рослый экзамен

Особенности литературного процесса рубежа 18 и 19 веков. Развитие прозы и поэзии. Традиции и новые тенденции
Основными идеями духовных исканий русской литературы данного периода, по определению Ю.М.Лотмана, были идеи личности и народности (4). В XVIII веке этой проблемы не было: человек был и индивидом, и частью народа, и частью человечества противоречий в этом не виделось. В конце века, особенно в творчестве Г.Р.Державина, А.Н.Радищева, Н.М.Карамзина появилось осознание разрыва между народом и человеком, но этот разрыв не был трагически непреодолимым. Личность развившийся элемент народа, движение к народу это возвращение к естественности, к природным основам личности. Державин, получив отставку, уезжает в село Званка и там, вдали от шумной столицы, в уединении, среди родственников, слуг, бытовых предметов, еды и питья, сна и прогулок наслаждается цельностью идиллической жизни:
Багряна ветчина, зелёны щи с желтком,
Румяно-жёлт пирог, сыр белый, раки красны,
Что смоль, янтарь-икра, и с голубым пером
Там щука пёстрая прекрасны!
<>
Тут кофе два глотка; схрапну минут пяток;
Там в шахматы, в шары иль из лука стрелами,
Пернатый к потолку лаптой мечу леток
И тешусь разными играми
(“Евгению. Жизнь Званская”, 1807) (5).
Так видит мир человек цельный, не разрываемый противоречиями. Совсем иначе воспринимает мир лирический герой элегии В.А.Жуковского “Вечер” (1806):
Но что?.. Какой вдали мелькнул волшебный луч?
Восточных облаков хребты воспламенились;
Осыпан искрами во тьме журчащий ключ;
В реке дубравы отразились.
Луны ущербный лик встаёт из-за холмов...
О тихое небес задумчивых светило,
Как зыблется твой блеск на сумраке лесов!
Как бледно брег ты озлатило!
Человек потерял душевный покой, встревожен, обеспокоен:
И где же вы, друзья?.. Иль всяк своей тропою,
Лишённый спутников, влача сомнений груз,
Разочарованный душою,
Тащиться осужден до бездны гробовой?.. (6)
XIX век начался с осознания личности и народа как двух разных и противоположных, непримиримых начал; личные устремления человека и его природная основа противоречат между собой. В XVIII веке уже возникали противопоставления долга и страсти, чувства и разума, но они не захватывали человека целиком; в начале XIX века человек целиком противостоит миру. Трагическое напряжение между ними, попытки сближения ради обретения “потерянного рая” гармонической цельности человека и мира стали основным содержанием духовной жизни России первых десятилетий XIX века.
Отправной точкой новой исторической эпохи справедливо считается Французская революция 1789-1794 годов. Итоги революции жестокость, казни, война были осознаны как закономерные плоды эпохи Просвещения. Идеи разума, разумного построения общества, разумного устройства мира, познавательных возможностей разума были поставлены под сомнение; с этими сомнениями разрушилась вся система философских и эстетических ценностей. Мир вдруг опять оказался хаотичным, тёмным, непонятым и непонятным. Русские дворяне, разочаровавшись в идее разумного порядка, справедливости, оставляют государственную службу и уединяются в своих загородных домах, родовых поместьях (7). Размышления об итогах эпохи Разума приводят их к проблеме трагического противоречия между личностью, её вольными устремлениями, порывами, мечтами и природной основой человека, реалиями земной жизни, неумолимыми законами исторического процесса. Это противоречие было осмыслено как проблема личности и народности.
Новые умонастроения породили глубокие изменения в строе русской литературы. В центре внимания оказался внутренний мир человека и его сложные взаимоотношения с внешним миром: народом, страной, историей, своей судьбой. Повышенный интерес к душевным переживаниям человека привёл к появлению феномена лирического героя, который коренным образом изменил поэтику классицизма, нарушил устойчивые жанры, смешал стили, деформировал границы между стихами и прозой, литературой и реальностью.
У литературы появились новые задачи. Проблема личности и народности, слияние личности и народа мыслилось, в основном, как культурная, а не социальная задача. Перед литературой встала необходимость выработки поэтических форм, “которые были бы традиционными и национальными, с одной стороны, и способными выразить индивидуальное чувство с другой” (8). Эта задача сводилась, главным образом, к проблеме нового литературного языка, вокруг которого разгорелись споры. В процессе споров хаотическое существование русской литературы обретало более или менее определённые черты; писатели, определяясь идеологически и эстетически в этих спорах, создавали литературные кружки, общества, журналы, в которых шёл процесс кристаллизации эстетических идей, стилей, поэтических форм. В результате этих сложных разнонаправленных исканий родилась новая литература, давшая нам Пушкина и Гоголя.
Проблема создания нового литературного языка сразу наметилась в двух версиях. Карамзин предложил реформировать язык так, чтобы это был язык и письменной литературы, и устной речи для интеллектуального общения всех людей; такое качество языка объединит людей и вернёт искомое единство личности и народа; реформирование языка предлагалось вести как преодоление двуязычия (русский и французский), как осторожный синтез их, как разумное сочетание национальной самобытности и европейских заимствований, не отрывая, таким образом, русскую литературу и общество от достижений европейской культуры. Другая версия решения проблемы языка основывалась на категорическом отрицании какой бы то ни было пользы европеизации русского языка и литературы. Сторонники этой версии полагали, что разрыв личности и народа произошёл как раз из-за влияния вредных идей развращённой, погрязшей в жестокости Европы, чему доказательством служила Французская революция. Решением проблемы при таких взглядах мог быть только категорический отказ от любых иностранных влияний и развитие самобытного национального языка. Разница двух версий не сводилась лишь к тому, сказать ли приятное на слух и общепонятное слово “путешествие” вместо французского “voyage” и грубого русского “езда”, или использовать не очень “гладкое” и устаревшее, но хорошее, звучное, выразительное русское слово “хождение” разные решения проблемы языка касались не одной лишь лексики. Карамзинская теория предполагала использовать европейские жанры, а значит идущие из Европы идеи; противники Карамзина отказывались от этих идей и жанров, устанавливали другие приоритеты.
Однако среди сторонников как той, так и другой версии не было полного единодушия, был широкий диапазон мнений. Крайности смыкались, синтезируя новые идеи. Проследить этот процесс во всей полноте задача не выполнимая в жанре лекций, поэтому наше внимание привлекут лишь наиболее заметные явления литературной жизни России первой трети XIX века.

Эволюция и типология русского романтизма. Периоды, течения, основные представители
Обычно считается, что в России романтизм появляется в поэзии В. А. Жуковского (хотя к предромантическому движению, развившемуся из сентиментализма, часто относят уже некоторые русские поэтические произведения 17901800-х годов). В русском романтизме появляется свобода от классических условностей, создается баллада, романтическая драма. Утверждается новое представление о сущности и значении поэзии, которая признается самостоятельной сферой жизни, выразительницей высших, идеальных стремлений человека; прежний взгляд, по которому поэзия представлялась пустой забавой, чем-то вполне служебным, оказывается уже невозможным.
Ранняя поэзия А. С. Пушкина также развивалась в рамках романтизма. Вершиной русского романтизма можно считать поэзию М. Ю. Лермонтова, «русского Байрона». Философская лирика Ф. И. Тютчева является одновременно и завершением, и преодолением романтизма в России.
Начавшаяся в XIX веке литературная эпоха не была простым продолжением литературного процесса XVIII столетия. На рубеже веков, в 1790-1810-х годах, возник сложнейший кризис процесса европеизации России, когда под сомнение была поставлена сама идея европеизации и русская культура вновь совершала выбор пути развития на столетие вперед.
Временные границы рассматриваемой эпохи установить нетрудно: 1790-ые годы (публикация “Писем русского путешественника” Н.М.Карамзина, издание им “Московского журнала”) 1830-ые годы (смерть А.С.Пушкина в 1837 году, а затем смерть М.Ю.Лермонтова в 1841 г. и тогда же завершение работы Гоголя над первым томом “Мёртвых душ”). Гораздо труднее дать периодизацию эпохи. Вузовские учебники недавно утверждали, что весь XIX век русской литературы делится на три периода (дворянский, революционно-демократический, пролетарский) или, в другой версии, на два (романтизм и реализм). При таком взгляде первые три десятилетия XIX века оказывались единым периодом, что противоречит фактам: от “Элегии” Андрея Тургенева и “Сельского кладбища” Жуковского до “Капитанской дочки” Пушкина русская литература существенно изменилась.
Периодизация зависит от того, как историк литературы понимает основное содержание эпохи: борьба классиков и романтиков? архаистов и новаторов? предромантизма, романтизма и зарождающегося реализма? В литературоведении до сих пор нет единого мнения по этому вопросу, поэтому периодизация может предлагаться на правах гипотезы.
Конец 1790-х 1800-ые гг. Карамзинский период. “Вестник Европы” Карамзина. Литературная деятельность М.Н.Муравьева. Возникновение многочисленных литературных обществ. Развитие поэзии карамзинистов (“поэтической бессмыслицы”, “галиматьи”, фамильярной дружеской поэзии, изящной салонной поэзии и пр.)
1810-ые гг. Становление романтизма. “Вестник Европы” под редакцией В.А.Жуковского и М.Т.Каченовского. Противостояние “Беседы” и “Арзамаса”. Спор о жанре баллады, народности, о литературном языке. “Психологический романтизм” В.А.Жуковского, “мечтательный романтизм” К.Н.Батюшкова.
1820-1830-ые гг. Пушкинский период. Эволюция романтизма в творчестве Пушкина. “Гражданский романтизм” декабристов. А.С.Грибоедов. Поэты пушкинского круга. М.Ю.Лермонтов. Н.В.Гоголь.
Предлагаемую периодизацию не следует рассматривать как окончательное решение проблемы, так как в ней не нашлось отдельного места таким событиям как война 1812 года и декабрьское восстание 1825 года, которые были важнейшими вехами в русской жизни, породившими новые мощные творческие импульсы.

Творчество В. А. Жуковского. Своеобразие романтизма.
У самых истоков русского романтизма стоял один из ярчайших литераторов начала XIX века - Василий Андреевич Жуковский. Он стал своеобразным "литературным Колумбом Руси", открывшим "Америку романтизма", как назвал его Белинский. Сама природа позаботилась создать в его лице "русское эхо" для западноевропейского романтизма. Но он не только писал прекрасные, продиктованные свободным вдохновением произведения, но и жил вдохновенно, поэтически. Потому все его творчество пронизано естественными и незамысловатыми интонациями жизни и природы. Неуверенность в возможности обыкновенного земного счастья и одновременно жажда обрести гармонию с миром станут постоянными спутниками Жуковского и во многом определят характер его поэтического творчества. Первое напечатанное стихотворение молодого поэта заканчивается так: Жизнь, друг мой, бездна Слез и страданий ("Майское утро" (1797 год)). Жуковский верит в вечность любви и счастья, условием которой является верность "до гроба" и "за гробом". Воображение поэта интересует все таинственное, скрытое от человеческих глаз, потустороннее, ставящее человека перед проблемой личной ответственности за содеянное, перед выбором между добром и злом. Романтический мир лирики Жуковского заполнен стихами о народной жизни, фольклор становится для Жуковского источником высокой поэзии: Раз в крещенский вечерок Девушки гадали: За ворота башмачок, Сняв с ноги, бросали ("Светлана" (1808 год)). В октябре 1812 года, перед сражением под Таурином, Жуковский написал свое лучшее гражданское произведение - поэму "Певец во стане русских воинов", которая является романтической одой. Такая форма стихотворения, написанная как песня с чередованием запевов певца и припевов хора воинов, представляет собой нечто совершенно новое в русской поэзии. В нем выражен патриотический энтузиазм, славные героические традиции русского народа на протяжении исторического прошлого, вызывающие в памяти образы Святослава, Дмитрия Донского, Петра I, Суворова. Поэт восклицает: Хвала вам, чада прежних лет, Хвала вам, чада славы! Жуковский создает целую портретную галерею из 23-х офицеров-героев Отечественной войны. В нее входят Кутузов, Ермолов, Раевский, атаман Платов, Дохтуров, Давыдов, Кульнев, Багратион и другие не менее значимые личности. Кроме того, Жуковский говорит о любви русских людей к Родине, ее природе, описывает народный быт и нравы: О родина святая, Какое сердце не дрожит, Тебя благословляя? Значительное место в лирике Жуковского заняло изображение природы. Он выступил как первый создатель лирического пейзажа в русской литературе, и в этом он указал дорогу другим поэтам. В образах деревенской природы поэт искал отражение своих мечтательных и задумчивых переживаний: Луны ущербный лик встает из-за холмов О тихое небес задумчивых светило, Как зыблется твой блеск на сумраке лесов! Как бледно брег ты озлатило! ("Вечер" (1806 год)). Для выражения своих идей и фантазий Жуковский искал в пейзаже определенные краски и черты. Это помогло ему найти в природе такие легкие переходы и тонкие оттенки, которые до Жуковского не использовались в русской поэзии. Он не пытался увидеть ничего величественного и грандиозного: поэт ценил в природе спокойствие, тишину, безмятежность. Поэтому Жуковский рисовал природу русского севера такою, какой она бывает летом или ранней осенью, тихим утром или ясным вечером - без бури и ненастья: Все тихо: рощи спят; в окрестности покой; Простершись на траве под ивой наклоненной, Внимаю, как журчит, сливаяся с рекой, Поток, кустами осененный. Сила его изобразительности - в умении уловить тончайшие переливы красок, шорохи, трепеты, отблески угасающего вечера. Жуковский лишь изредка прибегает к олицетворению природы, к эмоциональным эпитетам. Чаще в картинах природы, которые рисует поэт, присутствует воспринимающий ее человек. Он и природа у него даны в некотором единстве. Описываются не столько явления природы, сколько душевное состояние человека. Вот почему пейзажи Жуковского называют "пейзажами души". "Жизнь души" и есть подлинный предмет элегии поэта. Все творчество зрелого Жуковского пронизывает романтическая идеядвух миров: мира явлений и мира таинственного, потустороннего. Внешняя точность описания мешает постигнуть тайны мироздания, доступные только интуиции, мгновенному поэтическому озарению и нравственному чувству. Жуковский потому и сосредоточен на чувствах души, что на них откликается "незримая душа" природы: Мой слух в сей тишине приветный голос слышит Как бы невидимое дышит Душа незримая подъемлет голос свой С моей беседовать душою. ("Славянка", 1815 г.) Еще один пример стихотворения-"пейзажа души" - элегия "Море" (1822 г.), которое высоко оценил А.С. Пушкин. По сравнению с элегией "Вечер", в "Море" Жуковский очень часто прибегает к олицетворению природы. Романтическая идея двух миров в этом произведении отражается противопоставлением - море- небо. Картины состояния моря связаны с настроением, миром эмоций и чувств человека (полны "тревожною думой"). И действительно, элегия является образцом романтической пейзажной лирики: Безмолвное море, лазурное море, Стою очарован над бездной твоей. Ты живо; ты дышишь; смятенной любовью, Тревожною думой наполнено ты. В конце жизни, в 1851 г., Жуковский пишет стихотворение о лебеде, которого он помнил еще со времен Царского села (элегия "Царскосельский лебедь"). Вяземский так отозвался об этом стихотворении: "Лебедь твой чудно хорош. Завидую твоей духовной бодрости и ясности уши": Он с земли рванулся... и его не стало В высоте и навзничь с высоты упал он Широко раскинув крылья, как летящий, В небеса вперяя взор, уж не горящий. Таким образом, вся последующая русская лирика была продолжением поэзии Жуковского. Он "открыл русской поэзии душу человеческую" (Г.А. Гуковский), познакомил читателя со своим романтическим миром грез. То, что прежде считалось достоянием разума, у Жуковского стало частью душевной жизни, что придало особый лиризм его поэтическому творчеству. Не только любовь и дружба, но и философия, мораль, социальные аспекты жизни явились предметом внутреннего переживания.

