой изношенной, преждевременно состарившейся изнанкой организм умудряется не рвать жизнедеятельность, храпеть, надрываться, но тащить человека сквозь дни, недели, месяцы. Жаль я не знал всего раньше – жаль, что не было здесь Кристины с ее обширными медицинскими познаниями: практическими, почерпнутыми не на просторах сети – до замужества работала в морге. Не знаю, что, но предпринял бы хоть что-нибудь… скрутил, связал, сдал предкам. Любые крайние меры. Их оправдывает цена.Подобные вопросы даром тоже не прошли.Пришлось соврать, что пишу рассказ, и щекотливая тема затрагивается в сюжете. Ага. Кристи, между прочим, лишь притворилась, что поверила. Как-то она поймала Кэт на пути с уборной и минут пять допрашивала – мягко, неназойливо, но настойчиво. Я выхватил из контекста фразы: «…всегда можешь рассчитывать на мою помощь», «…конечно, он твой друг, но нельзя доверять эмоциям» и «не бойся попросить поддержки…». Подозревала обоих. Осталась разочарована - Саммер отсекла все предположения на корню.Но коситься подозрительно не перестала.Актеры из нас бездарные. Без суфлера не обойтись. Вот Тони – другое дело! Перед каждым новым человеком закрепляет на узел новую маску. Выгода сама стремится в его загребущие лапы – люди либо не чуют, что расфуфыренная оболочка отдает душком, либо прикидываются, что в нос напихан фунт ваты. А если понимают, помалкивают. Так-то. Не то, что мы, неудачники. Я ощущаю давление на спину, серебристая ручка мотыляется вверх-вниз – с той стороны Кэт ломится внутрь. Отдираюсь от пола, чтобы впустить ее.Кто знает, сколько нам осталось.***Кэт мечется по своей тесной комнатушке, переворачивает стайки бумажек, вытряхивает содержимое ящиков. Даже под ковром шарит – но не находит ничего, кроме комков пыли и канцелярских кнопок. Бормочет: «где-то тут точно было, я точно помню, что прятала на всякий случай… ну где же, где?!» Обхватываю ее, пытаясь вразумить: отбрыкивается, выдирается, требует оставить в покое. «Я должна спасти нас, как ты не понимаешь?!» - хлюпает носом, корчится, пытаясь сдержать слезы – случайно заезжает мне локтем в ухо и бессильно падает на тахту – складную, с детским набивным узором из улыбчивых зайцев – закрывая зареванную мордашку руками. «Я должна нас спасти!» - шепотом. От чего или от кого спасать – не уточняет.Стены увешаны картинами - нереальными, космическими; каждая - отдельная история с философским подтекстом и ломаной абстракцией фона. Выполненные в разнообразных жанрах, бессистемные, где-то прекрасные, где-то специфично уродливые, они в полной мере выдают тот весь хаос, что происходит в ее подсознании. Как там говаривал дядюшка Зигмунд? Счастливые не фантазируют?- Скажи, что все это – сон. – Хрипит. – И когда я проснусь, все изменится.- Это сон. - Лгу. Подхожу к ней, опускаюсь рядом на пол. Стискиваю узкую ладошку, ледяную и влажную, как лягушонок. - Он скоро закончится. Будет другой: которым ты сможешь управлять.- Соври мне еще. - Всхлипывает Кэт. Подтягивает к себе вышитую подушку, сворачиваясь в позу эмбриона. - Мне нравится слушать, как ты врешь.Вот и приходит моя очередь травить байки о светлом и кристальном будущем. О том, как она выкарабкается из зависимости и станет кинодивой, а я буду около, несмотря ни на что. Под прицелами камер, микрофонами и визгами поклонников - искренние улыбки, в таблоидах - вдохновляющие истории о преодолении ей всех бед и горестей земных - на пути к головокружительному успеху. Лакричные глаза сохнут, закрываются. Она просит: «не уходи», и я остаюсь, держа ее руку. Мы - Антоний и Клеопатра. - Иронизирую. - Мы - Ромео и Джульетта.Кэт засыпает.***
Изнутри.
Я не вполне понимаю, где мы находимся. Асфальтированный пол расчерчен меловой зеброй по типу проезжей части, заляпан белым порошком. Деревянные стены облезли от старости, с потолка отвисают обглоданные дырявые балки. В центре крыша - прохудилась: из расщелины, попавшей в капкан разгрызенных досок, проливается робкая полоска рассеянного, пыльного лунного света. Мой голос эхом отдается в темноте тоннеля - покинутый склад? Завод? Подвал?Конечности Кэт скованы синей изолентой, стянуты до омертвения. Она восседает на треногом фортепианном стуле, смотрится в прорисованный месяцем блик, словно в зеркало. На животе неумолимо тикает время, вытянутые красные цилиндры - модным поясом, коробка с обратным отсчетом цифр - металлической пряжкой. Бомба.Зыбкая серебристая тропинка мутирует в силуэт, отражение самой Саммер - заострившиеся черты, обнаженная, ничем не прикрытая худоба: могильная, потусторонняя. Серая, подернутая рябью девушка смотрит на себя настоящую и текуче, неспешно говорит:- Что за прок в том, чтобы быть красивой? Что толку в том, чтобы быть стройной? Взгляни на себя! - Другая, подавленная Кэт часто дышит, на лбу испарина, руки побурели - немного и отвалятся. - Разве кто-то позарится на это, когда твои останки придется соскребать с земли?- Отойди от нее! - Приказываю призраку. Ноги прилипли к свеженаложенной поверхности, не отодрать. Так бывает, когда бетон заливают. Тень меланхолично поворачивается, спрашивая:- Скажи, Крис… кто я для тебя?Что бы я ни ответил, это будет ложью. Разве наяву ее недостаточно?- Я не знаю. - Еле слышно. - Не знаю.Очертания растекаются, ткут из звездной нити иные контуры, преобразующиеся в воплощение худшего моего кошмара. Кэт крутится, шипит, пытаясь отпрянуть - но не может, привязанная к сиденью, в свою очередь, вцепившемуся скользкими щупальцами в пол. Тони выходит из белого пятна в земной ипостаси, таким, каким я привык его видеть. Хмурая бесстрастная луна лентой низвергает рассыпчатую, мерцающую пудру.- Смотри. - Небрежно кивает назад, на обездвиженную Кэт. - Осталось не так много времени. Я позволю ей взлететь на воздух… да она сама просит, чтобы я это сделал! - Хватает, пристально всматриваясь, меня - за подбородок. Это легко представить - ткани скатываются вперед, а губы приоткрываются в утином клюве. Сбросить не получится. Невидимый цемент залепил целиком, опутал, склеил. - Но я могу прервать… приостановить.Его голос распадается на два отдельных тембра, играющие в стерео. Впитывается через поры. Проникает под одежду, подобно раздевающему, рентгеновскому взгляду.Отпускает - не отходит. Выжидает реакции.У него родинка справа от носа. Немного ниже неформалы пробивают «Монро». У реальной Мерилин было пятнышко именно на этом месте. Стереть его пальцами, как кляксу, растворить кислотой, прожечь окурком до пузырящегося ожога. Или же целовать-целовать-целовать, пока от моего яда не пойдет заражение. Эпицентр - крохотная запятая, коричневая, как его неряшливые космы.Скрипуче щелкает устройство. Времени нет.- Что ты хочешь взамен? - Бессмысленный, пустой вопрос.- Тебе это известно. - До мурашек. - Что для тебя дороже, братишка? - Такие четкие губы. Такие жуткие глаза. - Твои принципы, твоя… ненависть? Или ее жизнь? - Каждое движение откликается дрожью, каждый жест заставляет сжиматься, каждый взгляд выворачивает душу. Я - паралитик. Я не смею шевельнуться. Наверное, впервые от меня действительно что-то зависит… зависит ли?Неумолимо тикает заряд. Десять секунд. Девять. Восемь.Кэт с ужасом глядит на меня. Кэт, обложенная взрывчаткой, Кэт, от которой скоро останется лишь воспоминание. В тусклой мерцающей колонне танцует ее копия в широкой вишневой юбке. Полыхает, кружась, бормочет колыбельную: единственную, что она знает, ту, что она мне пела. Жгучий цвет размывается плотным сиропом по бумажной коже, залепляет воском грудь, алым парафином капает под босые ступни.- Плевать, что станет со мной! - Выпаливаю на выдохе. - Только спаси ее! - Семь. Шесть. Пять. Четыре. - Спаси от самого себя!Тони улыбается своим прорисованным, идеально выписанным ртом. Сатанинская улыбка. Без намека на понимание - лишь удовлетворение ответом. Три. Два. Один.- Поздно. - Мир разлетается на молекулы, на сегменты фрагментов - на осколки.***
Извне.
Я просыпаюсь. Холодный пот пропитал скомкавшиеся простыни - сучу ногами, отбрасывая высунувшееся из пододеяльника одеяло. Время - два часа ночи. Состояние - паника. Набиваю номер Кэт, вслепую, бесцельно, просто чтобы удостовериться, что она жива, что финал сна - не ясновидящее третье око. Утомленный голос, шумное дыхание в трубку. Чуть легче.- Ты чего не спишь? - Говорит. - Крюггера боишься?Она никогда не ложится в такие «детские часы». Часто - вообще не ложится. Ничего не делая - то есть совсем. Пытается читать, пытается учить - зубрить параграфы в истрепанных учебниках: доказывать мамочке, что ничего из ряда вон не произошло, и она все еще примерная ученица. Память села, как зарядка аккумулятора. Концентрация на нуле. Кэт забивается в уютные объятия кресла, растекается по поролону, «падает куда-то», когда закрывает глаза. И так до рассвета.Не спит, но и не бодрствует.- Как ты? - Спрашиваю. Холлидей не «смилостивился». Значит, я еще могу на что-то повлиять.- Без понятия. - Отвечает. - Вроде нормально.Порох не добавляет энергии. Расходует ее собственную - авансом, за счет последующего упадка сил. Избавиться от тяги полностью невозможно, восстановительный период не вернет прежнего состояния: но я не собираюсь ставить на ней крест. Она выберется. Она - сильная. Если создать благоприятные условия. Если перекрыть каналы искушения.Чем я и займусь.- Тебе нужно поспать, - советую, - отдохнуть…- Не могу. - Обрывает. - Я умру, если отключусь.Кэт боится спать ночью. Кэт боится засыпать одна.- Не умрешь. - Обещаю. - Нет у тебя такого права.Выдох, придушенный смех.Представляю, как она улыбается. Микрокладки на губах разглаживаются, показывается ряд белых зубов - если присматриваться, видны источенные края. Если критично и внимательно присматриваться. Мимические морщины - от внешних, завернутых стрелками концов глаз, мешки под ними, подтушеванные косметическим карандашом.Балом правят мелочи.- Ну конечно. - Хихикает. - Разрешение свыше не поступило.- И не надейся. - Неудержимо расползаются к щекам запавшие углы рта.- Я попробую. - Соглашается, молчит несколько секунд. - Спасибо тебе.- Приводи себя в порядок, Кэт. - Прошу. - И мы сможем отсюда вырваться.- Да. - Безосновательная, беспочвенная уверенность. - Мы сможем.Ворочаюсь на перегретой постели - одеяло шлепается на стриженный ежик ковра. Задернутые занавески заперли лунное помутнение за пределами дома. Сбрасываю вызов, пряча телефон под наволочку. Решение в голове формируется стремительно и пугающе безболезненно. Ради этого придется пожертвовать ничтожными крупицами времени, гордыней и растительностью в причинных областях. Ничего сверхъестественного. Главное - грамотно сервировать и подать.Идея вытекает из решения - камнем по голове. Тривиальная, как табуретка и неожиданная, как передоз. Я привстаю, вытаращившись в темноту - настолько судьбоносным и простым мне это кажется. Можно было додуматься раньше… нет, раньше я еще не настолько отчаялся, чтобы на такое пойти.Иногда для того, чтобы победить, нужно сдаться на милость проигравшего. Как в том предании о Троянском коне. Наступить на горло собственным чувствам, втереться в доверие, убедительно изобразить капитуляцию. Люди верят в то, во что хотят верить. Обычные люди. Нормальные люди. Большинство бы купилось сразу, но Тони… он коллекционный гад, отъявленная мразь, однако дураком его не назовешь. Он не клюнет на приманку так сразу. Раскроет уловку на раз-два. Но что если соврать, сказав правду?Это - решение всех наших неурядиц разом.Это - прилив новых проблем, похлеще прежних.Вожусь в заковыристых простынях - сна ни в одном глазу. Взбадриваюсь свежей парой ежедневных линз - отрываюсь от душной кровати, трепеща не то от гадливости, не то от предвкушения. Надо начинать сейчас, пока я не струсил. Это - верный шанс спасти ее.И не только.***
Где-то между.
Дверь не заперта. Вдохнув поглубже, толкаю и переступаю порог. Сердце колотится как сумасшедшее, но в голове - кристальная ясность. Я соображаю, что делаю. Я, вычистившийся до состояния медного чайника, облаченный в клетчатые пижамные штаны и не застегнувший рубашку, добровольно, без всяческого принуждения шагаю внутрь его комнаты.Тони покачивается на крутящемся кожаном кресле, заседая перед компьютером - массивные наушники облепили голову, плотные амбушюры забили слух. Что-то строчит в записной книжке размашистым скачущим почерком, но разобрать косые каракули не выходит - обнаружив мое наличие, он захлопывает ее и отодвигает подальше. Стягивает сложную аппаратуру, несколько ошарашено уставившись на мой вызывающий вид.- У меня к тебе предложение. - Насмешливо, даже весело завожу разговор.- Многообещающий пролог. - Вытягивается, заложив руки под затылок. Белая - наверняка ведь дизайнерская - футболка облепила торс, потертые джинсы ему велики… или же хип-хоп стайл избран для домашней носки? Подтруниваю над всем подряд - лишь бы не сдуться, не успев вступить.- Ты перекрываешь доступ к наркоте для Кэт. - Требую. - Как бы ни умоляла, что бы ни сулила взамен. Причем не только сам, но и всех барыжащих знакомых убеждаешь - меня не волнует, как придется изворачиваться, чтобы это провернуть, но ты это сделаешь.- Интересно. - В стальных радужках загораются те самые странные искорки. Переносит вес вперед, опершись локтями на колени - пальцы в «замок», под подбородок. - Если я правильно понял, в качестве платы я смогу трахать тебя, когда захочу - в любых позах и ракурсах. Было бы опрометчиво думать, что хватит единожды подставленной задницы, чтобы меня умаслить. - Как раз это и входит в не вполне обмозгованный, но бесспорно грандиозный план. Ах, не знаешь, куда катишься, Тони… усердно имитирую негодование - под усердно возведенным плохим самоконтролем. Многоярусное вранье - посмотрим, долго ли я протяну.- Да. - Односложно - этого хватает. Его пропорциональные губы медленно расплываются в хищной улыбке, во взгляде сверкает торжество с ноткой недоверия - ищет подвох. Вынюхивает двойное дно. Я прямо вижу, как его перекашивает противоречие: желание отпердолить меня с перспективой продолжения банкета сражается с закономерным недоверием к человеку, его ненавидящему - способному воткнуть перо в спину, стоит чуть ослабить поводья контроля.Готовлюсь к змеиному броску, к едким словам, к чему угодно - а он встает неспешно, грациозно - по-кошачьи бесшумно приближается, ведет на кончиках пальцев невнятную тропинку от пупка вверх - скелетно-ровную. Очерчивает мою скулу - низкую, выразительно выгибающуюся от низа рта к уху - чувствительно, но мягко касаясь неразбуженной кожи. Плотоядная ухмылка не сползает с его лица, но в слабо дернувшихся ресницах, в полуприкрытых глазах с еле уловимыми следами дымчатых красок чувствуется какая-то другая эмоция… нежность? «Э, приятель, да ты походу того… свихнулся малость» - говорит внутренний голос, и я с ним совершенно солидарен.- Она так дорога тебе, - проглатывает полувопросительную фразу, - что ты согласен продаться, как рядовая проститутка? - Немного ближе. Прищуривается. - Все твои вопли, игры в недотрогу, стремление сбежать подальше, - вплотную, - и вот ты являешься, весь из себя мученик, как на эшафот - и ради кого? - Левое веко объемней, чем правое - нависающее, припухшее. Крылья носа темнее основания - корректировал, манекенщик недоделанный. - Во имя приходной промокашки? - Все усилия - на то, чтобы не заехать по его ухмыляющейся морде. - Она не шевельнет и пальцем, чтобы спасти тебя, а ты торгуешься за ее благополучие своей… честью? - Смешок. - Чего он добивается? Чтобы я сорвался, залепил ему фингал и забрал опрометчивые заявления обратно?- Ни черта ты не знаешь. - Сдерживая неподдельную ярость. - Не про меня, ни про нее. Столько времени плавил ей мозги, но так и не понял сути.- Зато ты за три месяца понял все. И даже немного больше, для страховки. - Поддразнивает. - Ты не догадаешься - некоторым людям просто жизненно необходимо страдать. Повод может быть любым, от сломанного ногтя до изможденных детей третьего мира. Им кажется, вселенная не в порядке… но на самом деле непорядок у них - тут. - Проводит мне ладонью по волосам, не спеша отнимать. - Есть проблемы - есть и сублимация. - Второй - с другой стороны. Держит мое лицо в руках, а я собираю по закуткам сознания кости здравого смысла. - Иначе у них «переживательский голод». - Без контакта губ - сильнее не приблизиться. - Не из чего творить.- Не суди по себе. - Нелогично затыкаю его изречения, нехотя признавая, что в чем-то он все-таки прав. Шедевры рождаются в муках. Позитив греет душу, когда как негативом давишься, ища лазейки, чтобы выплеснуть. За созиданием почти всегда скрывается трагедия. А Саммер - творческая личность… предрасположенная к краху. Отворачиваюсь, перервав дуэль взглядов, упуливаюсь в машинную обстрочку шва на рукаве - белые нитки на белом хлопке.- Опять поспешные выводы… - Ему нравится чувствовать себя хозяином положения, растекаясь мыслью по древу. Ситуация забавляет его не меньше, чем нокаутирует - меня. Рыбка клюнула. Осталось подсечь. Его дыхание щекочет шею, руки раздвигают болтающиеся края кофты, практически не дотрагиваясь, блуждают - ветром по коже.Отодвигаюсь, вздергиваюсь, смотря на него в упор:- Меня не волнуют твои философские бредни. Ты принимаешь условия - или нет?- Господи, как же мне в тебе это нравится! - Широко улыбается. Не будь это Тони, я бы грешным делом предположил, что он если не счастлив, то хотя бы доволен. - Даже находясь в полнейшей жопе, ты искренне уверен, что способен влиять на ее климат! - Правильная тактика. Пометить в виртуальном блокноте, на будущее. Втянуть носом воздух, загружая в легкие: грязные мешки от пылесоса. Замереть. Выдохнуть. Основная задача - не поверить в собственную ложь.- Не увиливай, - говорю, - мне нужен внятный ответ, а не…Вместо ответа он рывком подтягивает меня к себе и затыкает - поцелуем. Губы - мягкие, слегка шероховатые - приоткрываю рот, пропуская чужой язык, позволяю сплестись с моим, скользнуть по раздражаемой ребристости неба. Агрессивно, напористо - подчиняюще… чтобы удержаться в здравом уме, напоминаю себе: это не по-настоящему. Отзываюсь, обнимая его лицо ладонями - прикусывает мою верхнюю губу, оттягивает и снова впивается - проваливаюсь, падаю, совсем как Кэт - в небытие наяву. Отрекаюсь от своего тела, позволяя ему раствориться в отвергаемых рассудком желаниях. Я ненавижу Тони Холлидея… но блять, как же я его хочу!Рубашка падает на пол.- Попроси меня тебя трахнуть, - хрипит, - умоляй меня.- Иди нахер, - выдавливаю, - я на это не подписывался.Неопределенно хмыкает. Поддевает за загривок, тащит к расправленной койке - выворачиваюсь, не позволив опрокинуть раком, скидываю его на простыни, нагибаясь сверху, но он тут же захватывает мои кисти, сталкивая на кровать, припечатывая к подушке - нависает надо мной, как неотвратимость. Рок.- Ишь ты какой инициативный. - Алчно осматривает. - Хочешь ведь, сука - но упорно корчишь религиозную целку. Цену себе набиваешь или что?- Тебе доставляет удовольствие язвить перед сексом? - Саркастично поднимаю брови. То есть мне кажется, что это так выглядит. Готов поспорить, лаю как новорожденный выродок шакала, а что творится с физиономией - одному дьяволу известно.- Мне доставит невъебенное удовольствие видеть тебя без ненужного шмотья. - Освобождает запястья, стягивает мои инфантильные штаны - облизывает пересохший рот, удовлетворенный степенью возбуждения. В глазах - поволока, ему явно похуй уже на все, лишь бы ближе, лишь бы не сорвалось. А во мне - противоречия, мне жутко, мерзко и стыдно от того, что я вытворяю, но в то же время - нет, я ни за что его не осажу. Слишком многое поставлено на кон. Слишком заводит чертова, чертова внешность, манеры, взоры жгучие, исподресничные. Яйца наливаются тугой, неразрешенной похотью. Подтягиваюсь к нему и собственноручно избавляю от футболки, избавляю - и натыкаюсь на такое вожделение в глазах, что не по себе становится.Джинсы он стаскивает сам. У него уже стоит - крайняя плоть не наслаивается на возбужденно торчащую вверх нетерпеливо-влажную головку. Я усаживаюсь на него в наезднической позе - он целует мою шею, ключицу, обводит языком набрякший, сжавшийся сосок. Прогибаюсь, позабыв напрочь, что и как я должен изображать, сдавленно охаю, когда в неподготовленную дырку проникают его пальцы - обмоченные в слюне. О том, как выглядели губы в момент, когда пальцы свезли их, приоткрыли развратно, я стараюсь не думать.- Шлюха, - говорит Тони, - самая настоящая.- Да пошел ты. - Неубедительно огрызаюсь, насаживаясь сам - уже не так больно, как в прошлый раз. Разрабатывает он недолго, невтерпеж же - подменяет заполненность членом, вводя без особой щепетильности, растаскивает, растягивает рефлекторно скукожившиеся мышцы. С присвистом втягиваю воздух, подмахивая бедрами, стараюсь не думать ни о чем - ни о цели всего этого безумия, ни о стратегиях низвержения превосходительства содомита с пьедестала, на который он сам себя возвел. Проникает до основания, заставляя меня уперто скрипнуть зубами, чтобы не закричать - скорее от кайфа, чем от боли. От «кайфанутой боли» - ввернула бы Кэт. Из-за мысли о ней становится гадко, но ничего не меняется - башня по-прежнему отсутствует, и хочется одного - не останавливаться.Ноги заведены за его поясницу, принадлежности трутся о его живот - подскакиваю, закатываю глаза, матерюсь и богохульствую одновременно, шестым чувством догадываюсь, что подобные штучки только раззадоривают пыл. Боль никуда не пропадала, она есть, грызет от сфинктера по неприспособленного для инородных предметов проходу - но это не важно. Я даже начинаю ее переворачивать, распаковывать заложенное природой неприятие - боль умеет быть приятной, когда не пытаешься ее отторгать.Он мой зад мацает - синяки, наверняка, взойдут, неистово вталкивается в нераздолбанную еще узость. А я приближаюсь и целую его девчачью, мерилинскую родинку, сползая на припухлости губ; вздрагивая под толчками, пробивающими на непроступившие слезы, на горячие стоны, на удушающую волну изнутри. Если он и удивлен, это незаметно - сжимает кожу судорожно, в преддверии оргазма - я представляю, как убиваю его - опять. Множество раз, не повторяясь методами. Разбередить раны, засыпать перцем душу. Вскрыть череп, содрать сувенирный скальп. Уничтожить. Настолько живо представляю, что кончаю раньше него, запачкав теплым, липким - тонкую, незащищенную кожу.Ощущение семени, истекающего из жопы, хм… специфическое. Измотано ниспадаю с ним рядом, изведенный, как марафонец, мерзкий, как резиновая вагина из секс-шопа. Уставший мозг бьется в конвульсиях, не совладав с таким потоком эмоций, впечатлений и информации, шамкает что-то про «смыть с себя эту дрянь» и «вернуться к себе, слинять от неандертальского бастарда в родную прохладную постель». Указываю ему, куда идти, дозволяя себе отдаться сну. Глухой иронией звучит это слово - отдаться. Но по-другому никак. Способ надежный. Верно же?Перед тем, как провалиться в забытье, я чувствую, что меня обнимают.
Глава одиннадцатая: откровения
Недовольный женский голос вторгается в мои сумбурные сны.- Тони, - требовательно доносится из коридора, - ты вставать сегодня, - открывающаяся дверь, - собираешь…, - долгий звук, сходящий на нет, - ся. - Утвердительная концовка. Не проснувшись толком, с ужасом понимаю, что не просто сплю неглиже, не просто не у себя, а - в обнимку с Холлидеем. И обескураженная Кристи лицезреет этот фарс во всей безоправдательности и греховности. - Какое сплоченное семейство. - Усмехается. Притворяюсь, что безмятежно дрыхну зубами к стенке, однако выходит из рук вон плохо. Движение слева - отодвигается, накидывает на меня одеяло.- Тина, - раздраженный сип Тони, - прежде чем вламываться, неплохо бы постучать для приличия.Поражаюсь его невозмутимости. Как будто она тут еще и виновата.- Не прими на свой счет, но как бы не тебе учить меня приличиям. - А вот она сердится. - Какого черта вы тут развели?Даже не отметила его обращение. Она не переносит, когда ее называют «Тиной» - из-за фамилии, должно быть. Тина Тернер - тут же возникают параллели со знаменитой тезкой. Сейчас-то она вернула девичью, но устойчивая антипатия к сокращению никуда не делась.Слышу шорох поднимаемой ткани, звон ремня - Тони напяливает джинсы. Меня не расталкивает, гляди-ка: принимает удар на себя, рыцарь хренов. Все-таки расклеиваю веки, с удивлением замечая, что вижу излишне четко. В глазах чуть пощипывает. Кристина привалилась к косяку, и не думая уходить. Волосы заколоты неопрятной кулей, на вытянувшемся лице - шок, смиксованный с… насмешкой?До меня окончательно доходит, во что мы вляпались. Она в легкую может выцепить предков и предоставить подробный отчет о наших телодвижениях. Вряд ли это понравится папочке. Мама дорогая... что же будет? Душу тревогу подушкой - ни в коем случае нельзя показывать волнения. Когда субъект чует признание своей власти, ему тут же хочется ее применить.- Ничего такого, о чем стоило бы беспокоиться. - Говорю, закручивая покрывалом оголенный торс.- Разудалые калифорнийские будни. - Добавляет ухмыляющийся Тони.Ни толики беспокойства.- Да идите на фиг оба, - отмахивается Кристина, - потом поговорим. - Грозится перед тем, как оголтело захлопнуть за собой дверь. Изумительное, чтоб его, начало великолепного субботнего дня. У меня все ноет, но не так, как тогда - вызывает желание потянуться, что я и делаю.Холлидей пристраивается на край дивана - встрепанный, заспанный. На башке все кувырком, в разные стороны, на щеке - вмятина пролежня, над резинкой брюк - засохшая сперма. Бесит страшно, бесит его обманно незащищенный облик и осознание того, что мои ненормальные проявления никуда не исчезли.Плечи покрыты покрасневшими рисунками - там, где пальцы впечатывались в кожу.- Крис… - неуверенно начинает.Итак, что у нас дальше по списку? Полистаем. Не дать себе облажаться ни на одном пункте - пусть пребывает в убеждении, что мои намеренья ограничиваются безопасностью Саммер. Постепенность - залог успеха. Не все сразу, братец - похлебай еще моего наплевательства.- Что бы ни сказала, - напоминаю, - ни один грамм.- Не делай из меня бога, - морщится, - я могу отвечать только за себя.Да что вы говорите.Встаю, подбираю свое разрозненное тряпье, по дороге к выходу ловлю ногами штанины, прикрывая неудобную наготу. Замешкавшись в пролете, оборачиваюсь: изобразить итак существующий интерес. Неукоснительное следование идее. Безукоризненная адаптация бессистемного, по ходу сочиняемого плана… это его плюс - трудно сбить с толку, сложно раскусить.Тихо спрашиваю:- Неужели ты настолько не ценишь чужие жизни?Пронзительный прищур, голова набок - исследовательский взгляд.- Если тебя это успокоит - я ценю их не больше своей.И тут меня накрывает, осеняет - вот она, та самая непредсказуемость! Как невменяемый, как аффективный возвращаюсь, в три шага пересекая расстояние, и напоследок прижимаюсь к его губам - Тони настолько охуевает, что не успевает даже ответить. Сдергиваюсь и направляю стопы в ванную… мягко прикрыв заветную дверь.Повторив для себя, что все идет, как намечено, брызги пунктира срастаются линиями, и скоро я не буду ощущать зловонную вину перед Кэт и собой, вновь разоблачаюсь перед зеркалом. За стеклом отражается привычная зелень радужек, распухший рот и внушительные гематомы на бедрах, цветущие в фиолетово-лиловых тонах.***- Зеркало говорит мне странные вещи.- Разве говорящее зеркало само по себе - не странно?- Уже нет. Ты вообще меня слушаешь? Оно нашептывает, что я не имею права сдаться. Когда я подхожу к нему набитой по горло, оно показывает тристафунтовую корову, у которой на боках собрана вся грязь ее внутренностей. А если смотрю под трипом или голодной, мое отражение светится. Я становлюсь бесплотной и абсолютно чистой. Как ангелы.- Зеркала врут тебе, Кэт. Да и ангелов не существует.- Это только метафора. Но я сама решаю, какой мне быть.- Ты не выживешь, если не прекратишь подражать призракам.- Я их переплюну. Скоро призраки будут подражать - мне.- Неужели ты совсем не понимаешь, куда катишься?- Мы все катимся к одному и тому же. Финальная точка у всех одна. Но знаешь, что? Смысл не в конечном пункте, не в цели. Смысл в самом процессе приближения к ней. Пока есть ради чего бороться, есть стремление, желание достичь намеченной вершины - ты живешь. Разве здорово влачить жалкое существование в гнилом теле, зная, что могла жить, день за днем приближаясь к намеченному идеалу?- Посмотри правде в глаза. Этот идеал тебя погубит.- Мечты всегда убивают людей, Крис. Это нормально.***Кристина подстерегает меня внизу лестницы. Домашний халат, съехавшая наискось дулька, скатавшийся носок на левой ноге и полное отсутствие косметики - она выглядит куда младше своих двадцати пяти. Сверстницей, по иронии судьбы наделенной излишними полномочиями. Дочкой воспитательницы в детском саду. Может это потому, что я смотрю - сверху?- Крис, - сверлит настороженным взглядом исчерна-карих глаз, - нам надо поговорить.Закатываю глаза. Вот, блять, делать мне нечего - внимать ее неубедительным нотациям.- Я так не думаю. Мне надо… мне надо идти… да! - Уверенней. - Мне правда надо идти.В подтверждение киваю головой, прикусывая губу. Выкручиваюсь угрем, лишь бы избежать нравоучительной беседы. Пускай Тони отдувается, он у нас мастер выходить сухим из воды.- Крис, - сдвигает брови, - ты можешь держать меня за дуру сколько угодно, но я не слепая. Из вас троих - два психа и один торчок, понятно даже, кто есть кто. И все это перед носом у моего беспечного братца. - Корчит уничижающую мину, совсем как племянник. На мгновенье мне мерещится, что с ней они похожи сильнее, чем с отцом - на одно мгновенье. - Согласись, тебе вовсе не улыбается разбираться с родителями. - Манипуляторша, блин. Понятно теперь, в кого у него эта особенность. - И я не буду посвящать их в ваши дрязги. Если ты поговоришь - со мной.- Ладно, давай. - Сдаюсь, внутренне перебирая весь лексикон великого английского мата.- Не здесь. Пошли на кухню. - Покорно плетусь за ней, приземляю попу на стул. Она цепляет с тумбы пачку своих «Честерфилд», чиркает спичкой. К нашему поголовному курению относится лояльно - пропадает необходимость тушеваться, прятаться и выбегать на улицу: предлагает мне раскрытую упаковку, но я вежливо отказываюсь - охамел, но не настолько. - Быстро, сжато и по существу. - Велит Кристина, выпуская серый конус дыма в ароматную атмосферу.На меня накатывает жгучая тяга выложить все, как есть. Тони засадил мне на треклятой свадьбе, а сейчас я позволяю ему это делать, чтобы подкрасться поближе - и ударить в самое уязвимое место. Ах да, в придачу, разумеется, вытаскивая Кэт, которая не без его содействия вогнала себя чуть не в гроб и агонизирует в истощении, психологических ломках и постнаркотических психозах. При всем этом я, кажется, люблю вторую, напропалую изменяя с первым - от коего крыша не просто прохудилась и уехала, а свалила в дальние страны, упаковав чемодан.Круто, не правда ли? - Что конкретно ты хочешь услышать? - Подпираю щеку ладонью, уткнув локоть в стол.- Не включай дурачка, - хмурится, - мне нужна общая картина.- Родился, жил, переехал, узрел Тони, сошел с ума, - краткое изложение, - вот и вся биография. Подробности освещу в старческих мемуарах. Но чтобы прочитать, придется потерпеть лет эдак восемьдесят, - слова высыпаются, как горох, - а может и целые девяносто. Потому что раньше я буду слишком занят, разгребая всю эту путаницу, в которой ни черта не соображаю сам, а уж объяснять тебе, - нервный полусмешок-полувыдох, задранный к потолку взгляд, - уж уволь, Крис, у меня других проблем предостаточно.Ей импонирует мужская вариация имени. Она утверждает, что так чувствует себя сильнее. Нет, у меня нет неприязни к Кристине, наоборот, я симпатизирую ей - нравится манера держаться - на равных, без этих взрослых штучек. Порой та предпринимает попытки выглядеть умудренной, опытной женщиной - но кидает их, понимая бесполезность. Вот сейчас - примостилась на тумбочке, закрепив стопу на круглом барном стуле, другую ногу закинула на опорную.- Выкипаешь, - вдох, - смотри, как бы котел не лопнул. Слишком много, - выдох, - держишь в себе. Послушай. - Теребит языком верхнюю губу. - Когда ты что-то рассказываешь, это совсем не обязательно - выставляешь напоказ слабость. Немного цинизма… выплети здоровый шарж на свои муки и это уже не будет жалобой, а так, - машет рукой с зажатой между пальцев сигаретой, поворачивает ладонью вверх, - отличительной особенностью. Мой муж… мой бывший муж, к примеру, был козлом с невозможной склонностью к доминированию и прогулкам налево. И расставание - его задумка. Потому что я - ревнивая истеричка. - Фыркает, втягивает никотин, чтобы вытянуть легкой струйкой - к люстре. - Разве что-то изменилось оттого, что я это произнесла? Нет. - Мельтешит сиреневым носком. - Но когда делишься, малость отпускает.Стоит впустить людей в свою жизнь, как скука испаряется. Скука испаряется… и начинается пиздец. Такие разные и такие одинаковые, они переламывают, перерабатывают, разгрызают тебя как орех, им вечно что-то нужно - слова, поступки, чувства. Не сказал бы, что одному было проще. Но и не сложнее. Когда ты один, переживаешь только за себя - ну и за маму в моем случае. А теперь глядите-ка. Кэт, Тони, Кристина. Не эпизодические роли за пыльными корешками книг или на зеркалах компактных дисков. Живые. Требующие. Настоящие.Больше судеб, на которые ты, так или иначе, влияешь. Больше шаров в руках жонглера.Скажу ей - и все пойдет прахом. Кэт упекут в реабилитационную клинику, где будут насильно кормить, долбить током и ставить капельницы, а выпустят - тенью. Отомстить Тони изощренно, достойно не выйдет - мало ли что они сотворят, когда правда всплывет на поверхность. Мне хватает разума не пойматься на ее удочку, несмотря на то, что неплохая она, в принципе, девушка, эта Кристина, обожающая урезать себя до Крис. Ее сознательность приведет к значительно худшим последствиям, чем ее неведение.- В наших взаимоотношениях черт ногу сломит, - говорю, - но единственное, в чем нас можно обвинить - это то, что мы, по случайному совпадению - числимся братьями. И зря ты взъелась на тему наркоманства, - специально допускаю ошибку в слове, - здесь таких нет. Упоротость - да, присутствует отчасти, - размазываю улыбку, - но без порошка, шприцов и всякого такого.- Ты умнее, чем хотелось бы, - обстукивает пепел в вымытую консервную банку, - провокациями тебя не взять.Ну а я думаю: как же это в духе Тони - вылепиться не вертикально, смешав родительские гены, а диагонально - вобрав из перетасованных хромосом ту же асимметрию, те же высокие скулы и характерную родинку на лице - из Кристининого комплекта. Ее не назовешь писаной красавицей, да и Тони не то, чтобы Аполлон. Однако в обоих что-то есть, и это что-то с лихвой искупляет все остальное - неидеальные контуры носа, общую нестабильность: в одну секунду они представляются совершенными, чуть не божественными, но в следующую - во всех чертах проявляется бесовская, отталкивающая неправильность. Знаете, как бывает. Милые, приятные во всех отношениях люди не вызывают такой бурной реакции, как изменчивые, непостоянные. Те, о которых не знаешь, какое мнение складывать - по причине, что неосознанно связываешь личность с внешностью.- Провокации - не твой конек. - Соглашаюсь. - Можно я все-таки возьму сигарету?- Валяй, - дозволяет Кристина, - мне-то что. - Измученно вздыхает. - Мне не жалко.Ты никогда не спасешь человека, если он не захочет того сам.***
Диалог первый.
- Ну же, давай, - уговариваю, как ребенка, зачерпывая нежную кремовую массу из баночки, - Кэт, тебе надо это съесть. - Та морщит нос и отворачивается. - Тебя не разнесет, поверь мне.- Почему мне вообще нужно есть? - Говорит. - Вот было б офигенно, будь это необязательным, как спорт или что-то такое. Представляешь? Любой спокойно бы выбирал, каким ему быть. Не опасаясь отбросить копыта. Или по-другому. Все бы ели, но никто не жирел. Все - на пользу, ничего про запас. - Гораздо медленней. Такое чувство, что одна ее секунда равна моим трем. Блуждающий взгляд - белые лучи маяков на темной мутной воде.- Не переводи тему, - заставляю ее взять в рот содержимое ложки, - альтернативные миры не влияют на законы нашего. Ты вольна мечтать сколько влезет, но здесь и сейчас - я не позволю тебе отправиться на тот свет.- Зачем ты вообще это терпишь? - Черный креп зрачков поблескивает в полутьме. - Давно бы уже начихал на меня и нашел кого-то нормального. Кого-то, с кем не было бы столько возни, мороки и мозговыноса. Их так много, - слабо касается моей щеки подушечками пальцев, - а ты сидишь тут со мной, в лепешку разбиваешься, чтобы не дать самой все запороть. Почему?- Не говори ерунды, Кэт, - прижимаюсь губами к внутренней части ее ладошки, - другие это другие. А мне нужна - ты. - Несмотря на то, что порой бываешь совершенно невыносимой.***
Диалог второй.
- Что от тебя надо этой шмаре? - Шипит Кэт, зло захлопывая мой шкафчик. - Она притиралась к тебе, я не настолько дура, чтобы не замечать очевидные вещи! Признавайся, у вас что-то было?- Успокойся, - пониженным голосом, не горя желанием привлекать внимание всего коридора, - Мерил подходила спросить насчет проекта по истории. Ты вынюхиваешь подтекст там, где его сроду нет. - Кладу на ее плечо руку, которую она досадливо стряхивает. - Чего ты добиваешься, Кэт? - Кричу шепотом. - Запретишь мне двигаться, разговаривать? Может и дышать перестать?- Ой, прекрати! - Зажимает ладонями уши над волосами, трясет головой, отгораживаясь. - Как будто не знаешь, что я никогда не стала бы диктовать тебе условия!- Чего ты тогда от меня хочешь? - На пределе. Смотрю на травянистую толстовку и мешком повисшие джинсы. На едва тронутый блеском рот и обнесенные черным азиатские глаза. Гляжу на эту завязшую в комплексах девчонку и понимаю, что не могу сердиться всерьез.- Я так боюсь, что ты уйдешь, - сжимает губы, сдерживая близко повисшие слезы, - что буду не нужна. - Резко бледнеет, опирается на ряд дверец, утрамбовавших ряды ученических тайн. Со вздохом притягиваю ее, обнимаю, мнительную дурочку - она падает, падает ко мне на руки.- Никуда я не денусь. Перестань сама себе трепать нервы - для этого нету повода.- Все парни - полигамны, - шепчет Кэт, уткнув нос в мою шею над воротом свитера, - вам редко хватает одной, если остальные проявляют интерес. Пожалуйста, - отрывается, поднимает взгляд вверх, - если ты с кем-то будешь, скажи мне. Думаю, я имею право это знать.***
Диалог третий.
- На нас все смотрят. - Улыбается Кэт, сидя на моих коленях. Талию можно обхватить ладонями, волосы скованы сестриным голубым крабом со стразами. Вдыхаю ее аромат - цитрусовый, сбукетированный с салонным запахом лака и неизменным нашим спутником - дымом.- Пускай. - Ловлю клюквенно-красные губы, зарываюсь лицом в завитые волны. Счастье пахнет никотином и покупает краску «Маник Паник» оттенка «шокирующий синий». Радость - худющая и безупречная, как те девушки с рекламных щитов, рекламирующие брендовую одежду. Ей бы в Голливуд, бегать от приставучих папарацци. Ей бы в трущобы, вгонять по вене дозу винта.- Я отсюда слышу, как они шепчутся. - Выдыхает Кэт. Мы - на школьном стадионе, на лавочке прямо перед полем. Тони лениво курит неподалеку, вполуха слушая афроамериканца Бена Тьерри, шнурующего кроссовки на шоколадных ногах. Для Тони очевидно куда заманчивей щуриться на нас, выжигая дыры в прикрытой каскадом локонов спине Кэт. Или в моей руке, очерчивающей выступы позвонков через тонкую синтетику - под плотной драповой курткой. - Пошли они, - сползаю ниже, запускаю пальцы в задний кармашек ее штанов, - разве кто-то не говорил, что она - свободна от общественного мнения?- Пошли они. - Повторяет, прижимаясь лбом к моему и прикрывая глаза. - Она свободна.***Кристина не намерена меня отпускать.- Итак, что мы имеем, - говорит, - замкнутый треугольник?- Типа того. - Теряюсь за седовласыми клубами пара.«Любовные треугольники» стандартно ограничиваются «галочкой», баснословно возглавляемой персонажем противоположного двум другим пола. Верно поддела. У нас все звенья сцеплены между собой. Это так странно - курить на кухне с человеком на десяток лет себя старше и при этом не ощущать неудобства. Это странно - лавировать на обрыве, притворяться со всеми, не открывая всей правды даже самому себе. Но если сам не знаешь, где истина, как понять, что ты врешь?- И что остается мне? - спрашивает полированную крышку стола, - безмолвно смотреть, как вы двое выжираете все соки из Кэт? Она сама на себя не похожа. Я была здесь летом… и застала совершенно другого человека, - складывает мягкие, розовые губы трубочкой, высасывая яд из бумажного футляра, - скажи, каким макаром вы, засранцы, умудрились настолько изгадить своей пассии самооценку?Ворочается, устраиваясь на крышке тумбы. Пола атласного халата слезает, открывая татуировку на бедре - чешуйчатую рептилию, кольцом обернувшуюся вокруг гладкой, подкачанной ляжки. Кристина поправляет ткань, не выпуская дымящегося фильтра.- Обязательно обобщать? - возмущаюсь было, но прикусываю язык. Скидывать вину - не лучший способ втереться к нему в доверие. - Не мы, то есть это вообще из другой области. - Угрюмо отрицаю. - У нее кризисный период в жизни. - Получестность-полуложь. - Вся эта мутотень с экзаменами и поступлением…Кристи издает короткий смешок. - Неужели ты серьезно надеешься, что я поверю в эту чушь?Пришли к тому, с чего начали. Она ничего не выяснила, я - никого не выдал. И никто не намерен отступать, что самое интересное. Ясно теперь, почему Тони относится к ней - чуть не дружески, если это понятие вообще можно применить к Холлидею, - у нее слишком аналитический ум и слишком неженская способность зреть в корень.- Нет. - Признаюсь. - Но всем будет лучше, если ты снова притворишься.Соскакиваю со стула и уматываю к выходу - еще немного и она окончательно меня расколет. Ей бы в гестапо работать. Без применения пыток затерроризирует - одним видом «всевидящего ока», ждущего признания уже нарытых фактов. Да, она вовсе не дура. Она - чересчур не дура.- Крис, - вдогонку, - надеюсь, ты соображаешь, что делаешь. Потому что такими вещами играть чревато. В шестнадцать я тоже была уверена, что знаю все на свете - но поверь мне, это не так.- Мне - пятнадцать, - говорю, - и я не играю.- Бесполезно. - Подводит итог своим махинациям Кристи, закатывает глаза и вытягивает зубами следующую сигарету. Я без предупреждения прошмыгиваю во двор, прихватив по пути куртку.***
Действие первое.
Кэт ссутулилась над столом, корячит конспект, заторможено выписывая из развернутого учебника. Почерк мелкий, подпрыгивающий, буквы не держатся на линиях, норовя то выскочить повыше, то уйти вниз, наслаиваясь на жилплощадь ненаписанных соседей. Я затонул в кресле с электронной книгой и «Сумерками богов» - ее любимое чтиво, которое она рекомендовала, почти навязывала мне - уже очень давно. Религия никогда не была чем-то, что меня захватывало: не назову себя атеистом, мне просто все равно. Но Кэт непреклонно выпалывает мельчайшие признаки «несвободы». Идея фикс. Краеугольный камень мировоззрения.Выбирается из взбитой шапки пуфа, прихрамывая, подходит и присаживается на подлокотник, заглядывая в отсканированный текст. Нараспев зовет меня по имени: отрываюсь от электронно-чернильного экрана, поднимаю глаза.- Крис, - говорит, - что случилось? Я чувствую, что-то произошло. Ты какой-то… другой.Как? Вот просветите меня - как она это определяет? Веду себя как обычно, отметины надежно закрыты брюками. Неужто сомнения и беспокойство, что она узнает, написаны на моем лице? Я не жалею, что пришлось расписаться в принадлежности Холлидею. Этим я расчищу дорогу к лучшему будущему для нас обоих, и не позже мая - подчиню его настолько, что завершающий удар с лихвой окупит все то, что он с нами сделал. И когда эта котовасия прекратится, мы с Кэт сможем нормально быть вместе, без пряток и зависимостей на стороне. А прошлое… на то оно и прошлое - чтобы быть темным.- С чего ты это взяла? - Достоверное недоумение. - Ничего особого не случилось. - В то время как Кристина ловко сопоставляет факты, Кэт необъяснимо их чует. Невероятная по мощности интуиция. Или же она так настроена - на мою частоту?- Забудь, - жмурится, шатает головой, отгоняя правильные догадки, - это у меня что-то с мозгом. Постоянно страшилки чудятся. - Откладываю читалку, переплетаю наши пальцы - заставляю ее сесть. Когтистые косточки придавливают ноги. Под челюстью, недалеко от уха - выдавленный нарыв, припрятанный пятнами втравленного в кожу корректора: оттенок называется «ванильно-бежевый», самый светлый из ее арсенала тюбиков и коробочек компактной пудры. Как бы мне ни хотелось полагать, что это дрянь выводится, воспаления - неблагоприятный признак. Затащить бы ее на осмотр - так нет же, уперлась как баран, и ни в какую. Боится, что все раскроется.Она постоянно чего-то боится.- Давай прогоним твоих страшилок, - целую ее в шею.- Да… - подставляется, откидывается Кэт, - ты можешь.Нахожу ее губы, легонько задев носом щеку. Вкус бальзама - малиновая газировка. Призвук остается во рту, как после порции напитка в знойный летний полдень, не приторный, но яркий. Чувство вины топит меня, держит под водой - запрещать ей, но самому делать это, пользоваться доверием, чтобы за спиной решать - вместо нее. Может, я облажался? Может, все - напрасно? Стоит ли это того? Отвечаю сам себе: да, стоит. Иначе никак. И хватит подтачивать себе нервы, без этого вокруг кишмя кишат черви, жаждущие ими полакомиться.Мои жилисто-напряженные руки спускаются ниже, сбирают, ворошат складки белого велюрового платья. Ее могильные, холодные ладони с карминно-красными ноготками забираются мне под футболку. Кэт прерывисто дышит, хватая ртом мои губы, как воздух из кислородной маски, как голодающая, алчущая, жаждущая. Кровь отливает ей от лица - как всегда внезапно. Невидящие глаза зависают в одной точке - где-то за пределами, внутри меня - и одновременно нигде.- Прости, - шепчет Кэт, - я не могу.Сил недостаточно даже для повседневных манипуляций - что уж говорить о такой встряске, как секс. По всем фронтам - нагрузка колоссальная. Олух царя небесного! И о чем я думал? В ее состоянии - сердце может запросто не выдержать.От этой возможности мне в который раз становится дурно.- Все хорошо, - обнимаю, баюкаю, как ребенка, - все будет хорошо, Китти-Кэт. - Синяя кошка, опрысканная полимерной акриловой эмульсией - краской для живописи. Кошка-художница, которой разрешают гулять самой по себе, на поводке, вокруг неуместной собачьей будки. Забинтованная кошка с перешитой, заплатанной ножкой.- Я люблю тебя, - повторяет Кэт, - прижимаясь крепче.Потом может оказаться слишком поздно.- Я люблю тебя, - неожиданно даже для самого себя. А Кэт так и вовсе не ожидала подобного разворота. Недоверчиво поднимает аккуратные надломы бровей, моргает своими глазищами: шок длится ровно две секунды. После она не сдерживает широкой, немного безумной улыбки - и прячет лицо у меня на груди.***
Действие второе.
Нас пропускают без вопросов - Тони здесь известен. Кивает охраннику, как старому приятелю, представляет меня как брата, вводит как к себе домой - приобняв за плечи. Какого я поперся в эту дыру - сообразить бы. Холлидей подловил прямо напротив двери и практически протащил до авто, кинув всеобъемлющее «будет круто». Я не указал ему пункт отправки исключительно из-за проклятого плана - поглядеть на окружение изнутри, оценить обстановку и круг общения.В клубе грохает музыка, около расписных стен узкого коридора выстаивают дешевого пошиба девки. Пухленькая, в фиолетовом платье, с длинными темными волосами и початой бутылкой в руке, блондинистая худышка, стриженная «под мальчика», при виде нас подорвавшаяся как на пожар обратно на танцпол; мулатка с внушительным бампером, зашушукавшая на ухо белой соседке так, словно надеялась на это всю недолгую, забитую сэндвичами и биг-маками жизнь. Тони отвешивает комплимент имбирно-рыжей роковой особе, называя ее - Ширли. Тони лапает задницу телки, наклонившейся, чтобы поправить пряжку на туфле: и не получает по роже, когда она взвизгивает и обнаруживает, кто позволил себе вольность. Я догоняю, что он представляет из себя важную шишку - тут. Но почему - неизвестно.Мы входим внутрь. Количество танцующих вводит меня в ступор - не переношу наводненные людьми сходки. Тони скидывает косуху - отдает ее подоспевшей африканке с прической а ля авария на макаронной фабрике: остается в кожаных брюках и черной жилетке с V-образным вырезом. Я не вижу тусовщиков. Вижу мускулы под светлой кожей, обделенную волосами грудь и дернувшийся кадык на горле. Расшвыренные по плечам лохмы и подведенные темным глаза. Движения губ, когда он просит эту девушку, Глорию, развлечь меня - сам-то он где будет?Продвигается вперед. Его узнают, встречают громогласными возгласами. Тони вспрыгивает на сцену и подхватывает электрогитару как раз к концу композиции, вешает ее на шею, подходит к микрофону, обращаясь к публике, будто делал это уже неоднократно:- Так, ребята, я знаю, вы все рады меня видеть, - аудитория жужжит ульем, кое-откуда доносятся одобрительные возгласы, - но слышать меня вы были бы рады - еще больше. Так что эту песню я посвящаю своему брату, который сегодня впервые почтил нас своим присутствием.Не откладывая в долгий ящик, врубает по струнам. Ор из зала сопровождает проигрыш, низко рифмуются ноты, шипучим металлом, хриплыми отголосками скачет медиатор. Тони вступает подсевшим, но чистым голосом, профессиональным, я бы сказал. Ищу в себе причину злости, бросившейся краской в лицо, и допираю: он напоминает отца. Чертового разудалого папочку, учившего меня музыкальным азам и наворачивающего такие пируэты, что именитым виртуозам даже не снилось. Каждый звук вживается прямо в душу, переворачивая там все вверх тормашками - Тони играет самозабвенно, обращается ко мне - незнакомые строки неизвестной песни. Уж не его ли авторства?На барабанах выстукивает запирсингованный парень с выбритыми висками. Фриканутый чувак с торчащими, как безлиственные ветки зимой, дредами - умело подбирает бас. Синтезатором командует худощавый, обнаженный по пояс, весь в наколках… тоже пацан - у них нет ни одной девчонки. Неудивительно. Сексисты несчастные. Посетители дрыгаются - ключ зажигания повернут, включена настройка: «оторваться по полной». Я один, как контуженный, таращусь на Тони, впитывая вытягиваемые им тона, фразы - насквозь двусмысленные. Сторонние не поймут намеков; я ощущаю их буквально шкурой. Любопытно, к музыке применимо понятие «синдром Стендаля»?Милашка Глория предлагает мне выпить. Пробиваемся к бару - заказываю двойную текилу, не особенно осмысливая, во сне это происходит или явь взбесилась. Бармен поддевает было по поводу нашего появления в обнимочку, но «спутница» мурлычет, стуча розовыми ноготками по стойке:- Расслабься, Сэм. Крис - брат Тони.- Сводный. - Уточняю, словно это имеет значение, не отрывая глаз от своего наваждения - там, над толпой.- Понятное дело, не родной, - усмехается Сэм, откидывая светлую челку, - тут все очевидно.Только тут я по-настоящему на него смотрю. Должно быть, резковато поворачиваюсь: помните, при непреодолимом желании убедить всех и вся в верности их домыслов, следует реагировать именно так.- Что очевидно? - Неприязненно нахмурившись, скашиваю губу и втягиваю подбородок в шею. Будь я толще, кожа и жировая прослойка собралась бы валиками. Жест «чур меня». Сдаст вас надежно и быстро - при этом вы будете уверены, что мастерски отрицаете. Повторить на бис?- Очевидно, - повторяет, - что вас связывают очень… тесные родственные узы.- Бля, - лишь на это меня и хватает, - и с чего сразу такие выводы…Я озлоблен на Холлидея так, что торжественно клянусь придушить, когда тот спустится.- Да ладно тебе, Крис. - Улыбается. Правая бровь прошита двумя серебряными колечками - однако больше ничего вульгарного в нем не наблюдается. Простая серая рубашка, стильная мелированная стрижка - стандартный сбодяживатель спиртяги в коктейли. - В двадцать первом веке обитаем.Век порока, разврата и извращений, выдаваемых за норму.- Спасибо, что сообщил. А я-то грешным делом вообразил, что сейчас инквизиция нагрянет. - Ухмыляюсь, стараясь не пускать сарказм в интонации. Похуй мне на них. Я смотрю на брата.И уже не так парадно обещаю себе, что отъебу его сразу как вытащу отсюда.- Любишь же ты влезть, куда не просят. - Закатывает подрисованные глазки экзотичная Глория. Трещит с ним о чем-то, но мне уже коллинеарно - я слушаю Тони. Опрокидываю в себя стопку золотистого напитка, морщусь и понимаю, что необходимо ужраться до невменяемости, чтобы прекратить думать о грифе под переборами пальцев, о микрофоне в непристойной близости от губ. Меня ведет от французского прононса в его голосе, от прожекторных бликов, медным светом выводящих ореол вокруг головы. Меня сносит шумный инструментальный поток и чернота век, прикрытых на чувственном моменте.У меня екает в груди. Да, прямо там и прямо екает - сжимается, на секунду прекратив биться.Я прошу не в меру наблюдательного Сэма повторить заказ и смиряюсь, что трахать будут меня.***Когда перестаешь считать стаканы, очевидно: дело скоро примет скверный оборот. Хмельной туман в голове, ощущение полета и вседозволенности - чувствуешь себя способным завалить королеву, коль охрану пройти удастся, сплясать танго с собственной тенью на перилах, над пролетом в десяток этажей - или пробежаться в чем мать родила по главной авеню, потрясая мужскими признаками перед приобретающими целомудренный багровый оттенок мордами прохожих. Всячески придерживаешь себя от опрометчивых поступков - ибо соображалка чудом не выключилась даже в уматном состоянии, но совершаешь их, эти самые поступки. Мне даром не нужна августейшая особа: единственный, о ком я в состоянии думать - это Тони. То-ни. Ти-оу-эн-уай. Смысл возникновения вселенной в четырех ничего не значащих буквах. Две тринадцатых алфавита вобрали в себя начало и конец, альфу и омегу - еще одна побочка пьянства: высокопарно-матерная манера изъясняться, в том числе наедине с родным сознанием.Глория говорит, заведение принадлежит Холлидею-старшему: открыл тремя годами ранее, сюрпризом к пятнадцатилетию сына. Неслабый подарочек. Тогда, если верить этой черной, Тони уже проявил себя как талантливый организатор - быстренько смекнул, что выступления малоизвестных групп местного разлива принесут не только доход, но и публику - друзья, знакомые, друзья знакомых, знакомые друзей. Крутые треки, жанровое ассорти и атмосфера непроходящего драйва. А на авансцене - он сам. Гвоздь программы. Владелец с недюжинным даром как располагать к себе, так и доводить до белого каления, в зависимости от намерений высочества. Вполне похоже на Тони.Глория улыбается, показывая крупные отбеленные зубы и розовые десны. Я отзеркаливаю ей улыбку, методично надираясь за барной стойкой. Глория клево двигается, ноги в шнурованных ботинках двигаются вроде как сами по себе. Кладет ладони мне на плечи, качает кучерявыми волосами - такими кудрявыми, что они похожи на черный беспорядочный шарик. Она выпытывает, правда ли то, что ляпнул Сэм, и не получает не подтверждения, ни отрицания. Выпытывает, если ли у меня девушка - выпытывает имя - выпытывает, не Саммер ли часом.Общие ответы. Ни черта смысловой наполненности. Беру сразу целую бутыль и танцую с ней под перестук барабанной установки, под электронные переливы, под низкое бурчание гитар. Танцую под шикарный диапазон Тони, мечтая дернуть его отсюда и замотать до смерти. Мне приходится то и дело указывать себе, что это - часть плана, а не часть меня. Ага. Тянет к нему меня тоже в строгой согласованности с инструкциями.Познакомиться со мной предпринимают попытки две девушки - и один парень. Ну а что, в этом штате самый высокий процент гомосексуального контингента. Двое из них - очень даже ничего, третья переборщила с травкой или чем-то помощнее: глаза в кучу, видок невменяемый. Вполне интеллигентно даю понять, что мне монопенисуальны новые лица. Лишь бы был Тони, Тони, Тони, Тони - Ти-оу-эн-уай, раздробленность моя, мое проклятье. Я выражаюсь как сентиментальная блядь, но не испытываю к нему ничего, помимо похоти… ненависть разве что. Да. Ненависть.Присасываюсь к горлышку, прикрывая перетруженные глаза.*** Люди, люди, люди.Они выглядят как маски крика. Раскачиваются, задирают руки, пьют, флиртуют, языканятся. Я без понятия, сколько прошло времени, сколько горячительного я хряпнул и сколько сигарет выкурил. Скорость становится невероятной, будто кто-то включил ускоренную перемотку, не гася экран: человечки дергаются, панорама эмоций сменяет друг друга быстрее, чем определишь, какая из них - настоящая. И двадцать пятым кадром я всякий раз натыкаюсь взглядом на Тони, на глаза его, неотступно жрущие средь ушедшей в отрыв толпы. К запуску в космос готов. Десять, девять, восемь…Мне нужен свежий воздух. Не вполне врубаясь, что творю, расталкиваю тени, расталкиваю пятна, расталкиваю признаков - вырываюсь на улицу, и меня почти тут же выворачивает наизнанку. Отхаркиваюсь от токсически кислой блевотины - благо свидетелей немного - забираю с запотевшего лба сбившиеся пряди, черненые нитки, прилипшие к коже. Смесь высококачественного алкоголя и остатков завтрака впитывается в серые неровности асфальта. Резервный выход. Желто-оранжево-яркорадужные граффити, обведенные белым пухом распылителя. Жирные фломастерные трещины. Душно так, что проходит немало времени, прежде чем получается отдышаться. Сажусь на землю аки бомж, нахожу в куртке пачку - осталась всего одна штука. Шикнув от огорчения, поджигаю ее - ветер мешает, пальцы не слушаются, колесико сплавилось оловом. Но упрямство берет вверх, и все-таки я справляюсь с проклятым фитилем, мелькнувшим ярким зеленым, фиолетовым или синим. Все как одно.Поганый привкус во рту разбавляется привычной дымовой заполненностью. Сколько легкие не трави, все равно мало. Сколько ни лупай глазками на Холлидея, никогда не будет достаточно. С этим нужно всего лишь смириться.Во внутреннем кармане - минимизированная бутылка водки. Откупориваю, про себя хохотнув насчет детского пьянства, поласкаю рот, сплевываю жгучую жижу, закусывая крепкой затяжкой. Из-за дверей доносится топот: я слишком хорошо помню эту походку, с подшаркиванием, но твердую. Тони поднимает меня, зацепляет под мышки, ставит на шаткие ноги. Пальцы все еще хранят металлические отпечатки струн - перебрасывает мою руку себе через плечо и шепчет, шепчет:- Идем-ка со мной, братишка, - шепчет и прижимает меня к себе, - поехали домой. - Возьми меня домой, - шуршу поддатым голосом, имея в виду нечто другое, - домой…- Поехали. - Распознает подтекст Тони.Меня не покидает навязчивое ощущение, что я увяз во сне.***
Действие третье.