Творчество К. Н. Батюшкова. Своеобразие романтизма.
Белинский писал: «Направление поэзии Батюшкова совсем противоположно направлению поэзии Жуковского. Если неопределенность и туманность составляют отличительный характер романтизма в духе средних веков, то Батюшков столько же классик, сколько Жуковский романтик». Но чаще критик восхвалял его как романтика.
Творчество Батюшкова весьма сложно и противоречиво. Это порождает большую разноголосицу в его оценке. Некоторые критики и литературоведы считают его неоклассиком (П. А. Плетнев, П. Н. Сакулин, Н. К. Пиксанов). Опираясь на явные связи поэта с сентиментализмом, его воспринимают то сентименталистом (А. Н. Веселовский), то предромантиком (Н. В. Фридман). Преувеличивая свойственные Батюшкову переклички с Жуковским, его причисляли к «унылому» романтизму. Но Батюшков, испытывая в начале своего творчества частичное влияние классицизма ( «Баг»), а затем гуманистическо-элегического романтизма, не принадлежал к правоверным приверженцам ни классицизма, ни элегического романтизма. Вся его литературная деятельность, поэтическая и теоретическая, в своей основе развертывалась в непрестанной борьбе с классицизмом и его эпигонами. Явно метя в классицизм, он спрашивал в «Послании к Н. И. Гнедичу»: «Что в громких песнях мне?» Батюшков выступил в сложных условиях переходного времени: уходящего, но еще активно действовавшего эпигонского классицизма, крепнувшего сентиментализма, возникавшего и приобретавшего популярность гуманистическо-элегического романтизма. И это отразилось в его поэзии. Но, испытывая и преодолевая воздействие литературных влияний, Батюшков формировался преимущественно как поэт гедонистическо-гуманистического романтизма. Для его поэзии характерно создание объективного образа лирического героя, обращение к реальной действительности, выразившееся, по словам Белинского, в частности, во введении в некоторые элегии «события под формой воспоминания». Все это было новостью в литературе того времени.
Но, полностью владея искусством художественного слова и блестяще проявив его во многих прекрасных лирических творениях, Батюшков оставил и стихотворения, в той или иной степени недоработанные. Это отметил еще Белинский. По его наблюдению, лирические произведения поэта по преимуществу «ниже обнаруженного им таланта» и далеко не выполняют «возбужденных им же самим ожиданий и требований». В них встречаются затрудненные, неуклюжие обороты и фразы: «Скорее морем льзя безбедно На валкой ладие проплыть» ( «Н. И. Гнедичу», 1808). Или: «Ведомый музами, в дни юности проник» ( «К Тассу», 1808). Они не всегда избавлены от неоправданной архаики: в элегии «Умирающий Тасс», написанной в 1817 году, встречаются слова, явно выпадающие из ее стиля: «кошницы», «лобзаний», «веси», «перст», «оратая», «зрел», «огнь», «соплетенный», «десницу», «стогнам», «глас», «небренной».
«Легкая поэзия» -- жанр, не имеющий строгих ограничений. По античной традиции «легкая поэзия» могла быть посвящена описанию самых разнообразных, порой мимолетных впечатлений, воспевала радости земной жизни.
В отличие от Жуковского, поэзии которого были присущи неопределенность, тревожные предчувствия, туманные видения, Батюшков воспевал радости человеческого бытия, праздничность жизни («Вакханка», «Веселыйчас», «Мои Пенаты»). Для русской поэзии начала XIX в. это было чем-то новым, неслыханным. «Легкая поэзия» внутренне как бы противостояла официальной государственной морали. Это была поэзия не подданного, а свободного человека, поэзия радости, счастья, наслаждения. От традиций сентиментализма творчество Батюшкова отличает напряженность чувств и сила их выражения. Он одухотворяет земные радости. Так, идеал женской красоты в его представлении Душа небесная во образе прекрасном и Сердца доброго все редкие черты, Без коих ничего и прелесть красоты. («Стихи Г. Семеновой»)
Радость дружбы для поэта в том, что она -- поддержка в горестях и победах, опора в сомненьях («Дружество»).
Многие стихотворения Батюшкова написаны в форме дружеских посланий, обращенных к узкому кругу друзей, способных разделить его чувства и мысли («Вакханка», «К Мальвине», «Веселый час»).
Идеал Батюшкова находит поэтическое воплощение в образах далекого прошлого, в эпохе античности. В произведениях поэта присутствуют персонажи древнегреческой и древнеримской мифологии -- Афродита, Аполлон, Амур, Морфей, Вакх, музы, нимфы, вакханки. Упоминаются предметы античного быта и культа -- курильницы, венки из роз, жертвенники, златые чаши, полные светлого вина. Все это не только усиливало ощущение легкости, беззаботной праздничности, но и подчеркивало условность, призрачность радостного мира. Такое отношение к античности отличает Батюшкова от классицистов с их государственно-гражданским пафосом. С романтическим мироощущением поэта сближает мысль о скоротечности и трагичности земного бытия.
Гармоничность, легкость, изящество формы -- результат художественного мастерства Батюшкова. «Легкая поэзия» -- самое тяжелое», -- полушутя писал он. Мотивы «легкой поэзии» нашли отражение в творчестве многих поэтов первой половины XIX в., в том числе Е.А. Баратынского, П.А. Вяземского, молодого А.С. Пушкина.
Батюшков по праву считается одним из родоначальников русского романтизма. Его лучшим стихотворениям свойствен напряженный внутренний мир лирического героя, изображение душевных состояний (иногда противоречивых и трагических) в развитии.
Творчество Батюшкова, как и всякого крупного писателя, выходит за рамки одного определенного метода -- сентиментализма, романтизма. Это связано не только с особенностями его дарования и мировоззрения, но и с особенностями развития русской литературы того времени в целом, которую формировало стремительно развивающееся общество.

Полемика вокруг книги А.С. Шишкова «Рассуждение о старом и новом слоге российского языка». Поиски нового слова
Шишков положил начало крупнейшей дискуссии о литературе и языке начала XIX века – т. н. полемике о «старом» и «новом» слоге. Причиной разногласий стал подход к основаниям литературного языка. Карамзин считал, что в основе литературного языка должен стоять разговорный язык образованных слоев общества, Шишков в качестве образующей силы признавал только многолетне обработанный книжный язык, по большей части язык старинных книг, в том числе славянского перевода священного писания.
Позиция Шишкова на это явление получила яркое выражение в его трактате «Рассуждение о старом и новом слоге российского языка», напечатанным в 1803 г. В нем он агрессивно-резко выступил против тех, кто, по его словам, был «заражен неисцелимою и лишающею всякого рассудка страстию к Французскому языку». К таковым им причислялись не только литераторы сентименталистского направления, главой которых был Н.М. Карамзин. Выступление Шишкова было подвергнуто резкой критике учениками и последователями Карамзина (сам он в полемике участия не принимал). В критических откликах отмечалось, что Язык не остается неизменным, что он развивается под воздействием просвещения, новых явлений, понятий, предметов, что сближение книжного и разговорного языка является необходимым, ибо только на этом пути может быть создан живой литературный язык. Борьба «шишковистов» и «карамзинистов» проявилась не только в полемике по вопросам языка, но и в области журналистики, в различных литературных обществах.
По Шишкову, сугубая вина поклонников «нового слога» состояла в том, что вводя в русский многочисленные кальки с французского, они игнорировали собственное языковое богатство, что в перспективе могло привести его «до совершенного упадка». При этом Шишков приводил в своем «Рассуждении» немало примеров анекдотического характера, взятых из сочинений сентименталистов (правда, не указывая, откуда он их взял, и, возможно, что-то присочиняя): «Вместо: деревенским девкам навстречу идут цыганки (сторонники «нового слога» пишут – А.М.): пестрые толпы сельских ореад сретаются с смуглыми ватагами пресмыкающихся Фараонит. Вместо: жалкая старушка, у которой на лице написаны были уныние и горесть: трогательный предмет сострадания, которого унылозадумчивая физиогномия означала гипохондрию.<> И проч.» В своей критике подобных языковых «извращений» Шишков был часто прав, хотя при этом сам неоднократно впадал в крайности. Так, он упрекал карамзинистов в том, что они «безобразят язык свой введением в него иностранных слов, таковых например как: моральный, эстетический, эпоха, сцена, гармония, акция, энтузиязм, катастрофа и тому подобных».
Богатство «Руского» языка, по Шишкову, было ни с чем не сопоставимо, тем более с французским: «Французы не могли из духовных книг своих столько заимствовать, сколько мы из своих можем: слог в них величествен, краток, силен, богат; сравните их с Французскими духовными писаниями, и вы тотчас сие увидите». Тем более недопустимы были, согласно Шишкову, заимствования из современных французских книг: «надлежит с великою осторожностию вдаваться в чтение Французских книг, дабы чистоту нравов своих, в сем преисполненном опасностию море, не преткнуть в камень», ибо «нигде столько нет ложных, соблазнительных, суемудрых, вредных и заразительных умствований, как во Французских книгах».
Причины подобного отношения Шишкова к французской литературе и французам безусловно определялись полным неприятием идей Просвещения и кровавым опытом Французской революции, реализовавшей на практике эти идеи.
Неприятие Шишковым французского языка и культуры носило идейный, консервативно-охранительный характер, и было обусловлено стремлением противопоставить Просвещенческому проекту собственную национальную русско-православную традицию, ядром которой являлся язык. Язык выступал в понимании Шишкова как субстанция народности, квинтэссенция национального самосознания и культуры. Как отмечал М.Г. Альтшуллер, «понятие языка у Шишкова очень широко и в его рассуждениях практически приравнивается к культуре народа в целом». Интересно отметить «параллелизм» данных представлений с популярной в то время идеей В. фон Гумбольдта о том, что формой выражения духа народа является язык.
Каждый национальный язык формирует у носителей языка особую, неповторимую модель мира. Кроме того, язык является самым мощным способом воздействия на формирование личной системы ценностей.
Пафос критики Шишкова определялся его общей установкой, состоящей в том, что он считал, что современный ему русский язык должен формироваться прежде всего на собственной традиционной основе, которую он представлял следующим образом: «Древний Славенский язык, отец многих наречий, есть корень и начало Российского языка, который сам собою всегда изобилен был и богат, но еще более процвел и обогатился красотами, заимствованными от сродного ему Эллинского языка, на коем витийствовали гремящие Гомеры, Пиндары, Демосфены, а потом Златоусты, Дамаскины и многие другие Христианские проповедники». Таким образом, Шишков творил миф о языке, делая это с определенной культурно-политической целью. Согласно этому мифу, русский язык, через церковнославянский, является прямым «наследником» античной языческой греческой древности и христианско-православной Византии. Надо отметить, что такую же точку зрения высказывал и поздний А.С. Пушкин, который видел в непосредственности и широте влияния греческого языка на книжно-славянский одну из основных причин неоспоримых превосходств русского литературного языка перед всеми европейскими языками. Этот язык, воспринявший византийскую культуру и сделавшийся церковно-государственным языком русской нации, оставался, по мнению Пушкина, неприкосновенным до начала XVIII века, до эпохи Петра I.
Оппоненты Шишкова приписывали ему мысль о полной недопустимости каких-либо заимствований из других языков. Бесспорно, своего рода лингвистический национализм, граничащий с изоляционизмом был в известной (и весьма большой!) мере присущ Шишкову. Но всё же его взгляды на проблему языковых заимствований были не столь однозначно-примитивны. Во всяком случае, он не отвергал в принципе самой возможности языковых влияний. Всякие прямые заимствования Шишков отвергал, полагая, что в русском языке имеются все необходимые корни, для того чтобы выразить принципиально новые понятия, появивишиеся в других языках. С другой стороны, под влиянием полемики с оппонентами, Шишков следующим образом окончательно сформулировал свои взгляды на проблему языковых заимствований: «кто желает действительную пользу приносить языку своему, тот всякого рода чужестранные слова не иначе употреблять должен, как по самой необходимой нужде, не предпочитая их никогда Российским названиям там, где как чужое так и свое название с равной ясностию употреблены быть могут». Впрочем, здесь Шишков не был оригинален, очевидно, что на него непосрественное воздействие оказала идея издания, предпринятого по инициативе Екатерины II и Е.Р. Дашковой «Словаря Академии Российской» (1789–1794). Целью этой масштабной акции была борьбы с засильем иностранных слов и замены их, по возможности русскими, составленными «по российскому корню». Тесная связь языка с мышлением должна была, таким образом, использована в охранительных целях: изменение повседневного языка должно было привести к спасительному изменения и самого образа мысли.
Взляды Шишкова в «Рассуждении» отлились в достаточно стройную концепцию. Недопустимость подражательства революционным и либеральным западноевропейским образцам и отказа от собственных традиций, необходимость опоры на собственные традиции (языковые, религиозные, политические, культурные, бытовые (например, в одежде, еде, повседневных поведенческих стереотипах), изучения русского языка во всех его ипостасях (любопытно, что Шишков, при всей своей приверженности «высокому стилю» церковно-славянского языка, одним из первых начал собирать народные песни, видя в них потенциальный источник для литературного языка), патриотизм, включающий культивирование национального чувства и преданность самодержавной монархии, борьба с галломанией и космополитизмом – таковы основные составляющие русского консерватизма, в трактовке, данной ему Шишковым.
Таким образом, дискуссия, развязанная Шишковым в его «Рассуждении», лишь формально носила лингвистический характер, являясь, по сути дела, политической. Полемика вокруг «Рассуждения» явилась одним из центральных эпизодов в формировании славянофильских умонастроений, обострив вопрос о возможности выбора «самобытного» пути развития России. Шишков одним из первых в русской консервативной мысли высказал убеждение в необходимости если не тождества, то максимально возможного сближения церковной и светской культурных традиций (в том числе и языковых), в необходимости опоры культуры на Священное Предание. Подобное убеждение стало, в конечном итоге, одной из магистральных линий русской консервативной мысли. Что же касается представлений Шишкова о природе русского языка, то они, несомненно, в немалой степени способствовали «окончательной стабилизации литературного языка, характеризующейся органическим сплавом церковнославянской и русской языковой стихии», осуществленной Пушкиным.

Особенности конфликта и композиции образов в комедии А.С. Грибоедова «Горе от ума».
Назвав Чацкого умным, а других персонажей глупыми, Грибоедов выразил свою точку зрения недвусмысленно. Конфликт построен таким образом, что каждая сторона считает себя умной, а безумными тех, кто не разделяет её взглядов. В комедии противопоставлены два типа ума: практический (Фамусов и компания) и просветительский (Чацкий).
Чацкий не просто абсолютно одинокая фигура, но тип, обозначивший целое явление в обществе и обнаруживший все его болевые точки.
В пьесе два конфликта и соответственно две тесно переплетенные сюжетные линии. Первая – противостояние Софьи Чацкого, вторая – идейная конфронтация общества и Чацкого. Завязавшись как любовный, конфликт осложняется противостоянием обществу, затем обе линии развиваются параллельно, достигая кульминации в 4-м действии, а затем любовная интрига получает развязку, тогда как разрешение общественного конфликта вынесено за рамки произведения – Чацкий изгнан из фамусовского общества, но остается верен своим убеждениям.
Необычность сюжетных решений с закономерностью привела к необычной композиционной структуре: вместо предписываемых трех-пяти действий драматург создает комедию из четырех. Для разрешения любовной интриги нужно три, для общественной – пять.
Автор создает образы героев по принципу реализма, сохраняя верность некоторым чертам классицизма и романтизма. Романтизм мы находим прежде всего в Чацком. Грибоедов отказался от разделения персонажей на хороших и плохих, что отразилось в критических оценках, данных Софье, Чацкому, Молчалину. Чацкий не только умен, честен, но и бесцеремонен и самоуверен. Софья, оклеветавшая Чацкого, умна и решительна. Молчалин не только скрытный лицемер, но и обладает неплохими деловыми качествами.