Господи, которого нет. Пожалуйста. Только бы Кэт не узнала.Складная крышка превращает кабриолет в закрытый автомобиль. Тони ведет по коматозному городку, между дремлющих супермаркетов, автозаправок, послеотбойных больниц, сельских домиков, похожих на карточные кладки. Он чаще смотрит на меня, чем на свежеуложенную дорогу, на меня, расплывшегося по обивке, подтянувшего ступни на белоснежное сиденье, чтобы хоть как-то прикрыть невменяемо разросшийся стояк. Я пиздец как его хочу. В дурном котелке такие образы в чехарду играют, что самому неловко становится.Смотрит на меня, смотрит, смотрит. Проводит языком по губам, улыбается уголком, но молчит.Я смотрю на него, подмечая уже давно изученные, но всегда завораживающие заново мелочи.Волосы спереди малость короче, чем сзади. Выразительный каштановый в неверных отсветах тухнет до древесно-черного. Не такие вдавленные скулы, как у меня, но проявленные, тонкие. Левый и правый глаз - разные: уровень высоты, ширина век, даже размер, наверное… все, за исключением цвета - серо-айсбергового, с чернющими зрачками и ресницами, с ювелирной подводкой и железным структурированием теней. Впадины под ними, не то от недосыпа, не то особенность строения. Рот нерисованный, нарисованный… и «монрошка» над ним… черт!Кожаная куртка с клепками и шипами наружу - долой ее к дьяволу, все подряд долой, хочу лицезреть его полностью. Невнятные кубики пресса, шарики бицепсов под интимно-бумажной кожей: так странно, у него вовсе не бодибилдерские руки, но электроника подкачала, еще бы, столько наяривать… столько девок трахать. Руки, сомкнутые на руле с «L» росчерком наискось: вытянутые пальцы гитариста с аккуратно состриженными ногтями, беззаусенечные - суставы перемычек шире основной части. Подушечки, загрубевшие от зажима звонких перевитых струн.Из динамиков переступают звуки динамичной песни. Меня прет с него. По страшному.- Останови машину, - изнутри все выскакивает в ритме тарантеллы, - останови, сейчас!Тормозит на обочине - снаружи никого, люди засунулсь по постелям с недающими женами.И уже непонятно, кто первым подтягивается к чьим губам, отстегивает ремни безопасности, вполголоса матюкаясь от дрожания непослушных ладоней, кто справляется с заковыристыми застежками одежды. Его косуха, моя куртка отправляются назад, туда же - его струистая майка и моя затертая футболка. Расстегиваю ему ширинку штанов, высвобождаю член, сползая на не вымытый полиуретановый коврик коленями, облизываю вверх по набухшему стволу, засасываю головку, проникая кончиком языка в приоткрывшуюся уретру - полный рот смазки, полные уши вздохов, чьих не разобрать. И в горло, стискивая щеками, втягивая щеки - воздуха нет, воздух не предвидится: не проплачена неустойка. Перебирать яички пальцами, массировать - облизывать каждое, роднясь с запахом возбуждения, ощущая, как еле сдерживает молния на брюках собственную плоть, натянувшую жесткую ковбойскую ткань. Болтом губы обстукиваешь, чтобы кислорода зачерпнуть - и снова погружаешь его до самой глотки, спазмами сжимаешь; так что он сползает ниже, за вихры поддерживает, направляя - кайф пробирает уже от того, как Тони глаза закатывает, цепляется за приборную консоль, ненамеренно запустив дворники. Имя мое шепчет, шепчет - будто все остальные слова из головы выветрились…Отстраняет на мгновенье, затянутыми желанием глазами смеряет. Он не произносит ни полслова, но я понимаю, ширкаю застежкой, спуская джинсы, в тесноте забираюсь на него, плюнув в кулак, чтобы не так остро - хотя тело требует больнее, острее, ближе. Бьюсь виском о зеркало заднего вида, локтем задеваю пепельницу - похуй. Сажусь на него, стискиваю его ноги над спущенными штанами - переливчатыми, черными - никаких порослей, лишь светлая голая кожа. Оглаживает спереди, вводит в меня стержень на пару сантиметров, дальше я сам - до конца, млея болью, тая болью, задыхаясь, когда толчки простату тревожат. Коленками сжимаю его ляжки, загибаюсь к рулю, хватаю пластик, царапаю обшивку. На всю длину вколачивается, устроив пальцы на моих бедрах, на моих синяках, коричневато-зеленоватых по краям, на внутренних кровотечениях. Тычком в раздражение - стоны, стоны… мне нужно больше, еще больше мучительного предвкушения. Я хочу видеть его лицо, но он пододвигается и кусает мою шею, засасывает кожу от угла ключицы до спины, до позвоночника, чертит слюной зигзаги - все быстрее, скорее, губы, руки, ноги - где что, не поймешь…- Тони… - изгибаюсь, подбираясь к чертовому апогею, - Тони… - сперма брызгает в лобовое стекло, разводами сползает на панель, - Тони… - до мурашек, затягивает кожу моей задницы, горстью хватает, перекручивает - кончает в меня, оборонив это «Крис», как что-то священное и тайное, настолько - что даже мне нельзя застукать.- Крис… - шепчет, прицеловывая выпуклость лопатки. Перепутанные мысли. Перерезанное все. - Быстро учишься, - вполголоса усмехается - с придыханием, когда я слезаю на пассажирское, неуклюже подтягивая брюки в попытке удержать семя внутри, - надо бы еще разок прогнать, для закрепления. - Подытоживает, как был, без верха, рванув стартер.Господи, которого нет. Пожалуйста. Только бы Кэт не узнала.Если бы Кэт была той Кэт - ну той, прежней… подругой, не девушкой, плевать что на приходах фени и вообще двинутой, я тут же набрал бы ее и выложил все как есть: про Холлидея, будь он неладен, про дикий секс на водительском сиденье и то, что сколько бы он меня не имел, мне надо больше, больше, больше - уверен, она бы поняла. Для начала покрутила у виска, но впоследствии рассудила логически и выложила все как есть - насколько я мудак и каким трупом стану, когда она приедет, а приедет она не дальше как через десять минут. Заявилась бы в разных носках, толстовке - хорошо, если не в тапочках, посреди ночи-то. Треснула меня по башке и заявила: «Так. А теперь мне надо врубиться, что послужило причиной». И врубилась бы. Ну и я заодно.А теперь что?Мы подъезжаем к дому, сопровождаемые музыкальным конвоем его фаворита «Placebo». На парковке, подставив обжигающему свету фар узкую спину, мнется незнакомая мне девчонка. Длинный бурый плащ, истрепавшейся от времени и беспорядочности хозяйки, колышет ветер, капюшон дает сходство с коброй и мешает рассмотреть цвет волос. Низкий рост и телесного цвета балетки - кажется, что она босиком… на мгновение у меня возникает подозрение - уж не Саммер ли?Боже, нет, нет, нет - умоляю! Только не она. Пожалуйста. Только не... она не выдержит правды.Девушка оборачивается и у меня отлегает от сердца. Тонна пеноблока раскрашивается по асфальту - даже совестно немного, принимая во внимание видок незнакомки - тушь потекла, собралась под глазами енотовыми овалами, рыжеватые завитые волосы сбились в колтуны. Но она - не Кэт. Однако Тони моего облегчения не разделяет: он производит впечатление человека, который предпочел бы оказаться где угодно, хоть в Антарктиде, но только не здесь.Я в спешном порядке впрыгиваю в футболку, молясь, чтобы она не истолковала по-своему.Сплетни, сплетни, сплетни.Кэт.Мел, - кричит Холлидей, выбираясь из тачки, - ты на время вообще смотрела? Сейчас по улицам шарахаются только маньяки, нарки и шлюхи!- Буду твоей шлюхой. - Прокуренным, хриплым голосом отзывается Мелани. Раздергивает пояс накидки, и та расстилается по асфальту, подставляя фонарному свету щуплое веснушчатое тело: маленькие полукружие грудей с бордовыми сосками, начисто эпилированный лобок.Пока я потихоньку офигеваю, Холлидей подходит к ней вразвалочку, поднимает загрязненную материю, отряхивает и набрасывает ей на плечи. Заострившееся лисье личико приобретает загнанное выражение - она простирает было к нему руки, но тот своевременно шагает назад.- Все это, конечно, очень мило, но у меня несколько другие планы на вечер.- Тони, - слеза молнией сечет щеку, - Тони… я думала… думала, ты любишь…- Я никогда подобного не говорил, - беспечно срезает, - отвезти тебя - домой?Выхожу из машины, захлопываю дверь. Ноль внимания. Кроме него - ничего нет.- Тони, - слепляет измокрившиеся, тронутые перламутром веки, - пожалуйста...Он нервно закатывает почерненные глаза, бросает на меня быстрый взгляд.- Что «пожалуйста», Мел? Чего ты от меня хочешь?Девушка смотрит на Тони. Смотрит на меня. У нее светлые тонкие брови и сухие губы в форме сердца, а глаза за счет размалеванной косметики - огромные, серо-зеленые. У нее такой вид, словно ее всю ночь ебали во все щели, толпой, по кругу и в порядке живой очереди. Вьющаяся грива вздыблена, овалы сосков поджались от холода и торчат конусами на кончиках: но она не смущается. Ей не стыдно и не страшно.- Поцелуй меня, - просит она, - в последний раз.Как сопливо. Принесите мне пакетик. Сопливо и пафосно.- Прикройся, - бросает Тони, - иначе утро встретит тебя в разных местах. - Считая этот разговор оконченным, ставит машину на сигнализацию и утопывает под навес, не сомневаясь, что я тут же последую за ним. Не тут-то было. Приближаюсь к Мел - челюсть трясется от сдерживаемых рыданий, а когда она приоткрывает рот, его вертикально соединяют прозрачные ленты слюней. Кто сказал, что девушки плачут красиво?Ухватив на спине, стягиваю затюканную футболку, протягиваю этой нудистке поневоле. С моими неполными метр семьдесят тряпка едва прикроет ей промежность, но так все-таки лучше, чем ничего. Мелани внезапно замечает меня - будто раньше я пялил из мира духовного, невидимый и неслышимый. Принимает хлопковый ком, кособоко натягивает, меняя вдетые рукава парусинового верха.- Я люблю твоего брата, - неожиданно внятно всхлипывает отверженная, - и ненавижу.- Ага. Плюс еще одна зарубка в список, - на ее непонимающий взор, - его до хуя ненавидят. И любят. Такое чувство, что весь город помешался на Тони. Как будто он изобрел марихуану или что-то типа того. - Сплевываю.- А ты сам, - сбивается, - у тебя не найдется, - показывает пальцами у губ, - затянуться?Вряд ли заводскую просит. Косячок шмали для релаксации. Самое то.- Последняя была, - проверяю, - да, последняя. - Разочарованно вздыхаю, комкая пачку в кулаке.- Блять. Как жалко, - взметнув полой - подбитым крылом, разворачивается удалиться, - прости за беспокойство, - громко, отчетливо, дрыхнущие соседи - что за мелочевка, - на самом деле я не такая, правда.Ты такая, какой показываешь себя на грани.- Верю. - Полуулыбка. Полуоборот. Полубосые стопы шустро мерят шероховатый гравий. А я остаюсь на крыльце, как дурак, зная, что она может вытворить, и не предпринимая ни единой попытки это пресечь. Усталость монолитом обрушивается, придавив меня к земле. Надо зайти к Крис, у нее сигареты… надо попасть в душ, все-таки Кристина - не подруга… надо позвонить Кэт - сквозит высоковольтным ударом по всему периметру кожи.Надо СРОЧНО позвонить Кэт.Мельком глянув на часы, я вижу 3:52 утра.Еще чуть-чуть и из-за горизонта прольется солнце.*** - Наверное, небо - единственное, что никому не принадлежит. Представляешь? Такая махина воздуха, озонового слоя и безвоздушного пространства… планеты, звезды, черные дыры. И все - совершенно ничье. Давай запатентуем, пока другим это не пришло в голову?- Целая бесконечность. Собственность мистера и миссис Марлоу.- О господи вседержителю! Это ты так предложение мне делаешь?- Можешь считать, что да. Когда… позже я заберу тебя в Нью-Йорк. Там все будет совсем по-новому. Даже дышится иначе. И небо… сложно описать, в чем именно разница, просто оно другое. Меньше звезд, больше самолетов. А по ночам оно - черное-черное, бездонное, как живая пропасть.- Везде разное - и везде одинаковое. Не столь важно, где мы… небо везде. И все оно - наше.***Кристина спит на диване, скрестив ноги иксом. Простынка обволакивает заманчивые формы, кое-где отходя, так что видно непомеченное бедро, полоска кружевного белья на нем; сверху - грудь в черном ажурном бюстгальтере. Втихую свистнув у нее пару сигарет, поднимаюсь туда, к себе - или к Тони, как пойдет. Лестница, душ, полотенце, бардак в гнезде… шок оттого, что на кровати, подтянув ноги в красных пижамных штанах с хитрыми медведями, заснула в ожидании Кэт. Кофточка застегнута не на все пуговицы, синие завитушки переплетены колоском: мирно почивает, подложив ладонь под прогнувшуюся щеку, обхватив одноглазого набивного кролика - гляди-ка, выискала. Я и не помнил, что у меня пылится такая макулатура.В полутьме, подсвечивая себе фонариком с телефона, переодеваюсь и ложусь рядом с ней. В пекло Холлидея. К дьяволу - мои устремления и наши экзерсисы. Сейчас это представляется настолько неважным, далеким, несущественным. Укрываю Кэт одеялом, легонько прикасаясь губами к ее плечу поверх ситцевой ткани - чтобы не разбудить. Сдергиваю, в конце концов, эти загрубевшие, разъедающие роговицы линзы. И перед тем, как уснуть рядом с ней, обнимая ее - я запираю дверь на ключ.
Глава двенадцатая: виктимность
Кэт кажется такой безмятежной. Губы приоткрыты, ресницы отштамповались на щеках тенями. В чем-то она права, бесспорно права - о таких субтильных девушках хочется заботиться, любить их и оберегать от всего на свете. Тонкие прожилки вен на ледяных запястьях, обгрызенные ногти в заусенечных обносках. Но она была бы так же ценна для меня, будь ее вес хоть на пяток кило больше, дело ведь не в этом. Дело в ее личности, неповторимости, в эмпатии, с которой она понимает меня без слов. Тут подходит описание «родственные души». Не тела. Тела не важны.Забыться я не успеваю. Вибрация сообщения нарушает гармонию - чуть не выпрыгнув из кожи, смотрю на дисплей. СМС-ка от… Тони? «В моем комоде - отмычки для всех замков», - пишет он черным по белому: «лучше выходи добровольно, монашка, не то сливки затопят твою келью XX». Ну что за непруха, а?! Скрежетнув зубами от злости, чудом не расхерачив мобильник об стенку - Кэт спит, будить чревато - попадаю в тапки, нахлобучиваю на нос очки и втихую выскальзываю в коридор.- Привет, - насмешливый голос из темноты звучит так рядом, что я чуть не делаю в штаны от неожиданности, - мы с тобой вроде бы еще не закончили, а ты уже съебался в свою нору.Не приведи боже ему наткнуться на Саммер. Иначе эта заря станет красной.- Я с тобой закончил, - лихорадочно вожусь со связкой, замыкая щеколду, - и хочу спать.- Снаружи поспишь, - тащит меня вниз, прихватив за руку, - я хочу посмотреть на рассвет.Переодел сценические шмотки на подранные джинсы и белую футболку. Непримечательный такой… нет, соврать себе не получится. Примечателен даже с кособокой завернутостью волос в полуузел-полупальму - на затылке, парой прядей, своевольно выбившихся на лоб - прическа типа «я упала с самосвала, тормозила чем попало». Ну, это же Тони. Он сражает наповал. В том числе в таком… расхристанном виде.- Глядите-ка, в ком проснулся романтик, - прицокиваю, - прямо-таки из комы вышел. Дефибриллятором пришлось поработать? Или пригрозить - что отрубишь питание?Первый этаж. Накрывает мои плечи своей ежистой курткой - на улице прохладно. Его запах пропитал подкладку - еле удерживаюсь от того, чтобы не воткнуть нос в воротник, фетишист недоразвитый... что же в нем, блять, такого, что даже от его феромонов мне делается худо?- Ой, заткнись, а, - возводит глаза к потолку, оказываясь перед черным выходом, - можешь хоть раз в жизни проглотить свою отраву сам? У меня релаксация, медитация, приятное вступление в новый день и тому подобная хуйня, - выходит на улицу, хлопается на шезлонг, - побудь немного паинькой, идет?- Вполне мог познавать свой дзен в одиночестве. Я-то на что?Ярко-зеленые кусты, ровно выстриженные, как из парикмахерской - полукругом, гулкая плитка под ногами и мраморный край бассейна. Тони устраивается поудобнее, закидывает руки под голову - под этот смешной ананасный хвостик. Носки в мелкую синюшную полоску, теннисные туфли, гусиная кожа вниз от краев тонюсенькой футболки - мерзнет, сука, но кофту надеть не судьба.- Без тебя никакого дзена не состоится, так что закрой рот и сиди тихо.Темень неба сливается с бездонной чернотой ночного океана. Сколько он тут торчать думает? Желтые светильники придают расслабленной физиономии нездоровый - песочно-чахоточный оттенок. Вдалеке свирищат цикады, стрекочут кузнечики или какая-то другая живность подает скрежещущие признаки активности - трудно сказать.- Бесишь. - Цыкаю. И обрушиваюсь на околостоящий лежак, неуклюже продевая руки в рукава.Тони искоса обследует меня взглядом. Я заворачиваюсь в черную помятую кожу, потирая пальцами металлические наросты - смотрю вверх, на поблекшие кнопки звезд, пришпиленные к холсту неба - нашего неба. Подтягиваю коленки, ежась от утреннего холодка, пробирающего до самого костного мозга. В голове - легкость, в ногах - слабость. Недостаточно протрезвел для логичных рассуждений, но вникаю: вытащил меня сюда он не просто так.- Давай, - заговаривает, наконец, - выкладывай свои злорадные планы.- Какие планы? - Зеваю, прикрывая рот ладонью, стряхиваю вбок челку.- Надеешься раскусить меня, ведь так? Понять, почему я такая сволочь?- Не думаю, что природа твоего сволочизма подлежит объяснению, - пожимаю плечами, - мне все равно, что ты за фрукт. - Где-то брешь. Изъян. Где-то недоиграл… или пере-? - Примазаться для выяснения подробностей твоего убогого прошлого - нет, это не входит в мою компетенцию.Привстает, опираясь на подлокотник и с любопытством прищуриваясь:- Но тебе очевидно что-то от меня нужно. Если бы ты только беспокоился за подружку, стерпел бы раз, ну другой, понимаю… двойной перепих позади, а ты все еще тут, - брови вверх, по лбу - складки мимических морщин, - пару дней назад ты шипел и дергался от одного факта моего присутствия - а теперь? Красота. Сидишь здесь такой сонный, но - что важно, - поднимает палец, - мирный. Захочу - облапаю, захочу - выебу. Весьма подозрительно, не находишь?- Что за шпионские приколы, - ворчу, - напридумывал себе и рад.- Просто из спортивного интереса, - настаивает, - в чем фишка?Блядские патлы так сексуально падают на глаза, что поправлять их даже не хочется.- Ни в чем, - зло гляжу на него, - пытаюсь вытащить Кэт из того, что ты с ней сотворил.- Я ли? - усмехается. - Ох, Крис, лучше не обманывайся, что знаешь нашу кошечку.- Она не «наша», - вскакиваю, как ужаленный, больно подвернув ногу, - а моя - ясно тебе? - Убедительным себе представляюсь. Хозяином. Кэт Саммер - нотариально подтвержденная, закрепленная за мной собственность: вот к чему приводят вскользь брошенные ляпы! Бурлит бесконтрольная ярость там, за оболочкой - отчего - черта с два разберешь. Одариваю его раскаленным взором сквозь стекла, сверху вниз, и уже разворачиваюсь уходить…Тони встает молниеносно, задерживает меня еще быстрее - вцепившись во всколоченную шевелюру, приближает помимо воли, вопреки - и целует. Коротко, властно - не прелюдией, скорее печатью. Да. Штампом по документу. Вердиктом. Приговором. Предрешенностью. Другой рукой по спине, по всем этим бляшкам, нашивкам, притягивает на секунду, будто застолбив участок - на вечное, полноправное пользование.Оправа вдавливается в перегородку, запотевает от дыхания.Я чувствую безумие от червоточины в сердцевине до кончиков пальцев - оно покалывает, как остро заточенные иглы, как ожог от пролитого кипятка - как сорванная корочка на затянутой твердым панцирем ране. Безумие пляшет в его серых глазах. Шквал первородной свободы.- Со своей девчонкой разбирайся сам, - выговаривает, ослабив хватку, - но ты - мой. Понятно?Входная дверь с лязгающим скрипом открывается.Я отшарахиваюсь от Холлидея, но - чересчур поздно.Сердце подпрыгивает к горлу и оседает в желудок.Кэт.В моей куртке поверх пижамы, с незажженной сигаретой в одной руке и зажигалкой в другой. Свеже/кривонакрашена, левая стрелка уехала к виску, правая свернула вверх завихренистым полукругом. Синие волосы наэлектризовались, распушились - пущенные воздушным плащом. И хватает одного взгляда в ее неестественно стеклянные глаза, чтобы отбросить сомнения: она видела.- Какое ты, блять, имеешь право, - начинает непривычно низким, взрослым голосом, - ломать мою жизнь, Тони. - Без вопроса. Чеканит монетно, каждое слово - ничего не весит, потому что ничего для него не значит. - Появляешься, исчезаешь, то любишь меня, то ненавидишь, впрочем, сомневаюсь, что в первом была хоть капля правды, но это - неважно. Приносишь мне панацею от всего, которая между делом сворачивает мои кишки морскими узлами, ловишь на крюк и в итоге оставляешь подвешенной в воздухе. И теперь, - удерживает всхлип, - теперь, - покусывает губу, расширяет ноздри, сохраняя маску, - не суть.- Кэт, - завожу типовую, жалкую до смешного, шарманку, - ты все неправильно поняла…- Все, что ты привнес в мою гребаную жизнь - ЛОЖЬ и БОЛЬ! - Внезапно отчаянно выкрикивает Кэт, обращаясь к Тони. Раздирая связки, чудом сдерживая удушающие слезы - я вижу это, чую это и понимаю, но ничего - ничего не могу сделать. Холлидей смотрит на нее с ухмылкой, за которую растерзать, четвертовать мало, однако я застываю, как истукан: колонна под навесом. Мечтая испариться подальше, раствориться - не существовать. Слиться с гранитом. Закопаться под землю.- Ты просто виктимная сучка, Кэт, - сардонически, не оправдываясь, расходится Тони, - тебе нравится все, что тебя разрушает. Недовольна своей жизнью? Правильно, незачем влиять на внешнюю среду - внутренняя куда ближе и доступнее! Давай, замаривай себя голодом! И о да, не забывай при этом рассусоливать о высоких начинаниях: декаданс ради самого декаданса мало кого прельщает. Не хватает силы воли? Бедняжка! Держи-ка круглых - и бери низкий старт! Объект ненависти? Пожалуйста, вот он, здесь, готовенький! Ты ненавидишь саму себя - не меня - себя! И делаешь все во вред себе самой! А я лишь потворствую твоим же желаниям.Ее губы дрожат. Она зажимает ими сигарету, щелкает и затягивается. Теперь дрожит сигарета.- Я не хочу умереть. - Не особо уверенно.- Нет. Ты хочешь умирать. Это твое идеальное состояние. Ме-е-едленно разлагаться...- ПРЕКРАТИ! - Опять повышается до припадочного, кликушеского крика, выдергивая бумажку изо рта. - Прекрати это, Тони! Просто дай мне ебаных крышек - я спущу все на тормозах, клянусь!- Кэт, давай обсудим это по-человечески, - пытаюсь встрять, - сейчас нагрянет Кристина…Возвращает сигарету в зубы. Пепел осыпается на куртку. Седые пятна. Серая смерть.Лупает совершенно бешеными глазами - так, словно при мне ребенка зарезала.- Она не от амфа загибается, Крис, - кивает на нее Тони, - это типичная анорексия. Ты только посмотри на нее. Кэтрин бегает в гости к унитазу - после каждой заботливо организованной тобой трапезы - верно, куколка? Иначе бы она набрала хотя бы фунт - так нет же... сколько ты там весишь? - Пренебрежительно швыряет в ее сторону. - Тридцать? Двадцать девять? Давай выложим карты на стол, раз уж так по душам разговорились!- Прекрати. Пожалуйста. - Закрывает глаза, картавя с занятым ртом. Дым летит вверх, застилая ее лицо. Дым и яд. - Просто дай мне то, что я прошу, и я забуду обо всем, что только что видела.- Видишь? - Ищет отклика у меня Тони. - Ты видишь, на что она идет? Ей на все насрать, лишь бы не мешали спокойно самоуничтожаться!- Заткнитесь вы, оба! - Рявкаю в сердцах. - Развели тут психоанализ! Встанет Кристина, явятся соседи - замечательно, давайте продолжим вопить - о наркоте, о проблемах ее мозга! Всем будет очень приятно это выслушать - а где, в полиции, или доме с желтыми стенами уж не знаю. Если вам так приспичило выяснить отношения, найдите более изолированную зону и орите там сколько влезет. В пять утра. - Схожу на шепот.Немая сцена - секунда… две… три.- Крис, - будто опомнившись, спрашивает Кэт, - почему мы постоянно предаем друг друга?Если бы я сам понимал это, милая. Если бы можно было иначе решить все твои проблемы.- Люди все время так делают, - вполголоса, еле разборчиво, - я не знаю… не знаю, почему.- Как трогательно, - протягивает Холлидей в обычно-циничной манере, - сейчас расплачусь.- Нам нужно поговорить без свидетелей. - Резко вскидываюсь, пристально меряя его взглядом.- Хочешь сказать, без соучастников? - Как же быстро он вернул свое остроумие. Диву даюсь.- Я говорю именно то, что хочу сказать. - Жестко. - Нам с Кэт нужно поговорить. Наедине.- Ну вот, убил напрочь всю романтику. - Усмехается. Его чувства обнесены колючей проволокой. Доступа туда у меня нет. Сообразить, как он воспринимает это, не представляется возможным. Ну и похуй, - решаю. Наплевать. Тони проходит мимо Кэт боком, бросив на нее презрительный взгляд - напоследок.Горько на языке. Мерзко в душе, першит в горле.Сажусь на выступ бассейна - Саммер рядом.Поворачиваюсь к ней, неказисто спрашиваю:- У тебя не осталось сигареты? - Лишь бы не молчать. Лишь бы не впитывать тишину крупными, отравляющими порциями. Худшие опасения сбылись - и что осталось? Искать отговорки, снова врать? Вспоминаю, что на мне его косуха, и становится еще гаже, если это вообще возможно.- Конечно. - Она поджигает мне. Такая красивая. Такая несчастная… такая моя.Дым заполняет пустоту в легких, но с дырой внутри справиться - даже он бессилен.- Я тебя прощаю, - говорит Кэт. Выхлопы пара порциями срываются с облезлых губ.- Что? - Я ослышался?- Я тебя люблю, и я тебя прощаю. - Глубина карих глаз кажется мне неизмеримой. Ее правая ладонь накрывает мою - левую. С минуту обмозговываю услышанное, отмечая посветлевший горизонт: над сине-сиреневым океаном проявляется оранжеватая линия занимающихся лучей. - Добудь мне их, Крис, - без топора рубит не оформившуюся идиллию, - тебя-то он послушает.- Мы уже обсуждали это, Кэт! - Вырываюсь, встаю. - Начнешь заново - не останется шанса…- У меня уже! Нет! Шанса! - Раздельно выкрикивает. - Я лишь хочу снова побыть живой. Разве этого мало? Они дают мне жизнь - фальшивую, но все же! - Отправляет микроокурок в воду: уголек шипит, затухая о мокрую гладь. - Обещаю, я буду есть. Если хочешь, наберу несколько килограмм, - кривится, - но пожалуйста. - Умоляюще, снизу. - Пожалуйста!Вышвыриваю бычок, сжимаю виски кулаками. Когда это кончится, господи? И кончится ли вообще? Хочу ли я, чтобы это кончалось? Ведь конец станет совсем не «хэппи эндовым» в любом случае! Я не хочу ничего решать. Я хочу спать - или сдохнуть. Последнее надежней.- Хорошо. - Бурчу себе под нос.- Что? - Неверяще переспрашивает.- Хорошо! - Повторяю громче. Боже, что я делаю. Порази меня молнией прямо в это мгновенье. О, как я посмел запамятовать - тебя же, блять, нет! Глупое равнодушное небо, скопище газов и мрака, а добрый старичок - вымысел, детские сказки, туфта, придуманная фанатиками. Нам бы в ясли по развитию - мы курим, пьем, трахаемся, злоупотребляем родительским доверием и изгаляемся всеми возможными способами над собой и теми, кого думаем, что любим.Как здорово жить.Кэт подходит ко мне и стискивает в объятьях. Маленькая наркоманская Мальвина - осторожно глажу не распрямившиеся после косы волосы, мягкие, рассыпчатые. Без платформ она и до подбородка мне не дотягивается: в маминых салатных плетеных шлепанцах, которые велики ей на несколько размеров. Она меня обнимает… а я боюсь ее поломать. Без преувеличений. Вот и худейте после этого, девушки. Следуйте примеру знаменитостей. Жалость - вот что вызывает она у меня сейчас. Не вожделение. Не восторг. Ужасное, низменное чувство - жалость.Когда мы проходим мимо Кристины, я замечаю склянку снотворного на полу около дивана. Прозрачный пузырек, мелкие гранулы таблеток сквозь закупоренное стекло. Теперь понятно, почему она так и не проснулась.***- И у нас будет дом где-нибудь на побережье. Это так волшебно, когда утром просыпаешься, выходишь на крыльцо и видишь… океан. Можешь спуститься к нему - прогуляться по ласковым волнам, влажному песку или рассыпчатой гальке. Завидую я тебе. У тебя постоянно есть такая возможность, но тебя это не заботит. Ты где-то далеко… - Хрупкие пальцы чертят невидимые узоры на моих щеках.- Людям никогда не интересно то, что у них есть. В этом и подлость - мы вечно стремимся куда-то еще. Куда-то… где нас нет. - Я обрисовываю уголками ее трафаретные, высоко вздернутые брови, убираю застойную краску из складок век.- Я мечтаю о доме. Большом, просторном и теплом… обязательно теплом. Чтобы там я могла рисовать… и писала бы я солнце. Солнце - и тебя. Потому что в моем мире вы - равнозначны. А еще у нас будет двое детей, Элайджа и Наоми. Я постоянно просила у мамы старшего брата, когда была младше… дурочка. - Тыльной стороной ладони - вдоль скулы. Улыбкой - по сердцу.- Все это у нас будет, Кэт, - шепчу в аккуратную раковину ее уха, - когда-нибудь - обязательно.***Я захожу в его комнату и защелкиваю замок. Тони что-то записывает в той самой пресловутой книжке, развалившись на диване - разлеживается задом кверху, задрав пятки, болтает ногами, упакованными в укороченные полосатые носки. Вдохновенно настрачивает нечто неясное, подперев щеку ладонью. Удобно устроился. На меня находит ожидаемое, предсказуемое раздражение, но ничего не поделаешь. Забавно. Еще вчера я просил противоположного, а теперь… теперь наш мир окончательно сошел с ума.- Тони, - снимаю куртку, складываю на крутящийся стул, - достань Кэт то, что она просит.- Не устаете меня удивлять, - сворачивает блокнот, - неужели Саммер пустила в ход губки?Снова колкости, подъебы, насмешки - пошлая многозначность фраз. И никуда не деться.- Тони, - он переворачивается на спину, а я подхожу, закидываю ногу и - усаживаюсь верхом, бесстыже пробираясь рукой вдоль - по молнии его джинсов, - достань Кэт то, что она просит.Отрешиться от всего. Через стенку - Кэтрин. Но я уже не ощущаю раскаянья - больше нет.- Хорошая сноровка, сучка, - скалится Тони, - соображаешь, чем можно меня задобрить.Сползаю пониже, расстегивая ему ширинку, обхватываю проснувшийся член у основания, не без торжества добиваясь сдавленного стона. Стягиваю рукой, понуждая плоть подниматься, а Тони - сладостно зашторить смазанные веки. Наклоняю голову к его паху, бросая взгляд - оттуда; взгляд развязный, даже хищный. Сама мысль о том, что я заставляю братца терять голову, задает нужную кондицию - мне приятно ощущение контроля, хотя контролирую тут все - увы, совсем не я.- Достань это. - Говорю. И обхватываю губами головку. Пропускаю несколько движений языка, чувствуя во рту кожистый привкус, захватываю ртом бОльшую длину, вбирая щеки - раздвигая горло, представляя, что хочу втолкнуть его полностью. Пальцы завладевают оставшейся частью, не пролезающей в глотку - подаюсь вперед, смакуя, обсасывая, как леденец. Тони разметался по кровати, ему по кайфу то, что я проворачиваю; как поднимается и опускается моя макушка над его животом, как губы смыкаются вокруг ствола, плотно обтягивая чувствительные ткани. Нет ничего святого. Нет ничего неоскверненного. Дразню напрягшийся поршень, ловлю влагу возбуждения, размазывая по губам и губами - по венозным линиям, проступающим из-под кожи. Я затягиваю его в себя до самых яиц, чуть не давясь, сдерживая позывы тошноты: скорость выше, слезы на глазах, испарина на лбу - неважно. Тони прикусывает палец в момент оргазма, чтобы не закричать - зачем ему анонимность, вот уж непонятно. Он кончает мне в рот - потоком кисловато-соленой спермы, и я глотаю - облизываю губы, подбирая пролившиеся мимо капли.Слезаю, предоставляя ему застегиваться, приходить в себя самостоятельно.- К вечеру Кэт обдолбается, - с придыханием и одышкой говорит Тони, - это я тебе гарантирую.- Выгодно быть сучкой. - Не сдерживаю смешка, чуть не насвистывая, выходя из его обиталища.***- Когда я была маленькой девочкой, мама всячески пыталась сделать из меня принцессу. Ну знаешь, все эти платья с оборочками, ленты в волосах, кудряшки, туфли с бантами. Наверное, в детстве недоиграла. Наряжала, как куклу… потом кличка так и не отцепилась. Она повторяла, что я самая красивая: самая-самая. И должна во всем быть идеальной. Словно взаправдашняя сказочная принцесса. А я честно старалась… хотела стать достойной мамаши-королевы!- Ты красивая, Кэт. - Обвиваю ее за талию, смотря на наши осунувшиеся, убитые отражения.- Когда родилась моя сестра, они перестали смотреть на меня. Я стала им не интересна. Мне было тринадцать, и я не понимала, что сделала не так. Искала в себе изъяны, исправляла, если находила - но ничего не менялось. - Поворачивается. - Я изменилась, но стала ли я - лучше?- Не спрашивай себя об этом. Главное - двигаться вперед, а не оглядываться назад. - Дергаюсь, спохватившись: додумавшись, что она может навоображать с этих слов. - Ты не должна искать то, чего нет. Так ты постоянно будешь принимать за недостатки достоинства. И ты это делаешь!- Я - недостаточна, - выдыхает, - разве я чего-то стою, если не нужна собственной матери?- Ты нужна ей, - лицо в ладонях, губы около губ, - просто не замечаешь.Один из случаев так называемой «лжи во благо». Я не верю в свои слова.***Плетусь назад. В мыслях - рой нестройных карканий, сводящихся к одному физиологическому желанию: заснуть скорее, заснуть-забыть, заснуть... выключиться хоть на час. Прекратить думать. Перестать чувствовать. Не терзаться, не преодолевать позывы в отчаянье рвать на себе волосы и лезть на стены. Я могу сказать ей, что он послал меня. Я могу отказать ей сам. Потеряю. Найдет. Без нас, дебилов, ведь найдет - разбодяженную пакость у первого встречного деляги. Недалеко до герыча скатиться… слыхал, когда совсем невмоготу, амфетамин перебивают - героином. Ну уж нет, котенок. Не позволю.Эластичные шнурки на белых новеньких мартинсах - вырвиглазно желтые. Джинсы просторные, чтобы не было видно повязок. Скоро снимать швы - вспоминаю. Утром обработал заживающие порезы антисептической жидкостью, наложил бинты. Так, с ней за компанию, и доком недолго заделаться. Кэт уже в полном обмундировании, укомплектована: на плече виснет кожзамная сумка, в руке тлеет сигарета. Смотрит на меня так, будто я - судья, раздумывающий, засадить ее на остаток дней в тюрягу, или выпустить, сняв все обвинения.- Ну что? - Пучеглазится, по привычке смахивая пепельную пыль на ламинат.- Я заеду к тебе ближе к вечеру, - не отвожу взгляда, - привезу то, что ты просила.Моргает часто, моргает-моргает-моргает. Куколка с витрины. Нет. Они - розовощекие, пухлые. У разукрашенных барышень - длинные платья, уложенные локоны, улыбки и ямочки на щеках. У Кэт - футболка с кляксовым визгом «отъебитесь», растрепанная грива и фиолетовые круги под черными, колюче-ресничными глазами. Глядит на меня так, словно я снял ее с электрического стула. Все наоборот, детка, как ты не поймешь… все как раз наоборот.- Спасибо. - Шепчет. Срывается с места и душит меня в объятьях вперемешку со всхлипами. - Спасибо, спасибо, спасибо!.. - благодарит за то, что помогаю ей откинуться - вот, что я слышу в ее «спасибо». И то ли смеяться, то ли плакать охота, непонятно. Заснуть, задремать, прикорнуть, хоть на минутку. Неужели она и вправду так упивается всем этим процессом - умирания?- Куда ты? - Прижимаю, сграбастав до хруста. Наверное, ей больно… да ладно. Ее не волнует.- Родители уходят по делам, с Лиззи сидеть некому, - говорит мне в рубашку, - если они придут раньше, я отпишусь, обещаю. - Сигарета курится у меня за спиной. Не прожгла бы. - Ты будешь дома? - Я. Буду. Буду спать. Дома. Сейчас. Зачем только линзы запихал? От них слезятся глаза.- Да, скорее всего. - Нехотя выпускаю ее. - И умоляю тебя, веди осторожней.Кэт кивает, сияет, улетает… ползя. В проходе останавливается, окликает меня и добавляет, размахивая тучно нашпигованным смолами окурком, как бравый знаменосец - флагом.- Чипсы с беконом, - взор на ботинки, - такая она на вкус. - Тормозит на секунду. - Помнишь?- Свадьба. - Роняю. Чуть больше двух недель, а кажется, что с тех пор утекла целая вечность. - Конечно, помню. Тебе идет желтый цвет. - Помнишь ли ты, Кэт? Что-то подсказывает мне, что разобщенность сознания перемешала жуткие снимки, как неподписанные фотографии. Остались только примитивные и самые яркие эмоции. Ненависть к Тони. Любовь - ко мне.- Желтый… это солнце. - Улыбается, закрывая дверь. - Мое солнце - ты. - Шепчет за пределами.***
Вогнутое.
Птица хлопает крыльями. Взбивает воздух, как миксером - хлопает и хлопает. Хочу прогнать ее, но не могу пошевелить ни одним суставом. Машет перьями, хрипло каркает, косится черным бисерным зрачком. Хищница. Падальщица. Притыкается лапами - в лицо, распарывая кожу, сидит на физиономии, будто в министерском кресле. Трясется, пшикает, клекочет, гортанно каркает. Вымораживает.- Ты хочешь моей смерти? - вопрошает она с интонацией Тони.- Нет. - Отвечаю онемевшими губами. Ворон ширкающе всхахатывает.- Оттого, что желаешь. Прикосновений и поцелуев… унижения и жестокости.- Да. - Сложно разговаривать, когда на роже восседает это недоразумение.Птица довольно некультурно хмыкает и обстукивает об меня ноги. Ножищи в располосованных носках. Материя расходится под натиском загнутых, бритвенных когтей… в следующий момент нахалка бросается прямо мне в физиономию, чтобы выжрать глаза. Клюет и клюет - я потрясаю руками и воплю не своим голосом, а птица сосредоточенно продалбливает окровавленным клювом, выхватывая белки из глазниц. Аспидно-мрачная взъерошенная тварь выклевывает мои веки, потрошит щеки, выворачивает зубы. Словом, пирует на славу.Никогда не верьте птицам.Особенно, когда они притворяются вашим братом.И тем более, когда знают о вас всю правду и искусно входят в роль.Натянутая тетива, свист стрелы, как в сказаниях о Робине Гуде. Подлое создание ухает замертво - я вижу это откуда-то с высоты, разделившись - я наблюдаю сверху, я же лежу в луже загустелой крови с раздробленной харей, высунувшейся костью в середине и - расслаивающейся плотью, клочками выдранной по периметру. Недавно на этом пространстве было классическое лицо с правильными чертами, тонким носом, левой бровью, вырывающейся на излом стремительней, чем правая. С красивостями и недостатками - живое лицо. А теперь его нет. Есть лишь грязный, забуревший, пузырящийся фарш.Нет страха. Нет даже боли. Только удивление - как все могло так скоропостижно исчезнуть?Как я мог принять за Тони поганую птаху? И сумел бы он убить меня, в настоящей реальности?Моя парящая в зрительном небе ипостась замечает рядом с телом девушку с луком в руке. С уложенной вокруг головы косой, в мужской походной одежде. Я улыбнулся бы ей, но у меня нет губ - это Кэт расстреляла моего убийцу. Амазонка, как же. Прекрасная разбойница - Марион.- Ты не должен был его слушать, - шепчет она, проливая слезы, - не должен был слушать меня.Получается, совсем никому верить нельзя. И заботиться нужно только о себе. Иначе съедят.- Мне бы совсем чуточку времени, - шепчет она, смотря наверх, - совсем немножко назад.Я не способен перекрутить стрелки. Вокруг - бескрайняя пустыня пустоты. Бога нет. А Кэт плачет надо мной, распростертым на выгорелой чернявой земле - сплошь в ожогах и рытвинах. Целует жуткую перекопанную воронку, где раньше находилось лицо: выклеванное лицедейкой-птицей.***
Выпуклое.
Распахиваю невредимые глаза, с шумным вдохом выпрастываясь из кошмара. Маниакально ощупываю морду лица - нетронутое, невредимое. В сгущающейся тени вижу нечеткий силуэт - с задушенным вскриком шарахаюсь обратно, знатно треснувшись макушкой о подоконник.- Эй, - обеспокоенно говорит Тони, - все нормально. Это всего лишь страшный сон.Выряженный к выходу, сидит на краю неразложенной постели, поблескивая сталью очей.- Ты - мой страшный сон, - выдаю, не до конца опомнившись, - самый пугающий ужас.- А я и не знал, что настолько неблаготворен для психики. - Хмыкает. Я прихожу в себя.- Какого лешего ты забыл в моей комнате? - Промаргиваюсь. Контуры обретают очертания. Потираю зашибленную голову, лохмача спутавшиеся волосы - м-да уж, потрясная побудка.- Жду, пока твое благородие соизволит очнуться. Заезжаем за Кэт - и вперед, навстречу ночи.- Рехнулся? Она с тобой никуда не поедет, - приглаживаю распетушившиеся вихры, - ни за что.- Еще как поедет. Дурь-то у меня, сладкий. - Протягивает. Шарит взглядом, но хотя бы не трогает.- Для тебя это - игра? Развлечение? - Вскипаю. - Ставишь эксперименты, как над собаками?- Почему бы и нет. - Коротко поднимает брови, выпячивает губу. - Люди - существа довольно своеобразные, если давить на нужные рычаги. Такого порой наворотят, в кино не встретишь.Во мне прорастает навязчивая потребность его ударить: перемалываю это - и не отвечаю. В кромешном безмолвии переоблачаюсь в более-менее непомятое одеяние, каждой клеткой ощущая на себе пробирающий взгляд. Выхожу без предупреждений. Братец выходит следом.***Мы ждем ее в машине. Курим. Молчим. Я вдыхаю HD отфильтрованный «Кент», он располагает более крепкими смесями - что-то травянистое, что-то галлюциногенное - однако я не уверен. Я звоню Кэт - та выбирается тайком от предков. На ногах - чулки и высокие ботфорты на каблуках сантиметров в десять, вычурное красное платье завязано бретелями на шее - не пряча черного бюстгальтера. Вырез на спине - едва не до уровня трусиков. Меня чуть не хватает кондратий тут же, на месте. Заразилась идеей затусить? С Холлидеем, которому еще утром вменяла в вину все катаклизмы и мерзости земные?Холодно. Ей точно холодно. Летние девочки не приспособлены разгуливать зимой без куртки.- Давай сюда, - не успев подойти к авто, говорит ему, - без ширки никаких клубов, Тони. Я упаду.- Таблеток не нашел, обойдешься порошком, - приветствие от того, - кстати, ударно выглядишь.- Не для тебя старалась. - Огрызается. Двигаюсь, но она опускается мне на колени, обнимает одной рукой и целует - так, чтобы он видел. Тот же цитрус - тот же отблеск малины на ее губах: она все еще остается моей Кэт, как непривычно бы не выглядела. И глаза огромные-грустные не поменялись. Одежда - заводская фольга. Обувь - прикрытие потаенной раны. Саммер не переметнулась в разряд дискотечных давалок - она всего-то соблазняет собственного парня.Вам смешно? Мне не очень.Тони выуживает из-за пазухи полиэтиленовый пакетик с белой россыпью кристаллов. Жадные черти во взгляде Кэт наяривают чечетку. У меня внутри все опускается - сердце бухает в горле. Он поднимает запечатанный на склейку квадрат повыше, чтобы она не достала - под занавес не обошелся без сцены. Кэт вытягивается, растопыривает в его направлении изогнутые пальцы - тот вытаскивает ценный груз за окно, зажав в кулаке.- Да прекрати уже эту чертову клоунаду! - Взрываюсь на него. - Мы закрыли этот вопрос!- Ну конечно. - С развеселым ебалом перебрасывает корм Кэт. Она ловит, прижимает к груди на мгновенье, прикрыв глаза как в момент наивысшего блаженства. Руки трясутся - просыпает небольшую дорожку по тыльной стороне ладони, собирает крупицы разреженной линией. Выдергивает из-под отворота чулка припасенную купюру, десятку, скручивает и втягивает их носом. Все до единой.- О, срань господня, - откидывается мне на плечо, - за такое душу продать не жалко.Холлидей пялит на нас с неприкрытым интересом. Во мне все бурлит, сотрясается от грома и белесых всплесков молний. Перекаленных до вулканического состояния. У меня на руках - моя расплющенная девушка, улыбающаяся открытому космосу, словно впервые его узрела после долгого заточения. Тихо вынимаю из ее твердых пальцев «книжку», преодолев сопротивление и недоуменные взоры обоих, распечатываю, сыплю треком на ладонь - всматриваясь в песок, как во врага.- Крис - не надо!.. - Растопыривает веки Кэт.- Он не такой, как ты. - Захлопывает ее Тони.А я тупо палю на эту горку белого вещества, сразившего ее, подчиняющего своей химически-синтетической природе. У Кэт взгляд не фокусируется - каждая, любая эмоция подчеркивается мимикой в преувеличенном виде. На нее такую я смотрел - все эти месяцы. На подверженную необоснованным перепадам настроения, гиперсексуальную, но растрачивающую либидо на моего ублюдочного брата; подвижную, болтливую или притихшую, талантливую, импульсивную, неуловимо переменчивую. Я знаю не саму Кэт Саммер. Лишь негатив с ее мет/амфетамира.Разжать затвердевшие пальчики. На банкноте - белым мелом подписанный приговор.Я сгоняю льдинки вместе и со свистом втягиваю их через ноздрю - не Тони, ни Кэт опомниться не успевают. Нет, я не попаду в силок. Мне ни к чему острые впечатления или сгон лишних кило. Но я хочу понять - элементарно понять, что она чувствует.Щелк. Пыльца вливается через вдох и проходит по каждому нерву, впитываясь в кровь.***
Объемное.
Невозможно передать на словах то, что происходит с восприятием, со мной, с окружающей вселенной - все словари всех языков, собранные вместе, не вмещают, наверное, достаточно аллегорий. Все становится… становится другим. Умножается яркость зрения, чуткость слуха и запахов, но главное - не это. Меняешься ты сам. Кэт кажется головокружительной, шикарной, умопомрачительной в своем алом кровянистом платье, кондитерский аромат ее прически пьянит как мак, и ты видишь ее, по-настоящему видишь, что она вся будто соткана из счастья, переполняющего тебя, захлестывающего, но не затягивающего. Ты словно сам становишься этим счастьем - и Тони с его барабанящими по рулю пальцами, шелковистыми волосами и лукавым прищуром уже не представляется чем-то чужеродным. Ты не отторгаешь не единую деталь в галактике, пропуская сквозь себя каждую молекулу - наполняющего персональный рай.Это не пугает. Напротив, я осознаю, что сейчас впервые в жизни - по-настоящему счастлив. Протяну руку - и дотронусь до самых сокровенных тайн мира. Ясность сознания, яркость и многообразие оттенков, полутонов - асфальтированная дорога не уныла, погашенный свет в окнах не пресен. А небо такое ласковое, обволакивающее - так вот, что Кэтрин имела в виду, называя его нашим небом… близкие звезды, сплетающиеся в созвездия - проименованные и те, которых астрономы обделили названием, все это рядом, и я часть этого - часть вечности.- Ну, что уставились? - Шмыгаю, подзадориваю их односторонней ухмылкой. - Трогаем!Тони не нужно повторять дважды. Он вдавливает в пол педаль газа - кабриолет легко срывается на скорость. Кэт обнимает меня и смеется, смеется и плачет, и тушь стекает у нее по щекам, а я убираю потеки пальцами, поражаясь, насколько нежная у нее кожа. Дотрагиваться бы до нее снова и снова. Мы едем… нет, летим! Ветер развевает синие локоны Кэт: она визжит от радости у меня на коленях, вцепившись, впутавшись - но мы больше не разные люди, мы - один человек. У нас одна жизнь на двоих. И все настолько правильно, реально, живо. Мы - живем. Да. Сейчас я как никогда это чувствую.И этот охранник с истыканной угревой сыпью лицом, он не уродлив, я не испытываю отторжения от его богатырского телосложения, жующего резинку рта. В клубе звенит техничная электронная музыка - не Тони, а я так желаю, чтобы он сыграл для меня, чтобы софиты высветили фигуру на сцене, и все знали, что это мне, мне, мне - одному… весь мир склоняется у моих ног, и Кэт со мной под руку понимает это, она - королева, она - мадонна, она - все и ничто одновременно.Они оба - я хочу их обоих. Тони выглядит как рок-звезда в этой своей заклепанной куртке, а Кэт, Кэт - индиговая дива. Какие-то чуваки здороваются с ним, он отвечает приветливо, хотя обычно та еще паскуда, но тут вдруг записался в очаровашки. Глория узнает Саммер, узнает нас, говорит, что рада нас видеть - тут Кэт вдруг начинает беспокоиться из-за бугорка на своей шее, закутывает его волосами, передвигая их наперед, но это нестрашно, вечно она переживает из-за ерунды: она ведь красивая, я один здесь действительно вижу, какая она замечательная. Звуки битов толкают нас все дальше. Тони не танцует с нами - он лялякает с барменом - с десятками незнакомых мне людей - шар на потолке переливается всеми оттенками, и глаза Кэт забирают в себя больше, чем радугу, больше, чем спектр.- Ты не против, - перекрикиваю шум, - если ты - с нами сразу? Кэт так обворожительна, очаровательна в коротком платье, с цепочкой клатча через плечо наискось. Переспрашивает, подбираясь поближе в этой ненормально-нормальной пляске, мерцании, переливах - показывает, что не разобрала, и я повторяю:- Ты, я и Тони, - отвожу пряди ее кудрей, пахнущих лаком, печеньями и карамелью, - втроем!- Давай уйдем отсюда! - стушевывается, но утвердительно кивает. - Мне с тобой так хорошо!Протискиваюсь к брату, держа Кэт за талию, сдергиваю, говоря, что нам нужно поболтать с ним с глазу на глаз. Телочки вокруг разочарованно вздыхают - мне удается его выцепить, вытащить из скопления лиц… воздух непрозрачен, он состоит из какого-то особого, текучего вещества, даже блестящего - может мерещится, может, я подмечаю то, на что раньше не обращал внимания.- Буду ждать твоего звонка! - Кричит ему блондинка в джинсовой юбке и обрезанном топе.Более безлюдное место. Мы ведем его в более безлюдное место.- Надеюсь, ты все еще меня хочешь, - говорит Кэт с завораживающей хрипотцой в голосе, - потому что Крис - и я… мы бы занялись с тобой сексом. - Откровенность на пике, частота пульса где-то за вершиной седьмого неба. - Сейчас. - Присборенное под попой платье и непотребный взгляд из-под театрально веерных ресниц. Выражает наше совместное мнение. Она - парламентер, облаченный сексапильностью и отсутствием границ в голове. Нет правил. Нет рамок. Полная беспредельность - полная свобода.- Так и знал, что апер тебе не показан, - обращается ко мне, - потом проклянешь всех и вся.- Да ладно, - закатываю глаза, - не строй оскорбленную невинность. Зная тебя, очевидно, что ты и не такое делал. Тем более, каждый из нас поимел двух других. Никаких соплей или разборок - тупо безобязательный трах.Кэт облизывает губы и сомнамбулично улыбается.- Ты меня не знаешь, - усмехается Тони, - даже она, - на Кэт, - не знает. Но я тебя предупредил. - Встревает между, зайдя мне за спину, притягивает обоих. - Пошли со мной, наркоши. Раз у вас такая нетерпежка, почему бы и нет.Крошечная подсобка заставлена ящиками, мешками с алкоголем, кофе и тому подобным - а может он схоронил где-то тут иные запасы. Щеколда опускается, отделяя нас от всех, в темноте доносится хохоток Саммер, споткнувшейся на своих копытах - щелкает переключатель. Тесная каморка наполняется золотистым светом - мне кажется, я могу разглядеть пылинки, повисшие в невесомости, каждую в отдельности и все вместе, комплексом.Часы на стене показывают одиннадцать.Кэт дергает блямбочку на шее, веревки распадаются. Снимает пурпурное одеяние, переступая кожаными сапогами. Чулки на резинках опоясывают худые ноги - темной кожей, капроновой клеткой. Черное белье без особых прикрас, запавший живот с тонкой прорезью пупка, светлое и полуночное - контрастное. И синие волосы, накрученные бигудями, темнятся от корней. Хитрые глаза: мрак над веками, сиренева под - одни глаза на лице. Бесконечные.- Прости меня, мама, - цитирует, расстегивая лифчик, - прости меня, господи.Тони расстегивает пуговицы - рукава закатаны до локтя, пресс оголяется - представляю, как процеловываю его до пробоин, до разрывов, до дыр. У него в глазах - спокойствие. Мятежное умиротворение, на дне - на самом дне - огонь. Я срываю футболку через голову, без излишней щепетильности бросая на оптовые залежи. Саммер избавляется от лайкровых трусиков, не уравновесившись, зацепив за каблук - выравнивается, ухмыляясь своей раскованности. А Тони выкидывает рубашку поверх моей.Я опрокидываю Кэт на тумбу, смахивая вниз угроздившиеся там сигаретные блоки, целую ее щеку, целую ее губы, целую ее маленькую грудь с розовыми зажавшимися сосками. Пуговки затвердевают под языком, кожа идет мурашками. Ее бедра раздвинуты, ноги обхватывают мои, на лобке оставлена лишь узкая полоска. Тони со спины, меня: оставляя засосы на шее, скользя рукой ниже, к ширинке - сквозь материю притрагивается к напрягшемуся члену, вырывая стон. Хоть бы не кончить раньше, чем начать.Расстегивает молнию - мою, свою. Меня уносит - словно попал в какую-то сказку. Взрослую сказку с неизвестным финалом, остросюжетную, непредсказуемую. Вхожу в Кэт, раздвигая исходящие влагой складки - Холлидей пристраивается ко мне сзади. Мы все в одном ритме, в одном темпе учащенного пульса, задыхаемся - ее пальцы с красным лаком на мелких ногтях впиваются мне в плечи, руки Тони придерживают мой торс; он трахает меня, я трахаю ее, мет трахает нас обоих - измененные до невообразимости сознания, желания, перекрывающие разум. Я все хочу и все могу соответственно. Мы - на пике возможностей. Мы сами - боги.Часы на стене показывают полночь.Кэт лежит на переполненном мешке, откинувшись назад, отсасывает Тони. Я, расположившись между ее расставленных ног - тугие чулки, сапоги на шнуровке чуть не до ляжек высотой - беру ее частыми, широкими фрикциями, проникая до самой матки. Лица раскраснелись, косметика Саммер и брата моего артистического смешалась, от пота и семени поехал контур рта. Мы не могли бы быть в другом месте. Пахнет пирожными, сиропом, муксусом и сексом.Тони сидит на забитом ящике, Кэт скачет на нем: он овладевает ей спереди, а я обрабатываю задницу, ее упругую, полностью лишенную жира задницу. Время не играет роли, оно теряется, пропадает - я не ощущаю времени. Жар сцепленных вместе тел, стоны, ритм кардиограммы, побеждающий в гонках Формулы-1 - я оттягиваю назад лазурные волосы, она прогибается, как акробатка и достает до моих губ. Сперматический, глубоко-порнографический поцелуй. Нет ничего, нам было бы неподвластно.Часы на стене ничего не показывают.***
Плоское.