Проблема жанра в комедии А.С. Грибоедова «Горе от ума».
Отказ Грибоедова от традиционной сюжетной развязки и благополучного финала, где добродетель торжествует, а порок наказан,- важнейшее свойство его комедии. Реализм не признает однозначных финалов: ведь в жизни все слишком сложно, у каждой ситуации может быть непредсказуемое завершение или продолжение. Поэтому "Горе от ума" не закончено логически, комедия как бы обрывается в самый драматический момент: когда открылась вся правда, "спала пелена" и все главные герои поставлены перед тяжким выбором нового пути.
Жанр пьесы критика определяла по-разному (политическая комедия, комедия нравов, сатирическая комедия).
Грибоедов создал комедию с обширной проблематикой. Она затрагивает не только злободневные общественные проблемы, но и современные в любую эпоху нравственные вопросы. Писатель осмысляет те социальные и нравственно-психологические конфликты, которые делают пьесу истинно художественным произведением. И все же он адресовал "Горе от ума" прежде всего своим современникам.
Женщины правят не только на сцене, но и за сценой. Вспомним Татьяну Юрьевну, о которой упоминает Павел Афанасьевич в монологе "Вкус, батюшка, отменная манера", покровительство которой так дорого и Молчалину; вспомним и финальную реплику Фамусова:
Ах! Боже мой! что станет говорить
Княгиня Марья Алексевна?
Для него - мужчины, барина, государственного чиновника не из мелких - суд какой-то Марьи Алексеевны страшнее Божьего суда, ибо ее слово определит мнение света. Она и ей подобные - Татьяна Юрьевна, Хлестова, графини бабушка и внучка - создают общественное мнение. Женская власть - вот, пожалуй, главная комическая тема всей пьесы.
Комедия неизменно взывает не к неким абстрактным представлениям зрителя или читателя о том, как должно быть. Она апеллирует к нашему здравому смыслу, поэтому мы и смеемся, читая "Горе от ума". Смешно то, что неестественно. Но что же тогда отличает смех веселый, радостный от смеха горького, желчного, саркастического? Ведь то же общество, над которым мы только что смеялись, вполне серьезно считает нашего героя безумным. Приговор московского света Чацкому суров: "Безумный по всему". Дело в том, что автор свободно пользуется в рамках одной пьесы разными видами комического. От действия к действию комизм "Горя от ума" приобретает все более ощутимый оттенок сарказма, горькой иронии. Все герои - не только Чацкий - шутят по ходу пьесы все меньше и меньше. Атмосфера столь близкого когда-то герою дома Фамусовых становится душной и невыносимой. К финалу Чацкий уже не тот шутник, который высмеивает всех и вся. Потеряв эту способность, герой просто перестает быть самим собой. "Слепец!" выкрикивает он в отчаянье. Ирония - это способ жизни и отношение к тому, что изменить не в твоей власти. Поэтому умение шутить, возможность в каждой ситуации увидеть нечто забавное, высмеять самые священные ритуалы жизни - это не просто особенность характера, это важнейшая черта сознания и мировоззрения. А единственный способ борьбы с Чацким и прежде всего с его злым языком, ироничным и саркастическим, - сделать из него посмешище, отплатить ему той же монетой: теперь он - шут и паяц, хотя о том не подозревает. Чацкий по ходу пьесы меняется: переходит от достаточно безобидного смеха над неизменностью московских порядков и представлений к едкой и пламенной сатире, в которой обличает нравы тех, кто "сужденья черпают из забытых газет // Времен очаковских и покоренья Крыма". Роль Чацкого, по замечанию И.А. Гончарова, - "страдательная", в этом нет сомненья. Драматический мотив все более нарастает к финалу, а комический постепенно уступает свое главенство. И в этом также состоит новаторство Грибоедова.
С точки зрения эстетики классицизма это непозволительное смешение жанров сатиры и высокой комедии. С точки зрения читателя нового времени - это удача талантливого драматурга и шаг к новой эстетике, где нет иерархии жанров и один жанр не отделен от другого глухим забором. Итак, по словам Гончарова, "Горе от ума" - "картина нравов, и галерея живых типов и вечно острая, жгучая сатира, и вместе с тем и комедия, ...какая едва ли найдется в других литературах".
Каковы же приемы комического в "Горе от ума"? Через всю комедию проходит прием "разговора глухих". Вот первое явление второго действия, встреча Фамусова с Чацким. Собеседники не слышат друг друга, каждый говорит о своем, перебивая другого.
Второй основной прием комического, блистательно найденный Грибоедовым,- прием "кривого зеркала". Посмотрим сцену появления Репетилова (IV действие, 4 явление). Как неожиданно: "грянул вдруг, как с облаков", приехал в дом Фамусова Чацкий, так же внезапно, стремительно является Репетилов. И - так же, как Чацкий, - в погоне за химерой, за кем-то, кто его выслушает и поймет... Репетилов безусловно глуп, вздорен, воистину "не в себе". Но - всмотритесь! - как пародийно повторяет он Чацкого. С порога, не разобравшись ни в чем,- кричит он о самом для него главном, открыто, не таясь. Само имя этого персонажа говорит о его вторичности, о подчиненности его образа фигуре главного героя (Репетилов от французского слова repeter - повторять).
К приемам комического, безусловно, можно отнести и прием "говорящих имен". Грибоедов искусно пользуется этим приемом в комедии. Его Тугоуховский действительно глух; Молчалин скрытен и подчеркнуто немногословен; Скалозуб к месту и не к месту острит и хохочет - "скалит зубы". Фамилия Павла Афанасьевича Фамусова соотнесена с латинским словом fama - молва. Таким образом подчеркивает автор одну из важнейших черт этого героя: его зависимость от молвы и страсть разносить слухи. В фамилии Репетилова, как мы уже говорили, скрыто французское слово repeter - повторять. Репетилов - повторяющий, говорящий не свои слова, переносчик чужих мнений, суждений и мыслей.

Гражданский романтизм. Литературная программа и поэтическое творчество декабристов.
Декабристская поэзия -- одно из течений в литературе русского романтизма. “Гражданский романтизм” декабристов, может быть, более других имеет право называться русским романтизмом. Но историко-литературное значение декабристской поэзии больше, чем течение в литературе первой трети XIX века. Декабристы создали новый тип русского человека, расширили круг тем и жанров русской поэзии, воскресили интерес ко всему национальному, сформулировали важнейшие проблемы русской жизни. Во всех отношениях декабризм -- крупнейшее явление в истории русской литературы и культуры в целом.
Литература и реальная жизнь оказались для декабристов одним неразделимым целым. Реальное поведение человека воспринималось как некий текст, как закодированное в поступках сообщение, а ключом к расшифровке этого сообщения служили литературные сюжеты. В этом легко убедиться на примере известного подвига жён декабристов. Следование за ссылаемыми в Сибирь мужьями существовало как вполне традиционная норма поведения в нравах простонародья и не рассматривалось не как подвиг и даже не как осознанное поведение -- это была общепринятая норма. Почему же так прославились жёны декабристов? Дело в том, что к тому времени литературой был создан стереотип героического поведения женщины. Например, в думе “Наталия Долгорукова” и поэме “Войнаровский” К.Ф.Рылеева:
Забыла я родной свой град,
Богатство, почести и знатность,
Чтоб с ним делить в Сибири хлад
И испытать судьбы превратность.
(“Наталия Долгорукова”)
Вдруг вижу: женщина идёт,
Дохой убогою прикрыта,
И связку дров едва несет,
Работой и тоской убита.
Я к ней, и что же?.. Узнаю
В несчастной сей, в мороз и вьюгу,
Козачку юную мою,
Мою прекрасную подругу!..
Узнав об участи моей,
Она из родины своей
Пришла искать меня в изгнанье.
О странник! Тяжко было ей
Не разделять со мной страданье.
(“Войнаровский”)
Именно литература дала русской женщине программу поведения, которое осмыслялось как героическое.
Поэтическое творчество декабристов было одним из элементов их значимого, героического поведения. Несмотря на высокое значение их поэзии для истории русской литературы, всё-таки главный вклад декабристов в русскую культуру состоит в создании совершенно нового для России типа человека -- человека, обладающего острым чувством собственного достоинства, человека, настроенного на решительные поступки, человека слова и дела.
Декабризм можно рассматривать как явление политической истории (антиправительственный мятеж офицеров) и, следовательно, вести речь об идеологических взглядах участников “Союза Спасения”, “Союза благоденствия”, о подготовке и ходе вооруженного выступления на Сенатской площади 14 декабря 1825 года, о казни, ссылке и т. д. Но декабризм можно рассмотреть и как факт истории русской культуры: возникновение особенного -- “декабристского” -- типа человека и литературное течение в русском романтизме.
Едва ли не главной заслугой декабристского движения в русской культуре, по мнению Ю.М.Лотмана, явилось создание “особого типа русского человека, резко отличного по своему поведению от всего, что знала предшествующая история”. Яркой особенностью поведения декабристов было то, что в первую очередь они были людьми действия, реального поступка. На это повлиял, в частности, личный опыт декабристов, большинство из которых были боевыми офицерами, выросшими в эпоху европейских войн, ценивших смелость, энергию, предприимчивость, твёрдость, упорство в достижении цели. Готовность к поступку -- самая заметная черта в облике декабристов.
Литературным центром декабристов было руководимое Ф.Н.Глинкой “Вольное общество любителей российской словесности”, в сфере влияния декабристских идей находилась “Зелёная лампа”, свою литературную политику декабристы (Н.Тургенев, М.Орлов, Н.Муравьёв) пытались проводить в “Арзамасе”, а когда эта попытка окончилась неудачей, Н.И.Тургенев создаёт “Журнальное общество”. Печатными органами, отражавшими декабристские идеи, были “Труды Вольного общества любителей российской словесности” (или “Соревнователь просвещения и благотворения”, 1818-1825), альманах А.А.Бестужева и К.Ф.Рылеева “Полярная звезда” (1823-1825), “Мнемозина” В.К.Кюхельбекера (1824), “Русская старина” А.О.Корниловича и В.Д.Сухорукова (1825).
Среди декабристов-литераторов, конечно, были разногласия, но вместе с тем было и принц

Творчество А.А. Бестужева-Марлинского.
На литературное поприще выступил в 1819 году с стихотворениями и небольшими рассказами, печатавшимися в «Сыне Отечества» и «Соревнователе просвещения», а в 1820 году был избран в члены петербургского Общества любителей российской словесности. В 1821-м напечатана отдельной книжкой его «Поездка в Ревель», а в 18231825 он вместе с К. Ф. Рылеевым, издавал альманах «Полярная звезда».
Этот альманах по своему времени весьма замечательное литературное явление был встречен общим сочувствием; вокруг молодых, талантливых и любимых публикой редакторов соединились почти все передовые представители нашей тогдашней литературы, включая и Пушкина, который из Одессы и потом из псковской своей деревни поддерживал с Бестужевым оживлённую переписку по литературным вопросам и посылал ему свои стихи. В «Полярной звезде» Бестужев выступил не только как романист («Замок Нейгаузен», «Роман в семи письмах», «Ревельский турнир», «Изменник»), но и как литературный критик: его обзоры старой и современной изящной литературы и журналистики обратили на себя общее внимание и вызвали оживлённую полемику.
Это было время, когда в русской литературе, благодаря в особенности произведениям Пушкина, был поставлен ребром вопрос о форме и содержания художественного творчества вопрос о так называемом «классицизме» и «романтизме». Все молодые и свежие литературные силы вслед за Пушкиным стали под знамя нового направления, которое окрестили названием «романтизма» и которое, в сущности, было практической проповедью свободы художественного вдохновения, независимости от признанных литературных авторитетов как в выборе содержания для поэтических произведений, так и в приёмах его обработки. Горячим и ревностным защитником этого направления явился и Бестужев.
Он резко и вместе с тем остроумно нападал на защитников старого псевдоклассицизма, доказывая, что век этого направления, как и создавшая его эпоха пудреных париков, миновали безвозвратно и что литературные староверы, продолжая загромождать словесность этой мертвечиной, только вредят и мешают свободному развитию дарований. Отрицание классических правил и приёмов, как ненужного старого хлама, и требование для поэтического творчества полной, ничем не стесняемой свободы таковы были основные положения критики Бестужева. Идеальными типами поэтов-художников он ставил Шекспира, Шиллера, в особенности же Байрона и (впоследствии) Виктора Гюго. Не отличаясь глубиной взгляда, критические статьи Бестужева производили, однако же, сильное впечатление своей пылкостью, живостью и оригинальностью; они всегда вызывали более или менее оживлённый обмен мнений, всеми читались и обсуждались и, таким образом, будили в нашей литературе критическую мысль в то время, когда наша литературная критика была ещё, можно сказать, в зародыше. Белинский признал за этими статьями Бестужева «неотъемлемую и важную заслугу русской литературе и литературному образованию русского общества», прибавив к этому, что Б. «был первый, сказавший в нашей литературе много нового», так что критика второй половины 20-х годов была во многих отношениях только повторением литературных обозрений «Полярной звезды».
Декабрьские события 1825 г. на время прервали литературную деятельность Бестужева. Уже отпечатанные листы «Полярной звезды» на 1826 год с его статьёй были уничтожены. Сам он сначала был отвезён в Шлиссельбургскую крепость, а затем сослан в Якутск. Здесь он ревностно изучал иностранные языки, а также знакомился с краем, нравами и обычаями местных жителей; это дало содержание нескольким этнографическим его статьям о Сибири. Здесь же им начата повесть в стихах под заглавием «Андрей, князь Переяславский», первая глава которой, без имени и согласия автора, напечатана в Санкт-Петербурге (1828).
В следующем году Бестужев был переведён на Кавказ рядовым с правом выслуги. В первое время по приезде он постоянно участвовал в различных военных экспедициях и стычках с горцами, а к литературе получил возможность вернуться только в 1830 году. Работал и жил он в городе Дербенте, в Дагестане. С 1830 года, сначала без имени, а потом под псевдонимом Марлинский в журналах все чаще и чаще появляются его повести и рассказы («Испытание», «Наезды», «Лейтенант Белозор», «Страшное гадание», «Аммалат-бек», «Фрегат Надежда» и пр.), изданные в 1832 году в пяти томах под заглавием «Русские повести и рассказы» (без имени автора). Вскоре понадобилось второе издание этих повестей (1835 с именем А. Марлинского); затем ежегодно выходили новые томы; в 1839 году явилось третье издание, в 12 частях; в 1847-м четвёртое. Главнейшие повести Марлинского перепечатаны в 1880-х гг. в «Дешёвой библиотеке» А. С. Суворина.
«Полярная звезда» на 1823 год, изданная А. Бестужевым и К. Рылеевым.
Своими произведениями Бестужев-Марлинский в короткое время приобрёл себе огромную известность и популярность в русской читающей публике. Всякая новая его повесть ожидалась с нетерпением, быстро переходила из рук в руки, зачитывалась до последнего листка; книжка журнала с его произведениями делалась общим достоянием, так что его повесть была самой надёжной приманкой для подписчиков на журналы и для покупателей альманахов. Его сочинения раскупались нарасхват и, что гораздо важнее, ими не только все зачитывались их заучивали наизусть. В 30-х годах Марлинского называли «Пушкиным прозы», гением первого разряда, не имеющим соперников в литературе Причина этого необыкновенного успеха заключалась в том, что Марлинский был первым русским романистом, который взялся за изображение жизни русского общества, выводил в своих повестях обыкновенных русских людей, давал описания русской природы и при этом, отличаясь большой изобретательностью на разного рода эффекты, выражался особенным, чрезвычайно цветистым языком, полным самых изысканных сравнений и риторических прикрас. Все эти свойства его произведений были в нашей тогдашней литературе совершенной новостью и производили впечатление тем более сильное, что русская публика, действительно, ничего лучшего ещё и не читала (повести Пушкина и Гоголя явились позже).
В своих романах и повестях Марлинский явился настоящим «романтиком». В них мы видим стиль и приёмы, очень близко напоминающие немецкий Sturm und Drang 70-х годов прошлого столетия и «неистовую» французскую беллетристику школы В. Гюго (которым Марлинский всего больше увлекался). Как там, так и здесь стремление рисовать натуры идеальные в добре и зле, чувства глубокие, страсти сильные и пылкие, для которых нет иного выражения, кроме самого патетического; как там, так и здесь игра сравнениями и контрастами возвышенного и пошлого, благородного и тривиального; во имя презрения к классическим теориям и правилам усиленная погоня за красивой, оригинальной фразой, за эффектом, за остроумием словом, за тем, что на немецком языке эпохи Шиллера и Гёте называлось «гениальностью», а на языке поклонников и критиков Марлинского получило ироническое название «бестужевских капель».
Герои Марлинского выражают свою душевную бурю блестящим, риторическим языком, в театрально-изысканной позе; в них «всё, о чём так любят болтать поэты, чем так легкомысленно играют женщины, в чём так стараются притворяться любовники, кипит, как растопленная медь, над которой и самые пары, не находя истока, зажигаются пламенем Пылкая, могучая страсть катится, как лава; она увлекает и жжёт все встречное; разрушаясь сама, разрушает в пепел препоны, и хоть на миг, но превращает в кипучий котёл даже холодное море» «Природа, говорит один из этих героев Марлинского, наказала меня неистовыми страстями, которых не могли обуздать ни воспитание, ни навык; огненная кровь текла в жилах моих» «Я готов, говорит другой, источить кровь по капле и истерзать сердце в лоскутки»
Белинский определил Марлинского как талант внешний, указав этим и на главную причину его быстрого возвышения и ещё более быстрого падения в литературе.
В конце XIX века, в эпоху реализма и публицистического подхода к литературе, преобладало критическое отношение к прозе Марлинского. Словарь Брокгауза и Ефрона так оценивает его творчество:
Совершенное пренебрежение к реальной житейской правде и её требованиям (которые в ту пору никому из писателей даже и не снились) и полная искусственность, сочиненность и замысла, и его выполнения. Марлинский первый выпустил в нашу литературу целую толпу аристократически-изящных «высших натур» князей Лидиных, Греминых, Звездиных и им подобных, которые живут только райским блаженством любви или адскими муками ревности и ненависти, людей, «чело» которых отмечено особой печатью сильной страсти. <> И ни в том, ни в другом, ни в десятом из этих эффектных героев в действительности нет ни капли настоящей крови, нет настоящей, реальной жизни, характера, типа. Все они бледные и бесплотные призраки, созданные фантазией беллетриста-романтика и лишь снаружи прикрытые яркими блёстками вычурного слога. <> В самом деле, им зачитывались и восхищались только до тех пор, пока в литературе не явилась свежая струя в повестях сначала Пушкина, потом Гоголя, поставивших писателю совсем иные требования, практически указавших на необходимость свести литературу с её отвлечённых высот на почву действительной жизни. Как только эта необходимость была почувствована, как только читатель заявил о своём желании видеть в книге самого себя и свою жизнь без риторических прикрас он уже не мог по-прежнему восхищаться «гениальностью» Марлинского, и любимый ими писатель скоро был оставлен и забыт.
Лучшими из повестей Марлинского считаются: «Фрегат Надежда», «Аммалат-бек», «Мулла-Нур» и «Страшное Гадание». В его повестях из кавказской жизни заслуживают внимания интересные картины природы и нравов, но действующие среди этой обстановки дагестанцы (горцы и равнинные тюрки) наделены чрезвычайно «неистовыми» байроновскими чувствами.
Стиль и характер Марлинского имели в своё время большое влияние на нашу изящную литературу. Не говоря о толпе бездарных подражателей, которые скоро довели отличительные особенности Марлинского до пошлой карикатуры, нельзя не заметить, что его манера до известной степени отразилась и в повестях Пушкина («Выстрел»), и в «Герое нашего времени» Лермонтова, и ещё более в драмах последнего. "Творчество Марлинского сыграло немаловажную роль в истории русской лит-ры. Оно сильнейшим образом воздействовало на аристократическую часть дворянской литературы 50-х гг. и на творчество ряда писателей, только начинавших свою литературную деятельность Отметим в этом плане, с одной стороны, авантюрные повести Вонлярлярского (1850-е годы), «Марину из Алого Рога» Маркевича (1872)], с другой стороны «Спальню светской женщины» Ив. Панаева (1832), «Счастливую ошибку» Гончарова (1839) и др."