Я могу поклясться, что слышу шорох крыльев. Кэт на заднем сиденье поправляет макияж - и говорит, я говорю, Тони говорит, мы говорим все вместе и по отдельности. Кэт соглашается с Холлидеем, она соглашается, что он прав, назвав ее виктимной сучкой - ведь ей так нравится разрушение, оно так сладостно и соответствует натуре самой Саммер. Каждый творческий индивидуум к нему предрасположен, - уверяет, - мы создаем, жертвуя собой. Любые эмоции правильны, если способствуют вдохновению. Вот, что говорит Кэт.Я спрашиваю их, откуда это хлопанье, неужели в машине - ворон? Я постоянно оборачиваюсь назад, Кэт улыбается мне, Кэт уверяет, что никаких птиц нет - Тони вскользь упоминает, что глюки должны кончиться, когда отпустит. Тони объясняет, что зря я жахнул так много в первый раз и зря я вообще это сделал, потому что теперь ему будет пиздец как трудно удержать меня от повтора. Вот, что говорит Тони.- Отдай мне порошок, - просит Саммер, - сегодня я вроде как сполна отработала.- Ни за что, - отрезвляю ее, - тебе нельзя марафонить, Кэт. Организм этого не выдержит.- Приедешь к нам, когда пойдет отход, - успокаивает Тони, - поднимешь зад и приедешь.Мы притормаживаем недалеко от ее дома. Утро почти накрыло город, кривая загогулина месяца спускается к горизонту - Кэт выбирается из машины. Хлопанье крыльев сменяется карканьем. От резкого звука я вздрагиваю и выпучиваю глаза на брата, будто это он издает подобные ужасы.- Спасибо. - Обращается она к Тони. - Я не переношу тебя, мудила, но - спасибо.- Не за что, кукла, - фыркает тот, косясь на меня, - беги давай к своим начинаниям.Я не хочу, чтобы она шла туда. Это ее заклюют. Меня пронзает жутчайшее желание остановить, не допустить «бегства», схватить и удержать здесь, в случае необходимости приняв все на себя. Хлопают крылья, они хлопают, хлопают, хлопают…- Кэт! - Кричу в ее удаляющуюся спину, перерезанную черной лентой бюстгальтера, красными сборками сзади, широкими завязками на шее - захороненными под синевой завитых локонов. Она останавливается, оборачивается:- Я люблю тебя! - Оглушительно. - И пусть весь сраный мир знает, я чертовски люблю тебя, Крис Марлоу!Это тебя не спасет, - собираюсь я сказать. Вороны склюют твое лицо. У тебя нет лука, нет стрел. Ты не мифический персонаж, не легенда, не героиня чьих-то историй. Шорох над самым ухом. Я отмахиваюсь, как от чего-то реального.- Я тоже тебя люблю. - Ограничиваюсь нормальным тембром, ловя ее улыбку и улыбаясь в ответ. Разворачивается и уходит по гравиевой дорожке: навстречу лояльной матери и незаконченным картинам. Я неотрывно гляжу ей вслед, расковыривая ноготь на руке. Птица вскаркивает снова.- Поехали, - разбито трогает кроссовкой газ Тони, - я, в отличии от вас, ничем не подпитывался.- Ты это слышишь? - Отодвигаюсь от него подальше, памятуя о сне. - Черные крылья. Это птица!- Господи боже мой, как я от всего этого устал, - на одном дыхании, - тут нет никаких птиц, Крис. Есть мы. Есть спящие люди. И Кристина, которая понятия не имеет, где мы находимся. Нет птиц! - Добавляет, сворачивая по площади мимо здания мэрии. - И лучше бы тебе меня не бесить.- Ладно. - Отрываю солидную дорожку кожи, не рассчитав - вместе с заусенцем. Кладу палец в рот, наполняющийся металлическим привкусом крови. Может ли он убить меня - в реальности?***Ставни распахиваются. Подоконник достаточно широк, чтобы не свалиться и достаточно полог, чтобы не скатываться. Кедами через кровать, плевать, что по-свински, сминаю постель и встаю на край, смотря вниз, на дорогу и его припаркованное авто. Второй этаж, не разобьешься. Не насмерть. Но калекой можно остаться. Что он на самом деле испытывает ко мне? Проверим.- Тони! - Услышав вопль, вламывается - не заперто. Замирает на пороге, офигев от увиденного - я, в домашней майке с Гарфилдом и шортах, похожих на семейные трусы, завис на карнизе. Комический жанр. Симуляция самоубийства. Ухмыляюсь и предлагаю, устремив к нему лицо: - Толкни.Птицы бьются повсюду, стаями.- Больной дебил, слезай сейчас же. - Одними губами шепчет враз побелевший Холлидей.Балансирую над двором, над зеленой лужайкой - эх, жалко, не с той стороны окна, иначе угодил бы в бассейн - в случае чего… мертвяки на воде выглядят особенно по-киношному.- Давай, решай, что делать, мне же интересно, - наклоняюсь назад, - можешь меня убить.Птицы лупят крыльями, как пропеллерами.Брат в два скачка пересекает расстояние, а я кренюсь, соскакивает нога - упаду, не упаду? За грудки втаскивает меня обратно, швыряет на кровать: дважды, смачно проходится пощечинами по физиономии:- Чтобы не смел больше так меня пугать, ясно тебе, придурок недоразвитый?!- Любишь, - на скуле синяк останется: улыбаюсь во всю рожу нервно, - так и знал.А этот ебанутый питекантроп сгребает мои кости в охапку, до хруста, до треска - прижимает, нет, приклеивает меня к себе. Притуляет голову к плечу, вцепляясь в замерзшее тело, шепчет:- Только сейчас дошло, идиотина тупая… мог спросить, не выяснять, наширявшись и отплясывая на подоконнике… а если бы я не успел, морда блядская, что бы с тобой было?! Никуда не уйду, - делает вывод, - буду с тобой, пока не очухаешься.Птицы затыкаются, затихают. Он не станет выклевывать мне глаза. Но на меня накатывает смешанное ощущение - я предпочел бы оказаться внизу: распластанным по асфальту.Виктимность - это когда ты жалеешь, что тебе не позволили упасть.
Глава тринадцатая: кульминация
Все стремительно теряет краски, пропадает, стирается. Чудесная сказка обращается в тени, безликие тени, пожирающие все светлое, что только что заполняло мир, более того - что было самим миром. Жизнь прячется от меня? Я прячусь от жизни? Съеживаюсь на кровати, обвивши колени кулаками, раскачиваюсь - будто изнутри завелся маятник. Тони, становясь все нервнее и озабоченней с каждой минутой, притаскивает с кухни таблетку и стакан. Прозрачная вода болтается за стеклом. Недоверчиво хриплю себе под нос:- Сам давись своим ядом. Подсадить решил?Окно закрыто. Подушка привалена к подоконнику, по спинке, мне под спину. Слева высиживается с дозой успокоительного братец - и близость эта заставляет всю мою сущность стремиться не то к бегству, не то к немедленному разврату. На первый взгляд, ничего нового: но чувство загнанности плещется внутри, как жидкость за стенами кружки. Остаться в одиночестве. Или торкнуться сызнова… мои собственные мысли доводят меня до паники - до «стрема», если на сленге.- Это феназипам, тупица, - отвечает, - тебе легче станет.Хоть ты тресни, не могу вот так сразу пересмотреть своего отношения к нему. А в нынешнем состоянии мне вовсе кажется, что от него исходит угроза - неопределенная, но, тем не менее, ощутимая. Дело в гаснущем мире? В нем самом? Или во мне? Погляди-ка - человек признает поражение, сознается во всех смертных, то бишь в эмоциях, в принципе им презираемых - он скорее сожрет смердящий труп лося, с месяц прогнивающий в канаве, чем ляпнет такое. Однако сдуру сдался, согласившись с моим вердиктом - не сказал сам, заметьте, лишь подтвердил. Так, с чего я начал? Ага. Этот бзиканутый человек признает поражение…Поскорее бы он уже убрался восвояси.- Ну что тебе за дело, - еле ворочая языком, - окочурюсь я или нет.Тони закатывает глаза. Глаза Тони меня пугают. Опять или снова?- Во-первых, не окочуришься, во-вторых прекрати изображать амнезию, ты великолепно помнишь, что мне есть дело, - щурится, - не хочешь завянуть, пей давай. Я - не мамочка, миндальничать не буду.Мамочка. Где она, моя мамочка?Беру лекарство, зыркнув исподлобья, запихиваю под язык. Во рту растворяется пощипывающий сладковатый привкус. От глотания эффект проявится через сорок минут минимум - ни черта он не смыслит в фармакологии. Надеюсь, у Кэт отход не такой поганый… если так, надо срочнейшим образом, немедленно отрывать жопу от плоскости и сломя голову нестись к ней. Она ведь там одна, совсем одна. И ей плохо. А Тони наплевать. Было бы еще на чем добраться - можно его тачку одолжить… и остаться без зубов. Без зубов минет прикольней. Интересно, что он ощущал, оттирая мою сперму от приборной консоли?Осушаю воду одним махом - жажда не убавляется.- Ты не мог бы убраться? - Не требую - прошу с нотками сарказма. - Если тебя не затруднит.- Не дождешься, - подбирает ноги по-турецки, ерзая на постели, - буду сидеть тут, пока ты не станешь более-менее похож на разумного хомо-сапиенса. - Стакан на шкафчике. Пустой стакан. Стеклянный и пустой. Хочется пить, но самому спускаться рискованно. Выказывать слабость перед ним - нет уж, ни за какие коврижки. И так слишком перекрутилось все это. Чересчур запуталось.- Тебе придется застрять здесь навечно. - Невозможно вернуться к началу. Тони необратимо выворошил мой разум, заказав путь к отступлению. Черные блики. Черные вмятины на белом лице. Нужно ехать к Саммер.- Значит навечно и застряну, - сказал, как отрезал, - никто тебя за язык не тянул. - Добивает. Супостат с мефистофельской улыбочкой. Ну почему у всех людей братья как братья, а мне досталось исчадие ада? Какую должность он занимает - почетный советник самого мистера дьявола? Изобретатель пыток? Заслуженный палач? Отползаю подальше, вмявшись в подушку. Все страшнее и страшнее.- Уйди, а, - жалким голосом, - мне хреново, когда ты так смотришь.- Как «так»? - Сварочными вспышками. Выплавленными прорехами в сетчатке.- Будто я - мышь в клетке. И ты тестируешь препараты. - Ядохимикаты. Отраву для грызунов.Так и есть. Мы - подопытные крысы. Собаки Павлова. Лампочка мигает наростом на крыше мусоровского автомобиля: доверься рефлексу, не сопротивляйся, делай, что скажут. Я мешаю понятия. Я постоянно все путаю. Отворачиваюсь - нахохлившись, зажмурившись, подкусив губу. Тревога. Страх. Неспособность размышлять связно. Стимуляторы - это билет в один конец. Мне туда не нужно. Не мой поезд. Лучше вернуться домой… домой - куда?- Дурилка ты картонная, - тихо говорит Тони, - лучше бы подремал, чем плести несуразицу.- Ты будешь тут? - Не знаю, что мне больше необходимо - его уход или присутствие. Такое. Тони осторожно берет меня за руку - передергиваюсь, но не вырываю треморную ладонь. Оставьте меня в покое… все. Ради всего святого. Кэт… мне нужна Кэт. Мне нужно удостовериться… ради бога и его матери, Кэт... я должен ее увидеть. Сейчас. Немедленно.- Буду, - отзывается, - постарайся расслабиться. - Вздыхает. - Скоро станет легче.- Кэт… - шепчу я, опуская веки, - отвези меня к ней. Отвези меня к ней, Тони. Пожалуйста.- В таком виде - и не мечтай. - Баснословно прав, но все-таки… - Полчаса погоды не сделают. - Пальцы мои из своих не выпускает. В глаза ему я стараюсь не смотреть. Дышать размеренно. Не потворствовать панике. Изгнать из себя страх. - О себе подумай, недоумок любвеобильный. Саммер никуда не денется.- Кэт, - шепчу я, шепчу, зажимая его запястье, - зря я ее послушался… зря поддался - тебе.Тони не отвечает. Держит меня за руку, глядя в окно - на иссера-голубое рассветное небо.***С пыльным чавкающе-чихающим звуком заводится двигатель. Прихлебывая «Burn», Холлидей трогается: шерстит меня за то, что прусь фиг знает куда в такую рань. Нормальные люди спят, десятый сон досматривают. А Кэтрин рисует наверняка. Если все так, как он предполагает, то бишь входит в пределы его перековерканного представления о «норме», мне каюк. Я буркаю, что в любом случае отсыпаться не время - прогулов и так предостаточно. Тони в выражениях портового грузчика советует мне заткнуться. Я затыкаюсь.Мелкий дождь покрывает моросью деревья и дорогу. Крыша прячет от надоедливых капель, но обстановка по-английски затуманенного утра создает ощущение тоски. Апатия кишит внутри меня, окучивает скользкими щупальцами. Двухэтажный панельный домик не подает признаков жизни. Гараж открыт, машины ее отца уже нет - он рано уезжает на работу. Останавливаемся неподалеку, чтобы не привлекать ненужного внимания присутствием Тони. Матушка Кэт недолюбливает его - и есть за что. На ум приходит воспоминание о самом начале наших отношений: сентябрь. Телефон разрядился и вырубился… будильник скромно промолчал.***Прихожу в себя от того, что меня настойчиво трясут за плечо.- Поднимайся, ты, лодырь, тунеядец и разгильдяй, - приговаривает Кэт, - вставай давай, буди свою царственную задницу. Еще пять минут и мы опоздаем ко всем чертям. Мать прочистит мне мозг так, что мало не покажется, - встряхивает сильнее, - так что не разлеживайся. Крис!- Да встаю я, встаю, - удивляюсь, увидев ее, а не маму, - ты как здесь очутилась?Оправляет подол белоснежного воздушного сарафана, неохотно признаваясь:- Брат твой впустил. Я могла уехать одна, но решила убедиться… что ты в порядке.Я реагирую не так, как должен, не так, как мог бы - безответно вскакиваю и, попросив ее подождать, несусь в ванную - чистить зубы и приводить себя в достойное состояние. Кэт не говорит ничего, смотрит на меня, перебирая складки юбочной расклешенности, смотрит и криво улыбается, защемляя улыбкой ямочку, единственную ямочку на левой щеке. Невинная, милая японская девочка, сошедшая со страниц манги или кадров аниме. Цундере типичная.Просто подруга.***Дверь открывает миссис Саммер - узковатые коричневые глаза, наскоряк скрученный черный хвост на затылке, пестрый цветочный халат поверх ночной сорочки. В молодости Джун, вестимо, слыла красавицей - даже сейчас, когда возраст подпрыгнул под сороковник, в ней сохранился отпечаток былой прелести. Кэт до невозможности похожа на мать. Но стремится оторваться - и стать собой, а не совокупностью родительских генов. Стать собой - что это значит? Уничтожить заложенные установки, принять на веру противоположные взгляды - этого ничтожно мало. Быть собой. Здесь прячется что-то большее, чем подростковое неподчинение. Но что?- Тшшш, - предупреждает с порога, - Лиззи спит. Ты сегодня рано, Крис. - Впускает в прихожую, цепко оглядывая мой потасканный, с трудом причесанный облик. Засосы и фингалы прикрыты пудрой, но коню ясно, просвечиваются. - Кэтрин еще не встала. По крайней мере, из комнаты не выходила.- Доброе утро, - натужно улыбаюсь, - значит, придется мне ее разбудить.Из детской доносится голосок малышки Лиз. Миссис Саммер кивает, и улетучивается к ней, утихомиривать или поднимать… ребенок вроде болеет, поэтому дома, поэтому дома мать. Поднимаюсь на второй этаж. Привычно поворачиваю позолоченную ручку. Вхожу.Замираю.Кэт лежит, распластавшись по неразложенному, нерасстеленному дивану - неподвижная, заострившаяся, восковая. Веки спущены, губы приоткрыты. Это все я отмечаю каким-то краем сознания: первое, что врезается в глаза, врубается в поле зрения - лужи багровой крови, пропитавшие голубую обивку с веселыми карикатурными зайцами. Нет. Нет, нет, нет… воздуха не хватает, я задыхаюсь, меня подташнивает - первые секунды мне кажется, что это - сон. Я не смею пошевелиться - на несколько мгновений статуей застываю в проходе, пытаясь дышать, пытаясь прийти в себя, пытаясь поймать угнавшее в галоп сердце.Выставляю вперед руки, будто защищаясь от того, что вижу.- Кэт, - шепчу я - подлетаю к ней, изломанной игрушкой разметавшейся по кровати. Рухнув на колени, трясу ее за угловатые плечи, а она никнет в моих объятиях, неправдоподобно тяжелая, миниатюрная, исполинским весом неподконтрольных членов стремится вновь упасть, - Кэт, - зову, прижимая к груди, - Кэт! - выстанываю, безуспешно стараясь растормошить, заставить проявить хоть что-нибудь. Но она молчит. Запястья чуть не до локтей распороты продольными полосами, свернувшаяся краска поверх широких шрамов почернела, по краям топорщится разрозненная кожа. Мир мутнеет - мир качается. Загваздано алым белое платье, несезонный наряд, опавшими клиньями закрывающий ноги. Бинты выше щиколотки, белые бинты, бордовые кляксы, рассеченные вены. Нереально много крови, река, море ее, океан - на ковер прокапала, все вокруг в ней. Господи, - думаю я, - боже милосердный, какого черта?- Девочка моя, - подвываю, жму к себе ставшую свинцовой, чугунной голову с синей копной растрепанных волос, - девочка моя, что же ты наделала? - Не отпускать, не отпускать… словно это поможет, даст ей силы продержаться, проснуться, вернуться сюда, ко мне. - Джун! - ору не своим голосом. - Джун! - Плевать мне на Лиз и на нее саму плевать. Спасите Кэт. Верните ее. Все, что угодно… нечленораздельно мычу - скатываюсь на перековерканный визг, как недорезанная свинья. - Джун! - Спокойно. Дышать. Не отключаться. Торопливые шаги за спиной, приоткрывшаяся дверь. - Вызывай скорую! - Ору, лишь бы нарушить мертвую тишину, разбудить Кэт, разбудить, разбудить…Всхлип сзади. Кэт откидывается на мягкую обшивку, неудобно перекинув вскрытую руку через живот. Оборачиваюсь. Ее мать закрывает рот ладонью, глаза неверящие, выпученные: в глазах стоят слезы. Истерически качает самообладание в легкие, как я совсем недавно. Нет. Это происходит не на самом деле. Нет. Она не могла… не могла. Ручку маленькую забираю в свои, пачкаясь, с лихорадочной трясучкой в конечностях - припечатываю к щеке. Холодная, остывшая, оледенелая. У нее всегда холодные руки. Шанс еще есть. Он не потерян, точно. Джун, шатаясь, подходит ближе, хрипит едва разборчиво:- Телефон… дай мне телефон.Выхватывает мобильник, будто последнюю надежду - не отрывая взора от дочери. 911. Гудки. Не выдержав зрелища растерзанной Кэт, судорожно вдыхает и выходит в коридор. Рыдания душат. Сбивчиво объясняет, что произошло - попытка суицида. Попытка. Всего-то. Ее откачают, наденут кислородную маску, вернут, спасут… боже, зачем я вру сам себе?! Зачем? Чтобы потом было еще больнее? Не выпуская поникшую ладонь, замечаю - свернутый вчетверо клочок бумаги на тумбочке, подписанный моим именем. Автоматически сцепляю его и кладу в карман. Никаких прощальных записок. Мы ее вытащим.Отвожу прядки длинной челки, наискось сдвинувшиеся на ее лицо. На лице - безмятежность.- Кэт, - сиплю еле внятно, поправляю вывернутый в неестественную позу локоть, - ты обещала, - меня трясет, колотит, бьет крупной дрожью, - ты не имеешь права, - подгибаюсь от рвущей на части боли откуда-то из грудной клетки, - обманщица. Ты не можешь кинуть меня вот так. - Трюк, розыгрыш, затянувшееся действие наркотиков, смертельный номер в цирке. Все, что угодно, но только не моя жизнь. - Ты не имеешь права умирать! - Срываюсь на крик, вновь потряхивая ее узкие плечи. - Кэт! - Гаркаю так, что спящий давно бы вскочил, заикаясь от полученного шока.Она не слышит.***Несколько раз на дисплее высвечивается имя Тони, но я сердито сбрасываю звонки. Лиззи тревожно окликает мать - и та удаляется, пробормотав: «Нечего дитю на это смотреть». До прибытия бригады сижу рядом с Кэт - то прошу шепотом, то рьяно приказываю очнуться - что я говорю, что тут делаю, что вообще происходит, я осознаю плохо. Вернее, не осознаю совсем.От медиков пахнет аптекой, дешевыми сигаретами и отчего-то формалином. Врач, фельдшер, санитар - все в униформе. Меня оттесняют. На ватных ногах передвигаюсь к выходу, застревая в ожидании заодно с подоспевшей Джун. Дыхания нет. Пульс на шее не прощупывается. Зрачки не реагируют на свет. Сердце заглохло - не минуту и не две назад.Зафиксированное время смерти - 7:06 a.m.- Нет! - Потусторонний, страшный крик будет преследовать меня в кошмарах. Рыдания сотрясают ее, но она сдерживается, застилает рот руками, испугавшись за вторую дочь. Соболезнования заучены - истерики бесполезны. Я не дышу. Я не живу. Я закрываю глаза.***Закладывает уши. Звенит воздух. Натыкаюсь головой на ватман, прикнопленный к стене. На все ее звезды, закрученные орбитами планеты, кометные всполохи и космогенные лица с черными дырами глазниц - порождения амфетаминовой музы. Провалиться под землю, сгореть на ядре или улететь ввысь, наглотавшись таблеток - и догнать ее; она не ушла далеко, она тут, я все еще ее чувствую.Сбросить, отказать, отвергнуть. Не принять. Воспротивиться. На место происшествия заявляются полисмены - посторонние мужики попирают грязными ботами чистую девичью обитель. Что им нужно? Что они от меня хотят? Запротоколированный инцидент, устав, предписание, норматив. Бред. Расследовать самоубийство - так глупо. Докапываются до мелочей, въедаются в них, как паразиты: положение, обнаружение, мотивы. На автопилоте отвечаю… в режиме коматоза лгу. Вскрытие покажет употребление, следователи доберутся до нас… вскрытие?!Документированное время смерти - 7:06 a.m.Жжет в глазах. Выжигает. Стынут на щеках мокрые борозды, кровавые колеи распахали надвое трупные запястья. Роются в деталях - им необходимы факты. Доказательства ненасильственной кончины. Так положено. Так нужно. Кому? Мне? Матери ее, заламывающей руки в состоянии, близком к срыву? Или сестренке, кричащей снизу: «Мамочка, зачем эти дяди пришли к Китти? Заставь их уйти! Мама?» Джун извиняется перед представителями закона и спускается к дочке, чтобы усадить ту за мультфильмы и как-то объяснить… невозможно. Это не поддается никаким словам. «Присядь-ка ты лучше, парень», - говорит один из копов, - «позеленел весь». Нет. Нет. Нет - не могу сидеть, не могу двинуться. Щипаю себя пониже локтя, сунув ладонь под куртку. Больно. Щипаю сильнее - лучше. Выкручиваю кожу, сконцентрировавшись на ощущении - только бы не закатить сопливую свистопляску прямо тут, при них.Раньше я и понятия не имел, что такое душевная боль.***Записок не оставляла. Листок в кармане, пропитанный буреющими пятнами - не в счет. Это -лично для меня. Для меня, не сумевшего уберечь. Виновного. Запихните за решетку! И триста изнасилований не сравнятся с потерей - не искупят, не забьют. Выбор был. Как ни крути, возможность решать никуда не девалась. Убедить, перебить, удержать, применить силу, если бы не прониклась. Кристина была права. Кристина предупреждала. А я, самонадеянный осел, болван, не воспринимал в упор. Недооценил риск. И заплатил. Это грезится мне? Я до сих пор завинчен? Скорость шалит? Неподвижная Кэт, плосколицый эксперт около нее, клешни-тиски, крошащие ребра, давящие аорту, в горле - тошнота. Невыносимо. Нестерпимо. Глухо.Лезвие поблескивает на ковре. Сердцевина выпотрошенной бритвы. Установят отпечатки. Улика №1. Если кровью не стерлись. Шумит в висках. Не слышно разговоров. Не видно лиц. Перемыкает в мозгу - бросаюсь наружу. Никто не задерживает - не останавливает. Улица практически очнулась, окна в близлежащих домах загораются, как спички. Курить. Хрустнуть зажигалкой, вдохнуть дым. Втягивать глубже - если травиться, так добросовестно. Как Саммер. Нельзя было оставлять ее одну. Она сама просила, мысленно, всем видом своим кричала, а я что? Не успел. Лоханулся. Бензопила тупо лохматит нервы. Острием по артериям. Послать все. Отправиться следом. Вдох-выдох, вдох-выдох. Малышка моя, любимая… что же ты натворила?Из окна дома напротив на меня любопытственно уставилась парочка дряхлых пенсионеров.- Горите в аду. - Шепчу осипшим голосом, затягиваюсь напоследок и швыряю бычок на дорогу. Дождь, разошедшийся до ливня, сыплется вниз, жалит, вымачивает. Возвращаюсь к машине на негнущихся ногах. В растрепанных чувствах ни черта смысла. Тони тут же накидывается на меня с расспросами:- Объясни, наконец, какого хуя здесь происходит, неотложка, фараоны, трубку не снимаешь. - Комкано. Скороговоркой. - Передоз или что-о-о? - Обнаруживает кровь - всплески на одежде, скользкая субстанция на ладонях и щеке. - Что она сделала? - Почти панически. Почти с ужасом. Почти.Молчу, а брат подтягивается, чтобы тряхнуть меня за плечи - молниеносно выбрасываю кулак вперед и с хрустящей злостью откидываю его ударом в челюсть. Костяшки нудят непривычной защепленностью. Поделом ему. Заслужил. Вместо того чтобы высказаться в свойственной ему манере о непроходимой охреневшести, Тони задвигает мне в ухо. Звон усиливается. Теперь он напоминает визг. Стукаюсь башкой в твердое стекло… он морщится - с лживым сожалением.- Давай, - громогласно ору, - избей меня до полусмерти! Хоть это ты умеешь! Ах нет, постой-ка, еще у тебя неплохо получается сводить людей в могилу - попробуй, воскреси ее теперь, Иисус всемогущий!Отчетное время смерти - 7:06 a.m.- Что? - Переспрашивает, мелькнув на миг растерянностью взгляда. - Что ты только что сказал?- Повторять не буду. - Жмурюсь, отгоняя накатывающую волну. Еще чего - нюниться перед ним.Мы забиваемся. Оба. Прикидываюсь бессловесной тварью, отстраненно наблюдая, как дворники возят влагу по стеклу. Когда уезжают копы, я слежу за двумя каплями, стекающими наперегонки, не думая ни о чем, кроме ее имени, ее мраморного лица и перманентного «не может быть». Когда пятнистая дорога меняет цвет от блекло-серого до почти черного, я смотрю на резинки, расчищающие обзор - методично, планово, выверенными очередями. Когда к их парадному подъезжает катафалк, я кусаю губу, снова сбиваясь с дыхания. Но едва с крыльца начинают спускаться работники ритуально-похоронного агентства с прикрытыми носилками, меня прорывает.Неупокоенный, не живой, но и не мертвый, вылупляюсь в отчаянной гримасе, наклоняясь вниз, лбом в бардачок. Реву навзрыд, и царапаю щеки, развозя по лицу кровь и слезы, слезы и кровь третьей отрицательной группы. Черепную коробку обоими руками сдавливаю, пытаясь содрать оболочку вместе с волосами, и реву, как девчонка, глядя, как мою собственную девочку выволакивают ногами вперед. Вроде зверя-подранка вою, с хрипами теряя пронизанный выхлопом воздух.Тони в наглую подтаскивает меня к себе: не противлюсь. Давлюсь, размазывая соленую влагу, склизкую, артериально-вишневую кровь по светлой футболке, до мелово-белого на пальцах цепляюсь за зубастую куртку. И нет ничего, ничего не осталось, ничего не предвидится. Джун на ступенях держит на руках крошку Лиз в розово-желтой пижаме, постаревшая лет на сто разом, поседевшая - или это отблески дождя - обман зрения. Быстрый взгляд в ее карие глаза - такие знакомые. Глаза Кэт, только поменьше. Меня изнутри колошматит, выворачивает, крутит. Я не могу. Не могу… напрасно ты смотрела на меня, как на бога, кошка. Я не сумел тебя спасти.Официальное время смерти - 7:06 a.m.***Я мечусь внутренне, бросаюсь на стены вымышленной клетки, словно загремел в сновидение, из которого невозможно вырваться. Внешне я выжат, как лимон, растворен, как щелочной сок в чашке чая. Тони везет меня домой, Тони шепчет что-то успокаивающее, чуть не на руках в дверь проносит - я не соображаю, не понимаю, где я и что вокруг. Весь продрогший, промокший от непрекращающегося косого дождя, перепачканный в красном, зарывшийся в черном. Везде найдется наркоманский подтекст, если знаешь значения. Стендаль - комплект реактивов. Или один из любимых авторов Кэт. Кэт… биться по земле, разбиваться в лепешку - без толку. Конец.Приедь я немного раньше. Не поддайся я на провокацию. Будь я тверже, умнее - она осталась бы жива. Мы оба виноваты в этом. Не останови он меня тогда. Не поддайся убеждению. Не дай ей первую дозу, в конце-то концов! Тони - вовсе не заботливый ангелок, которым пытается себя выставить с какого-то неизвестного мне перепугу. Тони - сволочь. Я - скотина. Мы - охуительная пара, мать вашу! Мы заваливаемся через порог - Кристина выглядывает из комнаты с книжкой, заложенной пальцем, в руке. Она шокирована нашим появлением - кровь, кровь, кровь на нас, особенно на мне: на лице, на руках, на покровах - кожных, хлопке и джинсе. Даже на коленях.- В какое дерьмо вы опять вляпались? - тихо спрашивает.- Кэт покончила с собой. - Жестко ответствует Холлидей.Меня дергает.- Могу я помочь? - Никаких фальшивых «мне жаль» или «сочувствую». Правильно.- Нет, - говорит Тони, косясь на меня, как на гранату с выдернутой чекой, - я сам.Допрыгались, - вот, что Крис могла бы сказать, но тактично не стала. Доигрались.Невозможно думать, когда внутри все болит. Я позволяю ему отвести меня ко мне, рыться в моем шкафу и искать свежий саван… то есть одежду, разумеется. Позволяю стянуть с себя футболку - прикоснуться случайно. Забыть, забыться, запечататься… отвлечься. Все, что угодно, лишь бы избавиться от этого чувства. Словно кусок меня ножницами отчикали. Четвертовали и послали гулять без конечностей. Хочу назад. Перезапустить часы. Отмотать пленку, что-нибудь сделать, помешать ей, образумить ее. Нельзя решать проблемы, сбегая от них в пустоту, Кэт! Нельзя так! Зачем? Зачем ты нас покалечила?- Не оставляй меня одного. - Шепчу, непонятно, к кому обращаясь - к ней или к Тони.Он облачает мое костлявое туловище в домашнюю майку с жирным котом-американцем. Он вытирает стягивающие, сохнущие пятна с моей кожи - влажными салфетками. И замаравшие покрывало… все подряд вокруг, руки, повисшие обветшалыми плетьми. Пялится на меня снизу: редкая картинка. Повыдирать патлы, обрубить нос, уши - и приложить контрольным в голову - за халатность. А потом застрелиться из этой же пушки. За соучастие.- Никогда не оставлю тебя одного, - попугайничает фразу, - вне зависимости от твоего согласия.Я не в ладу с лицом. Хочется душу выдернуть - и в холодную воду ее затолкать, загасить, пусть и немного пользы в тушении углей. Но только где найти эту чертову душу?! А сердце - лишь орган, перекачивающий кровь. Кровь. Кэт. Третья группа, резус - минус. Тоже вон плела. Сказочница.- Врешь, - повышенным тоном, - все врут. И она врала. - Недоговаривала. - С самого начала.- Нихуя. - Один Тони может отвечать матом, стоя на коленях перед кроватью и с беспокойством разглядывая при этом мою моську, выискивая признаки безумия. - Я не бросаю слова на ветер, понял?Когда тебя прессует, как картонку, сложно сохранять нейтрально-благожелательное ебало.- А Кэт? Ей ты тоже говорил? - Челюсть дергается, сморщивается нос, подтягивается рот - так происходит, когда сдержаться пытаешься. Сдержаться из последних хилых сил. - Скажешь да - и я тебя ударю. - Не отрывая взгляда, ровно - роботически. Отгребу потом, но вмажу по морде ему так, чтобы что-нибудь сломалось. Надлом. То, что нужно.- Нет. - Отсекает Тони. - Потому что иначе этого бы не случилось.- Ты позволил ей, - тухлый, гундосящий звук, - позволил ей умереть.- Да, давай свалим все на меня, - резко, - удобно же. Будто она сама тут вообще не причем.Вот тут я глохну. Крыть нечем. Это было решением Кэт. Она написала мне. Написала. У меня есть шанс узнать, о чем она думала в этот момент, что ее столкнуло. Блять, да депрессия на фоне абстинента столкнула, оставалось только подуть, чтобы спровоцировать суицид, тут и изощряться не надо. Я сам был к этому близок. Что уж говорить об импульсивной Саммер.- Причем. Как и мы с тобой, - комкаю слова, слезая на пол и хватая куртку, - мне нужно выйти.Скачком поднимается на ноги, задерживает, разворачивая за локоть. Перекрывает отступ.- Никуда ты не пойдешь. Кури здесь. - Что-то, похожее на страх - в его глазах. - Чтобы я видел.- Боишься, что отправлюсь вдогонку? - Горько усмехаюсь. - Можешь даже не париться на этот счет, я еще не вполне рехнулся. Не дошел до кондиции, так сказать, - полусмешок-полувсхип, - еще нет. - Уже да. Какая разница, верит ли он мне. Бестолковые прятки.- Это и есть самое жуткое, - хрипло, - ты вполне понимаешь, что делаешь.Вырываюсь, срываюсь в коридор, он - следом, широкими шагами.- Мне что, и в сортир теперь попасть нельзя, - шиплю, - без конвоя?- Дверь оставишь открытой. - Без вариантов. - Услышу что-то не то - войду. Давай без глупостей.Хоть убей, не въезжаю, что он чувствует. Мой гребаный апокалипсис лавиной перекрывает все.- Иди на хуй, - огорошиваю сквозь зубы, - в жопу засунь свою заботу. Ты мне не чертов папочка.При чем отец, он выяснить не успевает - я грохаю за собой дверью со скрежетом и треском.***Что обычно делают люди в уборной? Ссут, срут, мастурбируют, вымываются, ставят клизмы или выблевывают еду из желудка, красуются перед зеркалом, расчесываются, бреются, трахаются. Что делаю я? На кафеле, привалившись к краю ванной, полулежа на белом, бликующем полу, трясущимися руками вынимаю из кармана записку - натыкаюсь на пакетик метамфетамина, подползаю к унитазу и вываливаю содержимое в стоячую воду, жму спуск: кристаллы исчезают, растворяясь в круглой, бурлящей луже слива. Никогда бы не видеть их. Никогда бы не встречать ее. Ей-то покойно - страдают те, кто остался в живых. Родители. Близкие. Я. Тони? Вряд ли. «Мне плевать, сдохнешь ты или нет» - его текст. Злость красными точками застилает обзор, злость на брата, на себя, на Саммер - на весь гребаный мир, позволивший этому случиться. Я медленно разворачиваю лист, оттягивая - словно пока послание не прочитано, то, что было утром, может обратиться вспять.Комканная бумажка, растекшиеся частично строки, перед глазами плывет, размокает. Нет, я не реву. Омутнившиеся линзы прилипли, вросли, сетчатыми трещинами по белкам отразилось недавнее представление. Сухие глаза, совершенно сухие. Будто потеряв контроль над руками, задеваю палец краем - бусинка крови выступает параллельно линиям отпечатков. Снова кровь. Словно без этого ее мало.В согнутом буквой «зю» виде, откинувшись спиной на толчок, я читаю ее последние мысли.***
4:27 a.m
Мы встретились слишком поздно. Или слишком рано, как посмотреть… ты и не взглянул бы на меня такую, какая я сейчас, хотя - кто знает. Крис… я запала на тебя тотчас как увидела. Звучит глупо, но все же - я тогда еще подумала: «о боже, не подозревала, что меня вштырит с кого-то сильнее, чем с Тони». Ты задеваешь людей, понимаешь? Ты ничего для этого не делаешь, но то и дело заставляешь меня чувствовать себя героиней слюнявого дамского романчика, которые так обожает мать.Я не хочу, чтобы ты считал меня шлюхой. Я не спала ни с кем, кроме тебя и него. Они могут болтать что угодно, но правда… вот она, правда. Когда знаешь, что умрешь через несколько часов, осознаешь саму себя - изнутри, такой, какая есть на самом деле, без прикрас и белых пятен. Это на самом деле страшно, поверь. Эта ночь стала кульминацией моей ебаной жизни, всего плохого и одновременно хорошего, что ее наполняло - я оглянулась назад, оставаясь в настоящем, и увидела все - все, что было и все, что есть. Но когда я попыталась представить свое будущее, там не обнаружилось ничего, кроме пустоты. Не осталось ничего, помимо желания улететь - я видела космос, Крис! Я на полном серьезе его видела: летала, парила, падала и снова поднималась. Когда знаешь, что там - за пределами, земля уже не нужна. Возврата к прежнему для меня нет - уже нет. Я не могу дать тебе то, чего ты заслуживаешь, стать для тебя кем-то настоящим, потому что больше не живу на твоей планете.Господи, как же сумбурно я выражаюсь… мои руки трясутся. Хочется так много сказать тебе, заставить понять, что так лучше, но все, на что я способна - жалкие отговорки от собственной слабости, оправдания, которые никому не нужны. Пройдет не так много времени, я скачусь еще ниже, перестану соображать - это компульсив, это наркотик - пятно света, а вокруг все черное, не лиц, ни любви, ни страсти, только желание принять и оказаться на седьмом небе. Но разве можно быть на небе, если тело все еще на земле? Боже, как же я люблю тебя… нет слов, нет ничего, что отражает хоть маленькую часть того, что я чувствую. Но ОНО перекрывает даже это, я готова жертвовать чем угодно, собой, тобой, хоть целым миром. Мне больно, Крис. Мне так больно оттого, что я заставляю тебя страдать, стократно хуже, чем мучиться самой. Мы могли бы… а могли бы мы? Если бы ты появился немного раньше… если бы я не была зациклена на своих недостатках. Стоит ли это того? Мне хочется закричать на всю вселенную, сообщить галактике, в которой почти растворилась… просто слово, пустое, идиотское слово. Никакого смысла в нем нет. Особенно если повторять слишком часто.Скоро и это исчезнет. Я совершенно отчетливо вижу, как становлюсь тенью, бывают моменты, что мне хочется убить всякого, кто встанет на пути между мной и кайфом. Как я держалась две недели, передать сложно, но гораздо сложнее было не срываться - не показывать тебе, насколько оно меня гложет, все эти истерики, всепоглощающее желание, с ним не сравнится ничто из известного людям. Жалею, что не остановила - надеюсь, фальшивое небо не заберет тебя. Не повторяй моих ошибок, прошу - ошибок… я слишком много ошибалась, так много, что потеряла им счет. Умирать - не страшно. Для меня это - конец. Финальная черта, знаешь, как мелом на асфальте. Страшно оставлять тебя здесь, но пожалуйста, умоляю тебя - живи. Там ничего нет, а ты… ты выше этого. Выше моей вселенной. Выше моего космоса.Скажи Тони, что я прощаю его самовлюбленную задницу - ему-то все равно, но пусть все-таки знает. Скажи маме, чтобы не плакала. А Лиззи… она и не запомнит меня, наверное. Ничего не говори ей. Папа смирится быстрее, чем сам подозревает. Надеюсь, у них не будет проблем с социальными службами и тому подобным - дочь-наркоманка, дочь-самоубийца, имеют ли они право воспитывать второго ребенка - такая волокита… самое смешное, до слез смешное, что я прекрасно понимаю, сколько хлопот и головной боли оставляю на вас. Раньше это держало меня, но сейчас - нет. Я все равно умру. Не хочу, чтобы ты видел меня опустившейся кукушкой, которой насрать на все, кроме очередной дозы. Или слабоумной, не помнящей собственного имени, блуждающей среди призраков и фантомных чудовищ. Запомни меня красивой. Живой. Чувствующей. Иногда мне кажется, я до сих пор не смогла добраться до идеала - и никогда не смогу… идеалы разрушают нас. Мечты горят. Но знаешь, что я чувствую? Спокойствие. Когда я поняла, что будет, что должна сделать - я просто смирилась. Так и должно быть. Слов нет, слез тоже.Нет времени. Рассвет совсем близко. Я люблю тебя, Крис…
…но этого недостаточно.
Зачем подписываться, если ты знаешь, кто я, лучше, чем я сама? И все-таки. Твоя,Кэтрин.
Глава четырнадцатая: сомнамбулизм
Закрой ей лицо,Мои глаза ослепли от слез;Она умерла молодой.Джон Уэбстер
Что происходит дальше, я практически не помню. Вроде бы сползаю на кафель вниз мордой. Вроде бы слышу Тони, и не слушаю. Как будто бы Тони находит меня там, сжимающего листок, обозревающего бурый межплиточный цемент. Зовет, растрясывает, но без толку. Прет на руках в комнату, а я, безропотно, немо - как безъязычный - разрешаю ему обращаться со мной, словно с безвольной набивной игрушкой, марионеткой, ребенком. Может, мне это только пригрезилось? Может, я все еще сплю?А потом Тони трещит пощечинами по синякам сверху. Очевидно, что ему страшно… но чего? Чего он боится? Я не умираю. У меня все в порядке. Раздрай в голове, шалман в обстановке, но полная целость и сохранность тела. Оставь меня одного, - думаю, не откликаясь, - со мной все нормально. Лишь оборвалось внутри. Секатором садовым откусили без наркоза. Лучшую часть выпотрошили, перешинковали и отправили за отворот клозета. И кто отправил? Я же сам. На черта было влюбляться в смертницу.Что толку в твоей любви, Кэт? Лучше бы ты ненавидела меня. Но жила. Жила, понимаешь?!Я вроде бы вижу, но вроде бы и нет. Стены смазались с древесиной платяного шкафа. В паре дециметров мельтешит грива его, лицо опутавшая, руки злые, что пытаются привести в чувство. Не нужно мне это чувство. Нечего меня в него приводить.- Крис! - Надрывается он, и заново шлепком, сухим, жестким - по щеке. - Посмотри на меня, сучья рожа! Крис, мать твою, отвечай! - По другой. Назавтра физиономия будет фиолетовой в бурую крапинку. Но разве это хоть кого-то волнует? - Гляди сюда, БЫСТРО! Ты слышишь меня? Слышишь? - Дико режет в глазах. Клеем-моментом приварилась пленка. Перевожу на него взгляд с таким усилием, словно монолитный блок поднимаю без подпорок.- Да слышу я, хватит орать. - Не узнаю своего голоса. - Все нормально.- Ни фига себе «нормально»! - чуть расслабляется. - Коматозник хренов. - В дробной нервной трясучке отступает от кровати на несколько шагов и отшвыривает со лба докучливые волосы. Я пялюсь на люстренные лепестки, желтоватые, изогнутые. У Тони пара прядей выжжена почти до белого в духе Суинни Тодда, остальные - многоликий цвет, не коричневый, не деревянный… каштаново-живой, как чай в кружке, и отблески дневного света на нем, не в красноту, не в рыжину, просто отблески.Живой.Замечаю, что кулак зажат до туго натянутой кожи, до костяшек белых, рвущих покровы изнутри. Съеженный кулак с подсохшей запиской, колкими углами, выступившими от комканья, синими плохо пропечатанными клетками, черной пастой шариковой ручки. Мелко, безудержно, чтобы в каждой строчке несколько рядов уместить; а я понимаю неразборчивый почерк без переводчика, кто как не я, кого как не ее. И все. Слишком, слишком, слишком. Выдержать можно все, что угодно, лишь бы было ради чего. Ради чего? Чтобы не показаться тряпкой? Он всяким меня видел, терять нечего. Мама? Наслаждается ванильно-медовым вкусом нового брака, растянутым букетно-конфетным периодом, у мамы есть Дэвид, маме не до меня. Назови хоть одну причину, объясняющую, почему я должен жить, Кэт. Назови хотя бы одну.Не назовешь. Нет ее. И тебя тоже. Нет.- Подозреваю, о чем ты думаешь, - внезапно нападает Тони, резко разворачиваясь ко мне всем корпусом, - не смей! - Ишь ты, догадался. Телепат, чтоб его. Напряженный, как гитарная струна, выговаривает части предложения раздельно, будто между ними нет никакой связи. - Ты. Самый упертый, баранистый выживанец из всех, кого я знаю. Реабилитируешься так быстро, что одно время мне думалось, что ты - вообще не человек. Не существует таких в природе. - Кривит рот. Не нравится, да? Нечитаемый формат? Подходит, опускается рядом. Не касаясь. Доводит мысль до конца - смотря едва ли не с ужасом. Но боится он не меня, представить смешно… за меня. Голая прореха. Так и хочется в нее шарахнуть чем-то острым. Хотелось бы. Еще день назад. - Не позволяй какой-то девчонке тебя сломать.Какой-то девчонке. В мозгу перемыкает, сжимается… возвращаются эмоции. Сшибают крышу. Задохнувшись от гнева и ярости, на несколько секунд теряю координацию и дар речи. Какой-то девчонке! Не успев даже сообразить, что делаю, и что будет, вскакиваю и врубаю кулаком ему в челюсть, под ухом - от неожиданности он падает, я грохаюсь сверху, злой до такой степени, что готов снести ему голову подчистую. Тони без труда скидывает меня с себя на ковер, но не возвращает тычка. И тут до меня доходит. Он это спровоцировал. Намеренно вызвал всплеск, чтобы вывести меня из граничащей с комой апатии. Тони позволяет себе улыбнуться - еле-еле, насколько позволяет свалившееся на нас обоих потрясение. Принять удар на себя? Плюнуть на гордость ненаглядную? Что-то новенькое.- Она не «какая-то девчонка», - выплевываю, поднимаясь на ноги, - и для тебя тоже.Треснул я его неслабо - он и не поморщился. Черепушкой о плечо припечатался, всем весом продавил - чуть дух не вышиб, а Тони улыбается, сука. И после этого что-то заливает о болевой терпимости, запредельном «пороге». Прямо на полу закидывает руки под кумпол, распластав по ковру ухоженную шевелюру, раздельными, четкими прядями стелящуюся по серому ворсу. Повыдергивать бы.- Нет, - говорит тихо, убрав, наконец, лыбу с лица, - не была. Но теперь это не имеет значения.Прошедшее время отдается набатом в висках.- А что имеет? - Сижу над ним. Сгибает ноги и забрасывает на кровать. С кроссовками вместе, не снимая. Иссера-белые, найковские кроссовки. Шитая галочка на потертой коже. - Знаешь? - К людям нежелательно привязываться, людей нельзя любить. Боком выйдет тебе же. Во вред. На клочки. - Может ты знаешь, какого черта нужно выбираться, выживать… когда нет цели, никакого чертового смысла. - Локти - на коленях, кулаки вязнут в тесте щек. - Когда твоя жизнь вращается вокруг одного конкретного человека. Но потом его - раз - и нет. - Солнечный свет пробивается сквозь пелену дождя. На кровать стелятся робкие отражения лучей. - Ты - есть. Дышишь, ходишь, разговариваешь. А ее - нет. И больше никогда не будет. В чем гребаный смысл, Тони? - Шепчу. Реветь бы - да слезы кончились.- В этом твоя изначальная ошибка. - Под стать мне, приглушенно. Садится, сблизив лотосом подошвы. - Ты ищешь смысл в ком-то, а не в чем-то. Но на одушевленных глупо полагаться. И особенно глупо делать их своей опорой.- На чем держишься ты? – спрашиваю, укладывая котелок на подушку. Ноги свешены на пол, пятна заскорузлой крови на коленях склеивают волокна плотной ткани; кеды упираются в ковер. – Сейчас и вообще… в такие моменты. Что тебя держит? – Тихо, едва шевеля языком. Словно бы каждый звук уводит все дальше, дальше вглубь, в недра пульсирующей ямы. Красной. Больной.Молчит. Обдумывает ответ. За окном бурчат мелкие капли, застревающие в зеленом бархате травы, бьющиеся о жесткую коричневую глину, пропитывающие черный, разлинованный белым, асфальт, слизывая меловые отметины. Стучат в стекло барабанными трелями – просят впустить внутрь. Дождь и солнце. Рассеянные тучи. Тони выдавливает правду с трудом, придушенно как-то – переламывает защитную стену и комфортабельный образ похуистичного засранца:- Обычно я сосредотачиваюсь на способах решения проблемы. Не бывает такого дерьма, из которого нельзя выплыть – но сейчас… меня чересчур волнует твое состояние, чтобы позволить себе хандреж.Цель достигнута. Высказаны чувства. Приобретена власть. И что дальше? Мне нет до него дела.- Ты себе противоречишь, - разрываю рот звуками, как лезвием, - нельзя привязываться к живым.- Теория всегда расходится с практикой, - усмехается, добавляя неуместно, - тебе бы поспать.- Подремал бы ты чуток, устал же. – Залезает на кровать, обнимая меня за талию. Зеленые, мармеладно-сахарные, переливчатые ногти успели чуть-чуть вырасти из привычных огрызков. Ладонь ее, упокоившаяся на моем животе – ледышка. Холодный нос, тонко очерченный, как бывает у азиаток, утыкается мне в спину. Ей сон не нужен. Излишество, роскошь. Но за меня она переживает на самом деле. Говорит: - Я буду рядом. – И обнимает крепче. – Засыпай.- Я никуда не уйду. – Обещает Тони, перебираясь на постель. Растягивается на другой половине, не притрагиваясь – вот и молодец. Несколько минут лежим беззвучно, только дождь лупит по стеклам. Но потом он заговаривает: – Послушай меня, Крис. Такое затишье не будет вечным. Не знаю, сегодня ли, завтра, но копы припрутся прямо сюда. Будут задавать вопросы, много вопросов. Мурыжить станут в основном тебя, как первого свидетеля и близкого человека. У нее не хватило ума подождать, пока мет выведется… в связи с этим начнется расследование. Ты понимаешь, о чем я говорю? – Бесстрастные интонации. Деловые. Сугубо деловые.- Я понимаю, о чем ты говоришь. – Подтягиваю коленки к груди, созерцая гудящее, звенящее пространство. Включить дурачка. Ничего не знаю, ни о чем не слыхал. Подтвердить симптомы, но умолчать о причастности. Он за свою задницу беспокоится. Я могу сдать его с потрохами. Какая разница, что случится со мной?Разделают. Как куриную тушку. А она такая хрупкая, треснет ведь, если тронуть скальпелем. Хрустнет, расколется как хрустальная вазочка. Нельзя так. Пылинки с нее сдувать надо, а они - резать…- Крис, это очень важно. От нас так легко не отцепятся, если не докажут невиновность. Здесь не фильм, где достаточно сунуть взятку полицейскому. – Выдыхает. – Если не выпрыгнет стукач, нам в принципе не о чем беспокоиться… но все зависит от того, насколько убедительно ты соврешь.- Я никогда не вру, - хитрый взгляд темно-карих глаз, теплые кляксы у зрачков, - я недоговариваю, ухожу от ответа, выкручиваюсь, прибегаю к уловкам, сочиняю, выдумываю, фантазирую. Но не вру. - «Сама придумала?» - спрашиваю. - Конечно, нет! - смеется она, - наглое плагиаторство.- Можешь повторять за мной, - говорит Тони, - сказать, что видел зависимость, но ничего не мог сделать. Так и было, в принципе. - Соврать, сказав правду. - Упусти только подробности наших взаимоотношений. Пожалуйста.А я их знаю, эти подробности? Разве что последний день… ночь. Ослепительный, блять, финал.- Что, не хочется созерцать небо в клеточку? - Поворачиваюсь к нему. - Что, если я тебя засажу? Это в моих силах, братишка. Было в моих силах давным-давно. Изнасилование, наркоторговля, сексуальная эксплуатация - доведение до суицида. На сколько ты там сядешь? Лет на десять?- Ты серьезно этого хочешь? - иссохшие губы, не намазанные веки, разбитные ресницы.- Нет. - Не вполне убежденно. - Единственное, чего я хочу - вернуть ее. Но это невозможно.- Для нас нет ничего невозможного. - Расчесывает волосы перед зеркалом. Те электризуются, налипают к красной массажной расческе. Синие волны. Океан. - Все, что придумано, может стать настоящим. Наш электро-технический мир - невероятная фантастика для людей прошлого. Мы все можем. Но когда - вопрос другой. - Растянутый ворот футболки сползает на плечо, открывая выпирающую ключицу. Привычка говорить во множественном числе, причем у обоих - мы, нам, о нас…- С нами, - бормочу, - что ты с нами сделала… - назвать имя - сложнее всего. Будто бы стоит произнести его вслух, и вулканическая лавина отчаянья захлестнет с головой. - Любимая моя…- Не думай об этом хоть полчаса, - ни унции облегчения в голосе, - поспи, покуда можешь.Послушно закрываю глаза. За веками вязаным абажуром разрастается черная паутина.Кэт. Ее звали Кэт.***Представьте себе пробуждение после векового сна. Для вас это заняло всего секунду, однако вокруг, в привычном мире, пробежало целое столетие. Первым позывом становится буквально насущная необходимость позвонить самому родному человеку на гребаной земле, и ваша рука уже тянется к мобильнику, когда вы вдруг осознаете, что его попросту нет. Нет того, кого вы любили. Все. Не существует. Ускользает мрак, в котором вы плыли, размякали, нет темноты, нет очистительного забвения… в сумерках комнаты вы разбираете тон брата, проклятого сводного братца, но не испытываете раздражения - только шок. Акапелльное пение заупокойной мессы звенит в ушах, кроя сверху его встревоженный голос.- … и да, Марти, передай Джошу, Сэму и остальным… на всякий случай. Не уверен, что они будут копать так глубоко… если встретишь Ло, скажи, чтоб перезвонила, я заебался оставлять ей сообщения на автоответчике… Линда там близко? Дай ей трубку… алло, Лин? - И дальше в том же духе. Перестаю прислушиваться. Пытается подбить знакомых, чтобы плели то, что ему необходимо для гарантированной безопасности. - …скорее всего, сейчас. Да, Тина в курсе. Здесь проблем не будет… ну нет, не стану я звонить этой грымзе. Можешь ты? У тебя лучше получается втираться в доверие… не только поэтому. Кто пришел? Немедленно отдай ей телефон! Ло! - Завышает интонацию с раздраженной радостью. Да-да. Он способен и не на такие эмоции. - Собирай монатки - и живо дуй сюда. Экстренная ситуация. Вкратце они тебе расскажут… да, мне нужно с тобой поговорить.Иллюзия кипучей деятельности. Так вот, что его спасает.Я закрываю глаза, больше всего желая заснуть обратно.Представьте себе мир сквозь туманную дымку. Как флэшбэки в фильмах, воспоминания, но с поправкой, что все происходит в режиме реального времени. Тони замечает, что я пробудился - зря - не заговаривает - правильно - вертится в кожаном компьютерном кресле, раскачиваясь, сжимая в кулаке телефон и опасливо прикидывая в уме тяжесть моего положения. Представьте Кристину, настаивающую на том, чтобы мы поели - заказанную пиццу, на вкус напоминающую резину. Соус Моцарелла, аппетитные грибы в составе - я методично пережевываю, в безмолвии сидя на софе перед телевизором, с братом и самой Крис. Мелькают картинки. Я их не вижу. Представьте Глорию перед парадным и Тони, ломанувшегося к ней, впуская в дом. Африканка здоровается со мной, с Кристиной, но Холлидей утаскивает ее в кухню и там они приглушенно разговаривают. Не вникаю. Мне все равно. Теперь - по-настоящему.Представьте… я представляю себе смерть. О чем она думала в последние секунды? Жалела? Или звала меня? Маму? Отца? Может, ей было очень-очень холодно и хотелось, чтобы одеялом укрыли, но позвать не могла, а может и не хотела. Что чувствовала? Боль? Или же вся возможная боль досталась мне - и она просто засыпала, чтобы никогда не проснуться? Глазки слипаются. Устала, кошечка. Нагулялась. Представьте… я представляю себе жизнь. Дальнейшую. Без нее.А затем вообразите, как вам хамски лезут в душу. Нет, не так. Раздвигают края раскрытой раны щипцами, не стерильными, промытыми в растворах или на худой конец окаченными кипятком, а грязными, замусоренными, с налипшими крошками и комьями пыли. Раскрыв для удобства, засучивают рукав на волосатой ручище, полной, потной, и погружают ее по локоть, выискивая что-то внутри. Без перчаток. Возможно, недавно этой самой лапой жопу подтирали или надрачивали. Ворошат все мелочи, словно утра не хватило. Вытаскивают капилляры по одному, тонкими нитками - чтобы подшить к делу. Глория, Ло, умотала чуточку раньше. Кристина готовит господам следователям кофе. А Тони рядом. Абсурд, но не будь его рядом, я определенно не смог бы этого вынести. Они информацию доят - гной вместо молока. Отвечаю односложно, по возможности вежливо, в то время как боковое зрение прочно зацепилось за нож на столе. А он - Тони - незаметно для них сжимает мою руку, и я впиваюсь в эту руку когтями, как утопающий в свою панацейную соломинку.Подробности. Детали. Детальные подробности. Подробные детали. Сплошная ложь, настолько искусно облицованная правдой, что перестает быть ложью. Если не углубляться. Вчера мы с ней расстались утром, да, Кэт у меня ночевала, логично, потому что она моя девушка, верно? Нет, больше мы с ней не виделись, она понадобилась матери, для чего - для чего-то, вроде сестру нянчить… не было вечера, ночи, клуба и метамфетаминового секса. Никто из присутствующих ее не видел. Никто не подтвердит, уж Тони позаботился. Вычеркнутый кусок, выдранный из жизни. Даже если они не полезут дальше, перестраховка никогда не бывает лишней. Спровоцировать суицид, прокрасться и убить - не было ничего подобного. Да, я знаю об анорексии. Да, пытался что-то сделать. Результатов вскрытия пока нет, завтра наверняка еще будут вопросы, вопросы, вопросы… я говорю о ее взбудораженности, неестественной бодрости, а в голове - улыбки, осевшая в мимических морщинках тушь и синие косы. Я каюсь, что догадывался о приеме стимуляторов, но она меня не слушала. Вру, что понятия не имею о поставщиках, сдавливая изо всех сил сухую мозолистую ладонь. Линзы не пропускают ни единой слезинки. Я не плачу.Меня держит Тони. Тони, позволивший ей утонуть.***Зеркало. Я стою перед зеркалом в уборной. Я смотрю на бледное - будто мукой обсыпанное лицо за стеклом, на изломы бровей, из ширины к тонкостям на опущенных вниз хвостах, на эти чертовы синяки, красноту, тяжелые веки и рваные, ступенчатые концы черных косм. Смотрю на вытертую сине-зеленую футболку с оттрафаретченным Че Геварой и худые руки сплошь в венах изнутри, вылезающих как у наркомана. Смотрю - и, не сдержавшись, грохаю со всей дури в стекло, но не костяшками: ладонями. Ладони в кровь. Ни хрена себе стукнул - думаю отрешенно. Перекошенная рожа разбивается, грохается вниз, обломки рушатся о раковину, чудом не срезав мне лапы.Тони тут же распахивает дверь, неосторожно показываясь в проеме. Злость, боль, ненависть, обреченность - все в одном. Не могу больше терпеть. Руки - в молниях расщелин. Плохо шевелящимися пальцами беру прямоугольный ломоть стекла, шкрябнув по эмалированной поверхности, так резко, что он даже не успевает ничего сказать: вытрахать мне мозги своим свернословием и сарказмом.- Никогда не прощу! - ору я и швыряю в него осколок. Он предусмотрительно уклоняется, а тот разлетается о косяк. Крошево разбитых кусков блестит рассыпчатым снегом на полу. - Никогда не прощу тебе ее, сука! - воплю в истерическом припадке, и исступленно луплю кулаками ему в грудь, когда он врывается в ванную, пытаясь утихомирить меня, скрутить, сдержать. Из-за него она погибла. Из-за него. Мне плевать на объективизм и добровольное решение. Плевать. Тони столкнул ее в гроб, а я заколотил крышку. Вбил гвоздь. Вырываюсь, но он перехватывает мои запястья, цепко стягивая за спиной, при этом прижимая к себе до сведенных суставов, зуда в плечах, изрезанных ладонях, но боль - ничто, я ненавижу его, извиваюсь и скулю от бессилия. - Я никогда тебе ее не прощу. - Повторяю, хлюпая носом в его футболку с кровавой надписью «Sex Pistols». Мы - Сид Вишес и Нэнси Спанджен, - говорила она, - мы - Джон Леннон и Йоко Оно. Мы то, мы се… нет нас! Ни одного из нас нет!- Тшшш, - шепчет Тони, не выпуская меня, не отстраняя, - не прощай, не надо. Не кричи.- Ты убил ее. - Опадаю, меня трясет - вытрясывает. Вибрацией изнутри. Сотовый! Детка, скажи, что с тобой все хорошо! Убеди меня, что окружение - галлюцинация, посоветуй иметь совесть и спать иногда. Как ты любишь - обвинять в том, в чем грешна сама. Распиши падение, но только не достигай дна, не надо, милая, умоляю! Позвони мне! Мы во сне. Сон во сне, один из тех красочных, подробных. Жизненных, но не настоящих! Кэт… это не может происходить с нами. Я не пытаюсь выбраться из стальных клешней брата; ткань под щекой пропускает тепло его тела. Холодная. Опоздал. Сомнамбула. Лунатик. Мир - не реальный. Нужно проснуться. Он убил ее. Отомстил за неведомые мне обиды? Устранил конкуренцию? Боже!- Нет, - слегка ослабляет хватку, позволяя утыкаться в его плечо, - я, как и ты, позволил ей умереть. Но сейчас уже поздно что-то исправлять, Крис, остается лишь смириться с этим и жить дальше. - Никакой анестезии: жесткий голос, кошмарные фразы. - Не хорони себя вместе с ней. Ей ты уже не поможешь.Что делать? Как проснуться? Не получится выскочить из кошмара, просто открыв глаза.- Отпусти. - Прошу, и тот отпускает. Кровь на руках. Второй положительной. Слишком красная, слишком моя. Слишком чужая. Отпрянув от него, разглядываю свои ладони - принадлежащие кому-то другому, треснувшие, как штукатурка на старом, заброшенном здании - краска под солнцем, одежка забора, ворот или нежилого покосившегося домишки. Красный лак. Чертов глянцевый красный лак, уголки которого она всегда сгрызала в задумчивости. Кэт. Подступает очередная волна тошноты, и уже близок очередной срыв - Тони шагает навстречу. Показывает на мои изуродованные конечности:- Обработать и перемотать. Сейчас. И не смей спорить.Я заглядываю в кабинет, где ее латают. Местное обезболивание, швы на кровавых разъездах плоти. Две полоски в ряд, одна из них разошлась сантиметра на три-четыре, обнажая блеск алого наполнения. По вене попала, дурочка. Случайно ли? Игла втыкается в кожу, темная нить затягивает рану. Мне не становится дурно от вида ее крови. Мне плохо оттого, что она, лежа на больничной кушетке, ослабленная, стершаяся - улыбается мне. Да так, что пупырышками бегут руки под курткой - жуткая улыбка в сочетании с потухшим взглядом и полным отсутствием воли к существованию. «Продержись, хорошая моя, - одними губами, - скоро станет лучше. Я тебя отсюда заберу. Заберу домой».Кэт слышит. И в ее глазах появляется нечто, похожее на жизнь.Тони выливает йод на расщелины. Коричнево-оранжевая, резко пахнущая масса грызет кожу, кусает не очевидную, тонкими дорожками выглядывающую изнанку. Судорожно сжимаю зубы, чтобы не зашипеть. Тони легко дует на обеззараженные ладони - какой ностальгический жест. Так делала мама, когда я обдирал коленки вдрызг, лазая там, где не положено. Мальчишка. Глупый, так ничему и не научившийся мальчишка.Осторожно оборачивает кисти бинтом, закручивая плотную повязку. Смотрю на его опущенные веки, на ресницы… верхние почти сходятся с нижними. Коричневато-бежевые тени, чернота без туши. У Кэт - экстравагантные накладные. Без них - лучше. Без них она выглядит старше. Совсем без косметики она до чертиков похожа на Ким Хи Сун. Была похожа. Была. Закусываю нижнюю губу с такой силой, что кровь вытекает на подбородок. Тони кусает изнутри щеку. Отрывает еще один кусок бинта, стирает соленую жидкость, совсем не напоминающую томатный сок, и велит поддерживать его, пока повреждение не свернется до корки. У Тони - блекло-серые, бесконечно усталые глаза. У меня глаз больше нет. Только пробоины. Черные. Пустые. Время и пространство поменялись местами. Не двигаясь, сижу на полу возле нее - раньше на неделю. Или на вечность - не столь важно.- Больно? - озабоченно спрашиваю, разматывая прилипшую, слепившуюся от крови ленту. Она отрицательно качает головой - и морщится. Логично. Сбрызнуть пропитавшиеся, засохшие швы хирургическим антисептиком из распылительного баллончика, коснуться топорщащихся нитей спиртовыми салфетками. Взять свежий бинт, специальные кисейные-марлевые отрезы, ими заложить пострадавшее место, закрепить сверху. Кэт накручивает на палец кончик неряшливой косы, смотря на меня сверху вниз с выражением не то вдохновенным, не то просто нежным. Я целую ее ногу чуть выше колена: ее худенькую ногу с атласной кожей, поднимаю себе на плечо ступню в смешном полосатом носке и прижимаюсь губами к внутренней части бедра. Поднимаюсь выше, а она закрывает в упоении глаза.Процедурный пункт - моя комната. Здесь же, где…Где я падаю в реальность.***Тонкая пергаментная бумага - облатка сигареты, сгорает с каким-то особенно громким хрустом, потрескивает, как сухие сучья, щепки. Я - на кровати, около - Тони. Курим. Молчим. Вдыхаю едкий дым крупными, крепкими затяжками, напитывая комнату никотином. Говорить нечего. Тони в том же безмолвии тушит свой бычок в пепельнице, застрявшей на покрывале между нами. Ждать нечего. Тупик.Внизу хлопает дверь, доносятся голоса Кристины и наших родителей. Встревоженные голоса. Прилетели первым рейсом. Топот по лестнице, на входе - мать и отчим. Мои руки перемотаны, мой взор остекленел, окурок дымится в разлаженных пальцах. Мама стремительно подходит к нам - вихрь светлых гофрированных волос, муслина и богемной туалетной воды «Love in Paris» от Нины Риччи.- Крис, - говорит она дрожащим голосом, пристраиваясь рядом, - что я могу для вас сделать? - для нас с братом. Она переводит взгляд с одного на другого: Тони гримасой показывает ей, что ко мне лучше не приставать. Прятаться или маскироваться под некурящего не собирается. Как, собственно, и я сам. Не до этого.Ей тридцать четыре. Едва заметные, улыбчатые морщинки в уголках глаз, мейк-ап натурель и родинка на левом виске. Мамочка. Я был бы рад ее видеть, я обнял бы ее и поцеловал, не будь я вырубленным, забальзамированным трупом. Не нахожу сил даже чтобы улыбнуться. Затушив сигарету, тихо отвечаю:- Все нормально, мам. Со мной все нормально.На большее меня не хватает. Кристи проскальзывает мимо брата, невысокая, острая, как игла или готический шпиль башни - присаживается на компьютерный стул, а Дэвид смотрит на нас, не говоря ни слова. Знаком подзывает Тони, и мне внезапно страшно становится, что он исчезнет - так страшно, что пошевелиться не получается. Что я еще и его потеряю. Необоснованное идиотство. Вполне по-братски сжав напоследок мое плечо и задержав взгляд совсем с небратской тревогой, пробирается к отцу с видом дуэлянта перед перестрелкой. Тот терпеливо ждет, пока нахальный сынок не спеша доберется до двери - прикрывает, отрезая от подслушивания.Мама кидает на Кристину ищущий поддержки взор… а я неожиданно осознаю, что не хочу видеть никого кроме Тони. Люди, не понимающие, чем была для меня Кэт - они не в состоянии даже понять, что уж рассуждать о какой-то там помощи. Хотя, Крис, скорее всего, поймет. Не мама. Мы настолько отдалились за последние месяцы, что вот, казалось бы, рядом, никаких преград, но - мне нечего ей сказать. Она не знала Кэт. Не улавливает и десятой доли происходящего. И открытие это, что самое пугающее, меня не нокаутирует, как если бы я поставил галочку в графе «чужие», заранее нарисовав квадрат для отметки. Нет моей Китти. Все остальные - побоку: декорации, массовка… скорее бы он вернулся. Вконец двинувшись, подпаливаю новую при маме. Та не рискует возражать.***В комнату ко мне никто не вламывается. Окна завешены. Брат остается на ночь, и мы спим на разных частях постели. И если не считать того, как я за него цепляюсь, выскакивая из кошмаров, как он обнимает меня, после чего я заново проваливаюсь в сон, если не считать того, что Тони в пижамных штанах, но без рубашки, все вполне благопристойно и цивильно, не подкопаешься. Я просыпаюсь от глухих завываний ветра, гулкого ливенного перестука - может, все и не так, но надо же расписать пробуждение, чтобы не скучно было. Голова пристроена у него на груди, рука перекинута через его живот, совсем не прилично, отнюдь не семейным образом. Без разницы.День превращается в маниакальную, замкнутую последовательность действий - сходить в туалет-ванную, где убрали осколки и незамедлительно повесили другое зеркало, вернуться к себе, включить что-нибудь на колонках, что-то ненавязчивое, релаксовое - прикорнуть бок о бок с Тони, вытерпеть мамины визиты, настояния «скушать что-нибудь», оставленные на пристройке тарелки. Початая пачка восьмого Кента и непрекращающийся поток мыслей о том, что было, что было бы… что могло бы быть.Проклятые переломные моменты.***Шагаю ближе, касаюсь ее тонкой шеи, прощупывая пульс - сердце беснуется за точеным вырезом. Кэт нервно сглатывает, смотрит на меня снизу вверх, сильно снизу вверх. Девочка моя нежная. Незащищенная. В невыносимо желтом платье, с истлевшим окурком в руке. На скулах желваки, скрипят стиснутые зубы; на молочные щеки ресницы швыряют густые, пушистые тени.- Крис? – Хрипит, с трудом фокусирует распустившийся взгляд, и шепчет еле разборчиво: – Скажи... ведь ничего бы существенно не изменилось, если бы я сказала, что люблю тебя?
Вариант №1
- Изменилось бы, - отвечаю фантазии. Потом, офигев вконец, прошу: - давай убежим. Сейчас, пока еще ничего не случилось… пока мы оба живы. У меня есть деньги - улетим куда-нибудь за границу, подальше от Тони, от твоих препаратов. Химия сожрет тебя, малышка! Не поддавайся ей! - Представляю вытянувшееся от удивления личико. Но что бы она ответила - теперь навсегда остается для меня загадкой.
Вариант №2
Безмолвно целую ее. Шепчу: «ты красивая, красивая, красивая… незачем себя гнобить - я и так тебя люблю. Такой, какая ты есть. Прекрати травиться, перестань, прошу тебя!» Какой-то дикий бред несу, обнимая ее, обескураженную, мне не зазорно стоять с ней под изумленными взглядами людей, мне плевать на них, я бы кому угодно кишки вытряхнул, лишь бы она, она спаслась. Я не танцую с ней, не сталкиваюсь с перебравшим братом - я запихиваю Кэт в «Мазду» и увожу очень-очень далеко. Куда - непонятно.***ERROR.Я снова дома, в опустошении и прострации. Хотите знать, что происходит? Следствие закрыто. Ни один из его круга не выдал правды. Есть нечто магическое в том, как Тони влияет на людей; я никогда не понимал, да и не пойму, почему они пляшут под его дудку, как змеи перед заклинателем. Ах да, еще: ее мать обнаружила послание в ящике комода. Что там - судить не берусь. Свой листок я выучил чуть не наизусть - а после взял английскую булавку, продел через сложенную вчетверо бумагу и протянул сквозь кожу груди, над соском. Где-то было нечто подобное - в какой-то книге… у Паланика? Скорее всего. Так она чуть ближе. И так она кажется не потерянной окончательно. Ее кровь, моя кровь - перемешиваются, переплетаются. Я схожу с ума? Похоже на то. Но меня это совсем не колышит.Если бы была хоть одна, призрачная возможность… хоть намек на нее. «Держись» - восклицают они. За что держаться? За что? Все перегорело… омертвело. Тони не корчит из себя нянечку, не произносит банальных утешений. Он вообще ничего не говорит. Но безмолвно - не отпускает.Дым молекулами оседает на одежде, волосах, мебельной обшивке. Последний вдох из истерзанной сигареты. Пепельница в опорожненном блюдце. Мне плохо, милая. Плохо.***- У меня уже! Нет! Шанса! - Дробно. - Я всего-то хочу снова побыть живой. Разве этого мало? Они дают мне жизнь - искусственную, но все же! - Кидает окурок в бассейн, тот шипит, затухая о бирюзовую гладь. - Обещаю, что буду есть. Если угодно, даже наберу несколько килограмм, - передергивается, - пожалуйста. - Умоляюще. На танкетке - метр пятьдесят пять. - Пожалуйста!- Нет! - резко. Ни за что! Ты совсем не соображаешь что ли, Кэт? Одна доза - и тебе крышка!Любые вмешательства… родители, Кристина, соседи - да чихать мне, хоть ФБР! Остановите ее, кто-нибудь, меня она не слушает! Неужели во всем мире, среди долбанных семи миллиардов туш, не нашлось человека, способного это предотвратить?! Нашелся. И это - я, провернувший все так, а не иначе. Смерть - через повешенье или отсечение головы? Через удушье угарным газом, попадание воды в легкие, постепенную кровопотерю, отравление или расплющивание об асфальт с крыши небоскреба? Выбор есть. Богатый ассортимент, сэр. Что вы выбираете?- Живи, прошу тебя, живи! - Шелестит ее голос откуда-то из ниоткуда. - Ради меня. Это не вечно.- Но мы же были, Кэт, - то ли про себя, то ли вслух, - были вечными. Сколько мне осталось? Год? Я не загремлю в тюрягу, меня не будут освобождать тысячами зеленых Франклинов. Но история повторится. Может, самоубийцы попадают в свой особый, закрытый мир? Не в рай, не в ад. Мы обустроимся там, и станем теми, кем мечтали стать. Просто не здесь. Кэт?Она не отзывается. Потому что мертвые. Всегда. Молчат.*** На похороны я собираюсь с огромным скрипом. Смокинг? Какого черта выряжаться, если она не увидит? Зачем таблетка? Рехнулся, Тони? Мне не нужны успокоительные - антидепрессанты тем более. Хлопнуть коньячной бурды из заныканной бутылки, прокашляться, выхлестать тару до половины. Вечер прежде. В упитом, мешкообразном состоянии - врубаю блэк метал в наушниках и валяюсь, как овощ на прилавке - залапанный и общедоступный. Бери, кто пожелает, оттолкнуть не смогу, не захочу отбиваться. Брат надирается в зюзю, однако не пристает, только с каждой порцией, что он хлещет с каменной миной, мрачнеет сильнее и сильнее. Его мягкие тапочки дисгармонируют с низкими, ощутимо рвано-драными джинсами от D&G на ногах, подтянутых на крутящееся кресло; он олицетворяет собой сплошной ходячий… сидячий парадокс. Мутные, водянистые, околдовывающие глаза и полураспавшийся хвост, съехавший на бок, поддетый мандариновой резинкой. Угрюмый, бетонированный взгляд - и вопиюще счастливый, толстый смайл в середке короткой футболки. Что представляю из себя я, противно даже предполагать.- Сними этот LOL-пиздец, - шиплю, - не трави душу! - Тони, очнувшись, поднимает брови и… стягивает верх через голову, запустив через всю комнату - прямо в меня. - Я не это имел в виду. - Запоздало отмечаю, спуская рычащую арматуру с ушей на шею и зачем-то оставляя на себе тряпку, обрезанную снизу неровным швом, белую, впитавшую морскую свежесть «Кензо» и его собственные флюиды. Загибаю колени, зарываясь в мягкую материю. Перечное, мускатное что-то. Очень странное - и правильное. Дышать через майку, как сквозь марлю в эпицентре пожара - о да, это про меня.- Тебе, видимо, хватит, - замечает, - совсем хворый стал - фетиш на мои вещи? Охренеть.Складки кожи на обезжиренном животе и безволосая грудь. И тут я понимаю, что ничего не понимаю: убить его хочу или обнять. Бредятина. Воткнуть кинжал в спину, под лопатку лопатой, между глаз - девять граммов свинца… нет. Подвешенный настрой. Между покоем и взрывом.- Это ты больной, - кисло отзываюсь, - иди оденься.Не смей простыть и сдохнуть, тварь. Я без тебя не справлюсь.- Да ладно. Так намного лучше… - заводит было прежнюю песенку, но бодрый вступительный проигрыш mOBSCENE Мэнсона застопоривает реплику на его губах, заставляя меня вздрогнуть, - что? - гневно вопрошает трубку Тони, - да, звонил, сто раз причем, до вас фиг дотрезвонишься. Отбой, все выгорело, все ОК. - Жестокий дождь по-прежнему молотит в стекло - растекается по карнизам, выстукивает бласт-бит об асфальт.Грудь запекшейся кровью обжигает, давит прощание Кэт.Амброшюры содрогаются от симфо-криков Cradle Of Filth.Я опускаюсь лбом на футболку, пропитанную его запахом.***Тони держит над нами зонт. Раскидистый черный зонт. Раскисшая, слякотная земля булькает, хлюпает грязью под подошвами. Родители похожи на заострившиеся, посеревшие изваяния, немногочисленные родственники и еще меньше друзей - рядом. Черная яма зияет раскрытой бездной. Самоубийц не отпевают, их закапывают без отпущения грехов, без ритуалов и бритых служителей Христа - ее это не заботило, она не верила ни во что. Не верила в смерть. А сейчас над ее красивым, умело накрашенным работниками похоронного бюро личиком - забитые доски гроба. Над красным, багряно-алым платьем с длинными рукавами, прячущими след самовольной отставки, над тонкими запястьями и выпрямленными синими волосами… Кэт плела косы, рисовала глаза совсем не так и не потерпела бы на себе официальных тряпок! Она была бледной, всегда светленькой - но никогда не была бумажной, не такой! И вопить бы, и содрогаться в рыданиях, и бежать подальше - не чувствую даже слез. Не могу заставить себя поверить, что безжизненное существо, изломанное, съеженное - это она. Нет. Не может быть.Они опускают ее вниз. На два метра вглубь, под почву. Дождь идет, и там будет холодно. А ей нельзя болеть. Ей надо в тепло, к обогревателю, вытянуть устало ноги в старых джинсах, согреть озябшие косточки. В уютное кресло возле антикварного камина, с философским трактатом в ветхом переплете - в средневековый замок, к безупречно благородному рыцарю, а не таким мразям, как мы с Холлидеем. Ей нельзя лежать так низко. Она под голову несколько подушек постоянно подкладывает, не обращая внимания на угрозу сколиоза. Кэт не переносит ливни. Ей нужно солнце. Много солнца и света… что они делают? Ее нельзя туда закапывать, там же нечем дышать!Продрогшие силуэты, соленые щеки, венки с расписанными ленточками, цветочные охапки, убранные флористами в изысканные букеты. Пионы? Георгины? Розы? Кэт нравятся тигровые лилии - никто не додумался купить их. Я принес твои любимые, малышка - оранжевые, закрученные, в коричневую крапинку, огненные и экзотичные. Им гореть бы. Не прогнивать в могиле. Как и тебе. Выколачивают ритм туземные там-тамы, мы вдвоем отплясываем вокруг полыхающего в ночи костра; ты - персонаж Барри, навечно юная девочка-индианка, крошка-лилия. Танцует, колотит тяжелыми каплями озлобленный дождь, взрыхляет скользкую, сопливо-вязкую землю. Маму Кэт трясет, отец, остекленевший от горя, обнимает жену за плечи. Тони держит над нами крылатый черный зонт. Я задыхаюсь.Горсть земли на крышке. Стук. Где мы, родная? Мы летим? Левитируем в невесомости, высоко-высоко. Притяжения нет, ничто не терзает нас, ничто не сковывает. Мы вдвоем, и больше никого. Зачем нам кто-то еще? Ты права, незачем… нам так повезло - повезло найти друг друга в этом громадном мире чужих. А теперь что? Где мы, Кэт? Где ты? Чернозем сквозь пальцы, намокшие пряди сосульками налипают на лицо - я отказываюсь это принимать. Отказываюсь жить там, где нет тебя. Тони увозит меня домой и шепчет, шепчет: «Ты справишься. Не вздумай натворить чего-нибудь глупого, время пройдет, боль утихнет. Ну и дура же ты, Саммер», - ворчит себе под нос. Помолчав, добавляет, думая, что я не услышу. - «Но ты выиграла».Меня слишком нет, чтобы понять и ответить.***Все.Финал.Должно быть, я напичкался снотворным в чересчур высокой дозировке, но меня это ни в малейшей степени не беспокоит. Тони торчит в социальных сетях через свой Gelaxy Tab, прилегши на кровать рядом - вывернуться из под его наблюдения оказалось сложнее, чем я предполагал, но получилось. Умру, не умру, какая разница. Первое предпочтительней. Под щелкающие звуки приходящих сообщений и вой бушующей погоды я проваливаюсь в сон, проваливаюсь, проваливаюсь… знаете это ощущение? Ты пытаешься зацепиться за точку в центре «обзора» - хотя глаза закрыты, запакованы тучными веками - но все кружится, как бы вращается, или ты вращаешься, ввинчиваясь в бессознательное. Падаешь в кроличью нору, незваным гостем в отличие от Алисы… и хлопаешься в могучие океанские волны.Течение стихийно подхватывает безвольное тело, крутит, выполаскивая в темно-синих водах. И выносит на берег, незнакомый каменистый пляж, запорошенный колючей галькой. Поднимаю взгляд, отфыркиваясь от забившейся в рот, нос, уши подсоленной жидкости, и вижу домишко чуть не впритык к линии прибоя, разве что не обвитый гребешками пены. Я не помню, что я, кто, почему течение выбросило меня сюда, знаю одно - это мой дом. Я возвратился домой - после черт знает скольких лет скитаний, после прогулочного заплыва, после легкого отдыха или кораблекрушения. Поднимаюсь на ноги и, разбрасывая размокшими ботинками вихри брызг, бегу к маленькой, до странности эстетичной постройке, словно пропечатанной на картинке в детском сборнике сказок. Рядом растут высокие пальмы с папоротникообразными листьями, мозаичный вход гостеприимно не заперт.Комнаты пусты. Я иду через гостиную, спальню в лазурно-голубых тонах, кухню, оборудованную по последнему слову техники; заглядываю в ванную, в кабинет с компьютером и кипами бумаг на столе… здесь должна быть моя семья, здесь меня ждут и любят. Заливистый смех доносится до слуха, но я не могу определить источник. Дома тепло, предзакатное, лососево-коралловое солнце сияет из больших застекленных окон, не прикрытых портьерами или вышитыми вручную шторами. Лишь добравшись до последней двери, понимаю, что смех доносится оттуда… и, не без душевного трепета, окунаюсь в залитое розово-алыми лучами пространство.
Попытка №1
Я вижу Кэт - лет на пять постарше, чем она есть… но не это важно. Онемев от удивления, я смотрю на свою семью - на нее, поправившуюся, здоровую, но с привычным шухером на голове - на малюток детей, мальчика и девочку, строящих крепость из кубиков. Четких черт рассмотреть не удается… я замечаю самого себя возле них, на геометрически разлинованном ковре, себя-другого, себя-счастливого. «Папочка», - говорит мне малышка с моими же зелеными глазюками, - «почему она падает?» - один на один - вертикально вверх. Вавилонское сооружение. «Нам не суждено дотянуться до обители жестокого бога», - вслух отвечаю я настоящий. «Смотри, ты криво ставишь детальки», - возражает взрослая версия. - «Давай-ка попробуем еще раз».Я - невидимка. Я - наблюдатель. Щемит в груди от вида идиллии, где я - не я, а то, что могло бы из меня выйти, обернись все иначе. Башня устремляется ровной стрелой к потолку, разноцветным леденцом вытягивается ввысь, вопреки всем законам физики. Дети восхищенно глазеют на это метровое чудо, Кэт с улыбкой - господи, эта ее ямочка слева - обнимает меня того - и целует в щеку. Конструкторная линия не рушится - без основы, без фундамента. Нижний квадрат врос, вплелся в пол и этого ему вполне хватает.- Учудишь же, - смеется она, - точно смошенничал, не иначе. Где ты там затырил клей?Внезапно я ловлю на себе настороженный взгляд мальчика - наверное, он один увидел меня, каким-то образом прорвавшись через пленку параллельности. Сайлент Хилл, честное слово.- Это не твоя жизнь, - нерожденный сын недобро сощуривает темные очи, - тебя здесь нет.Дверь защелкивается у меня перед лицом. Последнее, что я замечаю - счастье. Глубинное, не сиюминутное, но устойчивое, пронесенное сквозь время и трудности, зрелое счастье - в глазах Кэт. Это - не наша жизнь… альтернативная. Еще одним бы глазком! Я поворачиваю ручку снова.
Попытка №2
Она там. Растрепанные синие волосы выпущены спереди, сзади скручены в низкий хвост; она такая по комплекции, какой была в нашу первую встречу - нормальная. Такая, какой надо было быть. Но в первую очередь я смотрю не на клетчатое платье в стиле отчаянной домохозяйки, не на ее отчищенную от шрамов кожу, не на светящиеся спокойным ничем глаза. То, что примагничивает мой взор - часы во всю стену, кошмарно-увеличенный механизм, издающий звонкий скрежет. Щелк. Щелк. Щелк. Длинная секундная стрелка пятится в неверном, обратном направлении, и я в панике осознаю, что Кэт не просто не видит меня, она двигается наоборот. И смотрит перед собой, отходя назад, и рывками, как при подтупливающем видео, ловит идущие навстречу друг другу ставни, закрывая их: улыбка не сходит с ее лица, она стирается, будто эта мысль, радостная - не ушла, не пропала - исчезла бесследно. Она не помнит того, что делала, я не помню, что она сделает потом. Мне становится так тошно, что я захлопываю вход, тяжело дыша, облокачиваюсь с обратной стороны. Щелк. Щелк. Щелк.Время спотыкается и - пропадает. Не открывать глаз.Я могу, смогу проснуться. Но только находясь во сне.
Глава пятнадцатая: перелетные
Меня будят голоса, погашенные, как сквозь слой ваты.- …прекращай истерить, Тони, - Кристина, - это было бы лучшим разрешением.Какого черта им нужно, и что они забыли в моей комнате? Написать Кэт… о, боже, Кэт… каждый раз, когда я просыпаюсь, это сваливается на меня как исполинская глыба. Боль. Дышать. Не дергаться. Распустить мышцы. Представить, что плыву. Подожди меня, милая.Я сейчас вернусь.- Вот еще, - злой, обескураженный брат, - то, что ты предлагаешь - смертоубийство. Тут хотя бы я пытаюсь что-то контролировать, а ты - я ж тебя знаю, Тина. Ты безалаберная, безответственная и не способна сама о себе позаботиться, не говоря уже о ком-то другом.Недвижимость. Оледенение. Темнота. Свалите нахрен, - сказать бы, но говорить нельзя, иначе проснусь окончательно. Шевелиться запрещено - я не выдержу скачка до реальности. Я плохо переношу турбулентность в самолетах - а эти перегрузки не выдерживаю в принципе.- О, поглядите, кто взялся меня отчитывать! - повышает тон, но сходит на шепот, - давай, заливай мне тут о своих душеспасительных намереньях и зашкаливающем чувстве долга. Не желаю это слушать. Да ты посмотри на него, - на меня, вестимо, - еще несколько дней в том же роде… да на нем живого места нет, дурья твоя башка! Это. Не. Нормально! - выдыхает. Курят они там что ли? Запах табака настолько въелся в помещение, что стал привычным атрибутом быта. - Мне плевать, что ты думаешь. Джемма согласна, Дэвид в курсе. Хватит с меня того, что вы, дебилы, натворили - добавки не будет!Тони молчит. Щелкает тугое колесо зажигалки. Прямо вижу дым, стекающий облаком с его губ. Прости меня, малышка. Видимо, придется потерпеть до следующей ночи - или сглотнуть горсть прозака, чтобы не встать уже никогда. Заманчиво.- Я с вами. - Выпаливает сквозным зарядом. - Тебе я не доверяю, ему и подавно. Если уж папа…- Нет. - Отсекает. - Объясняю, почему. Во-первых, ты - ходячее напоминание, причем не просто мемориал - памятник с топором, у которого треснула ручка. Я не вникала в вашу путаницу, но идиотку из меня сделать не выйдет. У тебя руки по локоть в дерьме, Тони. Его на расстоянии чуешь… и не надо мне твоих жалких отговорок, - прерывает попытку высказаться, - я отлично знакома с твоей способностью выставлять гнусную правду в выгодном свете. Сыта по горло, мерси.Меня. Забрать куда-то меня. Бесполезная трата средств и сил. Спасение дырки от бублика.- Ну ты и стерва, Тина… - хруст кресла - откинулся на спинку. - Делать выводы из ничего - определенно твой талант. Божий дар прямо. Откуда ты можешь знать, что и как тут было?- Я не закончила, - невозмутимо продолжает, - во-вторых, у тебя - выпускной класс. Знаешь, сколько прогулов насчиталось за последний месяц? Если не хочешь остаться на второй год - пошевели извилинами, Тони! Ты - и на второй год! Ты мог бы экстерном пройти программу, если бы хоть немного почесался. - Сдвиг, скрип - пепельницу задела? - Я не ханжа. Но ты останешься здесь. Гуляй, веселись, отрывайся. Твое право.Ешь, пей, резвись, сука, с бабами. Вряд ли что-то изменится оттого… что ее не стало.Боль, хищно раззявив пасть, впивается отточенными клыками куда-то в область сердца. Каждый день булавка протыкает новые дырки; кровь так сильно пропитала вырванный из тетради листок, что буквы почти неразличимы. Каким-то остаточным хвостом рассудка догадываюсь, что такими темпами и заражение не за горами, но мне совершенно, абсолютно наплевать.Тони безрадостно усмехается, пальцы барабанят по чему-то плотному - крышке стола?- Скажи, жестокость - это у нас фамильное или случайно так наискосок передалось?- Я не жестока. - Спокойно возражает. - Я разумна и знаю, что ты за человек. Ты перешагнешь и пойдешь дальше. А вот Крис - нет. И вообще, это не навечно. В конце концов, мне соц-службы не позволят.- Ты его не увезешь. Я не разрешаю, - еле слышно шепчет Тони, - он и сам не захочет.Не смей высказываться за меня. Не смей душить меня. Ты и так слишком много нарешал. Слишком глобальные разрушения остались после твоих «как лучше». Тебе плевать на нас, особенно на Кэт. Ты, самонадеянный, безжалостный сукин сын, - не трогай нас. Мы сами вывернемся из этого, сами - даже если ради этого придется погибнуть выжившему. Мне.- Поверь мне, - мягко убеждает Кристина, - так лучше - для всех. Я смогу его уговорить...- Нет! - взбешенно, - какое право ты имеешь судить, что лучше? Ты его даже не знаешь!Настроение переключается со счетом на секунды. Засмеяться бы, хрипло заржать над его уверенностью - но щеки треснут. Как я потом к ней с порванными щеками. Некрасиво. Нет.- Я знаю куда больше, чем твой захламленный мозг в состоянии вообразить. - Твердо отрезает Кристина. - И в отличие от некоторых просчитываю будущее на несколько шагов вперед. Смог бы ты жить в этом доме - где все напоминает об утрате, ходить в ту же школу, где происходила масса совместных событий, слоняться по местам самых ярких воспоминаний, добивать себя чисто обстановкой - ты бы не слетел с катушек? А, Тони? Ты бы смог изо дня в день терпеть это давление, в том числе со стороны людей, не только связанных - лишь знакомых с ней? Хотя, ты бы сумел, не сомневаюсь. - Отрывистый смешок. - Но представить картину с его угла обзора, видимо, и не стремился.- Я его без твоего вмешательства вытащу, - упрямо цедит тот, - предсказательница нашлась.- Не вытащишь, и мы оба это понимаем. - Шорох. Шаги. - Не будь глупцом. Это - выход. - Стук. Тишина. В ставни ломятся грубые напоры ветра. Прыжок, струя воздуха по лицу, перевернутые линии мира, удар, сломанные кости - неприглядное, раскуроченное тело на земле и свобода. Представить приятно. А дальше неизвестность. Тьма или свет? Пустота или нечто невероятное? Детка, расскажи мне, что там, за чертой. Здесь останутся ломкие останки, мамины слезы и много-много минорных композиций, не сонат, не токкат - хлестких роковых треков, что Тони сочинит - а он сочинит, я уверен. Первый аккорд в тональности до, другим обозначением - C, как Кэтрин, не с «K» привычной, а с «C», на французский манер. Даже здесь она - не как все. Си-эй-ти. Кошка. Долбаная оригиналка.Тони выдает несколько матерных очередей – вполголоса, и приближается: его шаги, его дыхание, вмятины на постели, когда он забирается, шагнув через меня. Рука на спину. Сквозь сомкнутые веки разбираю, что лежит он в каких-то ничтожных дюймах - никотиновое амбре и смолистый «аромат» проникают в обонятельные рецепторы. «Нет», - шепчет он, - «она тебя не заберет. Не отпущу». – Легкое касание ко лбу - отводит упавшую прядь. – «Ну почему, Крис?» - риторически, - «почему я не могу просто положить на тебя, чертов ребенок? Зачем появился, зачем ты влез в мою ебаную жизнь?»- Я могу сказать тебе то же самое, - не выдерживаю, - потрошитель, блять.Продираю глаза. Вплотную. Минус пять в диоптриях - я вижу отчетливую выпуклость родинки, светлеющие на концах, немазаные ресницы, приоткрытые контурные губы… очень. Рядом.Ах да, я же забыл снять линзы. Снова. Люстра светит, и все излишне четкое. Чересчур живое. Закрыться обратно. Запихать себя в сон. Тестирую себя на ненависть - не нахожу искомого чувства. Я ничего не нахожу, кроме желания вернуться обратно. Домой.- И давно ты не спишь? - иронично-растерянно. Не ожидал, что застукаю его лиро-эпические размышления? Ничего, переживет. Не вечно же держать оборону. Условности теряют смысл, когда сталкиваешься с чем-то настолько всепоглощающим… настолько необратимым - как смерть.- Относительно. - Пространный ответ. Универсальный, подогнанный под все. Как классическое маленькое черное платье, как голубые джинсы или лаковые криперы Кэт - она носила их даже с цветочными сарафанами. Инстинктивно приближаю ладонь к бумажке, вдавившейся в тело. На темном трикотаже не заметны бурые пятна крови. На опухшем, заспанном лице не видны следы внутреннего распада. Серная кислота, H2SO4, расщепляет нервы без остатка. Три дня.Мы в кинотеатре. Я расположился на сиденье прямо за ней и обнимаю ее со спины. Вырез блузки открывает обзор сверху: холмики грудей, соблазнительную ложбинку между. «Крутой вид», - говорю в заштукатуренную, безрумянную щеку, - сногсшибательно». Кэт с показным возмущением разворачивается ко мне, «так вот оно что!» - усмехается, - «понятно, зачем ты уселся сзади». 3D очки с разноцветными стеклами закрывают глаза, брови над ними - углами, остроугольными крышами домов. «Нет», - шепчу ей на ухо, пробитое серебряной сережкой в форме пятиконечной звезды, - «Не только поэтому». На экране герой с героиней объясняются: бурные чувства тут же перетекают в постельную сцену. «Ты коварен», - смеется она, - «но я тебя раскусила». Я обнимаю Кэт со спины, бессознательно забрав себе, присвоив, загородив от остального мира. Chance от Шанель: ее плечо, щекотливые волосы, шея и кофточка пахнут игристым парфюмом. Ставить прошедшее время? Да вы с ума сошли!Мерилин Монро любила классический №5 той же марки. Легкий выступ - такая на ощупь его родинка. Зачем я дотрагиваюсь до нее? Не понимаю. Не понимает и Тони. Ну же, давай, брат! Расхохотаться, выдать что-нибудь обидное, колкое, поддеть или просто пресечь, грубо сорвать руку с щеки - почему ты не делаешь этого? Мне нужно что-то вроде струи кипятка за шиворот, бензопилы под горлом или просверленных насквозь ступней… прибитых к кресту. Мне нужна встряска, которая поглотит настолько, что я перестану думать о ней. Желательно, с летальным исходом.- Трахни меня, - неожиданно выпаливаю без намека на стеснение, - разорви меня, как тогда. - Венчание. Кэт сцапала мамин букет. Нареченная невеста. Моя? Могилы? - Я хочу забыть. Хотя бы на полчаса. Хоть на пятнадцать минут. Пожалуйста! Пожалуйста? - Хриплым шепотом. Тони ошарашен до такой степени, что не находится с ответом. А я перегибаюсь, приподнимаюсь и тычусь губами в его.И в горе, и в радости, и в богатстве, и в бедности, и в болезни, и в здравии. Кэтрин и Кристиан согласны связать себя узами брака, перед лицом господа и гостей этой свадьбы - богу фак, на гостей плевать. Мы с Кэт - разряженные, воодушевленные. На ней короткое белое платье: кружевные рукава прячут шрамы, гладкий атлас обтягивает скульптурные очертания фигуры. Наше будущее - под одной, общей фамилией. Я целую ее рубиновый рот - разводы помады остаются у меня на губах. Нас объявляют мужем и женой. Моя Кэт. Кэтрин Саммер Марлоу.Он отстраняет меня, схватив за плечи.- Совсем офонарел? Ты что творишь такое? - замешательство. Вот уж и не мечтал застать.- Дай мне эти гребаные пятнадцать минут, - прошу, - Тони, пожалуйста! - Выверни наизнанку. Распори брюхо, вскрой черепную коробку… схвати за шкирку и приложи пару раз по стене.Я хочу тебя ненавидеть.Почувствовать. Напоследок. Диезы, бемоли, бекары - напишешь? Создашь? Гармонический минор, обязательно гармонический, не натуральный, нам поздно беспокоиться об этом. Нет, ну какого черта ты отталкиваешь меня? У меня ужасающий видок, с этим не спорю. Мне бы иллюстрировать энциклопедию душевных расстройств. Депрессия. Психоз-ремиссия-психоз. Человек без серого вещества в черепушке. Субъект с ущербным, разреженным комплектом эмоций. Наглядный экспонат для интернов. Какова насмешка!Тони отпускает меня, и я опять нахожу его губы, углубляю поцелуй, а он сдается. Ощущать власть над кем-то - это пьянило бы меня, не будь я так изувечен от потери. Залезаю сверху, путаю бинтованные заодно с ладонями пальцы в растрепавшихся волосах, проскальзываю языком по его отбеленным зубам, задеваю небо. Тони отрывается чтобы стянуть мою майку: послушно поднимаю руки. Он уверенным жестом, не глядя, стаскивает тряпье… и зависает, круглыми от шока, недоуменными глазищами упулившись в не прекращающийся источник боли, в подшитую к плоти бумажку. Железо, металлическая багровая краска. Что, противно?- Матерь божья… - да брось! И не такого повидал - не сомневаюсь. Нечеловечески резво восстанавливает контроль над эмоциями, замуровывает лицо маской непоколебимости. - Сними. Живо! - в голосе - сталь… глаза страшные. - Не заставляй меня делать это самому.- Нет. - Ни за что. Холлидей с гадким прищуром скидывает меня на кровать, наклоняется сверху, перехватывая за запястья, а я выдергиваюсь, извиваюсь как уж на сковородке, как эпилептик или еще хуй знает кто, не до метафор. Пытаюсь долбануть с ноги, но он коленом прижимает обе к покрывалу. - Не трожь, - шиплю, - не трожь ее! - Заломав кисти, защепив, склоняется над моей побагровевшей от ярости физиономией и внятно, отчетливо - как слабоумному - втолковывает:- Она умерла, Крис. Ты ее не вернешь. - Умерла, умерла, умерла... нет. - Сейчас же прекрати это. Не поможет. - Хуже не станет. Еще хуже быть не может. Он хмурится. Дергает углом рта - и на повышенном тоне втирает: - И не вздумай повторить за ней, гаденыш, - прежние замашки, с возвращением! - из пекла достану, пришью собственноручно, ясно тебе?Пришей сейчас. Я передам привет Мефистофелю - твоему дружку и собутыльнику, коль придется загреметь в полымя. Передам привет Кэт - хоть ты его и не пересылал. Не дергаться? Позволить ему купиться на мою покорность? План A: умереть пока живой. План B: откреститься от всех - подождать пока моя кончина перестанет кого-то волновать. Или план C: протерпеть до семнадцати, прожить ровно столько, сколько она. Нет, это не роль, не сон, не сюжет книги или кинофильма. Все происходит в действительности и бесполезно рыпаться, верещать благим матом и устраивать спектакли одного актера.Умереть или умирать?Она умирала слишком долго. Научиться существовать так, переждать и тащиться дальше? Живут же люди без ног, без почки, без печени. Без сердца - трындец. Без души - пустое тело: функционирующее, но пустое.Пусть делает все, что ему заблагорассудится. Мне это безразлично.- Ясно, - выуживаю из себя слова, - свали с меня, а? Раздавишь нафиг.Тони, не намереваясь слезать, расстегивает булавку, аккуратно вытаскивает ее из кожи - та тянется, как пленка, резинка - жвачка. Кэт в миндалевидных, здоровых темных очках выдувает крупный, вызывающе-розовый пузырь - пузырь лопается и налипает ей на нос. Проколотое место орошают маковые капли, словно отметины от укуса змеи; визитная карточка вампира. Записку он откладывает на прикроватный шкаф, смотрит на меня нераспознанным взглядом - и зацеловывает сорванное место. Знаете, каково это, когда по нарывам - слюной, языком? С одной стороны, охлаждение, аналогично действию приложенного льда, но с другой… любой физический контакт мучителен. В средневековье загноившиеся, распоротые раны сжигали раскаленным добела прутом. До иступленных, звериных воплей, способных Люцифера призвать, до агонических конвульсий. До потери сознания.Уничтожь меня, спасая. Я не знаю - куда я качусь, и когда это кончится.- И раздавлю, - шепчет Тони, - прибить тебя мало. - Прогони через мясорубку, нестандартно же. Кусаю губу, с шипением, со свистом втягиваю запачканный воздух - свежеиспеченное мучение завоевывает всю левую сторону, отдаваясь далеко за пределами источника - течет густым, растопленным сплавом, разливается поверху, отражая то, что происходит внутри. Догадался-таки, что мне нужно. Сдавливает запястья, прижимает их к постели. Вскидывается, уставляется снизу вверх умудренным, оценивающим: взрослым взором.