Творчество В.Ф. Одоевского.
Обычно жизнь и творчество Одоевского делится на три периода, границы между которыми более или менее совпадают с его переездами из Москвы в Петербург и обратно.
Первый период относится к жизни в Москве, в маленькой квартире в Газетном переулке. Одоевский тогда учился в Московском университетском благородном пансионе (18161822). Там на его квартире собирался кружок «Общество любомудрия», созданный под влиянием шеллингианских идей преподававших в пансионе профессоров Московского университета М. Г. Павлова и Д. М. Велланского. Среди постоянных членов этого кружка были А. И. Кошелев, Д. В. Веневитинов, И. В. и П. В. Киреевские, В. К. Кюхельбекер. Регулярно посещали заседания А. С. Хомяков, М. П. Погодин и В. Г. Белинский.
Большое вляние на мировоззрение оказала дружба с двоюродным братом А. И. Одоевским. Как он признался в Дневнике студента (1820–1821), «Александр был эпохою в моей жизни».[3]
Расцвет деятельности кружка пришёлся на 18231825 гг. и завершился его ликвидацией после восстания декабристов. В те же годы Одоевский пробует свои силы на литературном поприще: вместе с Кюхельбекером издает альманах «Мнемозина» и пишет роман «Иероним Бруно и Пьетро Аретино», оставшийся не завершенным. В 1826 году он женился, поступил на службу в ведомство иностранных исповеданий и переехал в Санкт-Петербург.
Для второго периода в творчестве Одоевского характерно увлечение мистическими учениями, прежде всего мистической философией Сен-Мартена, средневековой натуральной магией и алхимией. Он активно занимается литературным творчеством. Пишет романтические и дидактические повести, сказки, публицистические статьи, сотрудничает с пушкинским «Современником», «Вестником Европы» несколькими энциклопедиями. Редактировал «Журнал Министерства Внутренних дел». В 1846 году был назначен помощником директора Императорской публичной библиотеки и директором Румянцевского музея.
К этому же времени относится и лучшее, по общему признанию, из его произведений сборник философских эссе и рассказов под общим названием «Русские ночи» (1844), данных в форме философской беседы между несколькими молодыми людьми. Сюда вплетены, например, рассказы «Последнее самоубийство» и «Город без имени», описывающие фантастические последствия, к которым приводит реализация закона Мальтуса о возрастании населения в геометрической прогрессии, а произведений природы в арифметической, и теории Бентама, кладущую в основание всех человеческих действий исключительно начало полезного, как цель и как движущую силу. Лишённая внутреннего содержания, замкнутая в лицемерную условность светская жизнь находит себе живую и яркую оценку в «Насмешке Мертвеца» и в особенности в патетических страницах «Бала» и описании ужаса перед смертью испытываемого собравшейся на балу публикой.
Примерно к этому же времени относится участие Одоевского в кружке Белинского[4], подготовка трёхтомника собрания сочинений, также увидевшего свет в 1844 году и остающегося до сих пор не переизданным.
Тогда же в 1840-е гг.Одоевский постепенно меняет своё мировоззрение: он разочаровывается в мистицизме, признает ценности новоевропейского естествознания и начинает активно пропагандировать идеалы народного просвещения. Наибольшую активность он развивает на этом поприще уже после возвращения в Москву в 1861 г., куда он приезжает вместе с Румянцевским музеем и во главе его. Одновременно он был назначен сенатором московских департаментов сената, где состоял до самой смерти.

Пути развития русской романтической прозы. Авторы-прозаики.


Лицейский и петербургский (1817-1820 гг.) периоды в поэзии А.С.  Пушкина.
В лицейский период Пушкиным было создано много стихотворных произведений. Его вдохновляли французские поэты XVIIXVIII веков, с творчеством которых он познакомился в детстве, читая книги из библиотеки отца. Любимыми авторами молодого Пушкина были Вольтер и Парни. В его ранней лирике соединились традиции французского и русского классицизма. Учителями Пушкина-поэта стали Батюшков, признанный мастер «лёгкой поэзии», и Жуковский, глава отечественного романтизма. Пушкинская лирика периода 18131815 годов пронизана мотивами быстротечности жизни, которая диктовала жажду наслаждения радостями бытия. С 1816 года, вслед за Жуковским, он обращается к элегиям, где развивает характерные для этого жанра мотивы: неразделённой любви, ухода молодости, угасания души. Лирика Пушкина ещё подражательна, полна литературных условностей и штампов, тем не менее уже тогда начинающий поэт выбирает свой, особый путь. Не замыкаясь на поэзии камерной, Пушкин обращался к темам более сложным, общественно-значимым. «Воспоминания в Царском Селе» (1814), заслужившие одобрение Державина, в начале 1815 года Пушкин читал стихотворение в его присутствии, посвящено событиям Отечественной войны 1812 года. Стихотворение было опубликовано в 1815 году в журнале «Российский музеум» за полной подписью автора. В своём послании «Лицинию» сатирически изображена современная жизнь России, а в образе «любимца деспота» выведен Аракчеев.
В июле 1814 года Пушкин впервые выступил в печати в издававшемся в Москве журнале «Вестник Европы». В тринадцатом номере было напечатано стихотворение «К другу-стихотворцу», подписанное псевдонимом Александр Н.к.ш.п.
Ещё будучи воспитанником Лицея Пушкин вошёл в литературное общество «Арзамас», выступавшее против рутины и архаики в литературном деле, и принял действенное участие в полемике с объединением «Беседа любителей русского слова», отстаивавшим каноны классицизма прошлого века. Привлечённый творчеством наиболее ярких представителей нового литературного направления, Пушкин испытывал в то время сильное влияние поэзии Батюшкова, Жуковского, Давыдова. Последний поначалу импонировал Пушкину темой бравого вояки, а после тем, что сам поэт называл «кручением стиха» резкими сменами настроения, экспрессией, неожиданным соединением образов. Позднее Пушкин говорил, что, подражая в молодости Давыдову, «усвоил себе его манеру навсегда».
Из лицея Пушкин был выпущен в июне 1817 года в чине коллежского секретаря (10-го класса, по табели о рангах) и определён в Коллегию иностранных дел. Он становится постоянным посетителем театра, принимает участие в заседаниях «Арзамаса», в 1819 году вступает в члены литературно-театрального сообщества «Зелёная лампа», которым руководит «Союз благоденствия» (см.Декабристы). Не принимая участия в деятельности первых тайных организаций, Пушкин тем не менее связан дружескими узами со многими активными членами декабристских обществ, пишет политические эпиграммы и стихи «К Чаадаеву» («Любви, надежды, тихой славы», 1818), «Вольность» (1818), «Н. Я. Плюсковой» (1818), «Деревня» (1819), распространявшиеся в списках. В эти годы он занят работой над поэмой «Руслан и Людмила», начатой в Лицее и отвечавшей программным установкам литературного общества «Арзамас» о необходимости создания национальной богатырской поэмы. Поэма закончена в мае 1820 года и после публикации вызвала ожесточённые отклики критиков, возмущённых снижением высокого канона. Смешение в «Руслане и Людмиле» русско-французских приёмов словесного выражения с просторечием и фольклорной стилистикой вызвало упрёки и со стороны защитников демократической народности в литературе. Такие нарекания содержало письмо Д. Зыкова, литературного последователя Катенина, опубликованное в «Сыне Отечества».

Поэма А.С. Пушкина «Руслан и Людмила». 
Существует много различных мнений критиков насчет жанровой принадлежности “Руслана и Людмилы” . Критик Маймин Е. А. писал, что “по своему жанру “Руслан и Людмила” шуточная и ироническая поэма-сказка” . “В литературе о Пушкине, считает Б. Бурсов, достаточно выяснен вопрос о том, что в “Руслане и Людмиле” , по своему жанру близкой одновременно и сказке и исторической поэме, явно преобладает исторический интерес над сказочным” .
Сюжет поэмы сказочный, в нём все дышит молодостью и здоровьем, печальное не печально, а страшное не страшно, потому что печаль легко превращается в радость, а страшное становится смешным.
В поэме Пушкина «Руслан и Людмила» добро и зло воплощены в виде добрых и злых персонажей и их поступках. Пушкин не описывает ни одного персонажа совсем хорошим или совсем плохим. Его герои реалистичны, то есть обладают положительными и отрицательными чертами одновременно. Есть только два персонажа, которые наиболее близки к абсолютному добру и злу: это Руслан и Черномор.
В поэме есть еще двое соперников: Старик Финн и колдунья Наина.
В поэме Руслан и Людмила Пушкин не описывает ни одного персонажа совсем хорошим или совсем плохим. Несмотря на то, что Черномор злой и коварный колдун, в нем можно найти одну добрую и хорошую вещь: он любил Людмилу.
Формально «Руслан и Людмила» принадлежит к жанру волшебной национальной поэмы, в одних случаях героической, в других сатирической, а иногда ирои-комической. Общая черта всех разновидностей этого жанра – загримированность ее фантастических героев и происшествий под образы и мотивы «народного» древнерусского «предания», в том числе и фольклорного.
Формально следуя в «Руслане и Людмиле» этой традиции, Пушкин фактически пародирует ее. Но при этом использует ее стиль – часто иронического и даже сатирического повествования («Душенька» И. Ф. Богдановича и др.), – обращая его против жанровых и стилистических канонов современного ему поэтического «слога», в том числе и слога самой волшебной поэмы. Соответственно слог первой законченной поэмы Пушкина создает иллюзию единого и естественного потока свободно льющейся авторской речи, одновременно лирической и повествовательной, местами шутливой и иронической, подчас фривольной, в других случаях – то пылкой, то грустно-элегической и неожиданно прерываемой разговорно-грубоватым просторечием. Иллюзия строится на нарочитом и искусном смешении в едином потоке авторской речи самых различных и строго еще разграниченных жанровых стилей поэзии 1810-х гг.
Мы назвали «Руслана и Людмилу» пародией. Но она, как и многие литературные пародии Пушкина, не преследует цели осмеяния пародируемых явлений, а является скорее одной из форм соревнования с ними. Соревнования в том смысле, что, выявляя слабые, изжившие себя стороны предмета пародии, демонстрирует и приводит в действие его актуальные, но скрытые возможности. Это, как и многое другое в «Руслане и Людмиле», не было понято современниками. Так, например, откровенное пародирование в 4-й песни одного из эпизодов балладной поэмы Жуковского «Двенадцать спящих дев» ближайшие литературные друзья и единомышленники Пушкина восприняли как непозволительную, бестактную насмешку над их общим учителем. На деле же, иронически обыгрывая один из сюжетных мотивов «Двенадцати спящих дев», Пушкин вступал в творческое соревнование с их прославленным автором и выиграл соревнование. И это понял и признал только сам Жуковский, послав автору «Руслана и Людмилы» свой портрет с надписью: «Победителю ученику от побежденного учителя».

Романтические поэмы А.С. Пушкина. 
Для Пушкина главным было создание образа современного героя, который жил интересами современного героя, который жил интересами и волнениями своего века, также для него была важна идея свободы, но больше всего Пушкина, как романтика, волновало необыкновенное, как в человеке, так и в нации, в природе. Романтический период в творчестве Пушкина был коротким, но какую бы южную поэму мы ни взяли, будь “Кавказский пленник” или “Братья – разбойники”, “Бахчисарайский фонтан” или “Цыганы”, мы обязательно увидим черты романтизма.
Пушкин поднимает тему человеческой свободы и смысла человеческого существования именно в романтической поэме “Цыганы”.

Поэма А. С. Пушкина «Цыганы»
Поэма Пушкина достаточна биографична. Действительно, летом 1821 года Пушкин странствовал с цыганским табором в Молдавии, о чем он и написал в эпилоге поэмы. Пушкин был влюблен в цыганку, которая была брошена своей матерью на попечение отца. Цыганка, в которую был влюблен Пушкин, убежала из табора, а позднее была зарезана ревнивым цыганом. Поэтому автобиографичность поэмы отразилась и в именах. Сравните имена: Алеко – Александр – имя Пушкина, Мариулой названа жена старого цыгана, а Земфирой, в которую по преданию влюбился в таборе Пушкин – главная героиня поэмы.
Обычный для романтизма конфликт героя с окружающим миром отнесен в предысторию. Алеко "презрел свет" и "бежал" к цыганам. Мотив бегства от окружающего мира также обычен для романтической поэтики. Цыганская вольница. Романтическому герою видится в экзотике цыганской жизни освобождение от условностей света, от презираемого им общества.
В некоторых других южных поэмах Пушкина ("Кавказский пленник", "Братья-разбойники") возникает "вторичная ситуация" (термн Ю.В.Манна): герой, бежав, не находит искомой свободы в "дикой" среде. В "Цыганах" "вторичной ситуации" нет, два года Алеко живет с цыганами, найдя в их жизни необходимый душевный покой, свободу.
Таким образом, если бы н этом история Алеко была кончена, мы бы увидели обыкновенное разрешение романтического конфликта. Но не зря первичный конфликт отнесен в предысторию, - он лишь основание для развития конфликта вторичного; поэтому же и мотивировка первичного отчуждения словно отступает на второй план - просто вводится тема стандартного романтического презрения к свету и желание найти свободу.
Развивается вторичный конфликт - между цыганами и Алеко, и новое отчуждение усиливает трагичность романтического одиночества героя. Заключительные строки поэмы: Алеко остается один среди степи - бескрайность степи подчеркивает безысходность ситуации.
Своеобразие конфликта:
В "Кавказском пленнике" Пушкин покзывает двузначноть так называемой "черкасской вольности". Свобода несет с собой жестокость, кровь. Эта тема волновала Пушкина вообще (его восприятие французской революции как "Ужаса!") Жестокость, кровавость искомой передовыми людьми свободы, зло, заключенное в этом добре, его просто мучило. Отсюда возникновение "вторичной ситуации" в "Кавказском пленнике": свобода "диких" людей оборачивается потоками крови казаков. То же самое в "Братьях-разбойниках" - высокий мотив свободы (еще и принижается мотивировка романтического отчуждения) и путь ее обретения - "булатный нож", "кровь старика".
В "Цыганах" же жестокость, зло воплощаются в самом романтическом герое. Если в "Кавказском пленнике" - это амплуа черкесов, не конкретных людей, а характеристика среды; если в "Братьях-разбойниках" окружение, враждебный романтическому герою окружающий мир толкает братьев на большую дорогу, - то в "Цыганах" среда - цыганы - воплощение добра, терпимости, и окружающий мир не требует от Алеко убивать, проливать кровь, мстить. Жестокость - в самом Алеко. Тем самым к романтическому герою обращено обвинение, он - носитель зла. (Но! не воплощенное зло, не демон).
Любовный треугольник, характерный для романтических поэм (Алеко - Земфира - молодой цыган) осложняется привнесением оценочности со стороны старого цыгана. В его словах мелькает другой любовный треугольник - с Мариулой, но третья вершина этого треугольника скрыта во мраке неизвестности. Такое построение сюжета уничтожает конфликтность прошлой ситуации и переводит ее в исключительно оценочный план.