Негромкая поступь шагов по лестнице, все ближе и ближе. Вскакиваем, как ужаленные, я спешно забираюсь в футболку, перевязанные руки не слушаются, Тони с неразборчивым «блять» впихивает меня в рукава. Я еле-еле успеваю опустить края, как в комнату стучат. Кто? Если Кристи, можно не придуриваться. Если мама, 50/50. Но если Дэвид, кирдык нам обоим.На уровне рефлекса. Ничего осмысленного. Аксиома такова: родители не должны узнать.- Крис, к тебе можно? - глухо, осторожно. Мамочка. Недрогнувшим тоном говорю: да, заходи, имея в виду: нет, не надо, оставь нас одних. Больше никого, лишь Тони, я и боль. Совершенное крушение.И теперь для сравнения: скорость адаптации. Что улавливает мама? Брат плюхнулся на диван, поперек, но не суть - закинул ладони под как бы непроизвольно растрепавшуюся шевелюру и сонно созерцает белую пустоту натяжного потолка. А я так и застрял перед дверью, не утрудив себя прихорашиванием, даже вихры не огладив. Брависсимо. Овации. Он действует быстрее, чем я думаю.- Собирайтесь, - с порога, - мы идем в ресторан. Нечего тухнуть в четырех стенах - вам обоим.Лавандовое трикотажное платье с этническим принтом и не подкрученные волосы, длинные, ниже талии - по спине. Нарастила. Пряди, оборванные из чьих-то макушек, выскребленные из пылесосов в парикмахерских - или же состриженные с покойников?- Нет, мам, - мямлю, - я не… - «ну да, я знаю, что ты не любишь толпы. Все равно пошли. Авось куда-нибудь попадем. Может быть, повезет… и нам там будут рады». Серые? Карие? Зеленые? Все мешается, путается. Кто есть кто, где я и что я? Что имеет ценность, а что нет? Кем она была для меня? Кем она была - для нас?Как я смогу без нее, и смогу ли?- Да, - встревает Тони, - Джемма, мы пойдем - дай нам только полчаса на сборы. - Храбро выдерживает мой убийственный взгляд; добивает многозначительным поднятием брови. Одной. Она так не умела. - Крису надо привести себя в порядок. - Обращается к мачехе, прожигая меня сварочными аппаратами, вмонтированными в зрачки. Искрящиеся кольца радужек, слепящие брызги искр, на которые нельзя глядеть, обручальное кольцо на безымянном пальце мамы: белое золото, элегантный узор (SOS! 911!) жидкая, нитевидная тропинка кардиограммы.- Окей, мы вас подождем, - улыбается углом умасленного помадой рта, - не спешите.- Ты что, собрался вечно решать за меня? - гремлю, едва за ней защелкивается замок.Тони переворачивается, подпирает щеки кулаками, скашивая на меня свои контрастные очи.- Не вечно, - утешает, - только до тих пор, пока ты не научишься делать это разумно, адекватно, без вреда для себя и окружающих. - Сказал именитый разрушитель всеобщих нервов, киллер - убийца! Меня колотило бы от бешенства, ело бы чувство неотомщенной ярости… не будь я так морально измотан, раздавлен. Из меня насосом выкачали все человеческое.- Свежо преданье, - бурчу, - но верится с трудом… вернее, совсем не верится.- Ну естественно, - кривовато усмехается, - потому что ты не научишься никогда.Лягни в солнечное сплетение, да поострее, с шиповки. Не отправляй меня туда.- Куда ты меня тащишь? - спрашиваю без связи, адресата и логики. - Там люди.- Ага. Прикинь, мы вообще-то живем среди людей… и это то, что тебе нужно. Много народа. Так много, чтобы среди множества лиц и ватаги новых впечатлений не осталось времени на ненужные воспоминания. Поторчим с ними для приличия - а потом свалим в клуб. Напьемся, отвлечемся. И да, кстати, ты прав - трахнуться бы тоже не помешало.Кэт привалилась ко мне, я ее обнимаю. Мы цыбарим одну сигарету на двоих. Вкус ее блеска, сладкий запах ее духов… он что, шутит? Спирт не поможет отвлечься. Меня развезет, разнесет, застопорит на ней - на воспоминаниях. На виске извивается беспокойная жилка под кремовой кожей - Тони не идет хрупкость. Его внешность идет вразрез с его характером. А теперь надрез ниже, на уровне сердца. Кончина наступила дд.мм.гг, в 07:06 утра… причина - ошибка! (ERROR!) Ошибка двух подлецов, собирающихся взорвать танцпол, склеить пару глупых цыпочек. Его грех - мой грех. Пункт назначения - преисподняя.- И так ты решаешь проблемы? Сбегаешь от них? Вытесняешь «новыми впечатлениями»? - передразниваю. - Это ведь так просто и безболезненно. Когда вокруг полно обезличенных кукол, легко не привязываться ни к одной. Она - кукла. Еще одна игрушка. Сломалась, ну и ладно, выищешь лучше, наряднее… покорнее. Так ты это воспринимаешь, да?Тони меняется в лице, будто теперь я скорябнул корку с гнойника. 1:∞. Не в мою пользу.- Нет. Я не собираюсь это обсуждать - сейчас, с тобой и вообще. - Вздыхает. Приподнимается на кровати, свесив обутые ступни на пол. - Проблемы, как таковой, нет, Крис. - Да неужели? А я тут с рельсов съезжаю - так, тоску развеять. - Есть эмоции. Голые… пристрастные эмоции. Их не получится распутать. Их можно лишь заглушить. Другими.Подхожу к нему, еле переставляя непослушные, словно вовсе и не мои ноги. Спагетти.- Я хочу тебя… ненавидеть. - Сипло. - Ты и представить себе не можешь, как я этого хочу.- Так в чем же дело? - За миг - вся гамма эмоций, от «ля» суб-контр октавы до «до» пятой.Что произошло, что поменялось - почему моя ненависть сбавила обороты? Потому, что он был рядом, когда все остальные тактично остались в стороне? Потому, что он (возможно) любил ее: по-своему, гротескно и извращенно (по-другому он не умеет)? Потому, что он понимает, что за херня происходит в моей душе? Я должен ненавидеть тебя, братец. Я люблю тебя ненавидеть. Вернуть это чувство, сконцентрировать в нем отчаянье, найти какое-то подобие выхода… любую призрачную цель. Убить тебя? Сделать твои будни невыносимой пыткой, манипулируя так, как ты командовал мной?Неподвижный Тони внимательно разглядывает мою разукрашенную, кислую физиономию.- Не знаю. - Честно. - Я не могу. - Он удивлен. То есть на самом деле озадачен. Ну да, я псих.- А что тогда… - начинает было - я прерываю, взметнув бинтами как ветряными мельницами:- Мне не до того, Тони. Я не собираюсь это обсуждать, - смешок, - сейчас, с тобой и вообще. - Удаляюсь в направлении сортира, смачно хрякнув дверью. Ненавижу свою неспособность его ненавидеть. Тавтологиями перекрыть лексическую недостаточность, повседневностью перебить ярко-красные рубцы незашитых разрывов. Не засыпать. Не просыпаться. Не двигаться с места и оставить археологам грядущего сжавшийся в комок труп. Зарыться под толщей земли, уснуть с ней, в нашей общей квартирке в подвальном помещении. Метр на два, мы не привереды, нам хватит.Квазимодо и Эсмеральда - такого сравнения она привести не успела.***Свет, просторный зал, все со вкусом и изяществом. Официант приносит нам заказ. Не такой, каким был я - зачуханный, не выспавшийся, в прорванных от круглогодичной носки джинсах - с непостоянными хнушными наколками, выглядывающими из-под мятой форменной рубашки. Рисующий на салфетках комиксных злодеев и делающий д/з в смехотворно коротких перерывах. Мама как-то тоже работала в суши-баре, но она где только не работала - была барменом, кассиршей в супермаркете, маникюршей, парикмахером, планировала учиться на татуировщицу, но без корочки мед-колледжа не прошла. В отличие от нас, этот служащий - не утомленное детище захолустных кварталов Нью-Йорка. Накрахмаленный, выглаженный, чуть не манекенный, парень смотрится так, будто наши гастрономические предпочтения - закон, а яства, выставленные на хрустящую белую скатерть - подарок от него лично. Он желает приятного аппетита. Я про себя советую: «удавись своим галстуком, это поможет тебе выглядеть лучше». Самоконтроль безукоризненный.Дэвид Холлидей. Причина, по которой мы здесь, причина моего знакомства с Тони и с Кэт. Пластически-прямой нос, пухловатый рот, тяжелые веки, нависающие над пронзительно-голубыми, не размытыми-хамелеонными, как у сына, а ясными, кристальными глазами. Неглубокие, хмурые морщинки на лбу и «гусиные лапки». По меркам мамы - эталон красоты. Идеальный костюм и кружок золотого кольца вокруг пальца, модная стрижка, темные волосы, гладко выбритая челюсть. По моим меркам, красивы лишь схожести с Холлидеем-младшим. Тони около меня, прибравший патлы в хвост, нацепивший серый пиджак вместо заклепанной куртки. Меня заедает желание взять его руку в свою… как отчим мамину накрыл. Плевком в харю общественности, да, смотрите все, вот они мы. Банда. Соучастники.Мамины щечки-яблочки розовятся румянцем. Четкие складки, когда она улыбается, совсем ее не старят. Присобранные даже в расслабленном состоянии губы и тонко выщипанные брови - она, пусть и подавлена из-за Кэт, не может скрыть счастья. Я думаю… что они недурно вместе смотрятся. Что они подходят друг другу. Я вижу, как он заботится о ней, ветреной, увлекающейся, более чем кто-либо нуждающейся в опоре, в крепком мужском плече. Я рад за них, правда - но мне нигде не уперлось лицезреть их теплую, уютную семью… мне хочется выть. Кусок не лезет в горло, черный кофе без сахара курится паром над черной мини-чашкой. Хочется выть и бросаться на стены. Кэт встает на пластинку электронных весов, заквадраченные цифры снова показывают не то, что она жаждет увидеть. Тридцать четыре - много, тридцать два - перебор. Сколько весят твои кости? Довольна, наконец?- Крис, - заговаривает Кристи, - я завтра улетаю обратно, в Сиэтл. Поехали со мной, - предлагает, искушая внимательным взглядом темных, пигментированных карим глаз, - тебе не помешает развеяться. - Кристина - пышный бюст в вырезе алого платья, гранитные, резкие черты и тату на ляжке. На спине - крылья. Вызов. Секс. Кэт - безразмерная футболка с Дональд-даком в матроской шляпке, черные лосины, громадные кроссовки поверх желтых носков. Ну как можно надевать такие махины на неполный тридцать третий? Моя золушка… нет. Спящая красавица.Кристина ждет вердикта, Тони замер, сжавшись, как приговоренный. Хочу спросить ее: «Почему тебе не все равно? Мы знакомы всего ничего, я тебе никто и звать меня никак. Точнее, как тебя, но не суть - такие, как ты, равнодушны к посторонним. Что за причина подбивает эгоистку, индивидуалистку, впустить чужого в свою огороженную жизнь?» Я хочу спросить ее об этом, и еще очень о многом, но здесь родители, брат и другие. Я говорю дежурное: «Спасибо, Кристи. Я подумаю». Та кивает, улыбается - улыбка искажает ее лицо, но не делает его жутким: не в пример племяннику. Племянник, заметно воспрянув духом, кладет ладонь на мое колено.Я накрываю его руку своей, под столом, неосознанно, скорее интуитивно, чем подумав. Де жа вю. Дэвид завлекает в дискуссию сына, а я падаю в подсознательное, мимоходом констатируя, что внутренний мандраж от контакта не пропал, и никуда деваться не планирует. Она касается меня по тысяче раз на дню. Но это - не то. Родство, внутренняя близость, ощущение гармонии… целостности. Штормовых предупреждений не поступает. Ураган, тайфун, торнадо: все - Тони. Не Кэт. Подождав немного, позволив предкам втянуть импульсивное чадо в разговор, Кристина снова обращается ко мне:- Куда захочешь, - наклоняется ближе, - Нью-Йорк, Вашингтон, LA, да хоть Париж. Им это знать необязательно. Я отсудила у Эвана внушительную сумму, и теперь свободна как ветер в поле.- Отчего ты так обо мне печешься? - так же шепотом озвучиваю-таки этот вопрос.От ее слов зависит очень многое и она это понимает, поэтому отвечает не сразу.- Я теряла родного человека, Крис. Давно. И не хочу, чтобы ты прогулялся по моим граблям лишь потому, что у ближних не хватило ума помешать. - Взор мутнеет. Мусолит салфетку. - Захочешь - расскажу. Только, - оглядывается вокруг, - не здесь.- Хорошо. - Я заинтригован? Скорее нет, чем да. Но тут я не прогадал. Она способна понять. Неужели есть кто-то, кому удалось оклематься после такого? Трудно представить. Мне жить осталось… сколько? Зависит от… чего? Кого?- …нет, я не собираюсь думать об этом сейчас, подожди до завтра, от тебя не убудет, Крис, пошли отсюда. - Примерно так брат отмазывается от неприятного диалога с отцом. Тот ему высказывает: «Хватит кормить меня завтраками, ответь хоть раз вменяемо - ДА или НЕТ? Ты срываешь мне все планы, Тони!» Мама примирительно обращается к мужу: «Дэвид, ему сейчас не до этого. Тем более, время еще терпит». Тони, не дослушав, срывается к выходу. Секундно замявшись, осознаю, что мое актерское мастерство вот-вот крякнет, высиживать нечего - поднимаюсь и, пробурчав: «Если что, мобильник включен», сваливаю вслед за ним.Вибрация дрелью сверлит дырки в коже. Харлей заводится с полоборота, как и взрывной владелец. У того достает безбашенности, чтобы рассекать на мото по минированным ночным дорогам нашего богатого на криминал городишки. Как рояль в кустах, но не рояль - а хорошая такая группировка вооруженных бандитов. Но Тони болт на них забивал: мы несемся по шоссе, я, вцепившись в него, обняв (иначе не выйдет, хоть убейся), ору сквозь порывы разгульного ветра - куда мы? Тот оборачивается - патрули, дорожная инспекция, кочки, все по барабану, и кричит в ответ: неважно.Неважно. Наплевать. Нам обоим.Окрестности проносятся мимо, огоньками подмигивают непотушенные окна, деревья льются ордами великанов, а трава растирается, как будто пальцем по невысохшему рисунку мажут. Будь моим смыслом, - думаю я, - помоги мне выжить. Я никуда не поеду - если ты останешься таким, какой ты сейчас. Цунами, землетрясение, гроза - это Тони. Я складываю голову на его плечо, улавливая гарь, ощущая вихрь на лице и покалывание под кожей: тараканы из мозгов разминаются перед революцией. Чтобы бросить вызов миру, нужно быть заодно с дьяволом. Тони не дьявол. Но мы - заодно.Стрекочет, весело трезвонит сотовый. «Ответь за меня», - велит брат - я на ходу принимаю звонок, не глянув, кто решил побеспокоить его темнейшество за рулем. Жму на «принять»:- Тони, - женский голос на фоне громыхания битов, на фоне однообразных семплов, на фоне гама и шума, - это Роксана. Уже несколько дней не появляешься… куда ты запропал? Я тут так подумала, мы могли бы…- Не могли бы, - с беспричинной ревностью, - Тони занят. Найди себе другого ебаря, шлюха.И сбрасываю. Дон Жуан здешней чеканки не сдерживает смеха - давится, закашлявшись от опаляющего легкие копотного воздуха; байк, опасно вильнув, восстанавливает равновесие, а Тони продолжает самозабвенно ржать. «Что?» - угрюмо переспрашиваю. «Да так, ничего», - загибаясь, в промежутках между приступами, - «Ты каждый день. Отшиваешь. Моих девчонок. О чем я вообще?» Пиздец как весело. «Скотина», - цежу, пряча телефон к себе в карман, крепче вжимаясь в его спину. - «Бесишь».- А то, детка, - обернувшись, подмигивает. Навстречу несется грузовик, - то ли еще будет, если...Я мог бы спровоцировать аварию, не предупредить, угрохать нас обоих… по заслугам. Кишки шнуруются морскими узлами. Желтые глазницы фар, ближний свет, не больше десяти метров расстояния. Из разинутой пасти смерти капает ядовитая слюна; старая карга тянет к нам свои когтистые крючья.Умереть или умирать?- На дорогу смотри давай, - кричу ему, - если не хочешь присоединиться к Кэт прямо сейчас!Брат маневренно огибает фуру: водила не успевает даже у виска ему покрутить, на такой-то скорости. «Охуеть», - сглатывает, - «и вправду чуть не откинулись». Не могу понять - хотелось бы мне оказаться под колесами? И, если да - за каким хреном я его предупредил? Размазанные по асфальту органы, искореженный транспорт - ляпы крови на капоте. Мы заслужили, мы ведь заслужили, да? Почему тогда меня трясет, почему ком забил горло, и пальцы на его животе - не зажались, не сцепились - спаялись?Почему я так боюсь увидеть его мертвым? Я столько раз представлял себе Тони, растерзанного одичалыми псами, с башкой, проломленной арматурой, задавленного, в луже черной крови и зловонных испражнений! Изобретал такие обстоятельства, что маньяки из детективных романов удушились бы от зависти… но когда дошло до дела, перетрусил как дошкольник, которому кто-то очень добрый сказанул, что мама не будет жить вечно. О чем я вообще? Тупость. Это сравнение неуместно. Вот Кэт действительно была похожа на маму… чем-то. Впрочем, какая теперь разница. В ее волосах вороны плетут себе гнезда. Ее плоть - пища для червей. Ее саван истлеет - ее кожа сгниет в земле. Но я не хочу забывать о ней - вытеснять вон из головы, прочь из сердца, как он советует.Ее звали Кэт. И она была.А Тони есть. Расхристанный, растрепавшийся, кинувший мотоцикл возле дома - едва ли он возьмет за правило заталкивать транспорт в гараж. Я отошел к дверям, курю, а он сбрасывает пиджак на сиденье - разжарился что ли? Весь взбудораженный, взволнованный - пометить дату откормленным крестиком в календаре - смотрит на меня пристально так, и со всей патетикой провозглашает:- Ты с ней не отправишься. - Так вон оно что! Чувство собственности взыграло. Пепел снежными хлопьями кружится под ветром. Дым летит мне в лицо - туда же пролезает бесстыдная краска.С Кэт? С Кристиной? Двоякое толкование несложной фразы.- Не начинай, - затянуться, унять дрожь, угомонить раздражение, - это мне решать, ехать или нет.- Решать тебе? - усмехается. Вразвалочку, ближе. - Когда тебе нравилось решать самому? Для тебя решение - всамделишный пиздец. Предоставить грязную работенку высшим силам, року, судьбе - это да. Но так как ты в такую чепуху не веришь, кому-то еще. Кому-то, кто неподалеку.С порога - сверху вниз, но он все равно выше. Как-то внутренне выше… не знаю, как объяснить. Пульс заколачивает гвозди в сердце - и снова эта необъяснимая реакция, то, что люди называют «химией», а я прикрываю скромным названием «временное умопомрачение». Тони раздевает взглядом, и это не просто приукрашенный книжный оборот - его взгляд заставляет меня как-то уменьшиться в размерах, съежиться, чтобы оставить хоть кусочек неизученным. Нетронутым.- Прекрати так смотреть, - лопочу, - отъебись от меня. Достала твоя самодовольная морда…- Пиздуй нахуй. - Красноречиво затыкает. Выдергивает из моих раненных пальцев сигарету и, вышвыривая ее в неизвестном направлении, впивается мне в губы. В груди, оно - спотыкается, как… подскажите настоящее время инфинитива «захолонуть». Примерно, только сильнее. Оно выходит на такие ритмы, которых не выстучишь не на одном барабане. Кусая, почти выдергивая язык зажимом зубов, стискивая волосы так, что корни скрипят, он срывает с меня куртку - прямо на землю ее, без церемоний. Я руки - под его футболку, еще ближе, еще горячее… вспомнив, где мы находимся, задыхаясь, выхрипываю ему в рот:- Зайдем… - вздох, - зайдем… - стон, - они пялятся. - Кто они? Соседи? Камеры? Призраки?- Пускай, - рычит Тони и вбивает меня в косяк, не отлепляясь, насилуя губами, притягивая языком - я уже сейчас готов кончить от его едких поцелуев, от ладони, по спине спускающейся ниже, к заднице. Я пытаюсь его оттолкнуть, но, как нетрудно догадаться, получается отвратительно. Я не хочу потерять момент. Не хочу назад в тишину, в пустоту, в одиночество… отвлеки хоть на десять, хоть на пятнадцать минут. Ей все равно, кто меня трахает.Бедрами вплотную, твою мать, вот это стояк… втаскивает в коридор, едва прикрыв дверь, дергает с себя майку, сдирает мою кофту, тянет в зал, больно ухватив за локоть. Одежда расстилается следом: здесь прошлись два озабоченных кретина. Но нам насрать, обоим - он, захапав горстью мою шевелюру, нагибает меня над мягкой спинкой дивана, отнюдь не нежно спускает джинсы. Это похоже на буйнопомешательство - разработки толком нет, врывается в меня как заключенный, изголодавшийся, долгие годы копивший безвыходную похоть. Быстрее, до синяков, до хлюпанья растянутых стенок - зажмуриться, хватануть что-то, что рядом - грядушка? Диванный валик? Что-то настоящее, чтобы не улететь вконец - его ладонь на моей талии, вторая в колтунах зарылась, пригибая ниже - оргазм сносит нас, мы орем, оба - не то, чтобы я томно скулил, а он стоически кончал молча, так бывает, но не в этот раз: кажется, мы кричим так, что соседям впору полицию вызывать, и кто что испачкал - похуй, потом ототрется.Больно, больно, больно.Сперма и кровь стекают по ноге - в тот раз так же было? Не помню. Не существенно. Сгребает меня за шкирку, толкает на многострадальный диван - воздух? Какой воздух? Мне кислородную маску впору надевать, как и ему: от прически ничего не осталось, всколоченный, распаренный - я не лучше. Не расшнуровывая, вытряхивает из единственной кроссовки, срывает штаны - все к ебеням, все к черту… его наручные часы цепляются за ремень, доканывают.- Да сними же их уже, блять, наконец! - шиплю, и те, словно сжалившись, поддаются. Закинув мои ноги себе на плечи, Тони входит… моим воплем мертвых поднимать самое оно: если бы. Втрахивает в обивку, зажав горло рукой, до хрипоты, стоны в хрипы, крики - в стоны. Мне чудится, а может и на самом деле, что он задевает стеклянный прикроватный столик, и тот с печальным звоном расшибается о ковер, ваза с цветами - туда же. Мелкие толчки, «вылеты» наружу, заново - внутрь, в блядски раскрытое очко. Нет любви, нет ласки - только вожделение, страсть, запах смерти и секса, крови и пота. Шиплю его имя, крою матом, призываю то бога, то Кэт, то самого сатану - непонятно, что хуже. С оттяжкой, мощно, глубоко, и кто сколько раз доходит до финиша - после третьего счет теряется, я теряюсь, я царапаю его спину, он оставляет засосы у меня на шее, на груди, на ребрах, подряд: весь размеченный, опечатанный, принадлежащий, я дохну и выдыхаю его, как дым: «Тони…» Он целует мои распухшие губы и говорит: «Ты - мой».И мы падаем рядом. Валимся совершенно без сил. Издалека грузно шумит океан. Внутри расползается опустошение. Он добирается до моих вывороченных наизнанку джинсов и возвращается с сигаретами. Закуриваем, лениво подпаливая от одного фитиля.- Квартиру. Отдельную. Нам. - Бессвязно заключает Тони. - С небьющейся мебелью.Разгром от улицы вплоть до дивана такой, что и за полдня не управиться. До прихода предков может час, может минуты. «Тина», - просит он трубку, - «задержи их хоть на полчаса, у нас тут непредвиденный швах». Прости меня, мама, - думаю я в полуотрубоне, - прости меня, Кэт.***Проблемы в семье? Аврал на работе? Жесткий секс - вот решение всех ваших проблем. Жесткий секс - и агрессии как не бывало. Даже вина не так сильно сжирает - инициатива исходила не от меня. Глупые оправдания. Не перед кем отчитываться. Не перед кем искать лазейки. Зачем мечтать о том, чем бы мы сейчас занимались, будь она рядом? Зачем зря сыпать на раны соль? Ничто. Бесчувственность, окаменение. Вот он я - на данной стадии.За огромным арочным окном гостиной расстилается, утихомирившись, ночь. Мама потихоньку играет на концертно-коричневом рояле. Свет встроенных в потолок флуоресцентных лампочек заполняет комнату приглушенным, таинственным сиянием: растения в антикварных подставках, цветы в горшках, вмонтированный в стену камин, над полкой - картину эпохи барокко. Нам, не без помощи клиннинговой компании, удалось примять погром до их появления, и все дружное семейство в блаженном неведенье разместилось здесь. Мы с Тони - на том самом диване, застеленном для понту/конспирации пледом, моя голова на его коленях, но этому не придают особого значения, не цапаемся, значит все ОК. Брат задумчиво дотрагивается до метки у меня на шее - багровой печати собственных губ. Дэвид затонул в тахте напротив с ноутбуком вместе, Кристи в кресле читает шекспировского «Гамлета», периодически сбрасывая нам СМС-ки на мобильник и отвечая по мере их поступления на ее раскидной телефон. Любопытно же, что у нас стряслось. Двадцать первый век. Несколько метров расстояния и невозможность беседы вслух.«Что вы опять наворотили, и куда девался стол?» - хныканье сообщения. Строго смотрит поверх книжки, из-под сонной повязки на глаза, задранной ко лбу вместо обруча. Ей не идет строгость.«Стол в утиле. Не говори о нем, может и прокатит». - Тони отвечает за нас обоих, споро стуча по виртуальной клавиатуре. Я прислушиваюсь к первым аккордам бетховенской «лунной сонаты». До встречи с отцом, мать была примерной девочкой, хорошо училась, навыки фортепианного мастерства развивала - впоследствии пыталась донести до меня какие-то зачатки, не без толку, мне терпения не хватало. Туманная, вдумчивая, многогранная мелодия рассеивается на ноты в громком безмолвии зала.«От первого вопроса увильнуть не получится. Что вы тут устроили?»Тони, недолго думая, складывает ей две буквы Caps Lock-м - «FU».Кристина хмыкает. Я бормочу: «Нельзя было как-нибудь помягче?»«Ты что, Крис», - пишет она мне, - «он впитал манеры с алкоголем».Впрочем, мне почти все равно, что кто сказал. Я засыпаю. Отключаюсь, перезагружаюсь, вылетаю из системы, гибернирую. Грустные звуки сонаты, щелканье клавиш… и темнота.***Ее кобальтовые локоны перекинуты вперед, стыдливо драпируя грудь - так же, как на рекламных фотосъемках в стиле «ню» позирующие модели прикрывают прелести от прожорливых объективов. Она, совершенно всколоченная, идеально разоблаченная, обустроилась у меня на коленях, заложив ногу на ногу. Подносит к измазанным, разбухшим губам сигарету, раскуривает со свойственным ей одной невинным бесстыдством. Я, в наспех нацепленных джинсах, засел на мешке с чем-то рассыпчатым (Кофе? Марихуана?), Холлидей шмаляет неподалеку, тоже топлесс. Мы под кайфом, мы в нирване, у нас один бычок на двоих и общая… у нас общая душа.- Я никогда не состарюсь, - невпопад говорит Кэт, - мне всегда будет семнадцать.Все легче и легче. Она невесома, не повинуется притяжению, не давит на мои ноги своим итак птичьим весом. Обнять ее, обхватить, удержать: цепляю лишь воздух. Она - голограмма, ее нет, не существует! Буду молодой целую вечность, - колебания атмосферы, - не заболею, не покроюсь морщинами. Мое лицо не избороздят язвы и бородавки. Я не умру, потому что мертвое умереть не может. «Нет», - ору я в никуда, - «не уходи… не растворяйся. Я придумаю что-нибудь, обещаю!» Зачем придумывать? - удивляется, - так намного лучше! Никто не встает между тобой и ним. Ты уже забываешь меня. Вот смотри, милый, нет никого! Пропадает. Ясно проступают контуры братца, нет синих волос, приставших к моей щеке, нет ее истонченного, размазанного лица.- Ну и дура же ты, Саммер, - равнодушно бросает Тони, - что толку в том, что ты выиграла?Убить его. Врыть в землю - нет, сжечь! Заживо спалить в очистительном костре инквизиции. Полыхает пламя, все горит, мы горим, вдвоем - библейская кара, только дьявола не видно.- Кэт! - кричу я, кричу, до хрипоты срывая связки, - Кэт! - Кричать нечем. Огонь поглощает все.***Я вскакиваю в темноте - подушка плюхается на пол, лунные блики застывшими квадратами высвечивают ковер. Тони прикорнул на диване напротив, свесив руку, подогнув ногу. Рядом. Выпустите меня, я хочу снова научиться дышать! Выпутываюсь из складок подоткнутого пледа, как был, в футболке и спортивных штанах проношусь в прихожую. Топот шагов. Стук. Дверная ручка. Скрип. И во двор, на улицу, наискось по газону, мимо мрачных домов, я бегу, загребая пыль тапочками на босых ступнях, бегу, просто для того, чтобы бежать, никуда конкретно, ни к кому, ни зачем. Я спотыкаюсь в чьем-то палисаднике и падаю, сваливаюсь в пыль и не встаю - кость к кости, прах к праху. Падаю и скукоживаюсь, и задушенно подвываю, и не стараюсь сдерживать слезы, но они не приходят, не освобождают.- Дура, - хриплю я небу, - дура ты, Кэт! Забивать - так обоих, а ты - ты, эгоистка - в одиночку! - невменяемо мычу, стягиваю лохмы вперед, пригибаясь ниже. - Думаешь, я тебя вот так легко отпущу? Да пошла ты! Черта с два! - там, под глиняной толщей. Где-то внизу. Или наверху? - Ты слышишь?! - Безнадежно. Бессильно. Бестолково. Холод пробирает насквозь, на майку грязь налипла, я скатываюсь, и трясусь, и бессвязно обращаюсь к ней, прошу ли, угрожаю ли, не помню, не знаю. Прихожу в себя только тогда, когда замечаю Кристину, невнятный силуэт с курткой через плечо. Кристина опускается около, набрасывает на меня верхнюю, утепленную тряпку, и обнимает, я пачкаю ей платье, смыкая ладони у нее за спиной. Бинты избахромились, под них забились земляные комья. - Готовь оправдания заблаговременно, - предостерегаю Кэт про себя, хотя, может и вслух, - красивыми глазками не отделаешься. Боже, ну какие теперь у Саммер красивые глазки? Они растеклись, в глазницах змеи строят гнезда!- Пойдем, - мольба в тоне Кристи, - пошли в дом. - В дом. Не «домой». - Это проболит, не пройдет, но отпустит, вот увидишь. - В хилом платьишке, без пальто - она и сама дрожит. Метнулась за мной, схватила куртку мне, вся распокрытая… это встряхивает, отрезвляет.- Забери меня отсюда, Крис, - клацаю я зубами, - забери. Меня. Отсюда.Бессмысленное бегство. Куда бы я ни направился. Она останется. Во мне.- Заберу. - Обещает та. Обещания - я им уже не верю. Кэт много чего наобещала. И где они сейчас? В деревянном ящике. Сквозь щели пробивается вода... паразиты пожирают ее мясо. Смердящие фимиамы вместо духов. Гниль, разложение - вместо амфетамина.***Мы сидим в лоджии, укутавшись куртками - курим. И Кристи рассказывает мне о девочке Тине, которой было всего восемь, когда все случилось. «Тони был совсем крохой», - говорит она, - «он не помнит. Дэвид как раз шел в гору, женился, прочно закрепился в солнечной Калифорнии. А я была совсем одна». Вдыхай. Будет лучше. Смотрит на звезды, затягивается, продолжает. «Она сделала все сама… тоже», - боль помехой пробегает по ее лицу, - «это была моя мать».Я почти вижу это своими глазами. Маленькая Кристина тормошит неподвижную, успевшую застыть женщину, наглотавшуюся аспирина… облатки выпотрошенными птицами валяются вокруг - она приняла не меньше пятидесяти штук. Но «детка Ти», как ее тогда звали, не знает смертельных дозировок, она вообще ничего не знает кроме того, что мамочка уснула и не просыпается, что нужно позвать кого-то на помощь - а пьяный отец валяется в отключке. И Ти бежит, босая, по обжигающему снегу, бежит к соседям - чтобы те что-нибудь сделали. Они, понятное дело, не успели, - говорит Кристи, - и подозреваешь, что я натворила? Выгребла из аптечки остатки лекарств, и все их, кучей, чтобы «сходить за мамулей и притащить ее назад».Она так спокойно рассказывает эти жуткие вещи, что оторопь пробирает и меня.- Так нас, видимо, и увозили, вдвоем. Маму - в похоронный дом, меня - в реанимацию. После всего этого кошмара с капельницами, вымываниями и аппаратами, за мной приехал Дэвид. Отца лишили родительских прав, да я и не жалею как-то. Хреновым был папочкой. - Усмешка. - Вот брат оказался лучше. Сначала я дичилась, конечно, пряталась от всех. Пэтти, бывшая жена его, даже предлагала сбагрить чумную сестренку в дурку… случайно подслушала. - Выдыхай, девочка. Отпускает. - Дэйв не позволил. И потом, не знаю, как так произошло, но Тони, мелкая балбесина, - грустно улыбается, - стал требовать все больше и больше внимания. Таскался за мной хвостом. Знаешь, Крис, - потихоньку проговаривает, стряхивая пепельные хлопья за окно, - спасать людей лучше всего удается детям.Она хотела двоих детей - мальчика и девочку. А мне было параллельно. Лишь бы с ней. Лишь бы она выбралась: ну куда ей, наркоманке, рожать? Остаться в живых - уже подвиг. Она с ним не справилась. Вдох-выдох. Вдох, выдох и Крис пускает дым голубоватыми кольцами, а я так не умею, у меня он распадается облаком, туманным, горьким. Мне холодно, и привкус на языке ацетоновый, формалиновый - дерет по нервам кошачьими когтями. Похожая боль, похожая - не идентичная. Тони вытащил Тину. И угробил Кэтрин. Баланс? Круговорот дерьма в природе?- Мы можем слетать в Нью-Йорк? - спрашиваю. Я обещал свозить Кэт. Некого везти. Нечего.- Куда захочешь. - Отвечает Кристи, поджигая от серебристой горелки. У нее была… схожая.Что страшнее - помнить или забыть? Ее лицо в моем воображении такое отчетливое, что всякий раз, представляя ее, я испытываю почти физическую боль. Ее волосы - сумерки через усилитель; взгляд никогда не отражает ее целиком, всегда остается загадка, даже когда она фонтанирует откровениями. Она никогда не попадает в замочную скважину с первой попытки, в перерывах между затяжками всегда обстукивает фильтр большим пальцем с рвано обкусанным ногтем, и способна одновременно болтать по телефону, следить за сестрой, вслушиваться в плейлист и класть заключительные мазки на картину, скашивая один глаз во внепрограммную книжку или учебник химии. Эти подробности, которые все еще держат ее (слышишь?!) держат тебя здесь, со мной. Мертвые не умирают окончательно, пока они есть в памяти живых. Ты не умрешь, пока есть я. Ты жива, пока я тебя помню.Но, блять, это слишком больно. Это слишком. Легче - контузия, слабоумие и амнезия. Легче прыгнуть под поезд или в бронежилете сигануть с моста. Выйти в окно. Всадить пулю прямо в разверзнутый рот. Легче искупаться в кислоте, чем каждое мгновенье вспоминать ее улыбку, зная, что не только от улыбки, от губ скоро ничего не останется. Это не передать словами. Об этом не пишут в пособиях. Куда проще отправиться на пикник к Вельзевулу в качестве почетного жаркого, чем понимать, что жаркое сделают из нее. Дыши - вот так, вдох-выдох. Ты все еще жив. Ты все еще способен окислять кислород. Глазеть на луну - облезлую небесную шлюху - тухлым, невидящим взором. Носиться по комнате, распихивать по отделам сумки предметы обихода, прерываясь на то, чтобы элементарно подышать. Вдох-выдох. Заглянуть в облюбованное Тони жилище, увидеть на кровати блокнот в кожаном переплете и без зазрения совести запихать к себе, между ноутбуком и электронной книгой. Что он мне, клешни посрубает за воровство? Я чересчур многое прошел, чтобы переживать о сохранности конечностей. Запястья по локоть. Запекшаяся кровь. Сесть на пол, пригнуться, дышать-дышать, держать счет. Вдох-выдох. Живи.Дотяни до утра.***Я не хочу будить его. У нас не так много барахла - Дэвид грузит вещи в машину за один подход. Кристина ждет снаружи, переговариваясь с мамой, а я стою над братом, смотрю - на твердый подбородок с двоинкой посередине, на расслабленные мышцы, опущенные веки со следами въевшейся краски и тени от ресниц на щеках. На выседевшие пряди в темном каштане волос, заказную черную футболку с авангардным рисунком и надписью «Green Day», наглые руки, обхватившие декоративную подушку - свободные руки с выступами рвущихся к поверхности вен. Я склоняюсь к нему, намереваясь что-то сказать: но говорить нечего. Без слов целую его в щеку - пускай спит. Меньше мороки и душераздирающих сцен. Меньше припадков агрессии и головной боли. Чем еще, кроме проклятья, могу я тебя назвать, братишка? Ты во всем виноват. Не будь тебя, я не очутился бы на грани. Не будь вас обоих.Люди ломают людей. У меня на них аллергия.Отдаляюсь, не оборачиваясь. Выход. Голоса.- Рано собрались, - говорит Дэвид, - теперь в аэропорту придется торчать невесть сколько. - Хлопает багажная дверца авто, шаркает зажигалка, искрит скупое зимнее солнце, пахнет дымом. Чувствуй. - Может и удастся взять билеты на ранний рейс, но поток туристов сейчас - слишком плотный.- Ничего, - отвечает Кристи, - я как раз хотела выпить кофе. Больше нигде такого не отыщешь.- Если что, звоните, - вворачивает мать, - ты уж… позаботься о нем. - Добавляет еле слышно. На ее месте должна была быть ты, - думаю, - что случилось и, главное, когда это случилось, мама? Когда ты перестала быть богом? Кэт в желтом платье, та же просьба, то же самое - ты просила ее побыть твоим замом. Видишь, как все удачно складывается. Всегда есть на кого переложить ответственность - и наплевать, сдержит ли человек слово или уйдет под землю. Мама негромко всхлипывает, Кристи что-то шепчет вполголоса, я не улавливаю, не различаю. Не существенно.Я выхожу из дома, прикрыв глаза каплевидно-темными стеклами очков, и сажусь на заднее сиденье маминой новенькой «Тойоты». Я вернулся к негативу - к тому, с чего все начиналось.Апатия. Безнадега. Пустота.Обычно птицы в холодрыгу улетают греться на юг. Мы - ненормальные птицы, мигрирующие на северо-запад Штатов, а затем - дрейфовать по всей стране. Мы - те, кому не нашлось места. Те, у кого нет дома. Перелетные.- Отвезешь их сама? - Дэвид - маме, - мне позвонил Харрисон, нужно нарисоваться в офисе.- Конечно, о чем разговор. - Оборачиваюсь на них, застаю, как она быстро чмокает его в губы. Мне становится так худо, что дальше смотреть просто невыносимо - отворачиваюсь. - Я люблю тебя, - говорит мама, - возвращайся скорее. - Заткнуться наушниками? Неплохая мысль. Так и поступлю. Но сперва поднять стекло. Заглушка для телячьих нежностей. Кристина намеренно устраивается возле меня, мама за рулем. Машина трогается. Но мы не успеваем отъехать от особняка и ста метров, как из парадного выскакивает разобранный, толком не проснувшийся Тони. Он что-то кричит, но я не слышу. Открываю дверцу на ходу и требую: «останови, тормози!» Какой черт меня дергает, понятия не имею. Я выскакиваю и, спотыкаясь, несусь назад - может, отчалить без прощания было не лучшей затеей?Он бежит навстречу. Я, запыхавшись, врезаюсь в него, и обнимаю, а он зажимает меня, несет какую-то чушь насчет «куда ты намылился, придурок, мы же вроде уже закрыли этот вопрос». Я гляжу на его опухшее после сна лицо, на глаза размазанные и выражение недоумения в них. И при всех - Дэвид на крыльце, мама, Крис в машине - вцеловываюсь в собственного брата. Серьезно, мне плевать, что они подумают. Он ориентируется быстрее, чем можно представить - Тони же - загребает меня и отвечает. Спросонок - и привкус ментола. Жвачкой давился что ли? Леденец на языке отметает непонятности - мятно-малиновый. Отлепляюсь, мимоходом цепляю шокированный взор отчима - и отрезаю: «Вопрос закрыл ТЫ. Мое решение - уехать. И моим же решением будет вернуться». Тони ест меня взглядом. Как-то странно - незнакомо. «Я люблю тебя», - вытягивает, - «тупорылая ты задница. Мне это как кость в горле, но я тебя - люблю». Меня - током в 220 вольт. Меня - дефибриллятором по сердечному ритму. На какой-то миг мне даже хочется остаться, но нет. Тихо, с придыханием, не подбирая слов: «Знаю. Я тоже люблю… тебя ненавидеть».Ладонь на его щеке. Отпустить. Булавка под футболкой жжет, очки придавились к глазам, я ощущаю их твердость на кончиках ресниц. Тони. Ти-оу-эн-уай. Вот бы никогда не знать тебя.Не любить. Не ненавидеть.Развернуться и уйти, не вертеться, не косить через плечо. Не обращать внимания на мамино «вот уж не ожидала» и «ух ты ж ни фига себе» - Кристины. Убаюкивающее мурчание мотора, отпечаток на губах, Кэт наблюдает откуда-то из потустороннего измерения. 100%, та возводит очи к небу и усмехается: «Ну вы и дебилы, ребят». Ах да, у нее же теперь нет глаз. Только глазницы - и те полые изнутри. Мышиные колеса. Не смотри на меня так, мам. Поехали.
Глава шестнадцатая: погружение (часть I)
(DON”T) leave me alone.Крупно, по центру, сверху - криво, черным по белому.Ты орешь всем «отъебитесь», но боишься одиночества.Мать начинает докапываться уже в машине. Снуют грузные авто, я встречаю ее округленные глаза в зеркале заднего вида. Тони и я, это же… неправильно. Мы же родственники. У меня же траур. Что ты предпочтешь, мам? Терпеть нашу вызывающе-открытую связь или потерять сына? Да, я эгоистичная свинья. Не суйся в мою жизнь. Оставь меня в покое. Вот Кэт не лезет напролом, если я сам не считаю нужным поделиться. И не из-за того, что ей плевать - нет, ей не все равно: никогда не было. Кэт чувствует, когда можно пристать - а когда разумней заткнуться. Редкая способность. Редкая девушка. Таких не бывает.Перестраивайся.Прошедшее время.Больно? Перетерпи.- Что это такое было? Что я упустила? - Вот она, истина бытия. Мама замечает вещи только тогда, когда они происходят строго под ее носом. Надо всосаться в Холлидея, чтобы ее ум, парящий где-то среди небесных кренделей, засек это и начал оценивать. Кристина улавливает незначительные факты и скраивает рациональные системы - ведущие к логичным выводам. Кэт интуитивно угадывает… ла, что творилось в моей голове, вне зависимости, произносилось это или нет. Но маме подавай готовенькое. Крис наблюдает за мной, как за рыбой в аквариуме, таблетки делали Кэт излишне восприимчивой ко всему, что касается ее лично. Хей, мам, я смертельно болен, ты знаешь? У меня опухоль души. Посмотри на меня.Я здесь. Я был здесь все это время. А где была ты? Зачем ты меня бросила?- Ты упустила целую эпоху, - говорю тихо, - и уже не наверстаешь. - Спокойно.На самом деле мы не любим других людей. Мы любим себя в качестве любящих, только и всего. Я – хорошая мать, я даю своему сыну то, чего многие своих детей лишают, а именно – свободу. Я – правильная мать, я забочусь о будущем дочери; настоящее может быть любым, оно меня не интересует. Здравствуйте, меня никак не зовут, и я мама. Безымянная. Заботливая. Как в группе поддержки анонимных алко/сексо/шопо-голиков, -манов, -филов. Что я делаю не так? И почему, черт побери, я это делаю?- Наверстаю, - стушевывается, выискивает слова, но разве теперь это важно? - я…Я злюсь на нее. За то, что опоздала. По нарастающей - крещендо возмущения из ничего. Она не виновата, что меня сломали. Она не виновата, что я не справляюсь с жизнью. Но я повышаю голос, хотя она - водитель, и отвлекать - чревато. Перебиваю и набрасываюсь на нее:- Ну так давай со мной, мам! - Иронично, задиристо, подначивая. Психо-тест на приоритеты. - Вообще-то это ты должна лететь со мной, ты, а не Кристина! - Кому какое дело? - Ты ни черта обо мне не знаешь, ты понятия не имеешь, что происходит, давай, компенсируйся… сейчас!Ухоженные пальцы с глянцевыми фрэнч-ногтями душат руль. Она шумно выдыхает и заводит:- Я не могу. Дэвид… - захлебываюсь обидой. Ее возлюбленный муж разбил меня в пух и прах.- Вот видишь, как все удачно складывается, - не даю закончить - все ясно и так, - у тебя - Дэвид, у меня - Тони. Мы нашли кого-то, кто для нас важнее друг друга, ну разве это не здорово? - Тони и вправду важнее нее, - допираю с ужасом. Тони - гад и тварюга, но он хотя бы не кидал меня на произвол судьбы, умотнув на Карибы, не довольствовался лживым: «все хорошо». Он бы вышиб правду, если на то пошло. Насильно.Я - спутанность сознания, неизвестность и потерянные ориентиры. Перекресток.- Тони. - Задумчиво констатирует мама, включая мигалку-поворотник. - А Кэтрин?Бам. С травмата в упор. Газовым баллончиком под оттянутые веки. Наповал. Зажмуриваюсь, нащупываю под кофтой шуршащий лист письма: одно дело - думать о ней, и совсем другое - слышать имя… так. Вскользь. Между прочим. Будто она есть, и маме просто любопытно, что у нас там с моей девчонкой/парнем. Номер забит в контактах. Первым по счету. Неужели не понятно, что она - превыше всего? БЫЛА!- Джемма, я не думаю… - встревает Кристина. Набираю воздух, закачиваю в легочные ульи так, чтобы хватило на одну фразу. Не стоит, Крис. Я смогу произнести это. Смогу разобраться сам.- Кэтрин. Больше. Нет.Вслух. Принять бы это еще. Переварить. Заворот кишок. Закупорка. Разрыв и грязный «FIN». Если бы все было так просто! Человек - существо приспосабливающееся, вирус, адаптирующийся к изменениям среды: немного времени, и ты не вспомнишь точного оттенка ее глаз. Забредя без причины в парфюмерный отдел, не поймешь, отчего от одного взгляда на логотип бренда тебе непреодолимо охота выглотить все содержимое склянок и скорячиться на кафеле. Как бы я ни напрягал мозги, у меня не выходит вызвать в воображении лицо собственного отца. Образ – да. Но не лицо. Я не помню, почему опасаюсь собак и избегаю поездов. Нечто сильное с ними связано, как сейчас – с Кэт. Но что именно, фиг разберешь. У всего есть срок годности. См. под крышкой.- Прости, - с искренним раскаяньем выдыхает мама, - я к тому, что… я хочу сказать… - запинается, - он твой брат, и это не вполне нормально, на мой взгляд, хотя это и твое…- Сводный. - Снова скашиваю. - Даже не так. Он мне вообще не брат. - Аллилуйя. Да.Ты сам придумываешь очередную чепуху, сам в нее веришь, и сам от этого страдаешь. Мы - не родственники. А я не обязан забывать. Что, если я каждый день буду о ней думать – это как накладывать свежий макияж… охренеть сравнил! Это как вскрывать поросшую розовой кожицей рану. До дряхлой старости, пока не подкосит склероз, пока маразм не выбьет умственные пробки. Мысль страшней карабина. Не промажешь – все в голове. Помнить невыносимо. Забыть невозможно. Заснуть или умереть? Калеки улыбаются. Инвалиды учатся справляться без конечностей, с гнилыми внутренностями. ВИЧ-инфицированные хватаются за призрачные шансы. Но, с другой стороны. Эвтаназия.- Сдаюсь. - Але-оп! Конфронтация магически превращается в нашу норму. Взаимную вседозволенность. - Не сердись на меня, - говорит, - я только думаю, как для тебя лучше.Не переезжать. Не сбегать. Остаться в Нью-Йорке. Фальшиво давлю «ты что, я не сержусь», и благоразумно замолкаю. Мать включает магнитолу - биттловская Yesterday заполняет салон. Почему ей пришлось уйти? Я не знаю, она не сказала. Она сказала. Ее слова искололи грудь, ее признания проели душу кровью. До скрипа стискиваю зубы и врубаю в плейере Black Vail Brides. Нет, я не сдамся. Но не ручаюсь за «никогда». Пой мне, детка. Убеди меня в том, что шанс не потерян. Chance. Чем это пахнет?Я - обрывки разрозненных мыслей, непрерывность разобщенности. Шлагбаум.Как можно вырваться и двигаться дальше, если, в сущности, живешь прошлым?И каждое название в списке, и каждая песня - животрепещущее напоминание.Вечная «Numb» из храпящего динамика телефона, мы вываливаемся из бара затемно, под вечер. Оба подвыпивши, ее еще и кроет нехило - беспечные, разудалые, бесконечные, как тогда мерещилось. Дождь сначала накрапывает, потом гневливо рычит гром, и небо хлещет ливнем, она восторженно взвизгивает и смеется, и кружится-кружится-кружится, поднимает ладошки, славливая влагу, и вода на ее веках слизывает тени, собирается каплями на ресницах, падая на щеки чернющими кляксами, лицо наверх, волосы вымокают, тяжелеют, а она кричит: «Как же здорово! Посмотри, почувствуй это, Крис! Мы живы! На самом деле живы!» Смаргиваю. Ее ресницы - гиперболы. Она сама как птица, знаете? Синяя птица. Неуловимая.Прости, мам, я запачкаю сиденье подошвами. Подтяну к себе колени. Иначе изнутри разорвет. «Золотые ворота». Мы столько раз гоняли в SF, столько раз - и она на водительском месте, и я не сзади, а рядом, там, где крокодиловая сумочка бордового цвета. И треки - я вынимаю из ее уха наушник, похожий на шоколадную конфету с проводом, прислушиваюсь, оцениваю плейлист краем глаза и одобряю: «шикарная подборка». Кэт толкает меня в бок и говорит: «ну конечно, тупица, ты же сам ее и составлял». Угораем над чем-то, над чем, даже не помню, кто-нибудь, остановите это, потому что я больше не выдержу. «Sick» у Эванов - каждое слово прямо в душу. Перелистывай, судорожно щелкай по заголовкам, но если тебе хреново, ты везде выскребешь перекличку со своей агонией. Бесполезно. Развилка - две ветки. Но каждая кончается - в тупике.Терпеть не могу авиаперелеты. Не выношу обжиманий в аэропорту. Ненавижу слезы. Зачем ты плачешь, мамочка? Я еще вроде не покойник. Прибереги рыдания для кремации. Меня сожгут, не зароют. А возможно, повезет, и самолет взорвется в воздухе, на высоте тридцать тысяч футов - неисправный двигатель, дрянное топливо, столкновение в тумане - да хоть кусок метеорита из небытия. Всякое случается. Не придется раскошеливаться на похороны. Не плачь. Я здесь. Живи этой секундой. Каждый миг как единственный - иначе можно сойти с ума.СМС прорывается через шум и гам:«Только посмей мне не вернуться. Т».Тук-тук. Тук-тук. Сердце считает шаги.Двойные перебои. Ему не все равно. Улыбаться больно, должно быть, я уже не сумею проделывать это без усилия, но сейчас – получается. Поцеловать маму на прощанье и - взлететь. Сан-Франциско - Сиэтл. Два часа. Шасси отрывается от земли. Боинг взмывает.Ввысь.***WAKE UP.Просыпаюсь. Вижу Кристину. Кристи с искусственно-натуральным лицом и конским хвостом на голове. В синих джинсах, светло-коричневом пальто и черных лабутенах на каблуке дюймов в пять, не меньше. Так она выше меня. На самом деле - нет. Обманка. Склоняется, осторожно дотрагивается до сникшей руки и говорит: «Мы прилетели, Крис. Давай, выходим. Выспишься, когда доберемся до моей квартиры». Багаж в зубы и вперед. Я – ватный, квелый, растерянный, не сразу соображающий, где мы находимся - что происходит? Спуститься с трапа. Не упасть. Небо угрюмо хмурит тучи-брови, холод иголками забирается под рукава куртки. Температура здесь ниже градусов на десять-пятнадцать, и дождь вот-вот расплачется. Такси подано. Карета ждет. «Тут недалеко» - сообщает Кристи и указывает водителю адрес. Откинься на сиденье. Не люкс-номер, но вполне удобно. Баю-бай, спи, ребенок.Крис прикладывает мой котелок на свое плечо. Меня давно подмывает спросить – она качала пластикой сиськи и зад? Иначе, почему все остальные части ее тела такие худые, почему руки и ноги стройные, и в висок мне упирается колючая кость ключицы? Мужчины любят женщин этого типа. Вроде танцовщицы go-go в хитовом клипе - все при ней, но жира нет. «Я покажу тебе город», - шепчет, - «Сиэтл - именно то место, где я всегда мечтала жить». Капли плачутся в стекло. Аналог Лондона в Штатах. Мы живы… живы ли? Придремываю на минутку, прежде чем вновь проснуться. Не там. Не с той.Мы все еще в пути, и Кристина закуривает. Можно или нет, ее, похоже, вовсе не волнует. «Хрум» крышки, «ширк» пламени, а потом оно гудит, «хшшш…» горит тонкая папиросная бумага. «Тц» - закрыть. Вдохнуть, зажать сигарету между пальцев с длинными, пурпурно-алыми ногтями. Совсем ее не напоминаешь, - думаю я, - ты похожа на Тони. Да, ты чересчур похожа на него, Крис-Тина. Так бы он выглядел, вознамерься он сменить пол… будь у него проблемы с гендерностью. С головой у него проблемы, - заключаю, - и у меня то же самое. Нечего к нему возвращаться, пусть и мысленно. Чувства => Тони => Кэт => Боль. Не болит – не чувствуешь. Не страдаешь – не живешь. Аксиома или бред сумасшедшего?А до дома ее – на катере, через озеро, сквозь дождь. Причал, сер(н)ая дорожка, темнеющая россыпью густых капель. Знаете такие жилища? Одно здание на шесть квартир, разделенное пополам. Между ними стена, входы с разных дверей. Третий этаж справа - Кристины. Остальное заселено негусто – клетушки продаются. Сдаются в аренду. Необитаемая жилплощадь… свободная касса! Я не в себе, я засыпаю, чудом не сношу декоративные кусты росистой зелени. Газонокосилка не требуется, спасибо. Кристи вправляет ключ недрогнувшей рукой, с единственной попытки. Малиновый диван в гостиной, полосатая подушка, спи, крошка. Спокойного дня.***Мокрые, отвратительно липнущие к телу пятна пропитали джинсы, над коленками и выше. Я лежу в луже разлитого чего-то… опрокинутая банка «Адреналина» рядом подтверждает, что вечернее светопредставление не было безумным сном. Тошнота сворачивается в глотке, от висков к затылку пробирается тупая, ноющая боль. Розовая обивка дивана загажена мутными кляксами, хочется блевать – и становится предельно ясно, что мешать энергетик с водкой было не лучшей идеей. Скатываюсь на пол, еле встаю на дрожащие, подкашивающиеся ноги и иду – да какой там иду – спотыкаясь и врезаясь в стены, мчусь в туалет, где меня кисло, нещадно рвет, выворачивает, выкручивает. Отплевываюсь от гадкой жижи, обнимая фарфор, тыкаюсь лбом в ободок унитаза. А началось все с того, что вчера (или еще сегодня?) я застал Кристи плачущей.Таких девушек вообще с трудом представляешь в слезах – они говорят о чувствах с изрядной долей цинизма, признаются в своей «неврастеничности», но ни за что не показывают эмоций посторонним. Но она плакала. Нет – она рыдала. А запись на автоответчике прокручивалась снова и снова: «Здравствуй, Кристина. Это Эван. Я нашел папку с подписью «DCT», если она важна, приезжай и забери. Адрес не изменился». Щелк. «Здравствуй, Кристина…» И так кругами. Черная ведьма с разводами туши - на полу в кабинете. Дорожки пропороли лицо, скатились на губы, на раскладном столике – песочные часы, инструктированная шкатулка и лохматый плюшевый медвежонок с голубым бантом вокруг шеи. Кристина плакала, а я стоял в дверном проеме, как идиот - спросонок не вполне соображая, что происходит. Она заметила меня и выговорила, торопливо стирая (размазывая) влагу с щек: «Прости, прости, прости, ты не должен был это видеть». И тогда я подошел и сел возле нее, и выключил, наконец, этот заевший телефон, и отпихнул его подальше. Я спросил: «ты до сих пор его любишь?», и она кивнула. Да. А я предложил: «Расскажи. Скинь на меня часть. Обоим лучше… тебя отпустит - а я отвлекусь».После этого мы напились. Мы выскребли из холодильника все спиртное (а его оказалось немало), и я нашел пресловутый «Адреналин», чтобы ненароком не вырубило. Когда кому-то возле тебя херовее, чем тебе самому, ты забываешь про свое горе и делаешь все, чтобы ему (ей) помочь – но это работает только в случае, когда на него/нее не насрать. Из этого следуют два вывода: А) Кристина – не прохожая чужачка, и Б) Бодрящие напитки ни разу не помогают. Я помню, что она рассказывала. К счастью/к прискорбию, алкота не отшибла память, помутила немного разве что – она говорила много, очень много. Мы опрокидывали в себя горячительное прямо из тары, и Кристину несло. Словесный фонтан. Когда что-то рассказываешь, совсем не обязательно - выставляешь напоказ слабость. Выплети красивый шарж на свои муки и это уже будет не жалобой, а отличительной особенностью. Все не так. Никаких карикатур. Никаких насмешек над собственной глупостью. Ей было очень, очень больно, когда она вытрясывала из себя историю с корнями и мясом, – а мне было очень, очень горько, оттого, что горько было ей.Эван старше нее на четырнадцать лет. На самом деле, он ровесник Дэвида, приятель еще с универа. Такая вот петрушка. В первый раз она видела его, когда ей было десять – но вопреки пошлым мыслям некоторых, не просто ничего не было, а он ей не понравился совершенно. Он выглядел как глистообразный заучка-ботаник, ну или офисный планктон. Без очков, но с постной миной и хроническим недосыпом. Юрист. «А ведь я на дух не переношу адвокатов, продажные, гады», - заявила Крис, рассевшись на декоративном коврике. Под торшером – нимб вокруг чела. «Дэйв сейчас владеет этой дурацкой компанией, хотя начинал так же. Но Дэйв – исключение. Он – мой брат, и я люблю его… какой бы фигней он там ни занимался». Справедливо.Во второй раз они встретились, когда ей было шестнадцать. Она тогда спала с одним парнем, и прикидывала, как бы незаметно вывести его из дома, чтобы никто не спалил. «Он выглядел как плод запретной любви Нортона и Ривса», - мы были в хлам, помните? – «и отжег, ляпнув, что мои глаза не по возрасту взрослые. Я фыркнула и пошла подставлять стремянку, чтобы выпустить из окна Мэтта… или Тома… короче, того самого чувака, с которым я была». Да, Кристи чересчур похожа на Тони. Или Тони на нее. А мы лили в себя спирт, и поэтому теперь мне так дерьмово.Третий раз стал фатальным – ей было девятнадцать. Она училась & работала, все еще живя с братом. И Тони. «Можешь вообразить? Все началось на его свадьбе», - хрипло смеялась Крис, - «нас пригласили на церемонию, а я дурная была, мелкая, решила проверить, хватит ли моего шарма, чтобы соблазнить жениха. Свидетель меня не устраивал. Лишь самое лучшее», - сочно присосаться к бутылке, - «лишь самое недосягаемое. Серьезно, совратить его было несложно. Сложности начались потом, когда он развелся нахрен с женой. Из-за меня, как мне казалось. Самолюбию льстило до неимоверного, но хоронить себя с одним я не намеревалась». Тони. Копия. Вот она, что фактически «создала» его. Ей он пытался подражать. Сознательно или нет, не суть важно.«И эта ахинея продолжалась четыре года», - говорила Крис, - «на самом деле, ты интересна, пока есть загадка, «нераскрытость», пока ты – неизученный ландшафт. НЛО. Ты сама – такая легкодоступная, но недоступная. Можешь переспать с ним и исчезнуть на месяц, игнорируя звонки. Другому бы это давно надоело, но этот не таков. Ему нравится сам процесс подчинения, приручения что ли. Он одновременно безупречный - и чудовищный. Я, в конечном счете, сбегала тупо ради того, чтобы не сдаться. Ненавижу любовь», - музыка, инструменталка из стерео, Тони, ненависть-эйфория, - «эта сука делает из людей дегенератов». Согласен. Без комментариев. «Да, я сдалась», - шептала она. Включенный на медленный режим вентилятор слабо теребил ее волосы, - «он предложил выйти за него, а я, дурадурадура, - согласилась».Ей было двадцать три. Закончила мединститут, интернатуру, но работать не пошла, хотя хотела «заделаться» хирургом. Пластическим хирургом, - уточнила, - но вовсе не для того, чтоб править одряхлевшие физиономии старым бабищам или вгонять силикон в губы, вислые груди и жопы, нет. Думала спасать тех, кто из-за катастрофы или несчастного случая остался без лица. «Красота - это проклятье, не спорю», - сказала она, - «но когда у тебя на месте рожи ошметки, жизнь жизнью не кажется. Это самый настоящий ад. Ты уже не нужен никому - даже любимым, знаешь ли. Вот смешно. Люди влюбляются во внешность, но гонят бред о богатстве душ и такой прочей ерунде». Горло жгла водка, линзы жгли глаза, DCT - аббревиатура Dreams Come True, «глупые иллюзии», - пояснила она, - «я писала-рисовала то, что мечтала видеть или чувствовать». И папку также нужно спалить, обязательно. Но самой. Ему она не позволит - нет, ни за что. Она сделала все сама, тоже. Это была моя… любимая.Мы на барахолке, и она такая… солнечная. У нее темные очки в стиле cat-eye, вздернутые к вискам, и расклешенное красное платье а-ля пятидесятые. Массивные, разноцветные кольца на всех пальцах и звенящие сережки. Бесцельно бродим между рядов – она останавливается у лотка с этнического вида украшениями, и среди пестрых, бижутерных безделушек я навскидку выделяю то, что может ей понравиться. Мы застреваем там минут на двадцать - но в результате она покупает именно это.Так не бывает. И – не было?