Творчество А.С. Пушкина периода Болдинской осени.
Стихотворные произведения этого периода представляют все разнообразие жанров и охватывают широкий круг тем. Одно из них «Румяный критик мой» перекликается с «Историей села Горюхина» и настолько далеко от идеализации деревенской действительности, что было впервые опубликовано лишь в посмертном собрании сочинений под изменённым названием («Каприз»).
«Повести Белкина» явились первым из дошедших до нас завершённым произведением пушкинской прозы, опыты к созданию которой предпринимались им неоднократно. В 1821 году он сформулировал основной закон своего прозаического повествования: «Точность и краткость вот первые достоинства прозы. Она требует мыслей и мыслей без них блестящие выражения ни к чему не служат». Эти повести также своеобразные мемуары обыкновенного человека, который, не находя ничего значительного в своей жизни, наполняет свои записки пересказом услышанных историй, поразивших его воображение своей необычностью. «Повести» знаменовали собой завершение начавшегося в 1827 году с «Арапа Петра Великого» становления Пушкина как прозаика. Цикл определил как дальнейшее направление творчества Пушкина: последние шесть лет его жизни он обращался преимущественно к прозе, так и всего, до сих пор не развитого русского художественного прозаического слова.
Творчество Александра Сергеевича Пушкина находится на рубеже литературных эпох: классицизма и сентиментализма ХVIII века и романтизма и реализма XIX века. Как личность и как художник поэт сформировался в переломный момент европейской истории и в период подъёма национально-патриотических настроений в России. Эти факторы обусловили основное направление его творческого пути – утверждение национально-самобытных и народных начал и усвоение европейского культурно-исторического опыта. Творчество Пушкина принято делить на периоды, каждый из которых имеет свои особенности, закономерности развития, ключевые темы, идеи и язык.
Достоверно известно, что в Болдино Пушкин
Седьмого января закончил стихотворение "Бесы".
Восьмого сентября - "Элегию"
Девятого Сентября - Повесть "Гробовщик"
Четырнадцатого сентября - повесть "Станционный смотритель"
Четырнадцатого сентября написал предисловие к "Повестям Белкина"
Двадцатого сентября - окончил повесть "Барышня крестьянка"
Двадцать пятого сентября - восьмую главу "Евгений Онегин"
Двадцать шестого сентября - написал стихотворение "Ответ анониму".
В Москве Пушкина одолевали мрачные мысли. Царские милости к нему обернулись пленом. Независимости, которую он почитал основной человеческого достоинства, не добиться. Друзья его юности далеко. Он жадно прислушивается к политическим событиям в Европе, но ехать туда ему не разрешают царь и Бенкендорф. Кольцо «мышьей беготни», суеты жизни сжимается всё теснее. 18-летняя Наталья Гончарова так прекрасна, что напоминает Пушкину пленительных мадонн Эрмитажа. Она «прелесть не по одной наружности». Забрезжившее видение счастья, кажется, может заставить замолчать все опасения.
Пушкин едет в Болдино огорчённый разлукой с Натальей и ободрённый надеждой творчества. Смерть бродит рядом, эпидемия холеры охватила многие губернии, народ «подавлен и разорён», всюду карантины, и не вернуться в Москву, к Натали. Но в болдинском уединении Пушкин передумывает прошедшее и «волнуем будущим». Он размышляет о том, что сильнее: законы ужасного века или высокие порывы души человеческой. И одна за другой рождаются трагедии, которые он назвал «маленькими» и которым суждено стать великими. И в болдинских пьесах, «опытах драматических изучений», которые в одном из писем Пушкин назвал «маленькими трагедиями», он как будто усилил условность драматического искусства. Мы присутствуем лишь при развязке поединков, которые слагались долго, но освещены Пушкиным почти мгновенно, как резким блеском молнии.
1830 г. – трагический рубеж в жизни Пушкина. Он ясно понял, что лишен независимости и свободы. Жестокое время против человека, и Пушкина уже больше не обманут легкокрылые надежды.
«Повести Белкина» обнаруживают расхождение природы человека и быта, роли, навязанной героем или подсказанной традицией, которые многие действующие лица охотно исповедуют. Сильвио в «Выстреле» загоняет себя в рамки дуэльной распри и сословного тщеславия, но оказывается выше этих намерений, подсказанных, в сущности, литературным штампом романтического злодея. В «Метели» книжная любовь Маши и Владимира при всей ее выспренности оказывается тоже внушением традиции , а не непосредственным голосом сердца. И потому природа (метель), время, чувства разрушают предрассудки и открывают подлинные возможности жизни. В «Гробовщике» Андриан Прохоров потрясен сном, который выводит героя за рамки привычности. В «Станционном смотрителе» дается опровержение сниженной до лубочных картинок истории о блудном сыне. Ситуация «Барышни- крестьянки» тоже изображена как условность ,один из предрассудков сознания героев и разрушена шутливо и простодушно. Таким образом, « Повести Белкина» оказываются полемикой с бытом, представленным и как литературная заданность поведения, и как сословная ограниченность. Человек у Пушкина выше быта, его окружающего.

Трагедия А.С. Пушкина «Борис Годунов».
В "Борисе Годунове" переплетаются трагедии: трагедия власти и трагедия народа.
В двадцати трех сценах «Бориса Годунова» выразительно и исторически верно показана эволюция настроений народа в изображаемую эпоху: сначала политическое равнодушие, инертность, затем постепенное нарастание недовольства, все усиливающееся и, наконец, разрастающееся в народное восстание, бунт, свергающий с престола молодого царя, после чего народ, возложивший все свои надежды на нового, «законного» царя, снова теряет свою политическую активность и превращается в пассивную толпу, ожидающую решения своей судьбы от царя и бояр. Такой характер, как известно, имели все народные восстания до появления на исторической сцене пролетариата. Пушкин несколько сдвинул, сократил процесс народного движения начала XVII в., завершив события своей трагедии воцарением Димитрия Самозванца. Между тем в действительности события бурно развивались и дальше, и кульминацией, высшим подъемом революционных настроений и действий борющегося против своих угнетателей народа было не свержении династии Годуновых (как у Пушкина), а более позднее движение, предводимое Болотниковым. Однако, несмотря на эту историческую неточность, общая схема событий дана у Пушкина очень верно и в высшей степени проницательно.
Что главным героем пушкинской трагедии является, но Борис Годунов с его преступлением и не Григорий Отрепьев с его удивительной судьбой, а народ, видно из всего содержания и построения трагедии. О народе, его мнении, его любви или ненависти, от которых зависит судьба государства, все время говорят действующие лица пьесы: Шуйский и Воротынский (в 1-й сцене «Кремлевские палаты»), Борис в своем знаменитом монологе (в 7-й сцене), Шуйский и боярин Афанасий Пушкин (в 9-й сцене «Москва. Дом Шуйского»), Борис, Патриарх и Шуйский в Царской Думе (сцена 15-я), Пленник (в 18-й сцене, «Севск»), Борис и Басманов (в 20-й сцене «Москва. Царские палаты») и, наконец, Гаврила Пушкин человек, по замыслу Пушкина, вполне понимающий политическую и общественную ситуацию (21-я сцена, «Ставка»):
Но, знаешь ли, чем сильны мы, Басманов?
Не войском, нет, не польскою помогой,
А мнением, да, мнением народным...
Сам народ, угнетенная масса, участвует в трагедии в шести сценах. В первой из них (2-я сцена трагедии «Красная площадь») мы слышим речи более культурных представителей низших классов; это, может быть, купцы, духовные лица (см. традиционно-церковный стиль их реплик). Они обеспокоены положением страны без царя («О боже мой! Кто будет нами править? О горе нам!»). В следующей сцене («Девичье поле. Новодевичий монастырь») действует народная масса, равнодушная к политике, плачущая и радующаяся по указке бояр («О чем там плачут?» «А как нам знать? то ведают бояре, не нам чета...» «Все плачут, заплачем, брат, и мы...» «Что там еще?» «Да кто их разберет?..»).
За пять лот царствования Бориса Годунова настроение народа меняется. В сцене «Равнина близ Новгорода Северского» воины Бориса (тот же народ) стремительно бегут от войск Самозванца не потому, что они боятся поляков и казаков, а потому, что не хотят сражаться за царя Бориса против «законного» царевича, воплощающего, по их мнению, надежды на освобождение прежде всего от крепостного права, введенного Борисом. Об этом говорит в сцене «Москва. Дом Шуйского» умный боярин Афанасий Пушкин в разговоре с Шуйским: «...А легче ли народу? Спроси его! Попробуй самозванец им посулить старинный Юрьев день (то есть освобождение от крепостной зависимости. С. Б.), так и пойдет потеха!» «Прав ты, Пушкин», подтверждает хитрый и дальновидный политик Шуйский. В 17-й сцене («Площадь перед собором в Москве»), отношение народа к Борису обнаруживается уже не просто нежеланием сражаться за него («тебе любо, лягушка заморская, квакать на русского царевича; а мы ведь православные!»), а выражено прямо в угрожающих репликах толпы («Вот ужо им будет, безбожникам») и в словах юродивого, громко обличающего царя при несомненном сочувствии народа. В предпоследней сцене трагедии («Лобное место») народ уже хозяин столицы: с ним (а не с боярами) ведет переговоры посланный Самозванцем Гаврила Пушкин; на Лобном месте (на «трибуне»), оказывается подлинный представитель народа, мужик; он дает сигнал мятежу («Народ! Народ! В Кремль, в Царские палаты! Ступай! вязать Борисова щенка!»), после чего перед зрителями развертывается сцена народного бунта. Наконец, в последней сцене, действие которой происходит всего через десять дней после предыдущей, народ снова пассивный, успокоившийся после того, как свергнул с престола «Борисова щенка» и поставил над собой настоящего, «законного» царя. Снова, как вначале (в сцене «Девичье поле»), когда дело идет о делах государственных, он считает, что «то ведают бояре, не нам чета» (ср. в этой сцене почтительные реплики: «Расступитесь, расступитесь. Бояре идут... Зачем они пришли? А, верно, приводить к присяге Феодора Годунова»). И снова тот же народ, несмотря на то, что только что с ужасом узнал о злодейском убийстве юного Федора и его матери, готов по приказу боярина Мосальского послушно славить нового царя, как вначале по приказу бояр и патриарха славил Бориса Годунова: «Что ж вы молчите? спрашивает Мосальский, кричите: да здравствует царь Димитрий Иванович! Народ: Да здравствует царь Димитрий Иванович».
Так кончалась первоначально пушкинская трагедия. Но позже, в 1830 г., готовя ее к печати, Пушкин внес в это место небольшое, но крайне значительное изменение: после выкрика Мосальского «народ безмолвствует»... Идейный смысл произведения не изменился, спад волны революционного настроения народа остается тем же, но это угрожающее безмолвие народа, заканчивающее пьесу, предсказывает в будущем новый подъем народного движения, новые и «многие мятежи».
«Борис Годунов» написан Пушкиным не как трагедия совести царя-преступника, а как чисто политическая и социальная трагедия. Главное содержание знаменитого монолога Бориса («Достиг я высшей власти...») не ужас его перед «мальчиками кровавыми», а горькое сознание, что его преследуют незаслуженные неудачи. «Мне счастья нет», дважды повторяет он. Больше всего винит он в своем несчастии народ, который, по его убеждению, несправедливо ненавидит его, несмотря на все «щедроты», которыми он старался «любовь его снискать». Забывая о главной причине ненависти крепостном ярме, которое он наложил на народ, Борис припоминает все свои «благодеяния» и возмущается неблагодарностью народа. Причиной этой неблагодарности он считает лежащую будто бы в основе народного характера склонность к анархии. Народ якобы ненавидит всякую власть:
Живая власть для черни ненавистна
Они любить умеют только мертвых...
Это глубоко неверное и несправедливое обобщение нужно Борису для того, чтобы свалить на народ («чернь», как говорит Борис) причину враждебных отношений между царем и народом. Еще резче ту же мысль Борис высказывает за несколько минут до смерти в своем последнем разговоре с Басмановым (сцена 20-я «Москва. Царские палаты»).
Лишь строгостью мы можем неусыпной
Сдержать народ... Нет, милости не чувствует народ:
Твори добро не скажет он спасибо;
Грабь и казни тебе не будет хуже.
Григория Отрепьева, в отличие от Годунова, Пушкин изображает не серьезным государственным деятелем, а политическим авантюристом. Он умен, находчив, талантлив 5) ; он человек горячий, увлекающийся, добродушный и в то же время совершенно беспринципный в политическом отношении. Григорий прекрасно понимает, что не он «делает историю», не его личные качества и усилия являются причиной его беспримерных успехов. Григорий чувствует, что подымается на волне народного движения, и потому его мало тревожат отдельные неуспехи и поражения его войск во время войны с Борисом. Этой теме в трагедии специально посвящена короткая сцена (19-я) «Лес», где Самозванец (в противоположность своим спутникам) обнаруживает полную уверенность в конечном успехе своей борьбы, несмотря на жестокий разгром его войск в сражении.
О патриархе Иове, верном помощнике Годунова во всех его делах, Пушкин писал Н. Раевскому в 1829 г.: «Грибоедов критиковал мое изображение Иова; патриарх, действительно, был человеком большого ума, я же по рассеянности сделал из него дурака» (подлинник письма по-французски) Пушкин имеет в виду сцену 15-ю («Царская дума»), где патриарх в длинной, цветистой речи, упиваясь своим красноречием, обнаруживает удивительную глупость и бестактность, чем ставит в крайне неловкое положение всех слушателей. Он перед всей Думой объявляет, что царевич Димитрий после смерти стал святым, и на его могиле творятся чудеса. Для того чтобы разоблачить перед народом самозванца Григория, он предлагает торжественно довести до сведения народа о новом чудотворце и перенести в Кремль в Архангельский собор его «святые мощи». Ему не приходит в голову, что он тем самым предлагает публично объявить о преступлении царя Бориса: ведь по религиозным представлениям православных, взрослый человек делается святым за свои великие заслуги перед богом, а младенец только в том случае, если он был невинно замучен...
При напечатании «Бориса Годунова» Пушкин изъял из трагедии две сцены, находившиеся в рукописи: «Ограда монастырская» и «Замок воеводы Мнишка в Самборе. Уборная Марины» (см. «Из ранних редакций», стр. 499503). В первой из них Пушкину хотелось показать, что на путь рискованной политической интриги юного, пылкого и томящегося в монастыре Григория натолкнул какой-то более опытный в житейском отношении «монах», «злой чернец». Во второй раскрывались некоторые черты холодной авантюристки, красавицы Марины. Исключение этих сцен (не очень нужных в развитии трагедии) нисколько не повредило художественному и идейному содержанию пьесы, тем более что наличие их нарушало бы единство принятого Пушкиным для его трагедии стихотворного размера нерифмованного пятистопного ямба).
Приводимый в разделе «Из ранних редакций» (стр. 506) отрывок монолога Григория «Где ж он? где старец Леонид?» относится, вероятно, к ранней стадии работы Пушкина над «Борисом Годуновым».
Свою трагедию Пушкин посвятил памяти Карамзина, умершего в 1826 г. и не успевшего познакомиться с пушкинской пьесой. Это нисколько не значило, что Пушкин разделял историческую концепцию Карамзина ультрамонархическую и морально-религиозную. Пушкин, несмотря на кардинальное разногласие свое с Карамзиным по политическим и обще-историческим вопросам, глубоко уважал знаменитого историка за то, что тот не искажал фактов в угоду своей реакционной концепции, не скрывал, не подтасовывал их, а только по-своему пытался их истолковать. «Несколько отдельных размышлений в пользу самодержавия, красноречиво опровергнутых верным рассказом событий», так называл Пушкин эти морально-религиозные и монархические рассуждения Карамзина. Он верил в объективность приводимых историком фактов и высоко ценил его научную добросовестность. «“История государства Российского” есть не только создание великого писателя, но и подвиг честного человека», писал он.

«Евгений Онегин» А.С. Пушкина: художественное своеобразие романа, метод.
Особенность и значение "Евгения Онегина" не только в том, что были найдены новый сюжет, новый жанр и новый герой, но и в новаторском отношении к художественному слову. Изменилось самое понятие художественного текста. Роман в стихах жанр, который автор отделяет и от традиционного прозаического романа, и от романтической поэмы.
"Евгений Онегин" отличается особой манерой, воссоздающей иллюзию непринужденного рассказа. "Забалтываюсь до нельзя", говорит автор. Эта манера связывалась в сознании Пушкина с прозой ("проза требует болтовни"). Однако эффект простоты авторского повествования создавался исключительно сложными поэтическими средствами. Переключение интонаций, игра точками зрения, система ассоциаций, реминисценций и цитат, стихия авторской иронии все это создавало исключительно богатую смысловую конструкцию. Простота была кажущейся и требовала от читателя высокой поэтической культуры.
Поэтическое слово "Евгения Онегина" одновременно обыденно и неожиданно. Обыденно, так как автор отказался от традиционной стилистики: "высокие" и "низкие" слова уравнены как материал. Оставляя за собой свободу выбора любого слова, Пушкин позволяет читателю наслаждаться разнообразием речи, в которой есть и высокое, и простое слово.
Современная автору критика не разглядела в романе его новаторского содержания. Это произошло потому, что в "Евгении Онегине" нет традиционных жанровых признаков: начала, конца, традиционного сюжета и привычных героев. Уже в конце 1-й главы поэт, как бы опасаясь, что читатель не заметит противоречивости характеристик, заявил: "Пересмотрел все это строго; / Противоречий очень много, / Но их исправить не хочу". Таким образом, противоречие как принцип построения "пестрых глав" Пушкин положил в основу художественной идеи романа.
На уровне характеров это дало включение основных персонажей в контрастные пары, причем антитезы Онегин Ленский, Онегин Татьяна, Онегин Зарецкий, Онегин автор и др. дают разные и порой трудно совместимые облики заглавного героя. Более того, Онегин разных глав предстает перед нами в разном освещении и в сопровождении противоположных авторских оценок. Да и сама авторская оценка дается как целый хор разных голосов.
Гибкая структура онегинской строфы позволяет такое разнообразие интонаций, что в конце концов позиция автора раскрывается не какой-либо одной сентенцией, а всей системой оценок. Так, например, категорическое осуждение героя в 7-й главе, данное от лица повествователя, чей голос слит с голосом Татьяны, "начинающей понимать" загадку Онегина ("подражанье, ничтожный призрак", "чужих причуд истолкованье..."), почти дословно повторено в 8-й, но уже от лица "самолюбивой ничтожности", "благоразумных людей", и опровергнуто всем тоном авторского повествования. Но, давая новую оценку героя, Пушкин не отменяет и старой. Он предпочитает сохранить и столкнуть обе. Так, например, в характеристиках Татьяны находим явное противоречие: "русская душою", "она по-русски плохо знала... И изъяснялася с трудом На языке своем родном".
Пушкин, таким образом построив текст, дает понять читателю, что жизнь принципиально не вмещается в литературу. И действительно, реальная жизнь таит в себе неисчерпаемые возможности и бесконечные варианты. Поэтому автор не дал сюжету однозначного развития, хотя и вывел в своем романе основные типы русской жизни. Это, с одной стороны, Онегин тип "русского европейца", человека ума и культуры и одновременно денди, томимого пустотой жизни; и с другой стороны, Татьяна русская женщина, связавшая народность чувств с европейским образованием, а прозаичность светского существования с одухотворенностью всего строя жизни.
Пушкин оборвал роман, "не договорив" сюжета. Он не хотел неисчерпаемость жизни сводить к завершенности литературного текста. Но в "Евгении Онегине" он создал не только роман, но и формулу русского романа. Эта формула легла в основу всей последующей традиции русского реализма. Скрытые в ней возможности исследовали и Тургенев, и Гончаров, и Толстой, и Достоевский.

Историческая тематика в творчестве А.С. Пушкина. «Полтава», «Борис Годунов», «Капитанская дочка»
Пушкин стремится понять именно причинно-следственную взаимосвязь событий, отвергая фаталистическую точку зрения на развитие мира.Первым произведением, где читателю открылась концепция Пушкина, стала трагедия "Борис Годунов" - одно из высших достижений его гения. "Борис Годунов" - трагедия, так как в основе сюжета лежит ситуация национальной катастрофы.
"Полтава" написана в 1828 году, это первый опыт исторической поэмы у Пушкина. Жанр поэмы - традиционно романтический, и в "Полтаве" во многом как бы "сплавлены" черты романтизма и реализма. Образ Петра Пушкиным романтизирован: этот человек воспринимается как полубог, вершитель исторических судеб России.
Итогом размышлений Пушкина над историей, ролью личности и народа в ней, нравственным смыслом исторических событий стала главная книга Пушкина, работа над которой была завершена в 1836 году. “Капитанская дочка” вышла в свет за месяц до смерти автора. Своеобразие пушкинской исторической прозы недооценили современники. По мнению Белинского, в “Капитанской дочке” изображены “нравы русского общества в царствование Екатерины”, характер же Гринева критик называет “ничтожным, бесцветным”.
На примере ужасов пугачевщины Пушкин показывает, что “лучшие и прочнейшие изменения суть те, которые происходят от улучшения нравов, без всяких насильственных потрясений”.
В своей “Истории Пугачева” Пушкин не скрывал ни злодеяний пугачевцев, ни жестокости правительственных войск.
Поэзия истории для Пушкина была поэзией нравственного величия, поэзией высоты человеческого духа. Вот почему историческая тема в творчестве Пушкина тесно соединяется с нравственно-психологической.

Роман А. С. Пушкина «Капитанская дочка»
Эту повесть Пушкина можно назвать историческим романом не только потому, что в ней хорошо отражена жизнь крестьян и дворянства екатерининской эпохи. Достаточно четко в ней переданы и конкретные исторические факты, в частности - восстание Пугачева. Пушкин заставляет своего повествователя упоминать даже те события, свидетелем которых не был ни он сам, ни его окружающие (например, известие о взятии Пугачевым других крепостей. Из рассказа посыльного и из письма генерала).
Конечно же, из этого можно сделать вывод, что главной темой в повести для автора было крестьянское восстание, а не любовная история капитанской дочки с окружным офицером Белгородской крепости. Однако в этом романе Пушкин пытается найти пути сближения дворян и крестьян. Эта проблема, несомненно, играет важную историческую роль, так как писатель видит возможность изменения политической структуры общества только через это сближение. Но, показывая, как воспринимает все окружающее Гринев, Пушкин поясняет, что дворяне еще не способны понять крестьян, так как путем сближения для Пушкина было одинаковое понимание общечеловеческих нравственных ценностей, это означает, что сближение крестьянских масс и дворянства еще невозможно. В некоторых местах в повести Гринев не понимает даже разговоров своих спутников, он не может объяснить странную, непонятную тягу свою к Пугачеву, дворянский офицер лишь слепо повинуется долгу и присяге, ради этого идя даже против своего сердца.
Конечно, Пушкин не согласен с таким пониманием долга и чести, но он не берется спорить со своим главным героем, давая своим читателям возможность увидеть, по каким идеалам и устоям шло общество того времени. Несомненно, это снова говорит о том, что повесть носит исторический характер.
Также подчеркивают историчность произведения и точные даты, указанные Пушкиным в тексте, и правильная последовательность событий, и конкретные факты о взятии крепостей, об осаде Оренбурга.
Читая повесть А.С. Пушкина, "Капитанская дочка", читатель одновременно следит за сюжетом обыкновенной повести, и наблюдает за событиями исторического романа. Это произведение является интересным и содержательным и, по мнению Белинского, одним из самых лучших произведений русской литературы.
Пётр Гринёв - дворянин, связанный обетами чести и долга со своим знатным сословием, однако он не смотрит на мир и людей сквозь сословные «очки». Он, прежде всего, честный и искренний человек, готовый прийти на помощь.
Но жизнь не раз ставит его перед выбором между честью и бесчестием, ситуациями нравственного компромисса: после того, как Пугачёв помиловал Гринёва, он должен был поцеловать его руку, тем самым фактически признать в Пугачёве царя. В главе «Незваный гость» Пугачёв просит Петра «хотя бы не воевать» против него. Во всех этих случаях, полных риска, герой проявляет незыблемую твёрдость и неуступчивость. В Оренбурге, получив письмо от Маши, он должен сделать решающий выбор: солдатский долг требовал подчиниться решению генерала, остаться в осаждённом городе - долг чести - откликнуться на отчаянный призыв осиротевшей девушки: «Вы один у меня покровитель; заступитесь за меня бедную». Честь, сострадание и истинная человечность одержали верх над солдатским долгом перед императрицей - он решается покинуть Оренбург и воспользоваться помощью Пугачёва. Изверг, злодей и самозванец, каким он являлся для других людей, выделяет Петра из всех, проявляет к нему снисхождение, милость и даже некое товарищеское отношение. Пугачёв помогает и на этот раз - спасти Машу от Швабрина, державшего её взаперти, больную, измученную и голодную. Поэтому, столкновение с этим человеком, играет в судьбе Гринёва немалую роль.
Пушкин показал в романе темный и светлый лики истории. Она может погубить человека, а может дать его душе «сильное и благое потрясение». Она заставляет проявить свои скрытые волевые качества и даёт шанс спастись, даже в самых сложных испытаниях тем, кто искренен, милосерден, честен. Жёсткая и капризная, историческая реальность не исключает «чудесной» случайности. Кажется, что она сама не только карает и губит, но и возвышает людей, милостива к ним.
Из-под своих таинственных покровов история как бы вывела Емельяна Пугачёва, сделав его символической фигурой, жуткой в своей реальности и одновременно волшебной, почти сказочной. В «Капитанской дочке» образ Пугачёва представляет собой сложный сплав исторических, реально - бытовых, символических и фольклорных элементов, это образ - символ. Он сложен и противоречив. В одном и том же человеке уживаются жестокость и великодушие, лукавство и прямота, желание подчинить человека и в то же время готовность помочь ему.
Пугачёв - фигура трагическая. В жизни ему тесно так же, как в детском заячьем тулупчике, подаренном Гринёвым («Улица моя тесна; воли мне мало»). Власть его кажется безграничной, но он осознаёт трагизм собственной судьбы - это подчёркнуто и в любимой песне Пугачёва («Не шуми, мати зелёная дубровушка»), и в рассказанной им калмыцкой сказке. Как и всякий трагический герой, Пугачёв предстаёт в героическом ореоле. Милуя своих противников, он гордо отвергает совет Гринёва - «прибегнуть к милосердию государыни». Им движет не чувство непомерной вины, а уверенность в несокрушимой правоте. Он хозяин своей судьбы и не может принять то, что щедро даёт другим людям. Милосердие для него - унизительная милостыня. Трагическая судьба Пугачёва раскрывается в символике песни и сказки. Борьба за свободу крестьянского народа, ужасный бунт был подавлен, а Пугачёв казнён.

Поэма А.С. Пушкина «Полтава».
"Полтава" написана в 1828 году, это первый опыт исторической поэмы у Пушкина. Жанр поэмы - традиционно романтический, и в "Полтаве" во многом как бы "сплавлены" черты романтизма и реализма. Образ Петра Пушкиным романтизирован: этот человек воспринимается как полубог, вершитель исторических судеб России.
Поэму принято рассматривать как эпическое произведение, а в таком качестве "Полтава" представляется низкохудожественной агиткой, в сюжете которой А.С. Пушкин возвеличивает Петра и клеймит отступника Мазепу. Такое общепринятое восприятие равносильно признанию отсутствия у Пушкина элементарных понятий о структуре подлинно художественного образа. Если не принять это соображение в качестве побуждающего мотива для осуществления анализа структуры, то остается одно обойти этот острый и неприятный момент путем использования эвфемизмов, "реабилитирующих" Пушкина как художника слова. Что и делается до настоящего времени.
"Мазепа, пожалуй, первый из пушкинских характеров, выдержанный с начала до конца как резко отрицательный, заслуживающий самого сурового приговора, в нем нет ни одной светлой, противоречащей его злым помыслам черты". Такая оценка превращается в приговор Пушкину как художнику слова, и в данном случае его вынес известный пушкинист Б.С. Мейлах. Ни для кого не секрет, что создание разных художественных образов то ли резко отрицательных, то ли сугубо положительных свидетельство не в пользу творческих способностей автора. И если мы верим в талант Пушкина, то должны безоговорочно признать, что сотворить художественный образ с такой характеристикой он просто не мог. И из этого исходить при оценке содержания "Полтавы".
В "Полтаве" присутствуют лирические мотивы, имеет место вторжение в повествование авторских ремарок, которыми насыщены посвящение поэмы и эпилог. В переводе на язык структурного анализа это означает, что имеет место нарушение обязательного для эпического произведения принципа объективации и что произведение это не эпическое, а имеет более сложную структуру; то есть что сказ в поэме ведется от лица рассказчика-персонажа с позиций отдельной фабулы; что это он, а не Пушкин, создал такой лубочный образ злодея Мазепы с одновременно льстивым восхвалением монарха; что в данном случае перед нами типичная пародия, в которой авторский замысел может далеко не совпадать с намерением ангажированного рассказчика; и то, что воспринимается нами как содержание "Полтавы", не более чем ложный сюжет, образующийся на фабуле вставной новеллы, которую принято считать поэмой Пушкина.
Читаем внимательно текст. Да, действительно, Мазепа демонстративно прорисован сугубо черными красками не только как морально нечистоплотный человек в бытовом плане, но и как изменник России. На его фоне Кочубей выглядит невинно пострадавшим ангелом да, он предал Мазепу и идею национальной независимости, но ведь сделал это из благородного чувства мести своему куму и сподвижнику за то, что тот отнял у него дочь. Рассказчик получился у Пушкина довольно умелым мастером, и ему удалось чисто композиционными методами притупить внимание читателя тот уже не обращает внимания на явные противоречия в сугубо "положительном" образе Кочубея, который, будучи противопоставлен образу Мазепы, явно же должен подчеркивать низменность его натуры. Противоречия проявляются в том, что такое противопоставление выглядит натянутым, не воспринимается как художественное. Причем это не те диалектические противоречия, из которых складывается всякий подлинно художественный образ, а элементарные композиционные нестыковки, уши которых выглядывают из-под внешне безупречно ведущегося сказа. Как рассказчик ни пытается скрыть от читателя истину, она, разрушая логику повествования, все же дает о себе знать.
Наличие таких художественных "нестыковок" в произведении большого художника всегда свидетельствует о присутствии рассказчика-персонажа. И действительно, образ Кочубея проигрывает по сравнению с образом Мазепы. Внешне поступки обоих диктуются якобы чувством мести, но уже здесь противопоставления не получается. По крайней мере в его декларированной форме. Ведь Кочубей мстит по сугубо личным, бытовым мотивам, под влиянием своей жены, у которой находит ся под каблуком, и даже в мести своей проявляет не приличествующие мужчине непоследовательность и малодушие: в конечном счете он полностью отрекается от своих в общем-то правдивых показаний в отношении Мазепы, а это немаловажная деталь характеристики его образа. Что же касается мотивов поступка Мазепы, то сугубо личными их вряд ли можно назвать. С его стороны присутствует не просто месть Петру за личное оскорбление; это оскорбление символизирует то, о чем Пушкин прямо сказать не мог, а его рассказчик не захотел: отношение Петра к порабощенной Украине. Натура Мазепы оказывается более цельной и сильной: он не отрекается от своих планов даже ради поздней, романтической любви к Марии, то есть ради личного, и эта борьба мотивов достаточно отражена в тексте, а уж глубина чувства Мазепы сомнений не вызывает. Разве казнь Кочубея диктуется личными мотивами Мазепы? Повествование даже в том виде, как его ведет рассказчик, не оставляет сомнений в том, что ради Марии Мазепа простил бы измену, если бы она действительно носила личный характер. Но Кочубей изменил не Мазепе, а общему делу, за которое они вместе боролись.
И вот именно здесь возможная неоднозначность толкования этого момента устраняется Пушкиным "его в собственной", третьей фабуле поэмы. Это авторские "Примечания". Смотрим 12-е сухая справка: "20 000 казаков было послано в Лифляндию". Кем послано и зачем, Пушкин не пишет. Явно же не для защиты интересов Украины. Это то, что в рамках современной терминологии называют "пушечным мясом". То есть эта ремарка вкупе с текстом "вставной новеллы", каковой является повествование рассказчика, воссоздает мощный этический контекст, объясняющий мотивы поступка Мазепы и побуждающий читателя переоценить с противоположным знаком все, о чем повествует рассказчик. Не дает ли Пушкин этой ремаркой понять, что исход Полтавской битвы был бы не так очевиден, окажись эти 20 тысяч казаков на родной земле?..
"Кочубей в своем доносе также упоминает о патриотической думе, будто бы сочиненной Мазепою". Вот оно в чем дело: у Кочубея "донос", у Мазепы "патриотическая дума". Внешне сухой текст примечания содержит оценку то есть в данном случае имеет место вмешательство в текст рассказчика. А наличие рассказчика свидетельствует о том, что текст этот не служебный, а художественный; следовательно, примечания входят в состав произведения.
В "Полтаве" присутствует еще одна пара сюжетов, которые образуются с учетом полемической направленности самого произведения и личности того конкретного современника Пушкина, с которым он ведет полемику. За счет этих сюжетов художественная емкость системы еще более расширяется.
Художественные достоинства этой поэмы состоят в возвеличении Пушкиным образа Петра, то есть в прямой дидактике, которая, по большому счету, должна расцениваться не иначе как позор для художника слова. Выход из положения находят в привлечении параллели "Медного всадника", содержание которого должно подтверждать пафос "Полтавы". Но при этом из поля зрения комментаторов как-то ускользает то обстоятельство, что, по замыслу Пушкина, Петр изображен там как идол, то есть истукан, причем неизменно медный, в то время как конь под ним, которого он, как и Россию, "поднял на дыбы", описывается как отлитый из благородного металла бронзы.
Кроме того, в сюжете появляется еще один образ сатирика, выступающего против раболепного служения сильным мира сего. Этот образ поэта противопоставляется созданному им образу рассказчика "Полтавы" придворного литератора; именно этот образ, а не Мазепы, Кочубея или Петра, является главным в произведении; с ним ведет полемику Пушкин, и ради этого сатирического образа, ради полемического пафоса и была создана "Полтава" вместе с ее внетекстовыми структурами.