Харкнуть и сплюнуть: вот, что от нас осталось. От нас с Кэт, от Крис и Эвана. Пространство. Ее мужу не хватало широты маневра – а Кристи проиграла, показав, что ей не все равно. Готово. Противник сложил оружие. Капитулировал. Зачем терпеть претензии на единоличное владение, если строптивая девчонка и так под ногами? Кристина лапки кверху, баста - не нужна, - так она говорила. У Кристины – печатки туши под глазами, черная грива разлеглась по плечам, Кристина для Тони – мать и старшая сестра, два-в-одном, - так я думал. Дальше все по замкнутости. Два дивана углом вокруг стеклянного столика с лиловыми пионами в хрустальной вазе: на одном заснула Крис, на другом заглох я. Энергетик изгваздал штаны, и сейчас я блюю, обнявшись с клозетом. Загрузка завершена. Сто процентов. Де. Жа. Вю.Жизнь – это колесо, а мы – белки. Одна песня застряла на повторе. Или это – монструозное совпадение, или наверху издеваются. Или Кристина – шизофреничка, Эван – вымышленная, искаженная версия Тони, и Кэт… получается, среди всей развеселой компании шизик лишь один, и это – я. Я все придумал, и ввиду скудности воображения, петляю восьмеркой. Никогда не было Кэт, сочинил я ее, извлек из дискового накопителя своего больного мозга. Терпеть все было бы невыносимо, не окажись ее в верное время в нужном месте, не заметь она меня на гребаной школьной парковке. Она плела про любовь с первого взгляда, но нет, не верю, это – сказочки, и все ненастоящее. Хватаюсь за грудь. Там. Снимаю, откалываю – ее почерк, кровь, текст и речевые обороты. Но. Съехавшие сами строчат с другим наклоном, размером, грязнут в фантазиях десятилетиями. Раздвоение личности? Клиника? Мне совсем худо, и я на кафеле в туалете, руки дрожат, прицепить обратно не получается; листок в карман, не так бережно, как раньше: ты была? Тебя не было? Ответь мне, Кэт! Ты ведь существуешь… вала?И тут я вспоминаю про блокнот, утащенный у Тони. Где он еще калякал постоянно. Шанс на то, что это дневник, равен нулю с цифрой после запятой - но эта доля стоит того, чтобы проверить. Связности и логики в моих поступках и выводах давным-давно не прослеживается, но я ковыляю обратно, выискиваю свою сумку, нашариваю толстую, но малоформатную книжку в кожаном переплете… что, если допустить на мгновенье, что весь мир – плод фантазии? Солипсизм. Вон аж куда занесло. Бухать надо меньше, - скажете вы, а я не стану спорить. Мне не до того.На ладони – косой шрам, затянутый твердой бурой коркой, мне нравится его жесткость и то, что непонятно, корка ниже уровня кожи, или же над ним. Голова разваливается, в животе бунтует не вылившийся спирт и дрянь с кофеином, таурином, D-рибозой. Производители хвалят живительные эффекты гуараны, женьшеня, витаминов 6-12. Название и вертикальная, молнеобразная линия на упаковке образуют крест. Надгробие.Я ползу на кухню и пью воду прямо из крана, подлезши ртом под струю: вымываю гадостный привкус, разбавляю H2O термоядерный раствор в желудке, подставляю вспотевшее лицо под напор. Закалываю намочившиеся волосы вилкой. Теперь, во имя атмосферы – под потолком горят выпученные глазки вмонтированных лампочек, на улице громыхает дождь, я щурюсь от непривычного света и стекающей со лба на веки воды, шныряю взглядом туда-сюда, как сбежавший из всем известного заведения для «проблемных». Таращусь на монотонный блокнот - будто на пришельца, пытаюсь тихо отодвинуть стул – заутробный рык ножки с успехом проваливает всю операцию. И, во имя понимания – я ни черта уже не понимаю. Только то, что я конкретно слетаю с катушек. Да, спасибо, КЭП, - возмутитесь вы, но я проигнорирую. Потому что вас – нет.Виртуальная аудитория. Фантомная реальность.Проснись – а как понять, спишь ты или нет? Как?Ущипнуть себя за руку? Во сне так тоже больно.Раскрываю записную книжку на произвольной странице, читаю: «…судиться с адвокатом – это может быть либо комедией, либо трагедией. В случае Тины, вся хрень – голимый фарс. Тернер был способен спровадить ее без цента за душой, но отгрохал чуть не половину состояния. Ему не по кайфу роль изверга, или она не то, чтобы совсем ему безразлична…» Дневник. Ну надо же, какое везение. Старт… с начала? Перелистываю стопкой – до внутренней части обложки. Там нацарапано – вычурно, с завитушками:С ДР, паршивец.Удлиняй свою короткую память.7 июня. К счастью, не твоя - Ло.Дата дергает подскочившим напряжением. Время смерти Кэт. Совпадение? Галлюцинация? Ладно, я рехнулся. Это мы, по крайней мере, установили. Мы - это я и тараканы в моей голове. Их много, разномастных - черные, пепельные, американские, прусаки. Самое оно устраивать бега. Делайте ставки, господа. Выбирайте приглянувшегося. Рассчитывайте вероятность. А мне наплевать, я расшифровываю его закорючки. Высокие верхние, длинные нижние. Размашистые полоски букв. Не одинаковых, с сильным наклоном вправо. Что это значит, также до фонаря. Так близко к нему я еще не был. Никогда.Так далеко.***О’кей, я напишу. Эта маленькая сучка стоит над душой… «черной душой» - подсказывает она, выгибаясь у меня из-за спины. Хорошо. Эта ебаная во все щели шлюха стоит над моей черной душой и орет: «Первая запись, давай! В 00:00!». Ну что тебе опять не нравится, Ло? – говорю я ей: голову вбок-вверх, глазки закатывает, привереда. Что я могу поделать, шлюха и есть. Извиняйте. «Бесишь, Холлидей», - цокает языком и вешаетсянаменя недушиЧЕРТзашею, - «так и будешь стенографировать?» Вообще-то тут полно народа и выпивки - мы отмечаем с вечера, и скоро пресловутые нули превратятся в ОО:ООооо-ах! Ло ржет. Я тоже. z___/ В общем, после допишу.ZВот почему я не хочу вести дневник. Я ничего не успеваю. За время промежутка столько всего произошло, что лень вдаваться в детали. Но Ло неумолима. Она говорит: «разберись, наконец, со своей жизнью. Пиши все подряд. И я уже молчу, что если это опубликовать, получится очень даже неплохой экшн с элементами криминала, драмы и эротики. Ладно, извратное порно с элементами чего-то еще». Ну да, она почти права. Если честно, идея стукнула к ней в голову, когда мы… так, сосредоточиться. Торчим мы, значит, такие в школе, мы – это я, Бен и Ло. И на ум, как всегда, внезапно, - приходит идея для песни. Поразительно, как в голове зарождаются готовые фразы, насущные вещи перефразируются в нечто рифмованное, и виртуально уже наложенное на музыку. Тыкаю по планшетнику, а сенсорная клава, сука, мелкая, не попадаю, приходится стирать – злой я, в общем. Вдохновленный и злой. В таком состоянии лучше от беды подальше не соваться со всякими глупостями. И тут подходит эта девка, вся размалеванная, ну то есть со смоки мейком в середине дня. И говорит сладеньким голосочком: «Привет, Тони, ты свободен сегодня? Может, сходим куда-нибудь?» Понятное дело, без отрыва от производства, кидаю ей: «Приходи в N, я там постоянно зависаю». Стоит, вздыхает, бесит. Спрашивает: «Хей, неужели ты совсем-совсем меня не помнишь? Я Меган». А я в душе не ебу, кто такая Меган и почему я должен ее помнить. Такие дела.Отмечали мы в моей N-ке. Клуб называется «S/N» , на самом деле. Папа подарил мне его два года назад, но сейчас он мой, целиком и полностью. Не буду рассусоливать, почему, может, потом как-нибудь. Название – «грех», и, в то же время, «sixty-nine», 6/9. Как поза Кама сутры, но не только. Сумма тогдашнего возраста и дня-месяца-года рождения. Шесть-и-девять. Ага, мне нравятся всякие символы и другая такая муть. Ощущение контроля, хуйня, но забавно.В общем, эти две наряженные дуры, Линдси и Бри, раздутые от гордости, что я их приблизил к свой персоне, даже не ломались: с радостью и удовольствием подстелились под меня после праздника. Бейкер зачетно сосет, Уильямс – профанка и девственница… была. А что. Когда-то все происходит в первый раз. И да, чтобы не было вопросов – я не страдаю манией величия. Я просто объективно оцениваю свою блистательную задницу. И морду лица. Что бы кто там ни говорил, от внешности на самом деле много что зависит. Колоссальная разница - между негодяем уродливым и тщеславным ублюдком вроде меня. Первый вызывает отвращение, второй - ну, вы поняли. Судьям стоит выкалывать глаза. Маньячина с лицом ангела переплюнет добропорядочного, невинного - страшилу. Первого оправдают в 9 из 10 случаев. Проверенный факт.Дориан Грей с дневником вместо портрета, приятно познакомиться.Хотя, может и неприятно, в зависимости от того, полезны ли вы мне.Сейчас.Однако, я отошел от событий. Ло постоянно долдонит: пиши, пиши, описывай каждого/ую, что видел, и выясни, наконец, отношения со своей девчонкой. Вот про нее, наверное, и стоит здесь намалевать, так как эта сумасбродка - действительно что-то с чем-то. Ее имя - Кэтрин Саммер и она чокнутая. Но вот смешно – не было бы всего этого бреда, не было бы и Кэт, собственно, в том виде, в котором она известна всем теперь, если бы в свое время папа не завел подружку. Кошмарно-приторную, смазливую, недалекую телку, которую звали Бонни.Дело не в самой Бонни, и подавно не в эмоциях. А в том, что одно неумолимо влечет за собой другое, и все начинает катиться как снежный ком – ко всем чертям, и что бы ты ни делал, новое будет вытекать из старого, каким бы тупым и ничтожным оно поначалу ни казалось. Она была и тупой, и ничтожной. Укомплектована, экипирована по гос-стандарту шмары, так сказать. Я до сих пор не втыкаю, что отец в ней нашел. Ах да, если я не поведаю вкратце о нас с отцом, то ничего так и не прояснится. Голые факты, сжатые и отZIPованные. Иначе застряну до пенсии.У нас в доме всего два правила:1) Личность личной жизни,2) СМС-ки вместо звонков.Со вторым все понятно – каждый из нас может в любое время оказаться там, где несвоевременный трезвон неуместен или вообще способен сорвать все планы.С первым сложнее. Тут, скорее, больше подходит «не уводить друг у друга девушек», ну и «не приставать с вопросами», а еще «не ограничивать свободу», ну, если только это не запятнает репутацию. Последнее - камень в мой огород. В принципе, я имею право творить, что хочу, но, не давая уличить себя в чем-то нелицеприятном. Неважно, в общем - суть не в том. Примерно четыре месяца назад отец привел домой эту блондинку - с контурным карандашом, выходящим за пределы перекормленных коллагеном губ, отросшими корнями и ретушью автозагара вдоль всего тела, повсюду, даже там. Вечером мы с папой крепко поругались, утром я застал дома эту резиновую женщину из секс-шопа, в его рубашке, с зубной щеткой во рту, а днем во рту у нее была уже совсем не зубная щетка. Можно ли считать это инцестом, не знаю. На ее бедрах красовались синяки от его пальцев – я заметил, когда вдавливал ее в стену барного туалета. Нет ничего лучше экстази, когда нужно быстро и без хлопот склеить девчонку, не дешево – но сердито. Она сказала: «только не говори отцу». И она сказала: «пожалуйста». А на следующий день я поспорил с Беном.Бен Тьерри – родной брат Глории. Они погодки, и она старше. Но никто давно не обращает на это внимания. Ло – наша, и всегда тусит с нами, а не со своими одноклассниками-кретинами. И вот, сидим мы в кафетерии, и я говорю: спорю на что угодно, большинство баб - шлюхи, готовые раскрыться для любого мало-мальски симпатичного парня. А он отвечает: хочешь эксперимент? Давай я выберу произвольную девку, и ты попробуешь закадрить ее за неделю, в постель затащишь – тогда увидим. У меня – мстительно-злобное настроение и раздражение на всех них. Соглашаюсь: а давай. Тот чешет в затылке, взлохмачивает свою курчавую на макушке и выбритую к затылку и вискам шевелюру. И указывает на это чудо в перьях. Черти что и сбоку бантик, черное платье в кружавчиках типа готик-лоли, чулки-ботфорты, туфли на огромадной платформе. Каштановые волосы вьются по спине. Кэт Саммер – ботаничка и пиздец нервам. Одиночка и посторонний элемент не только в школе, а вообще на нашей грешной земле. Вот те на, - говорю Бену, - к ней и не подойдешь - не то, чтобы трахнуть. Он сощуривает щелки век: сдаешься? Приглядываюсь повнимательней. Шоколадку лопает. Кусает от плитки. Задерживаю взгляд, и пристально пялюсь на нее, жду реакции. Пускаю косую улыбку с намеком. Они чаще всего после нее краснеют и опускают гляделки - Саммер поджимает губы и закатывает глаза, увеличенные мейк-апом до неимоверности. И, черт бы меня драл, мне становится интересно. Азарт. «Три дня», - отрезаю, - «она подсознательно – уже моя». Ну-ну, - усмехается Бен, - «только Лору не ввязывай, ей не понравится эта авантюра». Лору – Ло – бесят мои беспорядочные связи. Она говорит: «Влюбишься – хана тебе придет, поймешь, что к чему, но будет поздно». Бред. Я ценю свободу. И еще не настолько опустился, чтобы добровольно сломать себе жизнь. Ну да ладно.Короче, сейчас я валяюсь дома, с дичайшего похмелья, и мараю страницы всякой херней. А все потому, что Ло сказала: мне легче прочитать, чем слушать твои сбивчивые монологи. И Кэт сказала: чтобы понять финиш, нужно вернуться к старту. Кэт сейчас с фиолетовыми волосами. До этого ходила с красными. Еще раньше – с черными сверху и белесыми на концах, рыжими, ядрено-зелеными и даже желтыми, как колибри. Ерунда с прической – отдельная тема, лучше я все постепенно расскажу. Хотя постепенно не получится. Потому что сегодня ночью случилось кое-что, заслуживающее описания.Неделю назад мы опять «насовсем расстались». Слушайте, я и считать не желаю, сколько раз мы это делали. В общем, после всей этой оргии… да, еще одно правило, но на этот раз чисто мое: телки на ночь не остаются. Чересчур интимно это - спать вместе. Гораздо интимней, чем иной знойный секс. Итак, после этой вакханалии, обессоненный и ужравшийся в хламину – я и в трезвом состоянии могу отмочить, а в пьяном так вообще пиздец - погнал на мото к Саммер. Было что-то вроде четырех-полпятого утра, в такое время она или уже встает, или еще ложится. В этот раз, когда мы «решили порвать», она орала: что тебе от меня нужно? Неужели же это так сложно, отвалить и больше никогда не возвращаться? Ты же убиваешь меня, разве непонятно?» Убиваю я ее тем, что не собираюсь меняться. Все эти гулянки, потаскушки и всякое прочее. Кэт слишком ненавидит меня, чтобы задерживаться рядом надолго, и слишком зависит от… как это лучше сформулировать. Зависит от сильных переживаний, слишком зависит, чтобы уйти вот так с концами. Чаще всего это она - возвращается. Но бывает и наоборот. Как сегодня.Мелкий камень в освещенное окно, и она появляется. Под лампочкой ее заколотый не пойми как хайер выглядит не то лиловым, не то сиреневым. Запомнилось вот что: она ладони к стеклу припечатала, и остались следы, разноцветные, аляповатые отметины на окне низкого второго этажа. Открыла ставни, высунулась. «Привет», - говорю, - «поздравишь сейчас или мне придется подождать, пока опять одумаешься?» «С днем рожденья, кошмар моей жизни», - как всегда, пафосна, - «не стой там – если тебя увидит мама, мне крантец». Дерево очень удачно разрослось возле дома. Перелезть на ветку, спуститься – раз плюнуть. Наблюдать то, как она в юбке и с тубусом в руке карабкается по стволу вниз - еще то зрелище. «Начни уже зад качать что ли… вон циллюля сколько отрастила», - подкалываю ее: базар не фильтруется, что на уме, то и на языке. «Сейчас уйду обратно», - грозится, спрыгивая на землю, - «и не вернусь больше никогда». Ты можешь быть лучше, - вот, что вертится у меня в голове. Стартовый «капитал» такой, что моделируй на здоровье. Но ты предпочитаешь плющить жопу о стул, муроваться в четырех стенах и высовываться лишь для того, чтобы хватануть негатива для вдохновения. Ну не дура ли.Тут появилась хренова груда всего, поэтому закончу коротко.1) Я довел ее настолько, что она чуть не выцарапала мне глаза – но в результате мы трахались. Так что она снова вроде бы моя: дальнейшая хрень будет происходить в прошлом-настоящем одновременно, запутано, но что поделать, c’ect la vie.2) Кэт подарила мне меня самого - на картинке. Такое чувство, что она рисует чертовы души, не идеальное сходство, но основную суть передает так... что до жути. «Ты поганое скопище порока», - говорит она, - «да, и если какая-нибудь обесчещенная тобой девочка надумает плеснуть кислоты в твою неуместно красивую морду, я не стану ей мешать. Лучше сниму это на видео». Такие у нас отношения. Никто никем не доволен – никто никого не любит. Лучше не придумаешь.Так, все, закругляюсь.ZЕсли хочешь по-настоящему узнать человека, просто следуй инструкциям.A) Понаблюдай за ним. Позволь ему произвести впечатление. Оцени то, что он хочет, чтобы ты о нем думал. Так ты поймешь, каким он хочет быть в глазах окружающих, в своих же собственных глазах.B) Никогда не говори о себе. Это даст возможность выяснить степень эгоцентричности испытуемого. Задает вопросы - заинтересован в тебе. Нет – значит, его мирок сосредоточен на нем самом, и ты, как и все остальные, служишь лишь декорацией. Ему надо болтать с кем-то, общаться - но при этом ему глубоко плевать на окружающих людей. Вежливость частенько заставляет спрашивать без любопытства, но такой трюк легко отличить, коль соображалка не в ремонте.C) Самый смак. Увидеть истинное лицо можно, только поместив «объект» в непривычные обстоятельства, шоковую ситуацию, создав стрессовый фон - называйте, как хотите. Или попросту, выбить из колеи. Простор для фантазии огромен, так что не буду портить полет. Наслаждайтесь.ZТо, что о тебе думают другие, то, что о себе думаешь ты сам и то, какой ты на самом деле – это три совершенно! разные вещи. «Нонсенс в том», - говорит Кэт, - «что в твоем случае они совпадают». Дескать, девочки тянутся к «плохим парням», пребывая в неуместных иллюзиях, что в действительности они - другие, весь сволочной антураж - попытка спрятать ранимое нутро, и им, именно им, суждено раскрыть эту самую дрябло-нежную изнанку. Верить в маски. Наивно. Кэт говорит: «Какая же ты скотина». И она говорит: «Я не люблю тебя. Но ты трахаешься как бог». Я переспрашиваю: «ты что, спала с богом, кукла?» Она говорит: «Нет. Вот с богом я еще не спала». Я и она - редкостные кощунники и распутники, в духе маркиза де Сада. В ней это и примечательно: она искренне кайфует от процесса, не потому, что нужно быть «испорченной сучкой», чтобы быть популярной, не оттого, что «коллекционирует» парней, опять же, понту ради. Она эстетезирует секс. Она не расценивает его как нечто запретное – скорее, естественное, как возможность множественного оргазма даже без клиторальной стимуляции. Но что-то меня занесло. Правильно Ло сказала: «ты автоматически переводишь все в постельный режим». Нет, раньше Саммер не была такой откровенной, по крайней мере, так явно эту откровенность не проявляла.На чем я там остановился? Да, мы с Беном заключили пари. Хорошо, придется отступить немного и раскрыть обоих Тьерри, иначе будет непонятно, что за ребята, и по какой такой причине я их выделяю. Если серьезно, я выделяю всего троих с половиной. Бена и Ло, Тину и Кэтрин. Кэт - такая мелочевка, что сойдет разве что за полчеловека, да и то на каблуках. Тина - Кристина - сестра моего отца, замужем, живет в Сиэтле. Все три привязанности - из детства родом, что не странно в принципе. Когда взрослеешь, начинаешь осознавать, что не кинут в моменты, когда ты в полной жопе, только те, кто видел тебя с самых горшковых времен и не съебался на безопасную обочину, сколько бы не менялась личность и тэ пэ. Бен тратит на свои татуировки столько бабла, что давно бы купил нормальную тачку вместо своего раздолбанного «пикапа», откладывай он их впрок. Он считает, что пост-панк лучшее изобретение цивилизации, но сам ни на чем не играет - напрочь лишен слуха, зато самозабвенно гоняет в бейсбол, да, и кого угодно пришьет за старшую сестру. Сама сестренка – еще та штучка. Смотря на нее со стороны, никогда не поймешь, что она такое. Ло любит дразнить парней, кокетничать с ними и строить глазки. Но это – просто забава. Ло – лесбиянка. То есть самая настоящая. Парни ее не волнуют с точки зрения физиологии-страсти-любви и бла-бла-бла. Теперь ясно, почему она так остро реагирует на мое блядство? Она умеет в каждой девушке находить прекрасное, и мое «пользование» претит ей так же, как вегану – свежующий мясо охотник. Но, тем не менее, мы ругаемся-миримся до ужаса быстро. Даже не ругаемся, спорим, скорее. Еще у Ло офигеть какая способность к математике, и она привыкла округлять цифры до целых. Например, тебе шестнадцать лет и семь месяцев, но для Ло тебе уже семнадцать. Эта фигня у нее потому, что иначе она начнет проговаривать полностью - шестнадцать лет, семь месяцев, две недели и три дня, может часы приплести, с минутами, если известны. Порой это сводит ее с ума, так что она сокращает. Еще Ло танцует хип-хоп и RnB, и в душе романтик, хотя изображает из себя эдакую сексапильную фифу. В общем, всем известно, что остальные меняются, а вот мы… выражаясь языком Ло, постоянные 3,14.Кстати, о постоянстве. Мою гитару зовут Бейби-Шел, ее мне подарила Тина лет где-то в двенадцать, когда она мутила с рокером Фредом. Тина - просто без слов. Это - Тина. И всяческие подонки вроде нынешнего мужа ее не заслуживают. Нет – она бывает такой стервозной, что хоть в петлю лезь, сарказм – ее первый разговорный, но Ти была рядом сколько я себя помню, больше, чем отец - не говоря о моей непутевой мамаше, что свалила с хахалем непонятно куда, когда мне было около трех, с чужих слов сужу, сам-то я и не помню ее даже. И вот, все никак не дойду до истории. Бену я позорно, с треском продул. Саммер не подпускала к себе никого – тогда – и я не стал исключением. Поначалу.Она всегда одна, и это могло значить три вещи: эй) самодостаточна, би) стеснительна - и си) разочарована. Во всех трех случаях требовался особый подход, но я, остолоп, вознамерился закадрить ее стандартным подкатом. На что она цыкнула и заявила: «ага, либо ты попался на слабо, либо задумал затащить меня в койку, либо все разом. Как бы там ни было, я не желаю в этом участвовать». Не так, - ответил я ей, - ты мне интересна. «Ты нужна мне», - вот, что я говорил ей не так давно. «Почему?» - спросила(вает) она, поднимая заточенные брови. «Ты - не такая. Ты отличаешься», - и это правда. Но тогда я ляпнул это затем, что отличие всегда подкупает их, этот вымысел избранности, в который им кричи как хочется верить. «Отличаюсь чем? Внешностью? Затонированными волосами?», - мы во все том же кафетерии – и она направляется к выходу, - «не может быть такого, что за столько лет ты прозрел именно сейчас, просто так, без всякой причины. Где-то подвох, но я не настолько тупа, чтобы искать его». И вот тогда мне стало пздц как любопытно. Я сказал ей: «дай мне шанс». Я сказал ей: «ты ничего не потеряешь, раз тебе настолько однохуйственно всеобщее мнение».Репутация – это то, что идет впереди. Ты создаешь ее, она создает тебя. Репутация говорит: да, детка, это Тони Холлидей, можешь корчить недотрогу, но все равно запутаешься в моих сетях». А еще она говорит: «Ты знаешь только то, что меня зовут Кэтрин Саммер, что у меня азиатские корни, перспектива отличного аттестата и необычный стиль. Знаешь только то... что ничего обо мне не знаешь, и это все». Теперь я знаю, что она погрязла в мире книг-кино-аниме-дорам, не живет без кистей-палитр-красок и перекрашивается всякий раз, когда снова «твердо решает» начать все с чистого листа. Я знаю, что она ненавидит ограничения во всем, начиная с еды, внешности, объема информации, и заканчивая временем, пределами организма и смертностью. Что толку с того, что я знаю? Мне плевать на нее. Она нужна мне, как контраст с теми, кто постоянно крутится в клубах, надушенными, полуголыми чиксами, готовыми прыгнуть тебе в кровать лишь оттого, что ты привлекателен, соришь деньгами – и выглядишь уверенно. И быть может, она не лучше, а хуже - много хуже них. Она… блять, да она после секса лезвием ставит на себе пометки длиной в полсантиметра, углом, разбрасывая повсюду. Клейма. «Чтобы помнить», - объясняет, - «все проходит бесследно, если не закреплять. Мне так удобно». Она двинутая. Я никогда бы не связался с ней – не будь она так хороша в постели. Мне удобно оправдываться, так почему бы и нет? Так, та пятничная девка звонит, рыжая, вроде Шарлин, или Шарлиз, не помню.Продолжение следует. Но позже.ZЕсли хочешь расположить к себе человека, алгоритмы уже другие.Но это зависит от того, что конкретно ты хочешь, чтобы он возомнил.A) Не «тяни одеяло на себя» - не «якай» больше, чем требуется. Тупые хвастуны бесят. Лучше дай повод считать тебя «таким-растаким-неподражаемым». Вовсе несложно, если ты - это я.B) Создай впечатление, что тебе начихать на все и сразу. Серьезно, многим по вкусу, когда с ними обращаются как с дерьмом, сколько раз замечал. Еще круче, если тебе действительно все равно. Если ты что-то испытываешь, ты уязвим, жалок и в итоге послан. А нет – великолепен, неподражаем, в тебя неплохо бы влюбиться, чтобы засрать всем жизнь. Но это уже особенная эпопея.C) Привлечь внимание - искусство тонкое. Удивлять надо девушку, интриговать. Не макароны в нос засовывать, конечно, это только у Фестера Адамса неплохо выходит, да и то, трюк весьма сомнительный. Поражать. Не раскрывать карт, не выворачивать душу. Вроде бы ты и открыт, но тайна, ей веет, ее хочется разгадывать. Узнают, что водишь «Харлей» - у них выкатываются глаза. Ассоциации с романтическими героями дают больше шарма, чем ты сам. Подсознание. Они наблюдают, как ты лабаешь на гитаре - и теряют дар речи. Выясняют, что сочиняешь – в клетке. А если вытворишь что-то непредсказуемое, дерзкое и немного «ку-ку», совсем замечательно. Но это обязательно видеть. Если заранее орешь «Я д’Артаньян, я то-се-пятое-десятое», это выбешивает, честно. Спокойная уверенность, недосказанность – вот то, что нужно. Наглая, безоговорочная, где-то небрежная уверенность. Сюрпризы, вроде и не спрятанные, но не афишируемые. Бля, вот же мастер-класс развел. Пиздец.D) Прекрати таращиться печальными глазами спаниеля – оторви зад от стула и подойди, наконец. Скромность не украшает никого, особенно парней. Скромность рубит крылья.Улыбайся. Но, о, боги, выровняй зубы. И почисть. Для приличия.ZСейчас мы закончили год. Море-яхты-пати-соленая кожа, никаких учебников, вот бы смотать с Ло куда-нибудь. Но Ло поступила на эконом-фак и рассорилась с Грейс. Загруженная теперь, грустная. Бен набил еще одну татуировку, летучую мышь на животе. Тина обещала приехать на недельку-другую, но все затягивает. Эрик говорит: «давай запишем демо». Джош вскользь замечает: «надо выходить на новый уровень». Марти говорит: «у нас получится». И Саммер шипит: «бесишьбесишьбесишь, мог бы хоть на людях не засасывать эту кралю, нет, это не ревную, мне просто противно».А тогда она сказала: «давай сразу. Выкладывай, что тебе нужно, я пойму, могу ли помочь – и разбежимся. Я – не одна из твоих шлюх, и мне не доставляет радости накручивать лапшу на уши, она спадает, понятно?» У нее маленькие раковины и заостренный внутренний хрящик наверху. Я гнул свою линию, потому что уперся, как баран. Хотелось доказать не Бену даже, самому себе – что все они одинаковы, и мое отношение к ним - оправдано. Да чего только одна Бонни стоит. Хвала создателю, они с отцом разошлись. Иначе пиздец настал бы всем – бессмысленный и беспощадный. Я сказал ей: «не будь такой подозрительной». Я сказал ей: «мне правда интересно, почему ты такая. Броская зубрилка. Большеглазая японка. Симпатичная пуританка. Ты ходячее противоречие», - объявил, - «у тебя случаем нет раздвоения личности?». И она предупредила: «не слиняешь, заимеешь раздвоение черепа». Ясно? Сама ж метр с кепкой, а туда же, угрожает. Да, вы заметили, что когда мы врем, частенько прибавляем усилительное слово «правда»?Я подарил ей пухлую охапку роз на второй день спора, курьер доставил их на дом – адрес пришлось узнавать через третьих лиц, а так как она почти ни с кем тесно не пересекалась, намучился я капитально. И в середину букета такую маленькую открытку-карточку засунул, с подписью: «Заеду в 18:00.» А еще: «Слухи – не то, чему следует безоговорочно верить». Но когда я, выстроивший систему пикапа, распланировавший все возможные развития, заявился к ней в назначенный срок, она вышла – в джинсах, майке, с испачканной кисточкой за ухом и - отсекла: «Ты зря теряешь время». Вся в мурашках, случайных «зацепках» алого, желтого, малинового, бирюзового. Я спросил: «от тебя что, убудет, если ты со мной прогуляешься? Апокалипсис наступит или что?» Помялась, покусала губу, убрала с лица выпрямившиеся волосы и сказала: «ОК. Но только один раз и без остального, идет?» Без остального, как же.Дело в том, что я увидел, я и сейчас вижу в ней потенциал. Она… способная. Она - как нечто нераскрытое, но с претензией. Живет в ожидании момента, когда сумеет начать жить. Нет в ней ничего сверхъестественного, но есть искра, из таких что-то получается – если правильно настроить. Помню, объясняю ей: «когда зажигаешь, держи фитиль подольше, и втягивай дым сразу, иначе она сделает вид, что зажглась, будет тлеть, но никотина ни хуя не пойдет». А Кэт морщится: «Можешь не материться? Раздражает». Достаю ее: «скажи «блять». Ну же, скажи, тут нет ничего кошмарного». Тыкает меня пальцем в бок, выдает: «да отъебись уже!» - со смешком. Можешь же, - подначиваю, - можешь, когда захочешь. «Могу-то я все могу. Но не улавливаю смысла». А смысл не в курении и не в ругательствах, как таковых. Наплюй на все, что в тебя вбивали, растопчи все, что считается нормой, и почувствуй, мать твою! Живи! Хватит ждать знака свыше или чего ты там дожидаешься, его не будет. Нарушай законы, подтирайся правилами, выеби устав. Жизнь одна. Ты должен получить максимум того, что она способна тебе дать. Должен выложиться и отдать максимум того, на что способен. Таланты твои - просто так что ли? Если талант достался - развивай его, учись, набирайся опыта, не упускай ни единой секунды, ни одного шанса. Второго раза не будет. Есть только «сейчас». Пробуй новое, прыгай с парашютом, превышай скорость, стебись над всем, похудей, займись собой, напейся, накурись и переспи с кем-нибудь… только не забудь про презерватив. Дети в семнадцать лет – слишком даже для меня. Все это я говорю ей. Но у нее так – сейчас понимаю, соглашаюсь, а завтра все опять по-старому. Без толку. Так же пусто, как объяснять квантовую физику - кошке.Хорошо, не буду о ней. Тут без Саммер событий по горло. Пит, управляющий клуба, крутит мне яйца своей постной рожей и занудством. Фактически, это мудло на меня работает, но это ему до фени вообще. Ладно, дело было так. Мой обожаемый, любимый папочка расщедрился до такой степени, что подарил квадратные метры, средства на оборудование, раскрутку, персонал – называется «сделай сам». Юридически, владелец он. Но его расходы с гаком окупились за первые же полгода. Весь навар в его кармашек, а он высказывает мне: столько тратить ненормально. Ну, разумеется. Я и чтец, и жнец, и на всем подряд игрец, в каждой жопе затычка – без меня все пойдет прахом, в то время как он там почти не появляется. И город знает заведение не оттого, что левый сынок Дэвида Холлидея занимается черти чем, как он говорит. А потому, что Тони Холлидей упахивается как проклятый. Они знают меня, а не моего отца. Хозяйничаешь в Сан-Франциско? Вот и сиди там - и в мой монастырь со своим уставом соваться нечего. Ладно. ОК. Зря я на него взъелся. На самом деле, папа изначально отдал мне возможность. Молодости. Жгучей поры страстей, вечеринок, учащенного пульса - расслабухи, которой у него не было. Папа поднялся с самых низов, вытащил Тину, за счет того, что учился, учился и еще раз зубрил. Приобрел солидную практику… теперь он - царь и бог, катается как сыр в масле, хотел, чтобы моя жизнь была лучше, а теперь вдруг, внезапно, здрасте-приехали - одумался - и взялся меня перевоспитывать. Он говорит: последний год, Тони. Надо занять свой праздный ум, взяться за учебу. Веселье весельем, однако, ты уже выходишь из подросткового возраста, и придется подумать о карьере, подумать о будущем. Он все это говорит, но неубедительно. У нас с ним сложившийся быт, привычки, у него кто-то в Нью-Йорке, у меня уйма их - здесь, у него бизнес - в СФ, у меня S/N и… путаница. Паутина. Но если с папой куда ни шло - разбираемся потихоньку, то с этим гадом, Питом Джонсом, все куда хуже. Он как-то застукал, как я курю косяк и взъелся: «что если тебя привлекут, ты случайно не проносишь сюда, смотри, проверки», прочая ерунда. Евнух недоразвитый. Заебал.А девчонка, которая знакома с девкой, которая тусила с телкой, с которой развлекался я - итак, вот эта леди in red придет к нам, притащит подружек, и потом будет всем рассказывать, какой я охуенный, какая в N зажигательная тусовка. Абстрактно, хотя так и есть. Гидропоника, виски с содовой, марки, бурбон, ешки и прочая синтетика, это не так безобидно, но почему бы и нет? Были и казусы. На моих глазах одна - под пылью - разговаривала с умершим отцом. Застрять в прошлом под Экс-Е – вполне обыденное дело. Или другая, хлопнула ЛСД и орала: «у меня под кожей - мышь, убей ее, убери!» Звучит смешно. Выглядело страшно. Но я, в основном, избегаю психотропов. От травы такого нет, по крайней мере, у меня лично – не было. Нажраться всякой химической хуеты - дело нехитрое. Потом лечиться в психушке – нет, спасибо. Кто-то там вопит, что нет пределов – вранье. Пределы есть. Просто большинство людей загоняют себя в у-зенькие рамочки, гораздо уже, чем можно себе позволить. Границы широки: по их территории ты волен разгуляться, как пожелаешь. Тина купила билет на завтрашний рейс. Шик. Наконец-то.ZЛо читает. И говорит: «Ты еще хаотичнее писать умеешь? Ни черта же не понятно». Она до отвращения нуждается в системности, в 2+2=4, cosx2 + sinx2 = 1, в ритме – две четверти, три восьмых и т. д. Но представшая ей картинка похожа на одиннадцать четвертей, «Римский-Корсаков-совсем-с-ума-сошел», и это ей не нравится. «Постепенно», - говорит, - «подавай события постепенно. Хоть бы даты отмечал». А мне и так нормально.Кристина столкнулась с Кэтрин как-то, когда та заходила – вообще-то я не очень признаю «домашние посиделки», если дома – то в одиночестве либо с семьей, но если с кем-то, то снаружи. И Тина спросила: «кто это?» А я ответил: «девушка моя или что-то вроде того». Она ухмыльнулась. «Да ладно, ты по сути своей не способен на моногамию». Ага. Правильно. Но эта - удержалась. Я попробую не выхватывать кусками, но вряд ли выйдет.У нее пунктик на волосах. У нее хуева куча баночек, смесей, шампуней-бальзамов-кондиционеров-лаков-гелей-муссов-масок, тому подобного. Она уделяет волосам столько внимания, что даже я, не ограничивающийся «плюнуть и зачесать», на ее фоне безнадежно меркну и бледнею. «Иначе повылазят», - говорит, - «краска разрушает структуру». Еще у нее полно косметики, она постоянно чудачит с образами «кого-то»: вымышленных персонажей, известных людей, приглянувшихся мультяшек. Журналы мод, Vogue и Cosmopolitan, тощие модели, на фигуры которых она чуть ли не молится. Заявляет: сижу на диете. Но через пару дней соскакивает. «Спортом займись», - советую, - «и силу воли тренируй, не то прибегну к методу Кашпировского». Хватит жрать. Как Рафаэлло - вместо тысячи слов. О’кей, ладно, я прибегал к этому способу. Без толку. Пихнула меня, обиделась – и забыла.Но если не считать помешанности на себе (и у меня тоже такое наблюдается, так что никаких претензий), Кэт вовсе не дура. У нее офигенная интуиция и недюжинная фантазия. Она читала столько всего, что я порой чувствую себя дауном - когда она по памяти шпарит отрывки из книг и цитирует фильмы. И при всем этом она не скучна, как можно вообразить. С ней интересно. Мы выносим друг другу мозг, порой приходится прикладывать нечеловеческие усилия, чтобы не дойти до рукоприкладства, иногда до него все же доходит, но я не жалею, что тогда проспорил Бену. Фак, все никак недорасскажу. А было вот что.Я мог повести ее куда угодно. Прокатиться на американских горках, сигануть с тарзанки, заплыть в открытый океан: на скутере или брассом-кролем-на спине, надраться в клубе, споить-накачать-трахнуть. Но какой-то черт дернул меня пересмотреть план отъюзать-выкинуть. Нужно было продемонстрировать «обычность» и «нестрашность» - поэтому я избрал самую что ни на есть банальную, шаблонную заготовку свидания - потащил ее в кино. Фильм забавный, но не шибко такой шикарный, там присутствовало что-то вроде «секс» и что-то типа «больше». Нет, определенно не «больше секса», хотя тоже неплохо. Попытался закинуть руку ей на плечо, но она сбросила. И заявила: «Я музейный экспонат. Смотреть - смотри, но руками не трожь».Кэт превратила себя в живое произведение искусства. Картина в Эрмитаже, Лувре, Метрополитане, галерее Уффици. Нескульптурная скульптура. Представляете? Я – вставляю Данае. Я пялю Мону Лизу и дрючу Венеру Милосскую. Я круче Лео и удачливей Караваджо. И все потому, что Саммер собрала в себе всех них, и может стать любой. Она - Эди Седжвик. Она – самоочищающийся, восхитительно незапятнанный чистый лист.***Вилка со звоном падает на пол, рикошетит и отъезжает по покрытию куда-то в сторону. Подняв взгляд от дневника, я не могу заставить себя вернуться к чтению. Я в прострации. Они оба будто живые, будто здесь, только руку протяни. Упуливаюсь на треклятую серебряную вилку. С одним из зубцов – неряшливо отогнутым, искаженным. Дождь хлещет из водосточных труб, как вода из едва-едва вскипевшего чайника, осатаневшего от бурления жидкости внутри, дождь проливает на землю потоки горчично-острых слез, но я не могу заплакать, хотя и легче стало бы, я чувствую. В его рассуждениях о ней нет злобы. Снисхождение да, но не злость. Почему же тогда? Откуда такая ненависть? Из воздуха она не берется.Я – курица гриль, завернутая в блестящую фольгу.Я – акула, клацающая зубами в рыболовных сетях.Потерять контроль. Закатить истерику и, обессилев, заснуть. Нельзя сравнивать меня и Кристи, у нас разные ситуации и разные сорта надлома – однако, я ей завидую. Она не закупоривалась в себе, не изображала «уменявсехорошо,толькоотвалите» так долго. Мне трудно выплеснуть эмоции, а если выплеск и случается, то - неумелый, и, соответственно, глобальных масштабов. Она спит. Все нормальные люди спят в такое время. На часы я не смотрю. Темно – значит, ночь. Холодно – значит, зима. Плохо – значит, живой.Выхожу на балкон, цапнув по ходу пачку Кристининых красных «Честерфилд». Закуриваю. Ливень брызжет о карнизы, мерцающий уголек сигареты бликует оранжевым на пальцах, когда я подношу ее ко рту. Если высунуть наружу, она тут же погаснет. Барахтаться в силках прошлого и добивать себя, крутя защемленной конечностью, о, это про меня, бесспорно. Не хватает боли? Мало воспоминаний? Мы были знакомы три месяца, встречались - две недели, шрам от потери останется на всю жизнь. А, Тони? Мы думаем, что все знаем, а на самом-то деле, лишь пробегаемся рябью по пост-штормовому морю. Мы мним себя центром мира, воображаем, что все от нас зависит. Ни черта. Мы сами-то от себя зависим разве что частично. Холодно. Как на улице, сквозной ветер и брызги дождя: непереносимо холодно. Пятно на джинсах замерзло и застыло. Испорчены. На свалку. Под снос.Сбросить окурок вниз, с третьего этажа, искорку-звездочку - бухнуть в лужах. Скинуться бы за ней следом… рано. Я дочитаю. Мне нужно все выяснить, зачем – неясно, но нельзя оставлять незавершенность. Нужно выскрести недостающие детали, сложить витраж, и тогда уже хоть в петлю, хоть под лед, хоть на плаху. Возвращаюсь и заботливо прячу последнее письмо между прочитанных страниц. Туда я не вернусь.Покойся с миром, девочка. Спи.***Мерилин Уорхола висит на рабочем столе ее ноутбука, «Meds» Placebo стоит у нее на звонке. Ненавижу твой голос, - говорит она, - когда ты говоришь, тебе хочется поверить. Я таскаю ее по концертам и приучаю к достойной музыке, – она делится обрывочными знаниями обо всем на свете и регулярно устраивает скандалы. Я критикую ее несуразную комплекцию и обзываю слабовольной слонихой, взгромоздившейся на козлиные копыта, она обвиняет меня во всех несчастьях и катаклизмах… вплоть до голода в странах третьего мира и разорениях гробниц египетских фараонов. Никто из моих знакомых не понимает, на хуя я взялся нянькаться с этой умалишенной. Я и сам не понимаю, если честно. Наверное, проблема в том, что я создал ее сам.Я вытащил ее из нее самой. Раньше, до меня, она смотрела как из террариума, не принимая участия. Штудировала анатомию, теорию секса – могла подробно расписать, что, как и зачем, с закрытыми глазами изобразить любую деталь, но вот парадокс. Дрочить на порнуху, рисовать с рейтингом 18+, отшивая каждого, кто только попробует сунуться с намеком; что угодно, лишь бы это не касалось ее напрямик. Вуайеризм, возможно. И критическая стадия неуверенности в себе.Нет, она не толстая. Но не дотягивает до «вешалки». Вообще, будь она чуть повыше ростом, все смотрелось бы органично, но Кэт - малявка, даже метра с половиной нет, поэтому требования к «ширине» многократно возрастают. Она пропорциональна, у нее не короткие ноги, как часто бывает при «миниатюрности», но чтобы выглядеть «уменьшенным эталоном», а не шарахнутой по голове и (пуф) расплющенной, требуется упорно вкалывать. Ничего не поделаешь - не всем везет от природы. Она говорит: «Упражнения – не для меня. Получается ощущение понапрасну убитого времени. Я могла бы сделать что-то вместо того, чтобы пыхтеть в фитнес-клубе». Это ее идея фикс. «Сделать что-то». Цена не имеет значения – цель оправдывает средства.Ло говорит: «Ну что ты в ней нашел? Все страницы забиты Саммер, аж противно». Бен говорит: «Не любишь, а держишь - толку-то». Тина говорит: «Прекращай». А Кэт уверяет: «последний раз, Тони, и все, это точно последний раз». Затем является с голубой гривой - ведет себя так, словно меня в упор не видит, но в результате выходит из класса посреди урока - глянув на меня не то с призывом, не то с отчаяньем - я выхожу следом, и мы чпокаемся в туалете. Школьная повседневность, ничего не скажешь. Я довожу ее до слез - она доводит меня до бешенства. И она вынимает лезвие, чтобы проткнуть себе руку под одеждой, или ногу, или живот. Как-то я ее спрашиваю: каждый день или каждый раз отмечаешь? «Каждого нового партнера, ага», - издевательски усмехается, а я хватаю ее за плечи и встряхиваю: «С кем ты еще спишь, а? Кто у тебя там еще, говори сейчас же». Гадко улыбается и тянет: «Это не твое дело, ясно? Ты гуляешь, я тоже не обязана хранить верность». Поди пойми, что у нее на уме. Врет она или насмехается. А тогда, на третий день спора, выговаривала: «Не хочу иметь к тебе отношения. Вчера все было мило и ла-ла-ла - но я предчувствую, что ничем хорошим это не кончится». Поддайся себе всего лишь раз, - заикнулся я, - делай, что хочешь. Ты ведь хочешь, я знаю. «Если бы все, как ты, делали, что хотят, от мира бы камня на камне не осталось», - философ, чтоб ее, - «мне одной недурно, а ты запросто найдешь кого-то посговорчивей».Бен спросил: «сдаешься?» Но я скрипнул зубами и отчеканил: «еще не вечер». И уже в потемках украл ее из дома. Даже согласия особо не спрашивал, сдернул, оправдал хамское поведение фразой: «Ничего я с тобой не сделаю, успокойся и поехали, хочу показать тебе кое-что». Притащил ее на крышу высотки, сломал ржавый, хлипкий замок и пропустил. «Что, ты мир решил представить, тот самый, что бросишь к моим ногам?» - ухмыльнулась. «Мимо», - вернул лыбу и подтолкнул – к краю. Потеряла равновесие, накренилась, немного – и упала бы, но я схватил ее за руку и спросил: «что ты не успела сделать? Прежде чем умрешь. Представь, что сейчас – твои последние секунды, что ты не успела, Кэтрин?» А она кричала: «Прекрати, хватит, немедленно!» «Отвечай», - настаивал я, без труда держа ее, легкую, над яркими огнями ночного города,- «Отпущу, никто не раскроет, запишут как самоубийство». Подвешенная, она сказала: «Жить. Я хочу жить. Вытащи меня уже отсюда, чертов придурок, я не знаю - ты это хотел от меня услышать? Я не знаю, чего еще хочу». Я подтянул ее к себе. Она дрожала. Но не стала колошматить меня, рыдать, как поступила бы любая другая. Сначала молча обнимала, будто цеплялась за что-то реальное. Потом произнесла: «Когда… я была там… я почувствовала, что жива. Вот так, по-настоящему». Зависнуть над пропастью, чтобы дошло. В этом вся Саммер. Кэтрин произнесла: «И знаешь, наверное, я не успела выяснить – что оно за зверь такой, быть… любимой».Она поцеловала меня первой. Она целоваться-то толком не умела – поднялась на цыпочки, ткнулась в подбородок – до губ не достала, выдохнула чем-то вишневым, чем-то холодным. Но когда я перехватил инициативу, вырвалась и быстро пошла к выходу, пробормотав: «спиши на шок». И исчезла так быстро, что я не успел ее догнать. Я позвонил Бену и шамкнул: «Бухло с меня». Тот удивился: «Может, неделю возьмешь… три дня для такой, как она, и для тебя мало». А я ему так сразу: «Условия поменялись - я хочу ее насовсем». Сказать, что он поразился - ничего не сказать. Он впал в ахуй. Но мне было не до него.Снова срывают на полуслове.***А по краям – карикатурные изображения, неплохо имитирующие самодовольную ухмылку самого Тони и миндалевидный разрез громадных глаз Кэт. Все смешалось. Все запуталось. Столкнул ее, оттолкнул – меня. Что он за человек-то такой? С кем же нас… меня - угораздило спутаться?На балкон я уже не выхожу, глотаю строчки запоем, не отрываясь. Некоторые пишут в дневнике события, другие - чувства, третьи - анализируют, у Тони же все вверх тормашками, вперемешку. Настоящее в прошлом, прошлое в настоящем, перескоки туда-сюда, так стремительно, что не успеваешь сориентироваться, как он уже перепрыгнул в февраль, в апрель, обратно в июнь. И колется, но я, как те мыши из анекдота, все жру разнесчастный кактус в лице размышлений о Кэтрин, о всяких-разных девчонках, имена градом, но ничего существенного, даже приводить нет смысла. Их муз-группа состоит из четырех человек: Мартин Кэмбел, Джош Уилкис и Эрик Джонсон. И Тони Холлидей. Последние трое – «однокашники», «некто, кто встряхивает сонное царство старшей школы имени преподобной Скуки», «лицедеи-затейники». Первый - ровесник Ло, встречается с Линдой Моран - бывшей девушкой Бена. Сэм Уайт – бармен в клубе S/N, и по совместительству влюблен в Глорию, но та его только дразнит. Глория всех на свете дразнит, «вырядится, зашпаклюется, и потом давай, выручай на здоровье, спасай от всяких озабоченных субъектов». Не подозревал, что такой, как он, способен воспринимать девушку иначе, чем пару дырок. «Дружба между мужчиной и женщиной возможна, но исключительно в том случае, если хотя бы один из них оригинальной ориентации». Сам-то он – натур-продукт. И я убеждаюсь, все больше и больше, что сложил правильное о нем впечатление. Он - избалованный, порченный и необратимо нарциссичный сукин сын.Я вытаскиваю из кармана телефон – тот понимающе грохается на пол. Чертыхаясь, матюкаясь на чем свет стоит, поднимаю и бью СМС: «Ты не изменишься. Даже если я вернусь... я вернусь к маме – а не к тебе». Стираю. «Ты заигрался, Холлидей. Мнишь себя крутым: но заблокируй твои кредитки! Ты окажешься на обочине, окажешься никем». Backspace. «Ты манипулируешь нами, как пожелает твоя левая пятка – мной, Кэт, да кем угодно - думаешь, это нормально?» ß Не то. Все не то. «Не думай, что так легко отделался. Я тоже умею портить людям жизнь». Enter. Send.***Это был день святого Валентина. Она была Эл из «Тетради смерти», со взбалмошной копной черных, выбеленных на концах волос, пандообразными глазами; в вытянутых джинсах, белой толстовке. Перекрасилась. Я не видел ее четыре дня, и первое, что она сказала, высмотревши меня… нет - сначала она помахала ручкой. Потом подкусила губу и спросила: «Нравится? Я не выношу этот праздник, так что хочу выглядеть высокоумной разгильдяйкой». Связи я не разглядел, смысла особо тоже. Закончилось тем, что она выдала такую вещь: «Ладно, если тебе так прям хочется меня подчинить, могу притвориться подчиненной, в качестве полезного-нравного жизненного опыта. Но не жди, чтобы я приняла тебя с распростертыми объятьями. Ты вовсе не подарочек, а я так вообще туши свет. Два психованных человека вместе - крышка обоим. Кто-то обязан, обязательно, уравновешивать». Там ходили вокруг всякие, и лупали на нас так, будто Везувий пробудился – Холлидей и Саммер, надо же, какой разворот, мистика вообще - чертов предмет воздыхания и социопатка-отличница. Хотя, все давно привыкли ожидать чего угодно. А Кэт была всего лишь очередной. Так все думали. И, наверное, я стал исключением.Не считая того, что Нора Браун закатила безобразную сцену, Джен Хоггарт вцепилась в волосы Бет Керк прямо в кафетерии, и малютка Люси Неш сломала руку – это был приятный и во всех отношениях радостный день. В довершение концерта, меня вызвали к директору, и миссис Ау, ну или миссис Одли, впаривала мне чушь о том, чем я должен заниматься вместо разрушения девичьих судеб. Черт, тот день я хорошенько запомнил. Ло надела ужасающее черно-красное платье, Бен похвалялся, что Кэнди – приятельница Линдси и черлидерша с упругими булками – дала ему в раздевалке, Майкл Берч неосмотрительно споткнулся о собственный шнурок возле нас, и принялся суетливо подбирать выпавшие учебники. Шли восьмые сутки сраного спора. И я переспал с Кэтрин Саммер.Должно быть, меня слишком бесили ее идиотские тряпки, и желание их содрать перевешивало собственно позывы плоти, так что утром я решил: ага, сегодня. Так, порядок, порядок описания и всего на свете – превозносимый Ло. После школы я любезно предложил ее подвезти, но она усмехнулась: «Не выйдет, я на машине». И тогда меня осенило: позвал вечером на вечеринку у себя же дома. «Не любишь день влюбленных, оторвемся по хардкору» - подколол. Кэт сощурилась и предупредила: «Не попадайся на глаза моей маман. Она заочно тебя ненавидит». А мне-то что, мне с ее мамашей не жить. Пусть себе там хоть обненавидится. Это ни на что не влияет. «Подъеду в полвосьмого, и, бога ради, переоденься», - посоветовал я, - «всю красоту запечатала этими мешками». Она с чувством сморщилась – как от лимонной кислоты на зубах. Комплексная неполноценность. Лекарство вводить вагинально, перорально, анально, заглотаться чем-то веселящим и убедиться в своей состоятельности - сексуальной. Докторская диссертация лежит у меня в столе, а вы что подумали?Это была ночь святого Валентина. Она была библейской Евой, а я – змеем. Но сперва она выглядела как Люси Лью из «Счастливого числа Слевина» – эдакая бойкая цыпка в гетрах и сапогах сверху, клетчатой юбчонке и свитере, наподобие олд-скул. Она была одета неуместно и смотрелась невпопад, у нее были монохромные-двуцветные волосы - и она совсем не умела пить. Ло говорит: «Это мерзко, гадко и отдает педофилией. Не пиши об этом... я не смогу такое читать». Проблема в том, что я делаю, что хочу. Порой не могу объяснить, почему я, собственно, загорелся той или иной идеей: например, я понятия не имею, зачем мне нужна Кэт. Зачем, для чего, по какой причине - я не ищу объяснений, этим занимается Саммер, этим увлекается Ло. Не я. А Кэт чувствовала неловкость среди детишек, возомнивших себя взрослыми – скорее всего, она и приходить-то не хотела. Но, знаете, протекция - великая вещь. Кто-то, обладающий авторитетом, говорит: «Она со мной», и, как в плохом гангстерском кино, все резко становятся обходительными. Если это, конечно, не одна из отвергнутых - но та в большинстве случаев тупо разрыдается, пихнет тебя в грудь, скажет пару душераздирающих обвинений пьяным голосом, и отвалит без видимого ущерба. Хорошо, если не спотыкнется по дороге. Ло всегда старается быть милой, особенно с девушками. Ло не испытывает симпатии к Кэтрин, но неизменно ведет с ней себя… покровительственно, что ли. Ей не нравятся эти «болезненные» отношения - но она ни разу не пробовала их расстроить. Хотя способна. У нее такая база и объем информации, что она, не напрягаясь, могла бы порушить мою жизнь к чертовой бабушке. Вру. Нет - не могла бы. Знаете, в чем соль, сахар и перец? Я не скрываю компрометирующие подробности своей биографии. Меня никто не может «свергнуть» - потому что я не особо и прячусь. Выяснил что-то, пустил в огласку - мне не жарко, ни холодно. Даже лучше, да, точно. Ты обрастаешь сплетнями и становишься... легендой. Заносит. 60 градусов. Впрочем, сейчас не об этом - Кэт набухалась, и промямлила: «одинраз,толькорадиэксперимента» и еще: «мнеплевать,комучтотытамнатрезвонишь». Обычно после секса я теряю всяческий интерес, но тут другое дело: мало ведь того, что на нее не действовал ни один из фирменных «приемчиков», и она беспощадно язвила по поводу и без – так еще и не ощущала ни вины, ни стыда, в то время как сама оказалась «невинным цветочком». Ее не пришлось соблазнять в привычном смысле слова, ей было «интересно», ну а я оказался подходящим «кандидатом». Оскорбиться, уязвиться? О, нет - это же чересчур просто! Было очевидно, что она не пытается выставить себя циничнее и храбрее, чем на самом деле, она и вправду такая, циничная и храбрая до дурости. Кэт остается неповторимой, даже кутаясь в чужие образы. Засадить легко, довести до оргазма, как оказалось, пара пустяков. Но удержать, или заставить признаться в принадлежности - почти нереально. Не секрет, что каждый мужчина, парень, половозрелая особь мужского пола, жаждет ощущать себя суперменом, хозяином ситуации. Постоянно всем доказывать, что способен играть в теннис пенисом. Перепихнуться и послать - проще пареной репы. Завладеть той, к кому «и на хромой козе не подъедешь» - вот это круто, вот то, что нужно. Не для кого-то там. Лишь для того, чтобы повысить свое и без того раздутое ЧСВ, да отметить галочкой в списке: ага, еще одна не устояла, +1 к списку побед. Эверест далеко, Саммер рядышком. Мы рвем жопу, чтобы обладать недоступным - но промокаем гениталии тем, что уже «свое». Так-то. Она до сих пор не моя. Иначе давно стало бы тоскливо.Сейчас пишу в состоянии легкого алкогольного помрачения, или, говоря точнее, надравшись в щи. Связность раскапывать бесполезно. Мы с Тиной на пару отдых себе забацали. Отдых. Ото всех. Бен со своей новой, Кирстен - укатил на пикник, Кэт по новой дуется. Ненадолго. Ло-Ра решила забить, и этот год не уезжать в университет – подождать брата. Она могла бы стать гениальным программистом, конструктором, изобретателем, но физ-мат способности не приносят ей ничего, кроме головной боли. Она считает даже тогда, когда не хочет, числа преследуют ее повсюду – сплошные вычисления, дроби, она смотрит на угол и прикидывает градус, умножает в уме четырехзначные и... она танцует. Спасается ритмом и светомузыкой, она и теперь, наверняка, в клубе где-нибудь, отшивает парней и кадрит красивых девушек. Ло говорит: устроюсь официанткой в бар, буду приносить прибыль семье. Что ей семья-то. Отца подкосил рак пару лет назад, мать с головой ушла в работу - зелень водится, карманными их не обделяют, но мать-владелец-сети-магазинов – еще не значит мать-к-которой-хочется-идти. Папа все ищет лазейки, чтобы дернуть в Нью-Йорк… а кстати, тогда, в феврале, он со своей и познакомился. Ничего не знаю, ничего не ведаю, да и не мое это дело. Тина говорит: «Наиграй что-ни-ть, строчить будешь потом». Тина говорит: «Пошли они все. Никто не сломает тебя, если ты сам не согласен ломаться». Вот бы она осталась насовсем. Она здесь, и уже дома. Зачем рваться куда-то, если там ты так несчастна?G. F. Händel – Ciacona in D moll. Не уезжай.***За окном рассвет медленно отвоевывает позиции у ночи. Дождь вполголоса перебраниватся с ветром - упругим и грубым, шелестящим листьями в ветвях, гонящим волны по вымокшей траве. «Лучше обжечь пальцы, чем оставить сигарету незажженной», - пишет Тони. Но если запаливать в комнате, нет опасности обжечься, - возражаю я. Мысленный диалог с проекцией – под утро. Я жгу очередную, от количества начинает подташнивать - голова кружится, и провалы точек перед глазами, но я упрямо продолжаю читать. «Она похожа на ненаписанную сказку - а я никогда ей этого не скажу», - откровенничает он. «Сказки умирают, когда мы взрослеем», - обреченно, под никотиновым удушьем, говорю вслух. Больно-больно... было бы, не будь так пусто.Я – кошка, угодившая в автокатастрофу.Я – жирно размазанная по капоту крыса.Кристи входит в кухню. Заслышав ее заранее, успеваю спрятать дневник под футболку, за край джинсов. Она бы, без сомнений, опознала почерк, сам блокнот, и раскусила на раз. Кристина «помятая», без косметики, но смотрится ничего. Она – не я. Она говорит: «Прости, что заставила тебя бред выслушивать... и спасибо, что выслушал». Я коротко киваю. С пониманием. Или с опустошением. Кристина с наспех заколотой кулей, в пижамных штанах и белой майке - не Кристина, которая уничтожена. Иная. Готовит вкусный кофе-глиссе, напевая под нос, рассказывает, куда мы можем сходить на прогулку, где продаются отменные пирожные с заварным кремом, где идут лучшие премьеры, сопровождающиеся сладким поп-корном и шипучей литровой колой; и с кем мне срочно необходимо познакомиться. Сложившая руки под подбородком, точь-в-точь, как Тони, Кристина - не вчерашняя. Другая. Я же говорил, люди мутируют, приспосабливаются - изо дня в день. Погружаясь в себя, ты лишаешься рассудка. Выплескиваешь – выныриваешь… а я не умею плавать.Я – Титаник, сокрушенный, идущий ко дну.Я – Джек, вытолкавший с льдины свою Розу.Кроме кофе и леденцов из еды ничего не осталось, и Кристина собирается в круглосуточный супермаркет – под дождем особенно не побродишь. Накидывает плащ, залезает в сапоги на небольшой платформе. Захватывает зонт и говорит мне: «Я быстренько. Тебе же «Кент», синий, правильно?» Щелк. Туманность. Щелк - вспышка. Высвечивает лицо. Туча дыма внутрь и наружу. Заклепки долой, загнутый уголок страницы – распрямить. Тик-так, тик-так – часы. Кап, кап, кап – прореженный дождь размывает навсесогласную землю.Тони,
(DON”T) leave me alone.