Драматургия А.С. Пушкина: цикл «Маленькие трагедии».
В творческом наследии Пушкина существует цикл небольших драматических произведений, называемых «маленькими трагедиями». По характеру они близки к философской лирике. В них также поднимаются большие общечеловеческие проблемы, связанные с вопросами о смысле жизни, о смерти и бессмертии, о назначении искусства. «Маленькие трагедии» Пушкин написал в 1830 г. во время знаменитой Болдийской осени, которая оказалась одним из наиболее плодотворных периодов в его творчестве. В центре внимания автора «драматические изучения», по выражению самого Пушкина, касающиеся прежде всего тайн человеческого характера в связи с определенной исторической эпохой. «Маленькие трагедии» строятся преимущественно не на внешних, а на внутренних конфликтах, как это происходит, например, в «Скупом рыцаре».
Само по себе название «Скупой рыцарь» уже наталкивает на глубокие размышления. Сочетание этих слов представляется неожиданным. В сознании читателей понятие «рыцарь» обычно связывается с представлениями об отваге, чести, храбрости, великодушии, но никак не о скупости. Но в том-то и заключаются оригинальность и новаторство замысла Пушкина, что он лаконично и вместе с тем исключительно глубоко показал, как власть денег и вообще новые экономические отношения, вторгающиеся в европейскую жизнь, превращают Барона в ростовщика и стяжателя. Барон у Пушкина зловещая, мрачная демоническая фигура, для которого золото заменило все и родственные привязанности, и просто человеческие связи. Тема растлевающей власти денег, чрезвычайно актуальная и злободневная в XIX в., будет раскрыта Пушкиным и в других его произведениях (например, в «Пиковой даме»), а в дальнейшем станет одной из ведущих для всей русской литературы.
Конфликт в «Моцарте и Сальери» основан не на теме зависти или уязвленного самолюбия, как может сначала показаться, а на столкновении различных жизненных позиций, противоположных взглядов на искусство, на назначение художника. Моцарт у Пушкина воплощает жизнерадостность и открытость души, подлинный артистизм. Сальери потрясен несправедливостью: «бессмертный гений» достался, с его точки зрения, «гуляке праздному». Сальери убежден, что можно проверить гармонию алгеброй. Правда, для этого нужно разъять музыку, «как труп». Но только таким образом, считает он, должно развиваться и совершенствоваться искусство. Светлый гений Моцарта опровергает эти представления. Для Моцарта музыка великое искусство, для Сальери ремесло, которому можно научиться неустанным трудом, подвижничеством. Сальери понимает и высоко ценит гений Моцарта, но, ио его мысли, воспитанию молодых музыкантов Моцарт с его неповторимой гениальностью может принести только вред. Он помешает другим, не обладающим таким же божественным даром, отвратит их от упорного, кропотливого труда, а это приведет к общему упадку искусства. Сальери решается на преступление, на злодейство во имя высшей справедливости (как он ее понимает), Пушкин вовсе не оправдывает Сальери, да и нет ему оправдания, но поэт стремится объяснить причины злодейства путем внимательного и объективного драматического изучения помыслов Сальери. «Гений и злодейство // Две вещи несовместные». Эти слова Моцарта потрясают Сальери. Он пытается их опровергнуть, но тщетно. Этика и эстетика всегда идут рядом.
В истории мировой литературы образ Дон Жуана был одним из наиболее популярных. В пушкинском «Каменном госте» мы встречаемся с новым и оригинальным истолкованием этого образа. Дон Гуан у Пушкина человек Возрождения, он бросает смелый вызов старому и мрачному миру средневековья. Это вовсе не традиционный развратник и соблазнитель. Можно даже предположить, что он, искренне полюбив донну Анну, «весь переродился». Во всяком случае, умирает он с ее именем на устах. Но безнравственное приглашение, обращенное к статуе, присутствовать на его любовном свидании с вдовой убитого им Командора вносит дополнительный оттенок в наше представление о пушкинском герое. Прав был Белинский, когда отмечал, что люди, подобные Дон Жуану, «умеют быть искренно страстными в самой лжи и непритворно холодными в самой страсти, когда это нужно». Отсюда и неизбежное возмездие за оскорбление любви как высокого человеческого чувства, за эгоизм. В конечном счете речь идет о нравственной ответственности личности и за свою жизнь, и за жизнь других. Романтический герой не считается с законами, нравами, обычаями, легко переступает через них. Но индивидуалистический бунт способен нарушить не только законы чуждой ему среды, но и общечеловеческие законы. Разоблачение, развенчание безнравственности индивидуалистического бунта также станут одной из традиций русской гуманистической литературы (достаточно вспомнить в этой связи творчество Достоевского).
«Пир во время чумы» является вольным переводом одной сцены из пьесы английского драматурга Вильсона «Чумной город». Проблема жизни и смерти на протяжении всего творческого пути постоянно была в центре внимания Пушкина. Поэт прославляет не смирение и покорность перед судьбою, но величие человека, бросающего гордый вызов самой смерти.
Одновременно с «маленькими трагедиями» Пушкин начал работать над народной драмой «Русалка», построенной на широком использовании фольклорного материала легенд, свадебного обряда, песен. К сожалению, «Русалка» осталась незаконченной.
В. целом драматургические произведения явились блестящим творческим достижением Пушкина. В его «маленьких трагедиях» даны образцы реалистического изображения сложного и противоречивого духовного мира человека. Характерное для всей последующей русской литературы XIX в. проникновение в «диалектику души» начиналось уже в пушкинских творениях совсем небольших по размеру, но огромных по идейно-художественной значимости.

«Повести Белкина» А.С. Пушкина и русская проза 1820-1830-х гг. Проблема стиля.
В 30-х годах в прозе Пушкина встретились два течения-"светские повести", с их тематикой морального упадка, с их близостью к настроениям "Египетских ночей", и антагонист "светских повестей" - пять рассказов Ивана Петровича Белкина. Конечно, Пушкин был на стороне белкинских рассказов. "Светские повести" служили доказательством от обратного, насколько прав Иван Петрович Белкин. Вернее было бы сказать, что правота не столько за ним самим, сколько за всей "белкинской" стихией, простои, скромной, не навязчивой, самим Иваном Петровичем мало оцененной.
В 30-х годах в прозе Пушкина встретились два течения-"светские повести", с их тематикой морального упадка, с их близостью к настроениям "Египетских ночей", и антагонист "светских повестей" - пять рассказов Ивана Петровича Белкина. Конечно, Пушкин был на стороне белкинских рассказов. "Светские повести" служили доказательством от обратного, насколько прав Иван Петрович Белкин. Вернее было бы сказать, что правота не столько за ним самим, сколько за всей "белкинской" стихией, простои, скромной, не навязчивой, самим Иваном Петровичем мало оцененной.
Проза Пушкина 30-х годов обладает ясностью направления - Пушкин хочет воссоздать единую картину народно-националь-ной России, накопляющей силы для своего внутреннего освобождения. Пушкин идет не к роману, он идет к большему - к своеобразному народно-национальному эпосу в прозе.
Русская литература 20-х и 30-х годов постоянно возвращалась к попыткам освоить для себя новеллу, и заодно с новеллой-повествование более широкое, тоже основанное на личной инициативе действующих лиц, порой эксцентрической и авантюрной. Попытки эти разбивались о русский быт. Крепостной, сословие - бюрократический, полицейский порядок исключал личное самостоятельность, исключал сюжет, импульсом для которых была бы она. Если что здесь было возможно, то разве только грязные, воровские, мелкопреступные деяния в духе "Ивана Выжигина", романа, написанного Булгариным: скверные авантюры скверного булгаринского героя оправдывали у Булгарина непреклонность высшего и низшего начальства, пресекающего всякие поползновения со стороны граждан жить и действовать по-своему
В "Повестях Белкина" Пушкин ставит своих героев в очень простые положения, тогда в России-труднейшие. Обыкновенные, простые люди хотят распорядиться собой по-своему, забыв о том, какие права за ними записаны. Простые сюжеты Пушкина были в дореформенной, крепостной России самыми острыми. Безродный офицер состязается напряженно и безнадежно с родовитейшим аристократом- "Выстрел"; захудалый прапорщик увозом берет невесту из богатой помещичьей усадьбы-"Метель"; "незнаемая девушка" с дальней почтовой станции приходит в Петербург за счастьем и здесь умеет отстоять себя-"Станционный смотритель"; там же, в "Станционном смотрителе", отец девушки ведет неравный спор с ее соблазнителем, богатым и знатным; молодой барин готов не сегодня - завтра соединить свою судьбу с той, кого он считает крестьянкой, с мнимой Акулиной, - "Барышня-крестьянка"1.
Герои Пушкина либо вовсе не добились успеха, либо это успех мнимый, спорный, в конце концов не успех вовсе. Пушкин пишет новеллы, полемизируя с самим жанром их. Он точнейшим образом соблюдает все его правила - рассказывает, интригуя: что держа до поры до времени в тайне, что открывая сразу и, наконец, давая всему рассказу тот "остроумный поворот", который Гете считал столь важным в искусстве новеллы. В классической новелле суть не в самом повороте, а в том, в какую сторону он сделан.
. Первоначально у Пушкина предполагалась как эпиграф к "Повестям" поговорка святогорского игумена: "А вот то будет, что нас не будет",-иначе говоря, Пушкин шутил тем, что но-неллы его заранее ничего не обещали, и читателю предлагалось читать по белому листу. В "Северной пчеле" писалось о "Повестях Белкина": "Жалуются, что содержание сих новостей слишком просто, что, прочитав некоторые из них, спрашиваешь: только-то? Да, только..."
"Повести Белкина" - нечто большее, чем пять новелл, следующих друг за другом. Они образуют единство, внутренние мотивы повторяются, одна повесть требует для себя дополнения в другой и усиления через другую. В цикле новелл меняется значение каждой новеллы в отдельности. Что казалось в новелле случайным, то в сцеплении новелл представляется законосообразным. Бунт Сильвио - как будто бы случайный бунт, и вот еще прибавляется бунт прапорщика в "Метели", а затем бунт смотрителя и дочери смотрителя, и, одно к одному, - все это показания о кризисе, захват которого не мал. Герои отдельных новелл могут кончать неудачен, в цикле новелл их усилия не кажутся напрасными, так как складываются друг с другом. Борение со старыми порядками жизни начинается по разным поводам, то здесь, то там появляются протестанты, в полках, в усадьбах, за переписыванием подорожной.
Есть и другое в "Повестях Белкина", что ведет их к эпичности. В них повсеместно присутствует тема первоосновных условий существования, тема жизненной прозы, способной стать поэзией. Тема эта-столь важная у Пушкина во все его периоды, и у Пушкина 30-х годов в особенности,-в "Повестях Белкина" получила для себя новое выражение. Как и тема коллективности, наряду и совместно с нею, бытовая тема в глубоком ее смысле выражена несколько кружным способом. На каких путях быт на самом деле завоевывается, мы узнаем через отрицательный опыт. Люди белкинских повестей либо вовсе пренебрегают бытом, как романтик-прапорщик в "Метели", либо, потеряв свой, настоящий, стараются врасти в чужой, безличный и лишенный милых черт: пример таких стараний-героиня "Станционного смотрителя". В той же повести о смотрителе есть страничка, где по-пушкински бегло, но впечатляюще описано маленькое бытовое счастье старика смотрителя и дочери его, их общий быт, как он наладился, до катастрофы, постигнувшей его, едва только между дочерью и отцом возник петербургский гусар. Этот маленький быт за станционной перегородкой хорош не вкусом, не богатством,-он хорош тем, что он весь проникнут человеком, который сам устраивал его и сам им пользуется. В быту этом-всюду отпечаток трудовой руки. Он описан мимолетно, потому что и само его существование было непрочным. Быт держится, покамест держатся люди, его создавшие. Он зависит от их социальных нрав, от социальных возможностей, отпущенных им. Счастливый быт смотрителя развалился, и все кругом стало показывать "ветхость и небрежение", потому что на смотрителя, да и на дочь его, обрушились удары социальной судьбы. Социальные отношения - ключ к быту. Нужно завоевывать новый строй общества и совместно с ним новый быт. Та страничка в "Смотрителе" удостоверяет, что быт бывает добр к человеку, что он бывает поэтичен. Нужно овладеть его добротой, нужно обратить ее на всех и навсегда. Белкинским людям менее всего пристало взирать на быт свысока. Они его создают, не владея благами его, они первые, кого материальный быт определяет всесторонне. Князь Вяземский записывал у себя в "Записной книжке": "М. N. говорит, что ему жалки люди, которые книгу жизни прочитывают от доски до доски, с напряженным вниманием и добросовестным благоговением. Жизнь надобно слегка перелистывать, ловко и вовремя выхватывать из нее, что в ней найдешь хорошего и по вкусу, а прочее пропускать, не задумываясь на нем". Перелистывание, выхватывание-дело праздных, оно не может явиться народным занятием; белкинские люди, едва только пытаются перелистывать книгу жизни, тотчас убеждаются, что для них обязательно все написанное в ней. Книга жизни вся без пропусков и вся по порядку должна быть прочитана белкинскими людьми. Им ничего не избежать, вольнодумствовать и выбирать им не надо. Жизненные необходимости, начиная с самых низких и насущных, чересчур активны в отношении этих людей-следовательно, и они не могут не быть активны ответно2.
. Уже у Пушкина, как и у последующих наших писателей, можно наблюдать стремление навсегда удержать в жизни тот коллективный дух, который вырабатывался перед лицом задач, имевших характер относительный и преходящий. "Гробовщик", одна из белкинских повестей, касается тем, выходящих за пределы ближайшего и актуальнейшего для современников Пушкина. В "Гробовщике" проступает первыми своими контурами буржуазный город-с его человеческой расколотостью, с его рознью интересов, получившей для себя новое материальное основание. Освободительная волна, которая поднялась в "Повестях Белкина", дотрагивается и до тем буржуазной жизни, хотя для России не наступил еще исторический черед прямой борьбы с нею. Кругозор эпоса широк, и время эпоса велико, - оно больше того, прямо закрепленного в повествовании. Конец эпическому времени не виден. Народно-коллективный мир, вызванный Пушкиным, но может себя ограничить одним или другим историческим действием,- вся будущая история входит в его область.
В каждой из "Повестей Белкина" у героя собственная судьба, но судьбы их перекликаются. Герои равноправны, как это свойственно героям эпоса. Есть разница в масштабах личностей, и это никого из них не умаляет. Чьи-то личные преимущества входят в общее богатство: необыкновенный Сильвио из "Выстрела" как бы делится своими качествами с людьми обыкновенными, так как он вместе с ними живет общим делом и общей целью самоосвобождения. Если Сильвио никого не научил, куда идти и чего хотеть, то он еще научит. Между людьми Пушкина существуют положительные связи, пусть еще не сознанные ими. Высокий этический строй русского романа связан с его эпичностью, с присущим эпосу чувством равноценности человека человеку. Эпичность русского романа и его моральный дух-одно. Так-начиная с прозы Пушкина, где мораль и стихия художественности поддерживают друг друга.
Расширение картины, тематические захваты из разных областей жизни сами по себе еще не делают эпоса. Покойный В. Р. Гриб в одном докладе хорошо назвал "отрицательным эпосом" романы Бальзака. Их содержание борьба всех против всех. Маленькие "Повести Белкина"-эмбрионы эпоса в положительном его смысле, так как главная тема их-общность направления в человеческих замыслах, действиях и поступках.