Глава семнадцатая: погружение (часть II)
Пожалуйста. Пожалуйста? Пиши-звони-оставляй послания после звукового сигнала. Я не отвечу, но один звук твоего голоса одновременно успокаивает и бесит, вымораживает – и воскрешает. «У нас светит солнце, скоро рождество, а ты – ебанутый мудак. Возьми трубку». «Это ты стибрил мой дневник? Ну ты и тварь, Марлоу!» «Учти, это тебе с рук не сойдет, отгребешь, так и знай. Нет никакой благотворительной акции, нет никакой скидки на то, что ты типа мой брат... или еще на что-то там, о чем ты наверняка подумал. Скотина». Шипит. А я сижу перед телефоном, и заново щелкаю на повтор. Раз-два-три-четыре-пять. Кто не хочет умирать? Кто попался - почти сдался, и уже привык сгорать? И обвинять всех подряд вдобавок, - добавляю не в рифму. Здравствуйте, вы позвонили абоненту, который находится вне зоны сети, досягаемости и собственного рассудка – попробуйте выбросить его из головы. Он засоряет «Корзину» и отнимает гигабайты памяти – он не нужен вам. Почистите реестр REC-cleaner-ом. Но иногда, редко, пожалуйста – пожалуйста? Набирай(те) его номер. Чтобы он чувствовал... просто чтобы чувствовал.Время обратным отсчетом.Две недели. Семь дней. Шесть. Пять. Четыре. Три. Два. Один… пожалуйста, ждите.Мы с Кристи на удивление хорошо уживаемся вместе. Она не дотошна в плане порядка. Она не ложится в определенное время: мы засиживаемся допоздна, за просмотром фильмов или читая, каждый свое. Заметки Тони жрут нервы, но прекратить - вне моих сил. Мы паломничаем по достопримечательностям и красивым местам. Завтракаем-обедаем-ужинаем в разных кафе, от МакДака до Starbucks-а. Заказываем пиццу, обтираем суши-бары. Во время дождя сидим в ее «шкоде», я вспоминаю, как мы с Тони торчали в «лексусе» после смерти Кэт, меня рвет на части, но выгляжу я нормально.Это уже не то. Тут, с Кристиной, все не так. Я не знаю даже, способен ли испытывать эмоции - и эмоции ли то, что осталось. Жалкие угли на пепелище отдымившего пожара. Единственное, что еще есть здесь живого, осязаемого, настоящего – СМС и записи на автоответчик. И дневник. Я словно раздвоился и одной ногой перешагнул обратно, в июнь-июль, туда, где она еще… была.Как-то раз Крис вернулась с пресловутой папкой в руках – но нет, никаких повторных стенаний: положила на стол и пообещала: «Спалю. Но чуть позже». Ее несколько раз приглашали куда-то, я улавливал телефонные диа/моно-логи, но она отказывалась: «Как-нибудь потом». А теперь что-то случилось - за кадром, и решение «вернуться к чистому листу», закономерное в такой ситуации, накрепко укоренилось у нее в голове.Загрузка обновлений. Установлено 0/ 1 209 600. Счет в секундах. S=M=H. Формула – вспышкой. Щелк. Прими более расслабленную позу. Щелк. Хватит изображать свежесбежавшую жертву маньяка, заглянувшую на элитный коктейль. Щелк. Прекрати кваситься. Ты – не слабак. Так и не будь им. Щелк. Перегретый ЦП. Щелк. Что-то лишнее. И я знаю, что именно.Память.Форматирование жесткого диска приведет к неминуемой гибели. Продолжить операцию?Кристина категорична. Говорит: «Начинаем новую жизнь. Оба». И первым делом затаскивает нас в парикмахерскую, чтобы посрезать «подряд» - волосы. Там подвизается ее приятельница-стилист, Санни Джеймс. Милая девушка с двумя рыжими хвостиками, вздернутыми бровями и выбритым затылком. У нее выделены только верхние ресницы – больше косметики на лице нет. Сама Санни – симпатичная, «сдобная» и теплая со своими веснушками и курносым носиком. «Познакомились на семинаре в Сиэтле», - объясняет Крис. «Потом она некстати забеременела, строгие родители не приняли, парень кинул, и ей приперло ударным темпом искать работу. Она талантливая», - характеризует, - «но порой - слишком доверчивая». Мужа у Санни нет. Высшего образования тоже. Зато Эвелин, дочка, пошла в школу, и в свои пять - уже звездочка-балерина. Зато теперь - приличная клиентура и полно друзей-подруг. Все любят Санни, – задумчиво тянет Кристина, когда мы сидим в машине, – потому что Санни любит каждого. Но что, если ты не можешь заранее относиться к незнакомцам с симпатией? Если привыкла громоздить барьер, и пугаешься, когда кто-то находит лазейку? Пугаешься и гонишь прочь - рядом остаются только самые «проверенные». Остальным подавай попроще, помягче, «попрямоизвилистей». А ты, сложная, запутанная, вся из себя невозможная - ты, «femme fatale», шугаешься от незатейливого уюта, тем отшугиваешь всех подряд. Глупо, но правда, - вздыхает Крис, - я никогда не расположу к себе кого бы то ни было, если не задамся целью, не создам план, не просчитаю ходы и соотношение личность-реакция. Если не открою охоту. А Санни не парится о том, как изощриться, чтобы понравиться. Она просто нравится – и все.Кристина заходит в салон, а я остаюсь возле машины. Потом ползу внутрь. До этого высмаливаю полпачки, сидя на капоте, обтирая влажный после бесконечных ливней, баклажанного цвета капот задницей. Визуально – тощим задом. Образно - падкой на неприятности и приключения жопой. У меня сбито восприятие времени. Я представляю настоящее расслоившимся, как ломкие ногти, изжелта-заскорузлым, как грибковое их поражение. Одновременно, но не в одно и то же время. Когда читаю, когда отрываюсь – совершенно, это две совершенно разные реальности. Обе сумбурны. В сумбурности, фиктивный мой братишка, мы можем потягаться. И еще неизвестно, чья возьмет.Мимо проносится байк, оседланный парнем и девушкой – ее длинную французскую косу с золотистым от русого отливом треплет избалованный ветер. Подмена кадра. Наслоение. Мы ползем на скорости около шестидесяти миль в час. Проезжаем остановку, где парень в край лысобашково-четкого вида облизывает сливочное эскимо. Зрелище капец. Саммер за моей спиной выкрикивает: «Молодец, соска – ты настоящая глубокая глотка!» Тот орет вслед: «Шлюха!», ей, с мандариновыми волосами в оттемненных перышках коричневого, торчком из завихрона на макушке. Она оборачивается и показывает языком за щеку, помогает большим пальцем, для пущей наглядности. Мы ржем, нам весело – лох с палочкой, торчащей из уретры, вызывает смех у свидетелей. Это - вчера вечером. А утром она говорит: забудь мой номер телефона. И адрес тоже забудь. Да, я тебя хочу - да, я ПИЗДЕЦ как тебя хочу, но так ведь не может продолжаться вечно. Мне нужна взаимность. Мне нужна гарантия. А у тебя двойные стандарты и вообще ты сексоголик. Подхватишь венеричку – а мне расхлебывать. Мне вовсе не по нраву лечить хламидии какой-нибудь... Хоры Битчин. Так говорит Саммер, и затягивается. Крепко. Парламент «Найт-блу» теперь прописан в ее сумке. Кент «Футура-8» шмякается около болотисто-мутной лужи. Я поднимаю его и поднимаюсь по лестнице туда, к свету.Гудение, зеленые циферки на дисплее, 5, 4, 3... Хрясь, брямс, шварк. Звон битого стекла. 2, 1...Ноль. Крис безжалостно подставляет шевелюру, чтобы откромсать в короткий «боб». Длинные накладки падают на пол, заворачиваются в дуги. Завороты локонов выглядят темными узорами на светлом паркете: в середке горка волос, с краев - вбитые в пол черточки. Челку она не косила, оставила пряди обрамлять лицо. Ей идет, хотя и непривычно без черного «плаща». Ведьма маскируется под современную женщину. Героиня легенды конспирируется под стать городской леди. А вторая героиня, что-то вроде Златовласки или лисы Алисы, смотрит на меня как на находку и восклицает: «Ничего себе, где ты нашла такую прелесть?» «Сын жены брата», - говорит Кристина, - «тоже Крис». Сын жены отца племянника: вот она, помешанность. Когда и родство строишь объездом через Китай. Через Рим, куда ведут все дороги. Через Тони.Попробуй не вспоминать о нем хоть пять минут. Засекай таймер. Поехали.Постеры с улыбчивыми девушками, костлявыми, как неполовозрелые дети. Нынешняя мода на выморенную худобу, бесполость - латентная/открытая гомосексуальность законодателей стиля. Или педофилия. Или некрофилия. Манекенщица с пышными кучеряшками, скрестившая руки на груди нулевого размера, похожа на нимфетку лет двенадцати, едва начавшую развиваться. Не доросшую до первых месячных.Джульетте Капулетти оставалась пара недель до четырнадцати. Кэтрин - до восемнадцати.Щелк. Убери загнанное выражение с физиономии. Твой монстр должен оставаться запертым внутри. Щелк-щелк-щелк. Панорама кадров. Изучай стены. Рекламу Wella и Schwarzkopf. Щелк. Кристи где-то далеко смотрит на саму себя в зеркале, говоря с Санни. Санни срезает стружки волос на ее затылке, стягивает прядь расческой, филирует ножницами. Откидываюсь в кресле. На прозрачном журнальном столике - стопка журналов. Marie Claire. Glamour.Девочки, похожие на мальчиков. Девочки, похожие на голодающих Сомали и Камбоджи. Кому-то не хватает еды просто, чтоб продержаться еще один день, а кто-то сознательно выблевывает «чикен макнаггетс» в унитаз, в угоду соответствию фантазиям дизайнеров и модельеров. Твигги – привет из шестидесятых, Одри оттуда же. Мерилин худышкой не была. Но теперь ее сочли бы толстухой. Монро не востребована.Зафейлил. Три минуты. Пока что рекорд.Жужжание фена. Последние штрихи. «Красавица», - говорит Санни Кристине, мягко улыбаясь. «Первый этап пройден», - отвечает та, - «следующий на очереди – Крис». У нее - модное каре и коварный взгляд. С дьяволинкой. Разве можно не думать о чем-то или о ком-то, когда все вокруг об этом напоминает? Куда бы я ни направился. Что бы ни делал. От себя не убежишь.Прохладные пальцы Санни убирают лохматую челку у меня со лба. «Творить из такого исходника - одно удовольствие», - мурлыкает она, - «еще бы ты умел с ним обращаться». Фиолетовости под отекшими глазами, вспухлости закусов на губах. Мне не до самолюбования. Это – по части Холлидея. Ну, давай расставим точки над «i», – говорит Кэтрин, - наши отношения базируются на внешности и сексе. Не-а, - говорю, - пишет Тони, - все основано на твоей жажде приключений и моем филателизме. Ты в коллекции. Проходи-располагайся. «Какая я по счету?» - спрашивает она, - «хоть примерно?» Не знаю, не задумывался, - отвечаю, - не то за триста, не то за четыреста. «Бабочки-однодневки», - фыркает Саммер, - «бабочки-одноночницы». Смотри, это было раньше; это было «до». Тебе под силу читать задом-наперед? Ты сможешь погрузиться под кожу рассказчику, если заранее знаешь финал его истории?- Крис, – окликает меня мисс Джеймс, - у тебя есть пожелания, или доверишься мне? Вообще, я не специализируюсь на мужских стрижках, но для такого случая грех не сделать исключение.И на миг мне мерещится Кэт, Кэт в зеркале, и отчего-то с ярко-рыжей короной волос. Промаргиваюсь, и наваждение пропадает. Санни сзади, Кристи в кресле, с извечной сигаретой, зажатой меж пальцев. Лениво курит, просматривая каталог.Нормально.- Да как хочешь, - тусклым голосом разрешаю я, - мне, в общем-то, все равно.Ты делаешь человеку укладку, не догадываясь, что в этом виде он упокоится навечно. Когда, во сколько, в каких обстоятельствах, сколько децибел шума - не важно. Раной навылет, удушьем под горло, H2O в легких… вскрытыми венами. Он запьет упаковку снотворного бутылкой пятизвездочного коньяка. Рвота пропитает ковер, персидский, между прочим: кому-то придется потом нести его в химчистку. Вонючая бело-желтая масса с кусочками непереваренной пищи засохнет на губах и подбородке - но прическа сохранится безупречной от укладочных средств. Фиксирующего лака. Тебе ведь польстит, если на похоронах, в последний раз - все увидят кадр из твоего портфолио?Мне совершенно случайно приходит на ум, что когда хоронят моделей, под фото в граните пишут имена визажистов, парикмахеров, фотографов. С телефонами, названиями агентств, логотипами косметических фирм, использованных при «охорашивании» усопшего. Л’ореаль. Мейбелин. Буржуа. Ланком. Эсте Лаудер. Хелена Рубинштейн. Производители косметических компонентов увековечиваются под мраморными изображениями. Особенно женщин. Красота – это грамотно подобранный образ. Окружение не помнит тебя без туши от Guerlain. Без теней для век от Dior. С волосами, не отцвечеными краской Лонда оттенка «Мокко» или Маник-Паник тона «Шокирующий синий». На 90% твоя внешность – заслуга компаний по производству того или иного продукта.- Зря ты так, - колдует она над моим котелком, - девушкам нравятся ухоженные парни.* Он – см. «я, эго, индивидуум».* Он – см. «Кристиан Марлоу».Он* должен выглядеть так, чтобы его можно было - предварительно отчистив от крови, мозгов, испражнений, положить в утомленную позу и запечатлеть на обложку фэшн-журнала. Щелк. Нестандартно. Щелк. Оригинально. Щелк. Уникально. Щелк. Смокинг от Армани. Обвисший, посиневший член запакован фирменными трусами от Кельвина Кляйна или Дольче с Габбана. Возможно, того цвета, который он ненавидит. Возможно, с неоторванной биркой. Сделайте его таким красавчиком, чтобы после смерти он выдержал профессиональную фотосессию. Чтоб сходил на свидание к призраку. Иначе, зачем приводить его в порядок?- Моя девушка умерла две недели назад, - глухо, скупо, бездушно, - она была наркоманкой.Пауза. Обыватель-киноман отлучился за свежей порцией попкорна. Дзынь! Микроволновка сработала. Кукуруза полопалась, запахла сахаром, карамелью. Можно смотреть дальше. Отомри. Снять с паузы. Продолжаем разговор. Речь не о кинематографе? Простите. Что-то мне поперек горла застряла мода и остальные бабские штучки. Мне поперек горла - все, имеющее прямое или косвенное отношение к ее смерти. За исключением Тони. Да и тот.** См. Elle. ** См. GQ.- Прости, я не предупредила заранее. - Кристина отрывает обеспокоенный взгляд от глянца**.- Мне жаль. – Тихо, с ненаигранным сочувствием роняет Санни, поджимая сердцевидные губы. Возле век собираются мелкие лучевидные морщинки. Какое пустое слово. Мне-то как жаль - и толку? Ее не воскресишь соболезнованиями.Зеркало говорит, что не все потеряно и осталось совсем чуть-чуть, - зеркала не способны разговаривать с тобой, Кэт. Они отражают не тебя - а то, что ты ожидаешь увидеть. Лживые твари. Главное – снимать под верным ракурсом. Главное - правильно поймать свет. Как ты можешь выглядеть «образцом», если всем своим существом стремишься к разрушению? Намеренно приходишь на помойку и брызгаешь духами, чтобы отбить неприятный запах. И роешься в токсичных отходах, приговаривая: «О, и почему у меня не проходят воспаления?» Кроме того, ты режешь себя на бифштексы, заверяя: чтобы быть красивой, остался всего 2 килограмма, или сколько-то там. Логично, правда?- Да ладно, все в прошлом, - стараюсь улыбнуться, но не вытягиваю. Пародия. Фарс. Копи-паст с самого себя. Неудачный гипсовый слепок. Статуя в черных перчатках, футлярящих руки, но с отколовшейся нижней челюстью. Представьте себе зашитый рот, провздетые через кожу нитки, запекшиеся шарики крови на черных волокнах. Представьте себе отодранный костный массив, свисший на стежках тон-в-тон покрашенной пряжи. Когда шевеление губ причиняет боль. Когда улыбка равносильна оборванным креплениям. Со стороны ты выглядишь нормально. Они этого не видят. И не надо.Ты хочешь застать в зеркале кого-то другого. Непричастного. И поэтому ты позволяешь забрить себе висок. Укоротить зачесанную набок, разросшуюся челку. Авангардная стрижка изменит тебя? Ты так в этом уверен? После этого ты захочешь проколоть себе бровь и вставить кольцо в губу. Ты возжелаешь испещрить себя татуировками - чтобы не было неразрисованной кожи. От рукавов до цветных композиций во всю спину. Но 1) Не поможет, 2) Не имеет смысла. На тебя пялится та же морда, лишь оправа немного другая. Ты отпечатаешь на весь живот игловую ксерокопию ее письма. Но сейчас, прямо сейчас поймешь. Что бы ты ни делал. Она не встанет.***
Эпизод «повествовательно-описательный»
Мы с Кристиной – на причале. Деревянные подмостки шаткие, того и гляди рухнут. Мы сидим, свесив ноги к воде, и бросаем камешки. Ее укороченные волосы треплет влажный ветер, да и настил - мокрый после очередного ливня. Крис утянута узкими брюками - сродни тем, надевая какие приходилось намыливаться. Джинсовая куртка расстегнута, под ней – голубовато-серый вязаный свитер и цветастый шарфик в розово-шалфейных тонах. Ступни обуты в замшевые ботильоны. Не по погоде. Если она прикрывает глаза, воинственно изогнутые ресницы кончиками стремятся вверх. Некстати.Ровные пластинки отлетают от глади «блинчиками». Один, другой, третий. Я смотрю на свои когда-то белые, сейчас – выцветшие-запыленные кроссовки. Еще с такой корочкой коричневой грязи по краям. Челку сдувает на глаза. Небо мутное и низкое, нависшее, тяжелое. Кристинины камни прыгают вдоль, мои тонут. С булькающим всплеском. Ко дну. Проваливаются. Исчезают из зоны видимости, чтобы какая-нибудь недоразвитая рыба, приняв за корм, разломала о них зубищи. Кристи заводит пряди за уши, но они все равно слезают на лоб. Она говорит: «Да нет же, ты не стараешься! Ты делаешь все абы как». Неправильно. Недостаточно.***Ошибка. Красный свет. Шипение перегретого процессора и тревожные сигналы. Провал. Ло так аккуратна, что единственной беспорядочной деталью в ней выступает макаронная голова. Голова-макаронина. Это мощно. Волосы, что не поддаются термоукладке и всему остальному, они приводят ее в отчаянье. В то время как она не может и из дому выйти, не отгладив футболку до отпрессованного состояния, хаотический шухер выбивается из графика, «нарушает планы». Мне нравится. Жизнь по плану – это так скучно, что хочется выть и лезть на стены. Ло тоже порой хочется карабкаться по отвесной, единственное, что помогает ей хоть как-то рассинхрониться, укладывается в восьми бесхитростных буквах: а.л.к.о.г.о.л.ь. В этих буквах укладывается все. И я влезаю в Кристинин бар, чтобы найти мартини – неразбавленным его, хотя апельсиновый сок в холодильнике почти непочатый, полпачки точно осталось. Спутанные в одну жизни. Надолго ли?- Алкашня малолетняя, - вздыхает Крис, - нахватался у Тони, поди. Убирай это - и пошли давай, я собираюсь забиться. Может, тебе за компанию что-нибудь сотворим. - Прерывается и без тени сожаления добавляет: - Джемма меня убьет.- Не убьет, - успокаиваю я, неохотно поставив бутылку обратно, - ей же наплевать.В голове колеблется дурманный туман - и все кажется призрачным. Нереальным.- Ей не наплевать. – Нейлоновыми чулками - по мягкому бежевому ворсу. Ковер на ковролине, что может быть абсурднее? Разве что мужская футболка пятидесятого размера - на одинокой девушке. Иллюзия принадлежности. Свобода нам претит. - Она хочет дать тебе отдохнуть. - Кэт частенько так наряжалась. И таскала мои почем зря. Спортивная майка, свежевыстиранная, с номерами и фамилией на спине и груди - внекомандный игрок 17, фамилия «Саммер». Если следовать желанию участницы, фамилия «Марлоу». Фамилия «Холлидей». Поди пойми. Теперь.- Отдыхаю. Еще как, - задвигаю ящик ногой, не вставая, - Да здорово все, правда. – Все здорово. Только мама не звонила ни разу. А пропущенные от Тони оцениваются двухзначными числами. А Тони говорит с Крис, я выхватываю обрывки - он требует меня, но я «занят». Ничем. Тост наедине с собой - слабый огонек свечи бросает блики внутрь зеркала, ты чокаешься со своим отражением, наедине со своим отражением. End of track. Катушки позади. Наклоняешь голову набок, как пьяный… постой-ка. Ты и есть пьяный.- Дай тебе волю, ты так и торчал бы в обнимку со склянками, - говорит Крис, и присаживается возле меня, прямо на пол, – я и сама себя пересиливаю. Знаешь, мне постоянно кажется, что вот-вот увижу их. За каждым углом. В любой витрине. Эвана. И его кого-то-еще. - Ноги согнуты в коленях, пальцы сцеплены над лодыжками, голос не ломается.- Смахивает на паранойю. – Невесело усмехаюсь, привалившись спиной к краю дивана.- Да уж, – качает головой Кристи, – синдром Адели, скорей. Пусть я и надеюсь, что это не так. Очень надеюсь. – Выделяет первое слово. – Она совсем двинулась, девчонка эта, Адель Гюго. До последнего одного мудака неблагодарного любила. Шлюх ему покупала, если память не изменяет мне. – Хмыкает. – Если мне еще и память изменяет, совсем кирдык. - Безнадежность. Поджимает губы, но потом преувеличенно бодро встряхивает космами, шутливо подталкивая меня в бок: - Нам ли быть в печали, эльфенок. Мы оторвем зады от пола – и забабахаем тебе такую картинку, что девки штабелями будут укладываться. – Молодые и глупые. Микро-Адели. Или Мини-Нэнси-Спаджен.Как Кэт.- С фейсом Тони что ли? – Не удерживаюсь от подкола. – Или с какой-то еще частью его тела?Чтобы ловить «жертв», насвистывая и не мараясь - нужно быть им. Или кем-то, похожим на него.- Тебе решать, - улыбается Кристи, - полная свобода самовыражения. Желательно, что-то не очень большое и такое, - смотрит вверх: на левом белке внизу лопнул сосуд, пролился в глаз солоноватым лососево-розовым цветом, - что для тебя навсегда останется вечным.S=M=H. Она встает и скользит в ванную, и велит: «собирайся», дескать, «и поставь вискарь - я все вижу через стену. Я раскусила твои грязные мыслишки». Она кричит: «я определяю запах спирта и звук полозьев». Мне бы чего покрепче. Чего-то, что вычистило бы мозги. Или заапгрейтило их до неузнаваемости. S=M=H. Саммер=Марлоу=Холлидей. На левом запястье. Аккурат возле вены. Секунды=Минуты=Часы. Длинная линия остановленного сердца.Надо ехать. Надо ехать к толстому Максу, у него самая лучшая трава. Толстым его называют не потому, что жиртрест, а потому, что толстосум. У него дом – и не дом вовсе, а ебаный бордель, и прекрасная подборка цыпочек по сходным ценам. Но трава все-таки ударнее. Я знаю чуть ли не половину наркодельцов нашего благоустроенного городишки. Ник-хромоногий варит винт. И ногу ему прострелили, он не «падал с лестницы», не «поскальзывался на льду». У Ника почти все десны в золотых коронках. Еще у него крутая подружка Сара, но Ник со своей богатырской наружностью, жестким темпераментом и устрашающим авторитетом не дает и шанса к ней подкатить. Так, кто тут еще есть. Есть заяц-Кэм – с выступом кривых передних зубов поверх губы, часами «Роллекс», обустроенным кабинетиком. К нему не прорваться с бухты-барахты. Только через посредников. Или по особо крупному заказу.Кэмерон торгует кокаином.Есть и другие, но что о них - пошли в жопу. Я ничего не знаю об этих делягах, кроме того, как и почем у них покупается. С налом не задают вопросов, не подсекают из «снайперки» за долги. Как-нибудь, вляпаюсь, конечно. Но не сегодня.Не попадись к ним на крючок. Ты отстегиваешь, они предоставляют. Если пойдешь дальше, ты пропал. И самое главное, не подсядь сам. Не пробуй так часто «один вид чего-то». Миксуй. Не постоянно. Ни в коем случае не допускай привыкания. Люди с первой попытки становятся зависимыми... ну, вы поняли. Надо ехать. С другой стороны дома – парковка и дорога. Кристина заводит мотор и говорит: «Смотри не утони. Попробуй… хоть постарайся не погрязнуть в параллельностях. Я не смогу вытащить тебя оттуда». А я, быть может, не хочу, чтобы меня вытаскивали. Может, хочу торчать в мозге Тони. Ненавидеть его. Его жизнь, принципы, его закрученные, абсолютно аморальные тирады. Ненависть - «нечто живое». Да и ненависть ли это.Только бы не возвращаться. Только бы не застрять безвозвратно. Мерцающие светлячки огней, в колонках играет Be Still группы «The Fray». Убаюкивающая – как колыбельная. Представь, что она поет тебе. Хрипловато, без фальши, но тихо, не перестраиваясь на «другое дыхание». Кэт улыбается мне из отражения, и кладет ладошку на стекло. С другой стороны накрываю тонкие пальчики. Неровно. Мои больше. Взмах ресниц - это гостиничная вывеска мигает синим. Карие глаза – деревянные окна с потушенным светом.В горле сжимается ком. Сглатываю. Кутаюсь в куртку. Крис включает кондиционер на авто-обогрев. Если бы это помогало. На ходу вынимает диск, и подменяет «Nirvana», руля одной рукой. На «Rape me», выворачивая баранку одной рукой с алыми ногтями. Да. Сделай это. Снова. Я смотрю на небо - на тухлое, грязно-синее небо, и оно больше не «наше», вовсе нет. Оно ничье. Как каждый из людей. Кэтрин должно было исполниться восемнадцать всего день спустя – завтра; до моего дня рожденья – немногим больше месяца. Два года разницы в обратном направлении. Кто-то возглашал: «Кошмар! Это неприемлемо!» - но они слепы. Ей нет и четырнадцати, Она - Джульетта. Она - малышка. Провыть бы на луну, но та скрыта одрябшими тучами, ее не видно. Ничего не видно.Чертить под сгибом локтя набросок тату, чтобы потом перенести его ниже – вполне в моем духе. Черной гелевой - разбитые часы. Раскуроченные. Циферблат съехал, вышел за границу круглой оправы. Все цифры стандартного размера – кроме единицы. Она огромна. А от нее, образуя ровно-перпендикулярную букву «Т» - отходит оторванная часовая стрелка. Механизмы, колесики – живописно-хаотические – внутри и окрест. Отломанная половинка одного слезает на ту самую букву: получается «С» на «Т». Вместе - C.A.T. Крис и Тони. А справа, находя на эту раму - вернее, «подходя» под нее - совсем посторонний отпечаток. Как на песке. Вдавленный след ладони. Поверх которого и следует: S=M=T. Простым шрифтом. Достаточно сложностей.Кристи внимательно наблюдает за процессом, подсвечивая телефонным фонариком. И она утверждает: «Это... прекрасно. Не ожидала, что ты сам нарисуешь». Кэт умела. Гораздо лучше. Вот уж кто, не глядя, сваял бы шедевр. На века. До гроба, плюс несколько бонусных месяцев. Я не высказываю этого Кристине, но что-то подсказывает, что та поняла и так. «В цвете все будет смотреться немного иначе», - предостерегает, - «но Джинни профессионал, разберется». Черно-белым, черно-телесным, черно-кожаным. Коричневым максимум - краски давно выцвели, Крис. Выгорели на солнце.Обрывки мыслей. Клочки невысказанных фраз.Ты увяз в матрице, Нео. Тринити тебя не вытащит.Искусственная подсветка. Красный кожаный диван и стены под кирпич – от яркости обстановки рябит в глазах. Смуглый парень с моднявой короткой стрижкой, в безрукавке, выставляющей на всеобщее обозрение агрессивно-плотные «рукава», приветствует мою леди Холлидей: «Кри-ис! Освобожденная, обновленная Крис, не ожидал увидеть тебя так скоро». Его имя - Юджин Беркс, но все зовут его Джинни, - описала Кристи заранее, - он голубой, - сказала она, - а еще крутой художник и мой хороший друг. Она сказала, что ему двадцать семь, и не будь он поднебесно-направленной ориентации, стал бы идеальным кандидатом на «вытесняющую влюбленность». Кристина улыбается и говорит «привет», и слегка приобнимает чувака, и представляет меня, стандартно, - и он спрашивает, что я собираюсь делать, под Кристинину ответственность, разумеется. Я вглядываюсь в него, но вижу Тони. Я перевожу взгляд на стену, на девушку с рисунками по телу, но он вытесняет. Я вижу его - вместо каждого лица. Ядовитая панацея.У Линдси пухлые губы, разработанный сфинктер и сумочка от Марка Джейкобса. Кэди читает буддистских философов, занимается йогой и принципиально не носит нижнего белья. Мэри-N не способна выдерживать мой взгляд дольше двух секунд, начинает теребить кофту всякий раз, когда я заговариваю с ней в клубе. Предпочитает сзади. Контакт на языке секса удается лучше английской связной речи. Джессика жутко фанатеет от доброго десятка групп, постоянно спотыкается, т. к. не вынимает наушники, и перед оргазмом призывает Джареда Лето. Не одинаковые, да. Но одинаковые. Кэт перекрасилась в бело-голубой, ее криперы ужасной леопардовой расцветки, я вижу в ней нечто, но что именно - непонятно. У Бри родимое пятно на попчанском, пятно, похожее на оторванное крыло бабочки. У Лин – привычка не раздеваться, и закрывать все окна-двери на предмет возникновения Марти. У Дакоты левая грудь полнее правой и бахромистые ковбойские сапоги. Она из Техаса. Мелисса из Джерси. Саммер фиг пойми откуда. Я из Нью-Йорка, прописан в Калифорнии, застрял в Сиэтле. Я - не Тони. И я почти ничего не чувствую. Обезболивание? Лидокаин? Ну зачем понапрасну продукт переводить? Где смысл - анестезировать труп перед вскрытием? Тату-машинкой по контуру. Чернилами. Вглубь.Твои обожаемые символы, братишка. Многозначность. Многосмысленность. Долбаные знаки, что ничего не обозначают. Вогнать нестираемую отметину – зарубку уже отгремевшего этапа биографии, набить клеймо с условным обозначением S=M=H. Это было. Не «есть». Было. Уже не существенно - но роль сыграло колоссальную. Переустановка завершена. Перезагрузите ваш PC-шник. И начните мыслить обновленно.***
Эпизод «рассуждательно-бредовый»
Мы гуляем по заковыристым аллеям безлюдного парка. Распахнуть глаза, но вперить взор вниз, под ноги, вместо того, чтобы вглядываться в небо. Потрескавшийся асфальт и угрюмые деревья. Запястье обмотано компрессом. Кристи передумала «картиниться». Кристи сказала: «надо бы повзрослеть. Пройти усовершенствование, устроиться в клинику. Закончить этот бунт подростка-переростка. В двадцать пять люди устроены, степенны, знают, что хотят от жизни, я же не могу угадать город, где проснусь утром. Но так нельзя. Так не-нор-маль-но». Погоня за смертью, или за жизнью, она растягивается на десятилетия. Нельзя так просто взять и понять, зачем, нельзя так легко разодрать оболочку, вроде Росомахи – и перевоплотиться в другом обличье. Это только детали - твоя внешность, твоя обстановка, люди. Летящий самолет с белобрысым хвостом. Шафрановая точка окурка в темноте. Кристинино лицо, бледное в фонарном свете.Мимо торопится немолодая женщина с крошечной девочкой на руках. Ребенок сжался на руках не то мамы, не то бабушки. Крис останавливается, провожает их взглядом. Частенько мне приходилось созерцать, с какой нежностью она смотрит на чужих детей, и я спрашиваю: «Почему бы тебе не завести своего? Сомневаюсь, что подобрать отца для тебя проблема». Но она морщится: «У меня не может их быть», - и хмуро усмехается, - «бесплодие – неумолимая зараза». Обстрочка рукава не в тон пальто. Школьницы рыдают над тестами на беременность. Подпольные врачи делают незаконные аборты в антисанитарных условиях. «Прости», - шепчу. За то, что врезал по больному. Кристи отмахивается: «Все о’кей, не бери в голову». Не бери голову. Ходи пустым и обездушенным телом. В принципе, так и есть.***Дождь уныло моросит в стекла. Небо, и без того не блещущее голубым сиянием, закаталось в сизо-черный полуночный мрак. Я улегся на диване. На коленях – ноут, под ноутбуком – плед, под пледом - пижамные штаны в клеточку. Прохладно. Свежо. В наушниках лупашит «The Agonist». И чем хуже, тем тяжелее музыка - как заключительный аккорд. Контрольный залп.Начиналось все с «Placebo», любимцев Тони.Закрутилось все с «KAT-TUN» – любимцев Кэт.Яхта? Корабль? По озеру плывут вспышки. Много лампочек, помещенных в очертания судна. А Кристина надевает черное платье без бретелей, и говорит: «Джерри-таки вытащил меня в клуб. Пойдем вместе? Тебе вроде не нравится подобный отдых, но все же… я бы договорилась, тебя бы пропустили». Не стоит, иди одна, повеселись там, - отвечаю я, вынимая затычку из уха, - мне здесь хорошо. Да, - подтверждаю мысленно, - вряд ли они там крутят «Металлику». Она стоит в дверях, на плече – сумочка от «Армани», на ногах - лабутены, в руках связка ключей. Закусывая губу, удостоверяется: «Точно? Мы могли бы неплохо провести время. Знаю, тебе в лом». Иди, - с оттенком раздражения отрезаю, – мне там явно нечего делать. Навеселился в свое время, - как престарелый дед констатирую про себя, - достаточно. Спасибо, добавки не надо. Возьмите же чаевые и пиздуйте нахуй. С богом.Прежде чем за ней щелкает замок, я вытаскиваю из контекста: «Смотри не выдукай все в одного. Тебе нельзя». Усмехаюсь. Усмешка – это не улыбка. Это издевка - или попытка не расклеиться. Или дань вежливости. Когда хочешь улыбнуться, но не можешь. Когда рот сцеплен лейкопластырем, крест-накрест.Когда трудно дышать. От тишины лопнет череп, стоит перебить резко-гитарную непрерывность, сорвать гроулинговые партии и нежный вокал Алиссы. Девушка с необъемлемым диапазоном и невыносимо-синими волосами, пой! Кричи! Боже, благослови страдания! За окном льются блики - вдоль. Рябью по тихой воде. Пока я еще относительно трезв, выношу себе вердикт: _виновен. Оглашаю приговор: _смертная казнь. Способ: _не установлен. Причина: _замешательство суда и отсутствие временных рамок исполнения. Полдвенадцатого. Запястье перемотано компрессом. Отсрочка наказания может отложиться на годы и годы. Без пятнадцати двенадцать. Слоеное пирожное вместо торта, сигарета вместо свечки. Сливочный ликер в кофе. Утащить на кухню колонки, комп. Врубить «SlipKnot». Без десяти ноль. Мешанина мыслей, какофония чувств. Стремительное развитие бури внутри и стальная маска - снаружи. Раз-два-три-четыре-пять. Кто не хочет умирать?Стук.Колотят в дверь. Срываюсь со стула, пересекаю квартиру считанными шагами - отпираю, не зыркнув в глазок. Приторная девочка с двумя светлыми косичками, в серой вязаной кофточке поверх цыплячьего желтого платья. Голубые глаза. Такие… невинные. Лопочет скороговоркой:- Я ваша соседка снизу, и это, насчет музыки…- Я убавлю. – Хлопаю дверью перед ее носом.Некогда. Без восьми. Без семи и пятидесяти шести секунд. Стук повторяется. Настойчивей. Чертыхаюсь и возвращаюсь - поворачиваю затвор, мысленно взводя курок. Зря ты пришла, ангелочек. Держалась бы лучше подальше. Распахиваю настежь.- Нет, ты видимо не понял, - смущенно оправдывается, - у тебя играет моя любимая группа. Ты прости, я так вламываюсь без спроса… так поздно. Может впустишь, если, конечно, не занят?Тонкие, бесцветные губы. Рот кривится, когда она говорит - а ноздри расширяются. Волосы туго стянуты. Дейзи звонит и сообщает, что я забыл у нее свои темные очки, хотя те блаженно лежат на тумбочке. Шайла трезвонит в слезах, просит поговорить наедине. Я, заподозрив самое худшее, вплоть до беременности, прилетаю на место встречи, но оказывается, бедняжка безнадежно в меня встескалась и возжелала магического утешения в формате трах-тибидох. Повод вернуться может быть истинным или ложным, суть не меняется – они все возвращаются. Они нужны мне сиюминутно. Я становлюсь для них - неизгладимым. Через восемь с хвостиком минут Кэтрин стукнет восемнадцать. Паралич бы меня стукнул. За то, что я собираюсь сделать.- Входи, ты мне не мешаешь, - гостеприимно открываю проход, - тебя как зовут-то, незнакомка?- Нэнси, - щебечет она, - я не видела тебя здесь раньше… ты недавно переехал или же в гостях?Нэнси-неСпаджен. Любой ведь будет до нее, как до луны без космолета, раком и на карачках. Бычок дымится в пепельнице – неубранный дневник отодвинут на дальний край стола. Девчонка, девка, девочка, любопытственно осматривается в чужой квартире. Какова была вероятность, что случайную встречную будут звать именно так?- Проездом, - пространно, - ненадолго. – Балетки на босу ногу. Застежка платья с выпученными, крупными пуговицами. Пансион примерных, благовоспитанных девиц. Скошенная челюсть, как признак мягкости и слабой воли. Предлагаю ей выпить чая – в стерео тарабанят Dead Memories. Ее зовут Нэнси, и ей сегодня скучно, родители уехали - совсем уехали. Прямым текстом скажи: «Трахни меня», будет менее очевидно. Ей лет пятнадцать на вид. Может и четырнадцать. Судя по виду, не столь потасканная. Скорее, девственница. Довести ее до кондиции, ага - если без химикатов-спиртогона - выискать эрогенную фантазию. Дакота выгибается на капоте, обхватив меня ногами в верхоездных сапогах, я медленно снимаю с нее шляпу и нахлобучиваю себе на голову, все в шутку, но ее заводит эта хрень. Выцепить логотип на сумке-куртке-тетрадке: 30STM, или Porcelain and the tramps, или еще что-то там, включить погромче в комнате/машине/лифте – и Джесс вся твоя, под правильную композицию, под ассоциацию. К каждой есть подход. Ключ. Пять минут. Wait and bleed. Тони бы успел до 00:00 устроить ОО:ОО-ахх. Я не он, но пусть. Нэнси сконфуженно улыбается излишне подвижным ртом, присев на диван в гостиной, рассказывает что-то, но я не слышу. Щелк. Четыре. Щелк. Три. Щелк. Две. Мне плевать на нее и ее на реакцию – углом губы изобразить улыбку, подражая Тони, копируя Тони – приблизиться и коснуться слегка небрежно, но «ласково» щеки - не отдергивается, не отшатывается, значит… нормально. И сама подается вперед, шепнув мне в подбородок: «Что-то безумное… что-то ненормальное. Заставь меня забыть». 1. 0,59. 0,58. 0,57. 0,56. Целую безвкусные губы, обжимаю безликие плечи, серость несущественности. 0,45. 0,44. 0,43. Опрокидываю ее на спинку, и пальцами по гладкой ножке, в сторону отставленной. 0,32. 0,31. 0,30. Я так и не смог подобрать ключ под Кэтрин Саммер. Эта сучка всегда будет исключительной, убейся я хоть в лепешку. Для нас обоих.Так странно. Под вопли музыки, под шепот и звук дыхания, я различаю, как громко тикают часы.Она не пользуется духами. Ее одежда пахнет стиральным порошком. Коленка – выступающая, тело – щуплое, застежка наглухо запечатала небольшую грудь. Нэнси - совсем ребенок, даже если по возрасту - моя ровесница. Жалко ее вот так. Сама нарывалась, да… но я не из таких. Я – не Тони. И не собираюсь им становиться.0,20. 0,17. 0,16. Отрываюсь. «Тебе лучше уйти», - отхожу на два шага, - «И научиться себя ценить. Неважно - я или хоть сам ангел во плоти. Не будь очередной, Нэнси», - говорю ей, сам не знаю, зачем. Отдышаться. Хлопает глазками - темно-голубыми. С расширенными кляксами зрачков. Кэт - не была. Никогда не была «очередной».- Она не была, - еле слышно. - Никогда не была, эта чертова Кэтрин Саммер, она всегда была, и есть – нечто большее. – Посторонняя поправляет юбку и прищуривается, и повторяет за мной:- Кэтрин. Саммер. Несчастная любовь твоя, мм?Расстроена. Разочарована. 0,7. 0,6. Не взаправду.- Тебе лучше уйти, - снова прошу, - прямо сейчас.- Хорошо. Как скажешь. – Вскакивает. Встряхивается. Мелкими шагами, обувью с бантиками. Безобразная сцена – ну что ж, бывает. Обиделась или нет – не все ли равно. На нее я не гляжу. Все это уже было. Не со мной. – Какая-то девчонка... и такой облом. – Доносится из коридора.Гудение, зеленые циферки на дисплее. 5, 4, 3... Хрясь, брямс, шварк. Звон битого стекла. 2, 1...Ноль. С грохотом щелкает входной замок, запираясь. С днем рожденья, милая. Я оседаю на пол, впутав пальцы в шевелюру так накрепко, словно вырывая ее, вырывая ее с корнем. Бежать. Подальше. Заснуть. Не выйдет. Кто-то еще, кто-то кроме Кэт и кроме Тони - помимо замкнутого пространства из трех точек, в которых я буксую без надежды выскочить… кто-то должен подойти. Не вызвать отторжения. Аллергии. Несовместимости компонентов. Под повязкой – S=M=H. C.A.T. Крис и Тони. Зажигалка. Лесистый, бумажный запах от новой пачки. Чирк. Искра под давящим светом люстры. Чирк. Загорелась.Сидеть с телефоном, мять в лихорадочно дрожащих пальцах сигаретный фильтр, рвано тянуть дым, прослушивая автоответчик. Папа со своей пассией улепетывают в Париж. Мечта дамочек. Ее сынок, наверняка ведь зануда-ботаник, отказался. Я тоже не горю желанием быть почетным эскортом у добрачных молодоженов. Так что этот… как его… Крис, вроде как, вот он томится в жаркой бетонной духовке - а я в гордом одиночестве сваливаю в Майами. Все по отдельности. Всем хорошо. «Харе играть в молчанку. Перезвони мне. Отец, по твоей милости, бойкотирует меня, который день - все никак не переварит пиздец у парадного... ОК, хрен с ним, переживет. Но ты все равно гад. Сучара и тупица». Пауза. «Возвращайся быстрее. Соплей насчет «скучаю» не дождешься, но мне бы хотелось видеть твою хитрожопо-смазливую рожу здесь, в Калифорнии. Здесь, дома». Еще одно сообщение. «У нее сегодня – день рождения, чувак. На случай, если ты не знал». Еще раз. Контрольным. «У нее сегодня день рождения…». Двадцатое декабря. «Возвращайся домой».Я спешно зашвыриваю вещи в сумку. Мы летим в Нью-Йорк.***Пару слов от закулисного автора. Если это вообще хоть кто-то читает, оставляйте комментарии, ребят. Пусть и пару слов, чтобы я знала, что не напрасно заморачиваюсь-выворачиваю/трахаю себе мозг. Потому что "творческие кризисы" участились: я на полном серьезе подумывала сие творение заморозить. Спасибо за внимание)
Глава восемнадцатая: экскурс в историю
НА СТАРТ.За барабанной дробью ударных не слышно заказа Крис. В электрогитарном и гроулинговом обрамлении уши не пропускают внешних звуков. Вытянутое лицо стюардессы кажется диким, голубые тени - готовыми поплыть чернильными потоками; мелкие зубки - собравшимися вдруг заостриться вампирскими клыками.Jim Beam со льдом. Двойную текилу.ВНИМАНИЕ.Я и забыл, что в Нью-Йорке так холодно.Стандартная процедура регистрации. Крис Холлидей +1. Раньше при замужестве женщины полностью переходили в собственность супруга. Миссис Тернер - и ныне и присно, и во веки веков... но брак растерял свою фундаментальность: теперь девушки не продаются. Сдаются, арендуются - на ограниченный срок.Крис Холлидей. Ничего не напоминает?МАРШ.Многолюдность, оживление... праздник.Современный мир. Такой привычный и насквозь искусственный. Стрекотание цикад легко перепутать с резким писком светофора, разъясняющего, что загорелся зеленый свет. Все продукты перепичканы консервантами, добавками, подсластителями, разнообразными E: соевая замена мяса, синтезированный эквивалент сахара. Вкус приправ давно вытеснил настоящий вкус продуктов. Восхитительно смонтированная реальность полуфабрикатов, синтетики, лабораторно изготовленных шедевров. Замаринованные и разработанные условия специально для комфортного существования обывателей. Интернет-переписки взамен живого общения. Статусы на фейсбуке, в твиттере – откровения, что выкладывают сетевые пользователи – откровения, что никому не нужны. Дешевые люди и дорогие вещи. Падающая звезда запросто может оказаться спутником, космическим кораблем, или же вертолетом. Прохладно не потому, что зима - потому что в номере включен кондиционер, светло не оттого, что день – электричество исправно. Все в порядке. И я настолько привык... ладно, все мы настолько привыкли, что это не кажется дистопическим. Нас посадили в комфортабельную, оснащенную всеми удобствами и технологиями коробку – а мы и рады, плодимся да размножаемся. Среди программ по TV. Онлайн-игрушек. Духовых шкафов, холодильников, СВЧ-печек. И всем хорошо. Все довольны и счастливы. Так много печатаем на клавиатуре, что недолго разучиться писать от руки; ежедневно вдыхаем так много дыма, что перестаем реагировать на заводскую вонь. Панорама ярко освещенного города напоминает сеть… мы едем мимо статуи свободы.Остров. Корабль. Леди-независимость в терновой короне. В детстве мать водила меня поглядеть на нее. Когда-то давно. Мы у самого подножия, не взошли даже на пьедестал. Мамочка и ее непослушный ребенок четырех лет от роду. Мама втолковывает: «это символ великой революции», а мальчишка видит только «громадную каменную тетю» с неподвижным лицом. «Она держит факел и скрижаль» - говорит молодая девушка в расклешенном платье. Но дите задирает мордашку вверх и думает, как же тяжело ей с этой книжкой, и как же она устала сохранять руку поднятой изо дня в день. «Как она так может», - спрашивает, - «ее что, подвесили к звездам за ниточки?» Но мама улыбается и поправляет совсем-белые, отравленные волосы. «Она – не человек», - заверяет, - «Она – памятник идее, самой-самой важной для любого человека. Несгибаемой. Неискоренимой. Всесильной», - объясняет она мне, неразумному детенышу. Уставшая голубая женщина с помпезным головным убором, она никуда не смотрит, ведь у нее нет глаз. На нее давит все, начиная с притяжения, и заканчивая временем. На острове, среди симметричных заснеженных газонов. Туристов с камерами, сумками сувениров, глупыми улыбками. На планете радужных воспоминаний.Экскурсия. Через плечо - спортивная сумка, на запястье - заживающая и чешущаяся зарубка; серые ботинки размеренно переступают по земле, позабывшей мальчишку с подтекающим лакомством, купленном, несмотря на простуду. Рядом - Крис, как всегда шикарная, ловящая взгляды прохожих, вожделенные - мужчин, завистливые - женщин. Кристи, по ее собственному признанию, никогда не была здесь раньше. Это - моя территория. Мое прошлое.Мама с тремя серебряными колечками в левом ухе, с рваной стрижкой и кроваво-красными губами. Радужки - хвойно-зеленые, горько-черные - к зрачкам. Она гораздо младше и намного свободнее; всего двадцать два, сама ребенок, но уже выгуливает меня за руку. Вокруг запястья – металл и кожаные ремешки браслетов, на шее – медиатор на алой нитке, подарок папаши. Платье мамино – белое-белое, а я на подоле оставляю кляксу шоколадным эскимо - но она не отвешивает затрещину, даже не ругается. Мамочка - ангел. И терпение у нее вовсе не земное. А я – засранец. Я не ценю. Претензии ей предъявляю. Засранец – равно Тони. Снова он, боже ж мой… ну почему я не могу хоть ненадолго отрешиться. Это бесит.Музей внутри, история, слышанная давным-давно. Путь наверх, серебристые перила, ступени завитушкой, винтовая лестница. 354 ступени. Возвышение: смотрим из прорезей под короной. Так высоко. Так знакомо. И будь я чуть более сентиментальным и чуть менее измотанным, я бы разрыдался, настолько отчаянно желание вернуться лет эдак на десять-двенадцать назад - там не было ничего… такого. Была мама и папа. Перипетия – только гитарные, длинные, вычурные, в исполнении отца. Когда он сидел на низком матрасе и выдавал нам заковыристые пируэты по струнам, мама брала меня на колени, мы устраивались на полу – и я слушал, широко растопырив глазюки, слушал, как мозолистые пальцы шустро перебирают лады и тона. Спутанные в клубок эмоции находили красивое разрешение, что можно записать на потертых нотных листах, на пяти проволоках-проводниках, сдобрить диезами, бемолями и бекарами. Не объяснить, не разобрать на запчасти – поймать и удержать. Это не передать словами.Весь Нью-Йорк. Как на ладони. Как на запястье татуировка – жжет. Я хочу не думать о Тони хотя бы сейчас - какого черта! Тони X. Издевается, пропечатавшись на косой ухмылке Кристины, на росчерках скул и внутри, за карим: в выражении глаз. Измывается аббревиатурой «C.T.» от вен и выше, пробираясь в грудь, душа и запутывая ее змеиными кольцами. Изгаляется в светло-сером цвете зимнего неба. Когда что-то засело в тебе самом, кажется, что оно - повсюду:Будь здесь. Будь со мной. Или оставь меня в покое.Исчезни из моей жизни… ах да, ты же не можешь.Ты стал ее неотъемлемой частью - снова лукавлю.Ты стал - ей.И я достаю телефон. Впериваюсь взглядом в панель, непослушными пальцами прощелкиваю список контактов. «Тони». Вызвать? Отправить сообщение? Последнее - предпочтительнее. Его голоса я могу попросту не выдержать сейчас, выглядывая из узкого окошка короны. А сердце, чтоб его, вымолачивает, взбеленившись - с чего вдруг такой трепет? Подушечка большого над клавой, сенсорной, мелкой, сука эдакая, и я набираю: «ты научишь меня играть на гитаре?» И быстро, будто боясь передумать, жму на «отправить». Зря - не зря, черт разберет. Кристина на меня посматривает искоса, и чему-то украдкой улыбается, не комментируя. Ответ приходит в течение минуты. (Шутите? Интер-занятой король планеты реагирует на СМС-ки?) Содержание вполне в Холлидей-стайл: «хоть на голове стоять, уебище малокалиберное, ты заебал шляться, где ни попадя, бесишь. научу.» Скучает, и не признается - величество не тоскует, а настаивает на присутствии. Угол рта ползет в сторону. Не улыбка. Не усмешка. Но что-то приблизительно похожее.Holly-fucking-Holliday.Вышибить тату что ли?С первой и единственной нельзя сдирать корки. Увлажнять мазью - не рекомендация, а необходимость. Но я хочу заражение крови. Стремлюсь к воспалению. К омертвению и разложению заживо. Адская свадьба, нечеловеческие наряды из свалявшейся и грязной парусины - натуральная кожа. Стопроцентная органика.Китти-Кэт, мы должны были быть здесь вдвоем, и коллективно залипать по этому придурку; не отрицай, он не был для тебя просто кем-то «за рулем балагана на колесах». Мы высовывались бы из прорезей, ты тянула бы ладошки к небу; залаченные локоны путались бы под ветром, и ты бы от них отфыркивалась, забавно отплевываясь - когда порывы бросали пряди на губы. И снег оседал бы на синих прядках, выбивающихся из-под белой вязаной шапочки. Носила бы ты ее, разнеженная калифорнийская девочка? Черные стрелки ресниц покрывал бы белый мох; ты когда-нибудь чувствовала прикосновение бисерных снежинок к раскрасневшейся от мороза коже? Ты когда-нибудь встречала рождество в сказке, принцесса? В нашей личной сказке, где никому другому нет места…Отдышаться. Темные очки - поближе к глазам.В декабре прятаться от солнца. Зимой от лета.Телефон в карман.Сигареты из оного.Не думать о ней. Стереть с лица жуткий оскал. Оранжевые угольки по черному краю, хруст бумаги, обсыпающейся пеплом. «Ну что ты, дурашка. Давай, соберись. Мы справимся, вот увидишь, не квасься, тебе не к лицу. Мы - Лео да Винчи и Мона Лиза. Мы - ожившая история». Трепет белых хлопьев по тучному голубому небу. Кружева, и сугробы, и демисезонные боты, мерзнущие без перчаток пальцы и ПРОСТИТЕ, КУРИТЬ ЗАПРЕЩЕНО. Возьми меня за руку. Пусть весь мир пылает - я буду рядом. Теплая ручка вокруг запястья, подушечка большого на венной траншее, прощупывает пульс.Улыбайся. Тебе так идет эта ямочка.Желваком по щеке. Нет. Не грызи их.Разве ты не чувствуешь драную язву?РАЗ.Интоксикация. Привычная реакция, когда по голове обухом снова эта истина - «ее больше нет». Кристина не должна видеть лишнего, а значит, придется притворяться. Каждым вздохом - играть перед целевой аудиторией спокойствие, когда всем нутром заживо коптишься. В крематории.Если не треснешь… из сердца выкуют железяку. Печи и кузнечные меха в - нагрудном кармане.ДВА.Банальность и штамп: «я не хочу без нее жить». Когда эта фраза звучит в кино или в книге, все дружно, слаженно и согласованно закатывают глаза, кривят губы или презрительно фыркают. Переживешь, - нравоучают персонажа, - у тебя таких еще OVERдохуя будет. Если бы она была последней девушкой на планете, но нет - девахи, девчонки, девки - вертятся вокруг; блондинки, брюнетки, шатенки, русые. Крашеные и мелированные - простоволосые и кучерявые. Африканки, мулатки, квартеронки, белые. Француженки, немки, итальянки. Азиатки. Есть еще такая? Разве? Американская японка с парижским именем (КатрИн, ударение на второй слог, с картавой «R» - так не читается, но пишется) и темпераментом стран третьего амфетаМИРа?ТРИ.Убить время, поменьше - в помещении, побольше - на улице. Чтоб было некогда умирать.Всевозможные тур-поездки, как в незнакомом городе. Мы с Кристи поменялись местами; теперь я подрабатываю бесплатным гидом, благо, изучил город досконально, шляясь везде, куда ноги заводили - без компании, в одиночестве. И показываю ей кафетерий, где работал. Эмпаер-Сити-Билдинг, на крыше которого она фотографирует вид, а я читаю дневник Тони:…все провальные ситуации, все неурядицы и невзгоды теперь сводятся к одному: «надо худеть». Должно быть, это оттого, что она то и дело палит меня с другими, чаще всего с обрезиненными клубными потаскухами, - бронзовыми от автозагара, грудастыми, и крепкими в нужных местах - от аэробики и йоги. С осиными талиями и отсутствием мозгов. А Саммер говорит - когда напьется, так-то она не особо откровенничает - она говорит: «Ты изменяешь мне потому, что я - недостаточно красивая». Дальше: «Не способна удержать, значит, не соответствую, и значит, я не та, а значит, отправляйся-ка ты мирно на хуй». И, в итоге, доходит до конечной: «я - уродина». Объяснять ей, что я «никак не могу быть только с одной»? Не много ли чести? У нее чересчур обширный гербарий комплексов, у меня - чересчур выкидышное терпение, чтобы их лечить. «Возьми и СДЕЛАЙ это», - больше ничего на ум не идет. Я ей не нянька, не мать и не папочка.Когда ты в гуще событий, кого-нибудь да сломаешь. Ненароком. А что делать? Делать нечего…Ненавижу ублюдка.Линда Моран - коротко стриженная блондинка с вытатуированной цитатой из «Макбета» на предплечье и штангой «индастриал» в ухе. Параллельный класс. Линда носит узкачи и серые толстовки, рукава закатывает до локтя - чтобы было видно завитушки тату. Проблема «что мне, бля, сегодня надеть» нейтрализуется - серое или серое или серое, все просто. Хотя она и не «серая мышка», отнюдь нет, у нее выразительные глаза, жирные стрелки и постоянные алые губы, она попала в нашу компанию случайно - приглянулась балбесу и распиздяю Марти. Тот ненароком обмолвился, что играет в рок-группе, а Лин, не будь дурочкой, смекнула - что так и девушкой знаменитости стать недолго. В перспективе.Не сочтите меня нескромным, но она предпочла бы быть МОЕЙ девушкой. Отсюда - неприятие к Кэт (они с гЛОри на этой почве сошлись.) Не сочтите бахвальством, но я без зазрения совести ее поимел, не раз и не два, но это - «разгрузка» и «приятельский секс». Не подумайте, что я так самоутверждаюсь - виновата скука. Виновата и репутация, отчасти: раз уж все говорят, «нет ни единой девчонки в our-fucking-city, что не прошла бы через Тони Холлидея» - пусть их и не будет. А что. Мне не жалко.На руке Лин вытатуирована надпись: False face must hide what the false heart doth know. (Пусть ложь сердец прикроют ложью лица.) Но мне больше нравится другая:Жизнь — это только тень, комедиант, паясничавший полчаса на сцене и тут же позабытый; это повесть, которую пересказал дурак: в ней много слов и страсти, нет лишь смысла.SЗнаете, что самое интимное в наших отношениях с Кэт? Когда она позволяет наблюдать за тем, как рисует. Когда я наигрываю какой-то незамысловатый мотивчик на гитаре, подбираю нотам сочетания - она усядется рядом: ноги переплетены по-турецки, волосы убраны назад обручем, завернет альбом чистой страницей вверх и шелестит карандашом; изредка посматривает над работой из-под павлиньих ресниц. Как-то забыла МЕНЯ у меня. Черно-белый, нераскрашенный набросок - хаотически-многолинный и очень ЖИВОЙ. Бейби-Шел вышла особо правдоподобно.И внизу подстрочник: «Завораживающее огня. Чувственнее секса. Сильнее смерти.»Что уж она имела в виду - одному дьяволу известно…- Отвлекись хоть ненадолго, всю красоту пропустишь. - Просит Кристина. Сегодня на ней белые меха и черные сапоги выше колена. Лоскутный капюшон накинут на темную шевелюру - белка или кролик, или норка, или соболь, я не эксперт. Кристина - Снегурочка. Крис - пьяный в стельку Санта. Их много, этих ужравшихся в хламину дядей-Клаусов, разгуливает по большим городам, голова пухнет от образов/неправильности: вопиющей неправильности «их вместе», так, на чем я остановился? Да, на паломничестве по достопримечательностям. Зевнуть? Не стоит, челюсть оторвется.См. Путеводитель по Нью-Йорку.См. GOOOOOOOOOGLE карты.Бруклинский мост, где Крис созерцает Манхэттенские небоскребы, я - серую решетку труб. Центральный парк. Сад Консерватории, где я на спор поцеловал незнакомую девчонку - для доказательства «не-пидричности» и «гетеронормальности». Лет в тринадцать где-то. Жесть. И как я мог НАСТОЛЬКО зависеть от одобрения каких-то левых людишек? Все теряет вес. Люди обесцениваются. Шмотки дорожают.Гладкие красные волосы, печально опущенные вычерненные брови. Я был вровень с ней по росту, но ощущал себя ребенком - впиваясь в тонкие, синюшные губы, пытался заткнуть рот Робу Фишеру и Дереку Кейси, распускающим байки о моей «эксцентричной» ориентации. Людям только повод дай, чтобы втоптать ближнего в грязь сплетен и раздутых слухов. Плевать, чихать, насрать и размазать - сейчас. Раньше было важно. Смешно вспомнить.Тогда я не засыпался лишь потому, что успел шепнуть: «подыграй мне», прежде чем схлопотать по щеке - или куда-нибудь посерьезней. «Вау», - громко и внятно произнесла незнакомка, - «как бы тебя не арестовали за совращение средь бела дня». Тогда я торжествовал, глядя на стянутые гримасами удивления рожи доставших по горло типов. Я предложил ей прогуляться, сам не особо понимая, что происходит - лишь бы уйти с победительски-гордо поднятой головой. Она сказала потом: «Прекращай это. Они того не стоят». У нее были затертые кеды и синие гольфы. На ней был джинсовый комбинезон с короткими шортиками и узким нагрудником поверх dark-футболки. Я сказал ей: «спасибо» и «пока». И даже не узнал ее имени. Мне было… все равно.Мне все равно, куда мы тащимся, мне безразличен гул в переутомленных ногах и сведенных суставах. Частный музей: коллекция Фрика. Беллини, Вермеер, любимец Кэт - Гойя. Веронезе, Рембрандт, Тициан. «Луиза де Брольи» Энгра для меня - всего-навсего непомерно толстенная мамзель, вписанная в холст. «Мари-Жанна Бузо» Буше: скрывающая уродство за оборочками. Ты смотришь неправильно, и видишь все не так. Вместо произведения искусства пялишься на трещины обветшалого покрытия. Огонь - не уютный камин, не согревающее тепло - но ритуал самосожжения. Небо - болотистая, хлюпающая трясина. Без таблеток… невыносимо. Стакан наполовину пуст.Мы - Сальвадор и Гала.Мы – Данте и Беатриче.Так же - и наоборот.Метрополитен. Ее впустить сюда - она переехала бы в галерею со всеми пожитками. «За годы не перевосхищаешься», - вот, как сформулировала бы Кэтрин Саммер. Картины и статуи - не теснящиеся ряды мазни, а что-то очень важное, если не главное; вереницы художников, среди которых когда-то должно было пропечататься и ее имя. Работы. Жизнь как достояние потомков. Как распорядятся родители порнографическими пердимоноклями дочери? Зароют? Сожгут?Картина - это многоэтапный процесс. Все не так легко, как кажется - сидит себе, малюет, возит кисточкой по бумаге - сначала зарождается идея. Идея/эмоция. Посылка к зрителю - без обратного адреса. Чувство страха, боли, обиды, отчаянья, неразделенной любви, чего угодно и кого угодно, лишь бы достаточно мощное. Проблема. Следующим пунктом следует визуальное отображение нематериального переживания. Чисто авторское видение. Взгляд «на вселенную» персонально Кэт. Не вытащенный из учебника живописи для «от-слова-худо» - и не смоделированный дипломированными профессорами. Как бы она ни старалась... не выйдет притвориться кем-то другим, как бы не ухищрялась, не получится выскочить за пределы самой себя. Ты можешь слушать ее бесконечно. Но узнать - по-настоящему раскрыть, помогут лишь рисунки. В них невозможно лгать. Некуда спрятаться.Как мои песни, неподкупные, оголенные нервные сгустки. Творец - эксгибиционист. Либо актер - играющий самого себя (в той или иной степени) в разные моменты. Стихи и проза, живопись и графика - фотографии создательской души. Выражаясь языком Ло: аксиома творчества. Неопровержимо доказанная теорема.Кстати, о Ло - никогда и нигде не встречал такой близкой привязанности между братом и сестрой, как у нее с Беном. Их отдали в школу по отдельности, зато в универе они теперь окажутся вместе. Пусть Глория и теряет год. Пусть мамочка и устроила ей дикий скандал. Поступать в одно и то же место, подтягивать лодыря Бенни по физике и прочей галиматье, заботиться друг о друге, как о самом себе… я - единственный избалованный ребенок - не представляю, как такое бывает. Когда жизнь без брата не мила. Без кого-то постороннего. Имеется в виду… кто-то еще, другой.Сара после оргазма поджимает пальцы ног.Холлис нуждается в добротной алко-заправке.Триш всего четырнадцать. Ее отец меня убьет.«Но ты ведь возвращаешь Кэт из раза в раз», - говорит Ло, - «это и есть привязанность, милый.»«Это - не то», - отвечаю я, - «В наш прогрессивный век, когда любое тело - доступнее некуда, внутренний мир, наполнение, если оно (в одном случае из 100-а, а то и реже) представляет собой НЕЧТО, а не НИЧТО - имеет особую ценность. Лично для меня. К тому же… она крута в постели. И на столе, и на полу, и у стены, и умолчу-ка я о потолке…»«Умоляю, давай без подробностей», - смеется Ло, - «я, конечно, все понимаю, но есть вещи, о которых не стоит говорить даже со мной.»Вот и вся Кэтрин Саммер.Свободный доступ к самому извращенному порно на любой вкус не оставляет места удивлению и смущению при первом разе. Дочь знает больше матери, и теоретически подготовлена задолго до самого процесса. Правая рука накачаней левой. Секс правит балом. «Дева» оценивается не по веснушкам на нежной коже, лебединой шее под пучком белокурых волос, не по знанию поэзии Шекспира или Блейка, нет – важна крепкая задница, увесистые сиськи и навыки минетчицы. Каллиграфические сонеты и вдохновенные баллады остались в прошлом. Нынче комплиментом служит «я б ей вдул», а доказательством любви – согласие на анальное сношение. Идеальное сравнение – звери в герметичных коробках. Высокоразвитый примитив.Но Кэтрин - моя Кэт, умудрялась совмещать крайнюю развязность с начинкой из чего-то повесомее привычного. Запутанней - и проблемней. Ярче. Порой собрать кубик Рубика гораздо проще, чем привести в порядок сцепившиеся намертво наушники… но музыка - насущная необходимость, а цветная игрушка - так, развлечение. Галочка себе «я его-де пытаюсь пройти, но невдомек, и вообще, главное сам процесс - не конечный результат».Меня утомляет долбанная философия, но не лезть в нее я не могу. Как с Тони. Не думать. Тик-так, даже если отвлекаться, сколько я смогу игнорировать прямые напоминания? Пять минут? Три? Две?Я подобрался к концу августа, за неделю +/- до собственного переезда, ориентировочно, навскидку: дат он не ставит. Мне за каждой вибрацией мерещится сигнал мобильника - за каждым гудком автомобиля - звук СМС. Я готов орать в черное, разбитое небо - орать о том, насколько… до какой степени… разрывает. Тони. Шепчу ему - признаюсь ему, неудачному брату, отвратному спасителю; в чем, сам не вполне осознаю, зачем - и подавно. И я шепчу, пускай он и не услышит:Ты далеко. Это добивает.Входящий звонок - сброс.Пропущенных вызовов - 7.Уподобимся же улитке и схлопнемся в раковине похуизма. Какая разница, где и с кем. Какая разница, на что падает взгляд, когда продираешь глаза - на припухшее после сна личико под каскадом разобранных синих волос - или белоснежный потолок гостиничного номера. Что за дело, цел ты или изрезан на потроха. Когда боли слишком много, ее будто бы вовсе нет. Как и тебя самого.Я близок к тому, чтобы глотать викодин, пожирать колеса горстями, впрыскивать в вены метадон или героин. Вместо этого глушу шотландский виски до опупения, посинения - отмирания мозга, которым и так, точно ведь, обделен, и мешаю ликер с вином, и стругаю в квадратную раковину уборной отеля Перл - пугаясь своего отражения в огромном настенном зеркале с голубоватой рамой. И не могу найти в себе силы пойти достать наркоту, хотя и знаю, что, у кого и почем. Нет, сам не баловался. Способность подмечать детали, слушать и слышать. Вскользь обороненная фраза. Неумышленная подсказка. Адресок на салфетке. Неумение забывать или отрешаться. Бывший одноклассник, с которым я не то, чтобы тесно общался… но и не лез в открытые стычки; этот парень прибился к «сливкам школы» за счет того, что добывал дурь для дискотек. На любой вкус. Звали его Брендон - Брендон Берри. Номер до сих пор забит у меня в мобильном.Деньги больше не проблема. Хватило бы на «золотую инъекцию». Я близок к тому, чтобы вырезать себе ноздри и обкорнать уши, испортить лицо, что кажется неуместно, ужасающе смазливым, пусть помятым, пусть усталым, но смазливым, мать вашу, пусть с ввалившимися щеками и устойчивой чернотой вокруг глаз. Выколоть их булавкой, не смотреть: вот, чего мне хочется. Отключиться. Обесточить все (6+) органов чувств. Ухандокаться до беспамятства. И тупо запивать водкой аспирин, ничего не соображая, ни о чем не жалея. До отказа печени. До комы.Я - ежик в тумане туалета, прокуренного в две пары легких. Люкс. Free Wi-Fi. По новой? Что мы делаем сегодня? Правильно - квасим! Завтра? Верно - бухаем! Послезавтра? И вновь прямое попадание! Пьем, мать вашу. Смолим бошки, смолим шишки, клеим марки на язык, втягиваем фен по ноздре. Саммер выходит из себя, кричит, что если уж я так долго (а правда ведь, пиздец как долго) с ней, если я собираюсь быть с ней и дальше - то обязан завязывать с этой гадостью. Но я ничего никому не обязан. Пока есть возможность - пока не началась погоня за карьерным ростом, баблом и положением в обществе, пока институт не запер меня в тюрьме из зачетов и сессий, экзаменов и практик. Мне семнадцать, и я не могу - не жить. Не могу не дегустировать разную противозаконную хуйню… неплохо, к слову, наживаясь на толкаче легких клубных штук по цене выше оптовой (папочкина ШКОЛА сказывается), но приемлемой для пятничного отрыва. Не могу не использовать шанс ощутить свободу всей шкурой, пусть и потрепать ее изрядно, пусть порвать и залатать - до того, как «взрослая жизнь» нацепит кандалы. Сначала родители перекрывают деткам кислород - «повзрослеешь и делай что хочешь», однако дальше, после совершеннолетия, «ответственность», «зрелость» и прочее дерьмо - заковывает в железо. Выходит, что нет ее, свободы. Так почему бы сейчас, в этот период нескончаемых планов и неутолимой жажды БОЛЬШЕГО - не позволить себе поверить в ее - хотя бы - иллюзию? Пока ты молод, ты - безграничен. Ты хочешь все, и можешь все - потом. Я догадываюсь, что рок-звездой мне не стать - подозреваю, что когда-нибудь надену офисный костюмчик и пойду на говенную работу в теплое офисное креслице. Вот оно, выделяйте, ну же, и выделяйте жирно: я ДОГАДЫВАЮСЬ и ПОДОЗРЕВАЮ. Это - не теперь. В настоящий момент мои руки это необрубленные крылья. В настоящий момент - я умею летать.Полетать с окна седьмого этажа. Напоследок - ветром по коже. Глотком синего неба, вихрем памяти; ураганом облысевших деревьев. Тайфуном чернооконных многоэтажек. При моей до-всего-нестабильной психике поразителен сам факт того, что я до сих пор жив. Мы - изначально обреченные. Долгосрочный прогноз одинаков для всех. Живы те, кому есть ради чего (или кого) держаться. Или те, кто не решается - умереть. Я постоянно возвращаюсь к одной невероятной, но приставучей (как примитивный попсовый мотивчик) мысли. Неужели это он меня держит? И как долго он сможет меня держать?Может, это его развлечение - как с Кэтрин? Зафиксировать собственность, дать понять собственную важность/уникальность - чтобы потом попросту спустить в мусоропровод?Отпустить.Чем больше читаю, тем меньше понимаю, кто же такой Тони Холлидей на самом деле.Тони-распиздяй и Тони-философ, Тони-мерзавец и Тони-поэт - уживаются в сногсшибательной оболочке, завораживающей и отталкивающей в своей вопиющей асимметрии. Неудивительно, что он пользуется такой популярностью. Неудивительно, что так легко завоевывает симпатии. Он сам, видать, не до конца понимает, как ему повезло - ПРЕДСТАВЛЯЕТ, но не понимает. Я признаю вескость его доводов, соглашаюсь с ним, и одновременно - спорю, возражаю, противоречу. Я хочу туда, к нему - и сбежать подальше.В этом весь парадокс.Я ненавижу Тони Холлидея - чистая правда.Но вот незадача. Я его (гадство/!!!/) люблю.Запишите на счет предсмертности, окей?***Вы, наверное, уже заметили, что я совершенно перестал обращать внимание на внешние события, запаковавшись в тесном пространстве внутренних кошмаров - больших и мелких, акульих и селедочных. Вы, должно быть, уже поняли, что я - разбалансирован, и в normal-live возвращаться не собираюсь ближайшие лет эдак сто, а то и все двести.Но что за дело - безвылазно торчать в моей шкуре. Попробуем же искусственно воздвигнуть так называемую «четвертую стену» и рассмотреть нашу с Кристи бытовуху со стороны, так, как нас видели бы зрители в кинотеатре, общим планом, и подальше от глаз - они запалят всю контору.Поехали.Наш отель расположен в самом сердце Манхеттена. Роскошный отель, доложу я вам. Четыре звезды, капсульная кофе-машина, микроволновка и мини-бар... куда я начал непозволительно часто заглядывать. Черт, снова ввел первое-лицо: прошу прощения и исправляюсь. Аккуратный дизайн, никакой вульгарщины или излишеств. Предупредительный-внимательный персонал. Не слишком навязчивый, но готовый помочь советом (и действием) толстосумным отдыхающим. Кристина точно переспала с этим ирландско-акцентным блондинчиком, пока я зарывался под кипами едва-начатых-и-тут-же-брошенных книг; «зарывался» - условно, все книги в электронном формате, «переспала» - так же плохо подходит, но слово «трахаться» приелось. Хорошо, Крис совратила этого голубоглазого парня, зуб даю; но это Кристина - а ей все дозволено. Фамилия «Холлидей», и вопросов больше нет. Лирическое отступление, издержки рассказчика. Еще раз извиняюсь.Сам отель расположен более чем удачно. Не приходится много стирать ноги, все, что нужно - буквально рукой подать. Метро в двух-трех минутах ходьбы - если идти моим быстрым шагом. Метро в шести-семи минутах подиумной поступи... если с Кристи-на-каблуках - и остановках на перекур. На углу соседней улицы расположился супермаркет. Отсюда - кусок раздумий о красителях и консервантах, о тетразине (E-102) в апельсиновом соке, о E-(121-123) и так далее, нарушающих пищеварение: в газировке, леденцах, цветном мороженном. Злокачественные опухоли, заболевания сердца и почек, да все что угодно - может быть вызвано тем, что ты ешь. Каждый день, не задумываясь.Если высыпать в чашку с лапшой несколько пакетиков приправы для усиления вкуса и запаха, траванешься как нечего делать. Виноват глютомат натрия: Е-621. Аспартам (Е 951), призванный заменять сахар в продуктах для диабетиков, вызывает мигрени и сыпи, не говоря об ухудшении мозговой деятельности (умом не страдаем). Бензоата натрия, Е 211, полно в чипсах, кетчупе, и прочих заведомо вредных, но вкусных штуках. Возможная побочка - мелочи. Всего лишь какой-то жалкий рак. Легче не знать всего этого. Аппетит пропадает как миленький - вот, как надо бы худеть. Открыл в браузере таблицу пищевых добавок и все, питаешься одними овощами. Да и те. Сплошь ГМО.Итак.Недалеко - Таймс-сквер, Центральный парк, уйма бутиков и магазинчиков на пятой авеню, и, конечно, Рокфеллер центр, где убрана главная елка города. Канун рождества проходит без энтузиазма. Предложение Крис покататься на коньках под Прометеем, или в «Уоллмане», не встречает никакой ответной реакции у абстрактного персонажа под кодовым именем «К.М». Деревья, оплетенные огоньками гирлянд, шумные базары Брайант-парка, Коламбус-серкл и Гранд-Сентрал-Терминал, фасады зданий, соревнующиеся друг с другом в парадности, блеске, чудесности/сказочности; Санты, гномы-эльфы, улыбчивые олени и оленьи улыбки прохожих, все оставляет его равнодушным. Ему нет шестнадцати - а он ищет забвения на самом дне бутылки. Ну не дурак ли? Верно. «Тупорылый кретин», - выражаясь языком Тони. Сражаться с его языком - куда уж мне, смертному.Отхлебнуть - крепко, не морщась. Набить сообщение. Система такова: я долго подбираю слова, сочетания букв, даже знаков, Тони обрывает фразы щедро, как календарные листы, забытые в связке с прошлого месяца. Одно за другим, чпок-чпок-чпок. Привет, я - НЕ скучаю.
«Пьешь опять, да? Вот оно, коллективное пьянство на расстоянии в 2569 миль.»
«давно это моя малышка стала телепатом?»«прекращай бухать, ненормальный ребенок.»«явишься домой - и получишь за все хорошее.»
«Сосок своих так звать будешь. И да, к твоему сведенью, я дома.»
«не прибедняйся, ты отличная соска. высший класс xx.»«врать так и не научился. дом это место, где тебя ждут.»
«Меня бесполезно ждать. Тот, кого уже нет, не возвращается. Его - возвращают.»
«еще одна такая заявка, и я первым рейсом вылетаю в твой ебаный нью-йорк, ясно? без шуток.»
«Ладно, я перегнул. Забей, все нормально.»
«сломай уже свою гордыню и возьми трубку. придурок.»Звонок - сброс.Звонок - сброс.Звонок - сброс.Три минуты отдыха, перекур и выход на сцену. Артист - это стриптизер; только вместо шеста - гитара, вместо каблучищ - микрофон. Заведи толпу. Раскачай. Кэт в кои-то веки явилась в S/N, Линда коряжится, чтобы ее разговорить, Ло знаком требует - ЕЩЕ виски с содовой. Я пытаюсь отвлечься, на днях приезжает папина «невеста» с сыночком Крисом: они разрушат здесь все. Им не рады.Саммер спрашивает: правда ли амфетамин «отбивает аппетит». Правда ли от него появляются силы. Сгоняется вес. Изменяется восприятие. Правда ли - что от колес нет зависимости, разве что желание торкнуться, с которым совсем нетрудно совладать.«Ебашит не по детски», - заверяет Лин, - «но сидеть на нем, себе дороже, не нужно».Саммер спрашивает: правда ли - что под феном ты чувствуешь идеальность мира?Правда ли, что…?И тогда я срываюсь: «хватит выведывать, хочешь, сама попробуй и вопросы отпадут».«Вот и достань мне полку», - влажный отблеск в глазах - выпила изрядно, - «ты же такой крутой, с кем надо знакомства водишь. Пробей полграмма, я расплачусь. Хоть налом - хоть натурой», - и эта ее ехидная улыбочка, - «меня затрахало быть совсем рядом с секретными материалами, а самой ни разу ничего не попробовать».«Зачем на спиды-то сразу», - удивляется Ло, - «трава безопасней, и для пробы вполне сойдет».«Я не гоняюсь за ощущениями», - кривится Кэт, - «я хочу сбросить вес. До черта лишнего веса».40 кг. Для других это целевая отметка. Для нее - точка старта.Все потом, - отмахиваюсь, - когда придешь в себя, алкашка.Пить Саммер не умеет.Время истекло. Выкладывайся, ТиЭйч. Публика требует греха.S(Условное обозначение S-аммер или же ему внезапно разонравилось быть Z-орро?)Телефон я выключаю. Ноутбук убираю под подушку. Кристине соврал, что буду спать - ясен пень, она ушла. К афро-метрдотелю с громоздким начесом, белозубой улыбкой и явственным очертанием болта в штанах; к крахмальному пиджачку в ресторанчике на первом этаже. Бог с ней. Пускай развлекается. Черные bubble-круги на серых наволочках, белое изголовье кровати, хрусткая простыня. Синие джинсы в неотстиравшихся зацепках бурого, мутного, еле заметного - кричащего. Мягкая прохлада под шеей, кожаный переплет под пальцами, дневной свет из-под задернутых штор. Достаточно подробностей?Вместо того, чтобы хоть что-то учить (неужели? вспомнил о школе - день красным крестиком) или растворяться в людских потоках, или искать кого-то на один раз - я не вылезаю из записей.До начала учебы осталось не так много, и поэтому вечеринки у меня дома в отсутствие отца стали обыденным делом. Папа дома почти не показывается. Домработницу, Стейси - уволил не так давно, чтобы его… блять, что ж за память на имена, не запишешь - не запомнишь… не Джина, не Дженна… Джемма, вроде как, а там черт ее разберет - вот чтобы она не ревновала. Всегда можно нанять кого-то из очистительной фирмы, - говорит он, - а вторая женщина в доме - гарантированные подозрения, даже если подозревать нечего. Его право… но мороки больше.Я набрал нереальное количество людей, знаком был с половиной или даже меньше. Тусняк, все дела. И тут эта мальчик-с-пальчиковая батарейка, эта blue-версия Стервеллы де Виль, эта заноза в заднице и стимулятор простаты одновременно… находясь в состоянии подпития, не ведая, вестимо, что творит, возьми да и расколоти папин портсигар, который я забыл убрать. Мой отец - пристрастный собиратель редкостей - антиквариата. Так-то человек он деловой, не зануда, не ханжа... но перед вечеринками его статуи и подлинники надо бы по идее прятать от беды подальше, но тут я лоханулся. С виду - просто дорогая инструктированная безделушка. А на деле - прошлым владельцем был кто-то типа Шерлока Холмса, не меньше; представляете себе выражение моей морды лица, когда Китти, пытаясь прикурить, выпустила драгоценную хреновину из рук? Я сам был не первой стеклянности. Поэтому не слишком ласково шикнул, какая она корова и что вместо пальцев сардельки пришить, и то безопаснее. Вранье это, да. Пальцы у нее узенькие и удлиненные, как у пианистки или художницы. Но крышка откололась, перспектива отдавать потом отцу сумму с N-ным количеством нулей меня не прельщала, так что я не слишком любезно вытолкал ее из дома, и, вдобавок, на улице мы не слишком нежно, плюс, совсем нецензурно - попрощались.Естественно, потом я ей позвонил. Естественно, она послала меня по назначению. Пропущу часть с вселенским срачем - ничего лицеприятного. На этот раз, чтобы ее вернуть, пришлось ехать к Стэну-перекупщику и брать сразу десять грамм амфа. На пожарный. Естественно, я сказал ей, что раздобыл всего один и на четыре раза этого предостаточно. Я сказал, что если уж ей так охота оттянуться, милости прошу, welcome, но больше чтобы она от меня не ждала. И еще. Я сказал ей: «прости».От последнего она ошалела больше всего.SКэт сказала, что ей нужно время подумать. Но порошок взяла. Его не так удобно - бодяжат без стыда и совести - если удается достать 0,7 процентов от чистого - уже, считай, повезло. Чистым феном слизистую не обожжешь, пойдет как по маслу; «приправы» пробивают мама не горюй. Ей, походу, все равно. Звонит мне ночью, и говорит «ты, дескать, чертов волшебник, и какого же лешего ты раньше не говорил, что так хорошо бывает». Неслабо вставило девочку. Первый раз не сравнить ни с чем - пьянящее, щекочущее нервы чувство запретности, неумелое членение на треки, долларовая бумажка, как в модных кинофильмах с Джонни Деппом или Анжелиной Джоли - и дальше… радикально другое ВСЕ. На заметку всем желающим попробовать: после того, как узнаешь альтернативу, прежнего, скорее всего, уже не хватит.На самом процессе я не присутствовал ни разу - Китти все еще дуется.Китти - сука еще та. Пришла ко мне сегодня вечером - в первый раз после последней ссоры - шпрехает какую-то непонятную ересь, вроде по-английски, но так быстро, что не поймешь не разберешь. Я выловил фразы «знаю про Хелену, опять, любили бы тебя черти во все дыры» - да, «ни за что нет, нет будущего, ничего», «хоть на край света, сволочь», но ЛИШЬ БЫ ПОДАЛЬШЕ от- или ЛИШЬ БЫ С-, я не догнал. Накачал ее феназипапом и уложил спать. Надолго не отключил: скоро сама встанет. Алкоголь с амфетамином - двойной удар по печени. Но помогает снять отходос. Так что отопру ее в S/N, скорее всего. Какой день недели? Так, ага… день металлики, дет-рока и прочего тяжеляка. Кто играет? Sacret-fice? Весьма неплохо.Не открывай глазки, Саммер. Ты куда красивее и - выносимее. Во сне.То и дело в повседневной жизни проскальзывают эти фразы - вроде бы ничего не означающие, смыслом не перегруженные, но - после того, как потеряешь… они обретают совсем другие и совсем кошмарные очертания. «Я никогда не состарюсь. Мне всегда будет семнадцать». Под конец. Оба слышали, ОБА - но ни один не откликнулся. Было ли это призывом о помощи? Было ли это озвученным решением? Детка. Ты ведь знала тогда. Уже знала.Или перед нашим первым поцелуем, после первого - не нашего - секса: «Номер у тебя есть. В любое время дня, ночи, когда угодно – звони. Я приду. Даже с того света.» Приходи. Ну и где твой мобильник теперь - продан, отдан, разбит, закопан? Ты уловишь первые вступительные аккорды Пласибной Twenty Years - и явишься? Прости. Я запамятовал. Нечем тебе слушать. Нечем даже плакать. Слезы - дождь. Уши - выбоины в скалах. Ты - ветер. Везде и нигде.Kent-futura-blue-eight на тумбочке, но зажигалка снова канула в небытие. Поджечь некому.Все прокурено насквозь, все провоняло табаком и никотином. У Кэт слишком тонкие для ее комплекции пальцы и слишком узкие лодыжки. Изгиб от икры - практически под ноль. Черный кожаный ремешок свободно болтается, танкетка в десять (+) см. позволяет дотянуться (когда встанет с высокого барного стула) - до меня. «Парламент» с вогнутостью - на конце фильтра, Парламент зажат между средним и безымянным пальцами - оранжевый бликует в ее карих радужках. Указательный с ужасающим синим ногтем стряхивает пыль в пепельницу. И уже позднее, сейчас, все куда более отчетливое. Половина волос голубая. Другая - белоснежная. Каждая половина заплетена в свой «колосок». Специально взбитые - и нарочито-неряшливые.Чертова кукла. Глаза - округленные тушью и фальшью. Мы конкретно пересобачились (ОПЯТЬ!): она, оказывается, приволокла деньги, около тридцати баксов, и говорит: «Ты обязан оказать мне услугу и добыть еще немного. Отношения с тобой - танцы на битых стеклах, Тони Холлидей. Ты врешь и врешь, и заново врешь, и не отпускаешь, и ты выставляешь меня посмешищем перед своими друзьями, топчешь и уверяешь, что Я ТЕБЕ НУЖНА. Нужна - чтобы было кого топтать». Она швыряет тридцать долларов на барную стойку: все разошлись, остались только мы - и говорит: «Добудь мне это дерьмо. Я устала быть тебя недостойной».Ты дура - Саммер. Ты - идиотка, и слабачка. Ищешь легких путей - пальцем о палец не ударив для того, чтобы сделать себя лучше. Вот, что я ей высказываю. А она взрывается. Вскакивает и с пафосом выкрикивает: «Вот, лучшее наглядное доказательство! Если я - терплю каждодневное унижение, то другие, стройнее, модельнее, те, кто соответствует твоим идеалам, не могут это выносить, и поэтому ты так быстро всех кидаешь - чтобы они не кинули тебя раньше! Никто не выдержал бы тебя так долго! Никто!» Я зажимаю ей рот ладонью. «Хочешь все прояснить?» - ее спрашиваю, ее держу за локоть - и к ней наклоняюсь - к мелкой заразе. «Пошли в более тихое местечко, некрасиво, если наблюдают посторонние».Сигарета остается тлеть - около тройного Гамильтона.Мы оба не вполне трезвы. Глаза Кэт - огромные, драконьи. Я вталкиваю ее в покоцаный кафель стены клозета. «Мы друг друга стоим, детка», - жарко шепчу ей на ухо, - «я не могу относиться к тебе иначе, а тебе иначе и не надо», - короткое платье в вертикально-монохромную полоску и черные чулки - сама нарвалась, - «тебе не нужно, чтобы тебя холили-лелеяли как фото с кем-то, кто не придет. Ты не такая, какой пытаешься выглядеть - тебе до зарезу необходим драйв, огонь; ты страдаешь, чтобы жить и живешь, чтобы страдать. Какие глупости, малышка», - закусываю кожу ее шеи, - «быть выебанной в сортире - это по тебе. Оскорбленной прилюдно - да! Будет откуда брать замыслы для безумных шедевров, правда?» Кэт рвано дышит, пытается оттолкнуть - но слабо. Саммер так и не научилась говорить мне «нет». Ее «может быть» значит «да». Ее «да» значит «всегда, и не спрашивай больше».Пошел ты, - шипит, - это не я! Ты все выдумал. Ты!«Ты шлюха», - шепчу, - «тебе по душе это звание».Ей нравится, когда трахают едва ли не силой. Когда отрывают от земли и удерживают на весу, и ноги за моей спиной уже не делают ее выше или ниже. Когда платье расстегивают рывком, что не выдерживают пуговицы на плечах, отрываются, и материя закрывает только живот, а над ним - оголенная грудь с предательски взбухшими сосками, а под ним - круглая задница и забритые волосы на лобке; и течет она как последняя сучка, когда я врываюсь без какой-либо подготовки. «Ничего подобного», - выдыхает порциями, по слогам, - «отпусти, я - не одна из твоих. Подстилок. Я никогда ей не стану». Ты - предводитель. Ведущая блядь. Заглавная шмара, - так я думал вчера ночью, когда заправлял Кэтрин Саммер в продымленном клубном толчке. Что с утра... лучше не озвучивать. Все равно ничего не изменится.Не изменятся багровые засосы на шее, лиловые синяки в изжелта-зеленой оправе на запястьях, груди и бедрах. Рваный кровоподтек на лбу: после того, как я, разворачивая спиной, врезал ее в залапанное настенное зеркало. Ссадины на коленях, когда раком на полу в белых пылинках от кокаина, не стертых каким-то транжирным психом. Вывихнутое плечо, когда... неосторожно. И - бесцеремонно. Но я же волен сам решать, как мне обращаться со своей собственностью, правда?Кайфовать, шипеть, и вырываться, и кончать против воли: она хорошо запомнит эту ночь. Когда капли пота прорываются через многослойную штукатурку, пальцы царапают эмаль раковины; когда каждый стон - вырван из зубов насильно, каждый рывок под нужным углом - словно она и не девушка моя, а случайная жертва. Ее стиль.И мой, по совместительству.Представь, что это последняя точка в твоей биографии.Представь, что сегодня ты умрешь. Оторвись по полной.(Это могло бы стать моим жизненным кредо, если бы я вообще их признавал.)Кричи, бейся, плачь, и смейся; и называй себя моей сучкой, и проси отпустить.Чтобы потом было что воображать, когда снова отправляешь душу в холст. Очередная агония, последний вздох - и овации. Поздравления. Цветы. Ты пережила еще одну собственную смерть. Пережила ли? Не то, чтобы это было в первый раз… но такой УБИТОЙ «после» она не выглядела. Никогда.Засохшие потеки туши, расклеившиеся края ресниц. И пустые - абсолютно сухие глаза.Я сказал ей: «Будет тебе твое ширево. Отработала».Она сказала: «Съебись. Я с тобой не разговариваю».Я ляпнул: «Ничего, это лечится», - и она вылетела пулей.Серьезно, не разговаривает. И трубку не берет. Я наплел на автоответчик: «Знаю, ты злишься. О’кей, заслуженно - я перегнул. Ну дай мне еще один шанс, Кэт. Последний». И только после того, как выдал этот мудический пиздец, догнал, что у телефона сдохла батарея и я увещеваю сам себя. Классно. Театр одного актера. Не повторять же еще раз. Да ну ее нахуй, обойдется. Переживет. Притянется обратно - замагниченная и биполярная сучка. С другим цветом волос и все теми же заморочками.Зачем она мне? В душе не ебу. Зачем я ей? Аналогично без понятия. Плевать. У меня - 420. Все летит к чертям, все катится к ебеням, завтра приезжают эти… эти! Отец видит мой негатив. Ему это не нравится; он просит: «постарайся не судить предвзято, или, на худой конец, притворись, что тебя не тошнит. пожалуйста.» И подкрепляет просьбу тем, что вот так, ни с чего - дарит мне «лексус». Ему-то раз чихнуть - вот так раскошелиться. В любое другое время я бы возрадовался; в любой другой день тут же бросился бы обкатывать долгожданную тачку - но только не сегодня. Все не так и не на своем месте, и просто неправильно. Но нет... мне плохо не из-за Саммер, с чего бы это. Она - моя неизменная. Перетерпит.Еще раз.(* 420 - американское обозначение курения марихуаны; прим. автора.)***Кап. Кап. Кап.Красное на белом. Разъедает черное, размывает синее. Розы на снегу. Маки на бумаге.Очень важно, как разжевать мысль, чтобы она легко переварилась и пошла на пользу. На самом деле это звучит примерно так: «мне плохо. То есть мне правда ПЛОХО; идеальный синоним - нестерпимо.» Однако, нытики никому не симпатичны. Поэтому измельчу ее до состояния «ох ты ж блять» и просею до консистенции «Холлидей псих». И уж точно не буду упоминать, что меня трясет и тошнит, и образы перед глазами вызывают непреодолимое желание срочно расквитаться с жизнью; не скажу, что то, что варится внутри, готово котел взорвать - и уж точно умолчу об идущей носом крови. Хотя - постойте-ка. Я уже это сказал.Красное на белом. Тюльпаны на простыне, прикрывающей покойницу. Витражная мозаика, вплетенная в оконное стекло. Справочник Видаля - все виды заболеваний. И книга вымирания. Сморщенные буквы, скукожившиеся листы. Дальше будет хуже, и я знаю, как будет дальше. И какой смысл снова проходить сквозь это: не надо, нет. Красное на белом. Синее на желтом. Морфию в вены, яду в легкие. Я зажимаю нос углом покрывала; оно пропитывается краской.Я высыпаю горсть снотворного себе на руку, и запиваю водой - все сразу, залпом. Заснуть. Мне срочно надо заснуть. (Может быть, хоть тогда это прекратится.) Свернуться калачиком. Закрыть глаза.Всхлип - девочка, это было не с тобой, ты лучше, ты достойна лучшего - вдох.И выдох.
Глава девятнадцатая: бесконечность-town
Аналог нижнего Ист-Сайда в городке N, штат Калифорния.
Встрепанная тень бредет между ярких вывесок баров и стрип-клубов, вдоль входов в казино и кафе. Прохожие малодушно отводят взгляды или шушукаются, или сально присвистывают - ее вид недвусмысленно выдает, что она делала этой ночью. Но ни один запоздалый трезвенник не предложит помощь; скорее отвернется, задвинется капюшоном - и поспешит убраться из сомнительного района. Что ж, шлюхам порой делают больно. Это нормально. Правильно.На что нарывалась, то и получила. Браслетов меньше надо носить.Зажмуримся, товарищи. Зрелище малоприятное/оскорбительное.«Кто-то сегодня хорошо потрахался», - нараспев горланит здоровенный бугай в мотоциклетном шлеме - и несвежей майке-алкоголичке, - «хочешь продолжения, куколка?» - звук смазывается в моторный рев в конце улицы. Незамеченная, она ныряет в узкий переулок - срезает путь домой. Только бы не попасться тому, другому.Номер которого пора стереть из жизни.От хитроумных плетений ничего не осталось. Волосы спутались, взлохматились; разноцветные пряди падают на глаза (то, во что превратились глаза) - клоунские росписи паутины с пятнами посередине. Белки бешено блестят в темноте, когда она безумно пучеглазится - и озирается в поисках чего-то... бегстве - от кого-то. Ремешки туфлей зажаты в ее руках, кожаных туфлей от Prada или Valentino; она идет босиком, не чувствуя колкости гравия под маленькими ступнями, слишком маленькими, чтобы подходить под стандартный размер. На ногтях все еще держится мани/педи-кюр синего цвета, но стоит взглянуть в целом... она похожа на жертву маньяка, вся в синяках и ссадинах - вся в засосах и следах укусов. Я знаю, кто она. Я знаю - от кого она бежит.Я - дыра в озоновом слое.Я - щербатые камни стен.Не шевельнуться, ни вздохнуть. Состояние бога, потерявшего силу. Наблюдай. Но не смей вмешиваться. (Всем прекрасно известно, откуда вырван эпизод - и что за ним последует.)Она неуклюже расстегивает черную сумочку, клатч на цепочке через плечо. Достает телефон: iPhone, девочка не бедная. «Папа», - шепчет в темноту, - «папочка, забери меня отсюда», - но не набирает номер. Листает список контактов непослушными пальцами, губы с засохшей белой кромкой по внутренней части шепчут: «кто-нибудь... хоть кто-нибудь, пожалуйста». Добравшись до конца, возвращается к началу. «Папа», - всхлипывает она, зажимая губы в тонкую линию; нет, она не расплачется. Присядет на бордюр, вытянув ноги с узкими щиколотками и фиолетовыми метками гематом. Полосатый штрих на спутниковой карте. Этой ночью, в шуме переполненного города, нет ни единого человека, кому она могла бы позвонить.«Я здесь», - пытаюсь докричаться, пробиться, добраться, остановить, - «я здесь, Кэт!»(На пути из Нью-Йорка в Сан-Франциско.)Полиэтилен. Мини-кулек. Огненная запайка. Заклеено скотчем. Ровно на один раз. Зацепить заусенцем. Вскрыть. Распаковать. Обмусоленная бумажка. Вашингтонный доллар. Свернуть рулоном. Приладить внутрь, вставить двумя концами: в пакет(ик) и в ноздрю. Вдох. Слезы. Вдох. Жжение. И... вдох.Все в порядке. Можно продолжать жить.***
Номер отеля «Перл», предрождественский Манхеттен, штат Нью-Йорк.
Рвотный рефлекс - неумолимая штука. До туалета не дотерпеть; чудом успеваю выскочить на балкон, прежде чем мутная жижа выплеснется куда-то вниз, в пустоту. Первое - и единственное, что осознаю: нельзя тянуть в рот все, что ни попадя. Свешиваюсь, сложившись пополам; мерзко липнет к телу футболка, челка клеится ко лбу, но я не в состоянии поправить ее. Еще раз. Избавиться от содержимого желудка. Выплеснуть кишки через рот. Упасть на пол; так и лежать, на холодном покрытии, подергиваясь, как в эпилептическом припадке. Прикрыть глаза, на пять минут, хотя бы на жалкие пять минут... но не выходит. Из комнаты кто-то несется - кто-то несется меня спасать. Зачем?Фигура размыта. Могильно-мрачные пряди сбились на лицо.Морщинка между чуть изогнутых бровей. Под глазами - тени, тени в виде отзеркаленных очков, и темные отражения ресниц. Впадинка под носом, легкую горбинку не в анфас не разглядеть, но она есть, я мог бы поклясться, как и родинка на щеке - удлиненная «мерилинка» совсем рядом со складкой… Тони?- Тони, - хриплю я силуэту, - Тони, Тони… - до бесконечности.Больше никаких мыслей кроме этого восьмерочного «Тони».- Я Кристина, - встревоженный женский голос, - что с тобой?Откуда бы ему здесь быть.Руки. Ее руки. Она поднимает меня, перетаскивает голову к себе на колени, я вяло выдергиваюсь - в полном отрубоне, в полной отключке. Пальцы. Ее пальцы убирают перепутанные лохмы с моих щек, стирают испарину с подбородка.Глаза. Ее глаза - карие, взгляд - на грани паники и заботы. Тони так не смотрит.- Бедный ты мой ребенок… - она шепчет, и прижимает к себе, несмотря на слабое сопротивление, - хороший мой, все успокоится, будет хорошо, я обещаю, обещаю…- Не надо, - выдавливаю, - я только посплю немного, ты иди, празднуй, не беспокойся.Через несколько часов наступит рождество. Прекрасное вступление в год.- Чем ты опять накачался? - будто не слышит, - какую дрянь ты принял, Крис?Давай, встряхни угнетенную ЦНС. Не подгаживай Кристи праздник.- Все нормально, - (LEAVE ME ALONE) оставь меня одного, бога ради, - ты иди.Опечатываются веки. Язык не слушается. Озноб растекается по конечностям.Зима съела все тепло.Вот рту - привкус тухлятины и ацетона. На носу засохла кровь. Тонкой коркой.- Тебе нельзя спать, - трясет, и трясет - и толкает (FUCK OFF), - не скажешь, «скорую» вызову, пусть они тебя откачивают! - тревога. Явный страх. - Снотворные банками на ужин лопаем, да? Крис! - под крики невозможно спать. Убойную, однако, распробовал дозу. И, вдобавок, не учел коллапсы спирто-медико-MIX-а, вырвавшие меня из граблей блаженной смерти. Прямо во сне.Доходит медленно, но все же доходит.Самое тут забавное - намеренно я не пытался с собой покончить.Как ни странно, у меня выходит продрать глаза. Как ни странно, у меня получается выпутаться и удержаться на ногах. «Я же говорю, ОК», - повторяю, усилием воли заставляя себя не грохнуться обратно, - «просто не стоило снижать градус».Поиск решения. Быстро!Алкоголь усиливает действие. Энергетики способны добить. Активированного угля мне. Воды. И запертость в сортире - по крайней мере на полчаса. Искусственное промывание в домашних условиях. За окном стемнело - но неоновые огни города превращают вечер в день. Дуновение ветра расцарапывает кожу. Кристина слишком умна, чтобы поверить в откровенное вранье. А я слишком не в себе, чтобы качественно притворяться.Начинаю догонять, в какую жопу угодил, но мне, вот честно, до лампочки.Климат - минус шесть градусов по Цельсию. На авторство не претендую.Ее светлое платье оплавляется размытым пятном… белая расстегнутая рубашка, распахнутый воротник и улыбка наискось. Рельефная верхняя губа и разная форма век, их не закрыть даже косметикой. Ресницы-стрелки, взгляд устремлен вверх, радужки должны быть серыми, совсем прозрачными или совсем туманными - от случая к случаю… не так, не та, не там. Просыпайся! (WAKE UP!) Тони далеко. Это Крис на тебя смотрит снизу - это Крис лихорадочно путает пальцы в густых волосах, сжимая виски так плотно, словно стремится раздавить голову между ладоней.- Господи, ну зачем? - сокрушается, - нам надо... срочно прогуляться, - заключает, - срочно, на свежий воздух. - Какой воздух, - хочу я возвести взор ввысь, но его даже сфокусировать сложно, - мне отдыха не хватает. Кэт, - прилечь и прямой наводкой в ад - суицидникам в раю не рады, - Кэт придушит меня там еще раз, если позволю себе сдаться. Прямая ветка до нее. Конечная станция. Осторожно, двери открываются.- Не надо на воздух, - приваливаюсь к косяку, и улавливаю не присутствующего брата, который говорит… нет. Который кричит: «ты, бестолковый плод внебрачного совокупления саламандры с козлятиной, шагом марш в ванную, БЕГОМ спровоцируй рвоту, пока копытца не отбросил, пока не догорел; я не собираюсь терять тебя вот так, тварь». Именно так бы он и сказал. Может мата побольше, а так слово в слово. Опираюсь на притолоку и, одуревая от усталости, шамкаю: - я в порядке. Подремлю полчаса, до нуля встану.Черные, космические радужки.И четкие - косметические глаза.Ее зовут Крис(ТИна) Холлидей. Тони тут нет.(Другая на ее месте давно ускакала бы за подмогой, позволив разбираться специалистам в белых халатах, но Кристи, кажется, усиленно пытается сообразить, как действовать... самой.)- Чертовщина, - хрипотца нервная, гул ненастоящий, - скажи мне, что конкретно ты принял, скажи мне, это важно - я буду знать, как именно тебя вытаскивать… - полубессознательно отмечаю, что она встает, заме-е-едленно приближается. Непрерывное движение вперед.За которым. Хаотический рывок. И темнота.Не самый веселый способ встретить Санту.***Вообразите себя богом. Вообразите - вы можете перемещаться во времени и пространстве, наблюдать за любым эпизодом, прокручивать снова и снова одну и ту же реплику. Приказывать, просить, комментировать, критиковать. Появляться немым свидетелем, невидимым зрителем не поставленного на Бродвее, не принятого Мариинским театром - но все же спектакля/мюзикла, драмы/комедии или... как будет угодно вашей левой пятке или мизинцу на правой ноге. Вы Бог. И можете менять имидж, руководить поступками, придумывать ответы. Разделять и властвовать.Заманчиво? А теперь представьте, что зона полномочий ограничена. Одним. Конкретным. Нет, не местом действия, и даже не количеством актов. Персонажем.Собой.Вот и все. Больше никого нет. Герой - вы сами. И вам предоставлена неограниченная свобода. Свобода доступна круглосуточно, как горячая линия группы поддержки анонимных неудачников или лузеров - или идиотов. (Подводные камни?) За исключением моментов, когда нет доступа к телефону. (Потому что верзила забрал трубу в подворотне.) За исключением моментов, когда жизнь напрямую зависит от кого-то еще. А такое случается постоянно.Круг все сужается и сужается, и вот вы видите, с ужасом видите, что скованы по рукам и ногам.Лирическое отступление:Если усреднять, около двадцати миллионов человек ежегодно пытается покончить с собой. Если брать навскидку, до конца дело доводит от 5 до 25%. По непроверенным данным. Кто-то должен оказаться рядом. «Кто-то». Последний шанс. Второе дыхание. Этим кем-то и должен был стать я, когда умирала Кэтрин Саммер.Одна четвертая доля. Из потенциальных смертников.Ладно - не буду никого утомлять нудными цифрами.Хочешь развлечься?Создай персонажа в «Sims»-ах, расти его, заполняй консоли воспоминаниями и надеждами, навыками и интересами, развивай отношения, влюбляй, разбивай сердце - но если надоест, нет ничего проще. Запри в пустой комнате без дверей, пока потребности не зальет красный. Загони в бассейн и убери лестницу. Разведи пожар - и смотри, как он горит. На огонь можно смотреть бесконечно… создатель, вонючий слоупок, упивается оскароносным финалом, да яйца лениво почесывает, кроша на пол рифлеными чипсами из шуршащей пачки.GAME OVER.Что, весело?Это жульничество, но тем не менее.Давайте перенесемся на несколько часов вперед. Подобные скачки не слишком удобны для мозгового пищеварения, однако придется потерпеть: это моя жизнь и моя история. Кроме того, вам не придутся по вкусу тошнотворные подробности S=M=H; тошнотворные в прямом смысле. Пару слов о них - и бежим дальше. Без тормозов.(«Кто-то» - всего лишь человек. Кто-то, кто здесь и сейчас успел вовремя.)Острые пощечины, удерживающие в сознании, тонкая игла шприца, льющая лекарство в вену, непрерывное желание спать-спать-спать, и соленая вода из кружки, наизнанкудоопустошения и опять вода, и опять пергнутьсявнизктазу, какогочертаонатутделает; уйдиясмогусам - или засну, избавив от хлопот. Потом - влажное вафельное полотенце на лице. Холод. Шепот. Забытье.Она не ушла. Кандалы порой не так уж и плохи.Серьезно, давайте пропустим эту часть. И перенесемся на несколько часов вперед.Когда я прихожу в себя, случившееся кажется противным, отвратным и унизительным, гадким и пакостным… сном. За окном бьют салютные залпы, небо окрашено радугой. Крис с бокалом чего-то светлого в одной руке и коптящей сигаретой в другой сидит на краю моей двуспальной «king» кровати, вольно подогнув под себя ногу. Черное вечернее платье задралось до бедер, уложенные волосы скомканы в короткий щетинистый хвост. В складках простыни увязло блюдечко с синей каймой, нашпигованное окурочной горкой.Очертания комнаты высвечивают зеленыежелтыекрасныеголубые букеты фейерверков.Я дергаю ступней, запутавшейся в складках велюрового пледа, и она поднимает голову.- Вернусь домой, пойду оперировать находящихся на грани или устроюсь волонтером в какой-нибудь чертов хоспис, - сипло начинает, глядя сквозь меня, - поседею к тридцати годам, но дурь из башки это вышибает будь здоров. - Толстый слой скопившегося пепла сыплется на пол, дымится; нога в банном тапочке сама по себе давит пожароопасную кучку. - Выглядит так, будто моя жизнь - не такой и отстой. Бывает хуже.Так все было на самом деле. Эта свистопляска происходила в реальности. Да. ПЗДЦ.- Кристи, - заговариваю было, но пересохшая глотка тушит невысказанные извинения.- Просто послушай меня, хорошо? - не кричит, не предъявляет претензий... и не обвиняет в слабости или беспечности. Ровный, спокойный голос человека, которому есть что сказать. Киваю, подгибая ноги - в шоковом состоянии пялясь на бычок в раме из ее красных ногтей.- Это прозвучит эгоистично, но все, что у тебя есть... по-настоящему есть - это ты сам. Семья со временем перестает быть убежищем, люди сменяют друг друга, как магниты на холодильнике, кто-то тебя использует, кого-то используешь ты. Кого-то, к сожалению, приходится любить, - усмешка, - и это прискорбно. Но все проходит. Эйфория, сожаления, скорбь об утрате, - затяжка, колкий взгляд, - у тебя остаешься только ТЫ. Самое ценное. И единственное, что никогда не исчезнет. Вот он момент, посмотри, - выдох, стайка микрочастиц дыма в воздухе, - ты здесь, ты жив, относительно вменяем, слава богу, вроде здоров, если не считать анемии и дикого обезвоживания. Ты есть. Разве этого недостаточно?Я не собирался умирать, - хочу возразить, но не возражаю.Она не ждет ответа. Молча курит - я так же молча смотрю.- Я не знаю, как объяснить, - продолжает, - самоубийство ты успеешь совершить всегда - но вот воскреснуть, - прицокивает, - это уже посложнее, не находишь? Ты можешь, - отставляет руку с сигаретой ладонью вверх, - закатывать истерики, напиваться как полное УГ, бить татуировки или бить по ударным, делать что угодно… почти что угодно. Но смерть, - морщинки разрезают лоб, - это то, что уже не исправить. Я предпочту, - вдох, - перетрахаться со всеми красавчиками, кого только подкинет мне случай, скупить все запасы алкоголя в штатах и проревется раз триста, как последняя идиотка, - выдох, - но в итоге очухаться, и вернуться в норму. Так всегда происходит. И так должно быть. В итоге ты находишь в себе силы и восстанавливаешься. Не легко. Не быстро. Но находишь в себе силы и живешь дальше. А разорвав все одним ударом, ты застрянешь навсегда в состоянии беспробудного отчаянья, так и не узнав, что может быть - лучше, и как может быть.- Бывают безвыходные ситуации. - Бормочу я в подушку. - Когда лучше не станет, что ни делай. - Куда бы деться, зарыться, спрятаться? Все, что угодно, лишь бы не думать о... «безвыходности».- Соглашусь, бывают, - неожиданно идет на попятную, - но, - сминает очередной окурок в переполненной пепельнице, - это явно не твой случай.Не мой. Ее. Не моя жизнь и не моя смерть.Нужно уметь отцепляться от людей и, в переносном смысле, «шагать по трупам». Не предавать себя ни ради кого. Эгоист? Хорошо, согласен им считаться. Ни одна девка, пусть у нее хоть рот лучше пылесоса работает, не стоит моих угробленных нервов. Даже микроскопических. Даже Кэтрин Саммер. (с) Т.Х.Безбожно переоценивать себя и относиться к остальным как к лепешкам лошадиного помета - тебе нравится постоянно быть в одиночестве, братишка? Нравится ничего не чувствовать? Врать об эмоциях, которых не испытываешь, врать о своей пуленепробиваемости - даже в дневнике?Нахуй.- Я не пытался умереть, - произношу, наконец. (Я только мечтал об этом - не более.)Предоставлю ей шанс не поверить. Предоставлю возможность считать меня неблагодарным мурлом, непролеченной гнидой и бесхребетным слизняком - оправдывающим не имеющее оправданий.Заслужил.Нужно уметь прощать себя. Окружение и так мясо до костей прогрызет - не сомневайся. Что будет, если станешь помогать ему, позволяя червоточине внутри доконать тебя оконча