Поэма А.С. Пушкина «Медный всадник»: проблематика, сюжет и композиция.
Была ужасная пора.
Об ней свежо воспоминанье.
Об ней, друзья мои, для вас
Начну свое повествованье.
Печален будет мой рассказ
Этими словами заканчивается знаменитое вступление к «Медному всаднику». К сюжету «петербургской повестью», как обозначил жанр произведения сам Пушкин, вступление невозможно отнести. Это не экспозиция, а мощная прелюдия, резко контрастирующая системой образов, интонацией, настроением с повествованием об «ужасной поре». Однако вступление чрезвычайно важно для понимания композиции и всего смысла поэмы Пушкина.
Что же касается сюжета, то он вполне традиционен. В экспозиции автор представляет нам Евгения, скромного чиновника, «маленького человека», приметы быта которого сведены к минимуму: «стряхнул шинель, разделся, лег». Евгений из обедневших дворян, о чем Пушкин упоминает мельком, сообщив, что предки героя значились в «Истории Карамзина». Сегодняшний же быт Евгения скромен и непритязателен: он «живет в Коломне, где-то служит», любит Парашу и мечтает о женитьбе на любимой девушке. Он остро чувствует и переживает свою бедность, «дичится знатных» и мучительно размышляет о своей не слишком счастливой судьбе.
А между тем река не просто прибывала: «Нева металась, как больной в своей постели беспокойной и Евгений вместе со всем городом ждал нового дня. И вот она, завязка печального сюжета: «Ужасный день!» Сокрушительной силы наводнение затопило город, вода заливала подвалы и нижние этажи домов, подступила к Зимнему дворцу. Стремительное, драматическое действие первой части поэмы это нарастание ужаса человека перед разбушевавшейся стихией. Люди спасаются, кто как может, и бедный Евгений оказывается сидящим верхом на льве у здания Сената, прямо за спиной памятника Петру. Прикованный к мрамору, околдованный подступающей водой, он не может сдвинуться с места.
И обращен к нему спиною,
В неколебимой вышине,
Над возмущенною Невою
Стоит с простертою рукою
Кумир на бронзовом коне.
Так в самой первой части впервые сведены вместе эти герои: бронзовый Петр (пока еще не Медный всадник) и бедный Евгений.
Действие второй части происходит сразу после окончания наводнения. Евгений нанимает лодочника и спешит к Параше, но находит только следы разрушения на месте домика своей невесты. Не выдержав потрясений, Евгений сходит с ума, не возвращается в свой бедный угол, бесцельно бродит по городу спит где-то на пристани: «И так он свой несчастный век влачил, ни зверь, ни человек, ни то ни её, ни житель света, ни призрак мертвый...»
Кульминацией поэмы становится вторая встреча Евгения с памятником. Он вдруг узнает то место, где спасался во время наводнения, «и львов, и площадь, и того, кто неподвижно возвышался во мраке медною главой, того, чьей волей роковой под морем город основался». Слова, обращенные Евгением к кумиру, едва слышны. «добро, строитель чудотворный! шепнул он, злобно задрожав. Ужо тебе!» И дальше, как страшное продолжение безумного бреда героя, начинается фантастическая погоня: «И во всю ночь безумец бедный, куда стоны ни обращал, за ним повсюду всадник медный с тяжелым топотом скакал». Но минуты безумия (а может быть, просветления?) проходят, Евгений больше не смеет даже глаз поднять, проходя мимо памятника, и тихо умирает. Печальная и вполне традиционная развязка.
Кто же оказывается главными фигурами в сюжете поэмы? Не Евгений и Параша, как мог предположить читатель в самом начале повести, а Евгений и Медный всадник, фантастический персонаж, который становится частью горячечного бреда героя, а одновременно символом жестокой мощи государства, безжалостного к человеку. Но сюжет это система событий в про изведении, а в «Медном всаднике» над сюжетом, над событиями, над стихией властвует великая философская мысль Пушкина, которая может быть хоть в малой степени понята лишь при анализе уникальной композиции поэмы. Тут-то самое время вернуться к знаменитому вступлению в поэму, которое, не являясь элементом сюжета, является незаменимой частью совершенно го архитектурного строения, каким, бесспорно, стал «Медный всадник». Прежде всего, важно обратить внимание на обширность вступления сравнительно с остальным объемом произведения. Пушкин, превыше всего ставивший «чувство соразмерности и сообразности», конечно, понимал, что объем вступления несоразмерно велик, но, с другой стороны, он хотел ясно донести до читателя, что вступление выполняет не служебную функцию, а несет огромную содержательную нагрузку.
С первых же строк вступления в поэму входит образ Петра Великого, реформатора России, полного «великих дум», которые гением Пушкина отчеканены в литые формулы истории.
Несомненно, главным для автора становится резкий контраст между вступлением и основной, сюжетной, повествовательной частью поэмы. Зачем же нужен этот контраст? Какова его смысловая нагрузка? На этот вопрос удивительно точно ответил Д. Гранин в очерке «Два лика». Через всю поэм через весь ее образный строй проходит двоение лиц, картин, смыслов: два Петра (Петр живой, мыслящий, «мощный властелин судьбы» и его превращение, Медный всадник, застывшее изваяние), два Евгения (мелкий чиновник, бедный, забитый, униженный властью, и безумец, поднявший руку на «строи теля чудотворного»), две Невы (украшение города, «державное теченье» и главная угроза городу и жизни людей), два Петербурга («Петра творенье», «юный град» и город углов и подвалов бедноты, город-убийца). В этом двоении образ новостроя и заключена не только главная композиционная, но и главная философская мысль Пушкина мысль о человеке, его само ценности, будь то Петр 1 или Евгений. Медный всадник противостоит и живому Петру как его трагическое превращение, и Евгению как символ бездушной государственности. Как пишет Гранин, «Пушкин с Петром против Медного всадника и с Ев гением против Медного всадника». Для усиления этой мысли поэту необходимо было гениальное вступление в поэму.
Нет ничего удивительного в том, что при жизни Пушкина «Медный всадник» не был опубликован. В тихом бунте безумного Евгения власть безошибочно угадала угрозу своему тупому, медному бездушию. Ясному пониманию этой угрозы не мог помешать даже блистательный гимн Петербургу.

Поэты пушкинской поры: Д. Давыдов, П. Вяземский, А. Дельвиг, Н Языков.
Родился Антон Антонович Дельвиг 6 августа 1798 года в Москве
Учился Дельвиг сперва в частном пансионе, а с 1811 года в Царскосельском лицее, где ближайшими его товарищами были Пушкин и Кюхельбекер. Учился он очень плохо. Дельвиг был очень начитан в русской литературе, рано проявил свои поэтические способности, уже в 1814 году (одновременно с Пушкиным) выступил в печати и сразу же твердо выбрал для себя путь литературной деятельности.
Дельвиг целиком и безраздельно предался творчеству. В 1829 году вышел сборник его стихотворений, в котором уже полностью определилась его поэтическая манера. Наибольшего творческого успеха он достиг в элегиях, в идиллиях, написанных в духе античной классики и воссоздающих формы древнегреческого стиха, а также в романсах и "русских песнях", многие из которых, положенные на музыку, завоевали большую популярность и удержались в народном песенном обиходе. До сих пор широко известны песни Дельвига "Не осенний мелкий дождичек..." и "Соловей мой, соловей..." (положенная на музыку композитором Алябьевым)
Пушкин с одобрением отмечал свойственную Дельвигу, в лучших его стихах, "вечную новизну и нечаянность простоты". Дельвиг и в самом деле внес нечто новое в русскую поэзию. О его идиллиях, в которых тонко воссоздана атмосфера жизни и искусства древнего мира, Пушкин писал: "Какую должно иметь силу воображения, дабы из России так переселиться в Грецию, из XIX столетия в золотой век, и необыкновенное чувство изящного, дабы так угадать греческую поэзию сквозь латинские подражания и немецкие переводы". Новаторские устремления Дельвига сказались и в том, что он смело вводил в поэзию народно-песенные размеры и настойчиво внедрял в нее такую строгую стихотворную форму, как сонет.
Человек приветливый и остроумный, внимательный и тонкий критик, он пользовался искренним уважением в писательской среде и был зачинателем многих важных литературных предприятий.
С 1824 года Дельвиг ежегодно издавал альманахи "Северные цветы", к участию в которых он привлек всех лучших поэтов. Альманахи имели шумный успех у читателей. В 1830 году Дельвиг стал редактором "Литературной газеты", служившей боевым органом писателей пушкинской группы "Литературную газету" запретили (вскоре выпуск ее возобновился, но уже под другой редакцией). Эти события сильно подействовали на Дельвига и даже, как полагали некоторые современники, сыграли роковую роль в его безвременной и скоропостижной смерти, наступившей 14 января 1831 года.
Смерть Дельвига была воспринята его многочисленными друзьями как очень тяжелая утрата. Особенно глубоко переживал ее Пушкин. "Никто на свете не был мне ближе Дельвига,- писал он под свежим впечатлением понесенной потери. Изо всех связей детства он один оставался на виду - около него собиралась наша бедная кучка. Без него мы точно осиротели".
Н.М. Языков один из выдающихся, самобытных поэтов пушкинской плеяды.
Языков родился в Симбирске 4 марта 1803 года. Его отец, Михаил Петрович Языков, был весьма состоятельным помещиком. Мать, Екатерина Александровна. В октябре 1814 года Николай Михайлович был определен в петербургский Горный кадетный корпус, где готовили горных инженеров, но прошел там лишь "нижние" и "средние" классы. С 28 августа 1819 года он учился в Институте корпуса путей сообщения, но весной следующего года оттуда был исключен "за нехождение в классы". Достаточно рано проявились литературные наклонности Николая. Учась в кадетском корпусе, он брал уроки словесности у А.Д. Маркова, сочинять стихи начал в 10-11 лет. В 1819 году в одном из номеров "Соревнователя просвещения и благотворения" было опубликовано стихотворное послание Языкова к Кулибину.
В 1822 году Языков поступил в Дерптский университет, где дополнительно занимался с учителями латинским и греческим языками. Его захватила идея самообразования, воспитания в себе поэта-творца. В петербургских журналах все чаще появляются его стихи: "Песня короля Региера", "Моя родина", "Языкову А.М., при посвящении ему тетради стихов моих", "Чужбина ", "Мое уединение", "Прошу стихи мои простить!..", "Песнь Баяна", "Услад", "Евпатий" и другие стихотворения и элегии. Он пишет студенческие песни, которые имеют огромную популярность, хотя сам поэт не принимает их всерьез.
За семь лет пребывания в Дерпте Языков приобрел солидное образование, хотя и не окончил курса. В мае 1829 года он вместе с Александром Петерсоном выезжает в Москву, чтобы сдать экзамены за Дерптский университет - в Московском. Летом 1829 года этого же года был написан известный "Пловец" Языкова, опубликованный в альманахе Максимовича.
В 1832 году вышли из печати два номера "Европейца", в которых были помещены пять стихотворений Языкова и среди них "Ау!" - один из его шедевров.
В конце сентября переехал в Ганау, где вместе с братом, П.М. Языковым, занимался переводами с русского на немецкий. Они перевели очерк Дениса Давыдова "Тильзит", письмо Жуковского о "Мадонне" Рафаэля, "К морю", "Узник" и другие стихотворения А.С. Пушкина, несколько стихотворений Языкова. Летом Николай Михайлович начал писать и свои стихи.
Между тем в Москве вышла книга "56 стихотворений Н.М. Языкова", составленная Валуевым, а позже сам поэт подготовил к изданию сборник "Новые стихотворения", написанные в 1834-1844 годах. Здоровье Языкова ухудшается. Он проходит еще один курс водолечения в Москве, но силы его уходят, 26 декабря 1846 года поэт скончался.
Петр Андреевич Вяземский родился в Москве, в доме своего отца, бывшего Сенатора Екатерининского времени. Детство будущего поэта и критика прошло в Подмосковном имении Остафьево, а первоначальное образование он получил в Петербурге в Иезуитском пансионе.
Любовь к литературе проявилась у Вяземского очень рано. Этому способствовали встречи знаменитых литераторов в доме его отца, причем там собирались люди, относящиеся к разным школам и направлениям. Здесь были и последователи Шишкова, и молодые писатели во главе с Карамзиным. Под влиянием этой среды рос и развивался талант будущего поэта. Воспитанный на литературе французского классицизма, Вяземский выступил со своими первыми стихотворениями в 1808 году в "Вестнике Европы". Основой его поэзии навсегда остался сатирико-дидактический тон. Вяземский писал басни, притчи, апологии, эпиграммы, сатиры.
В 1822 году вышла его сатира "Да, как бы не так", которая принесла ему славу. В ней проводится мысль о том, что каждое явление жизни при ближайшем рассмотрении оказывается не таким, каким казалось с первого взгляда. Темы его стихотворений были разнообразными. Поэта волновали общественные понятия и взгляды ("Семь пятниц на неделе" (1826), отсутствие преемственности между старым поколением и молодым ("Старое поколение" (1841), радость жизни и мироощущения ("Памяти живописца Орловского" (1838) и многое другое.
В 20-е годы Вяземский выступил одаренным критиком и журналистом, он был ревностным сотрудником "Московского телеграфа". Самым значительным критическим трудом стала его книга о Фонвизине, вышедшая в 1848 году. Вяземский считал, что критиком родиться нельзя, критика это наука, которой можно учиться. Кроме знаний, критик должен также обладать вкусом: "Кроме науки и многоязычного чтения для критика нужен еще вкус. Это свойство и врожденное, родовое, и благоприобретенное; вкус изощряется, совершенствуется учением, сравнением, опытностью".
Воспитанник Карамзина, Жуковского, Пушкина, Дмитриева, Батюшкова и других русских поэтов, Вяземский всей душой принадлежал русской национальной школе, он глубоко сочувствовал родной литературе, высоко ценил значение русского писателя. Будучи человеком простодушным и добрым, он никому не мог отказать в помощи. Благодаря ему, в России впоследствии появилось много интересных имен, и не только среди писателей.
В 1865 году издал на французском языке большую книгу публицистических этюдов, под заглавием: "Lettres d'un veteran russe de l'annee 1812 sur la question d'Orient, publiees par P. d'Ostafievo", в которой он выступил в роли защитника России перед Западом. Вяземский всю жизнь выступал против всякого чуждого влияния на русскую литературу. В конце пятидесятых годов не одобрил с эстетической точки зрения натурализм, оставшись верным любимому романтизму.
Вяземский не был знаменитым или гениальным писателем, но его произведения важны в том отношении, что они отразили целый период русской литературы и общественного движения.
В истории русской литературы Дельвиг известен прежде всего как лицейский товарищ, задушевный друг и литературный спутник Пушкин, якобы всецело находившийся под его влиянием. Между тем такое представление о Дельвиге приходится признать недостаточным: он был хотя и не очень крупным, но талантливым и самобытным поэтом и старался идти самостоятельным творческим путем.

Философское осмысление поэзии. Е. Баратынский, Д. Веневитинов.
Историография философско-эстетической деятельности любомудров имеет давнюю традицию, восходяп1ую к деятелям и современникам кружка: именно благодаря их усилиям возник мифологизированный образ рано умершего Веневитинова. Тем не менее, философское наследие Московского кружка любомудров долгое время не получало должной оценки; необходимость серьезного исследования этого феномена была осознана самими участниками кружка, в частности В. Ф. Одоевским. А. Пятковский приводит точку зрения Одоевского, высказанную им при личной встрече в 1860 г., согласно которой о значении любомудрия «очень мало и плохо Инициаторами подобного отношения выступили друзья и современники Веневитинова, которые по вполне понятным причинам с необычайным трепетом относились к памяти покойного. Высоко оценивали творчество Веневитинова В. Г. Белинский, А. И. Герцен, Н. И. Наде>един, А. Пушкин, Н. Г. Чернышевский, а также анонимные авторы предисловий к двум его первым собраниям и др. говорилось в истории русской литературы» поскольку «вообще история литературных кружков с таким серьезным направлением... должна была входить значительным элементом в историю русской мысли» Этот пробел был частично восполнен в конце XIX начале XX вв. благодаря работам таких историографов и биографов, как И. И. Замотин, И. Иванов, Н. К. Козмин, Н. Колюпанов, П. Н. Милюков, П. Н. Сакулин и др. Указанные исследования содержат богатый фактографический материал, касаюп1;ийся не только деятельности кружка, но и русской интеллектуальной культуры первой трети XIX века в целом. Кроме того, в этих работах были предприняты серьезные попытки систематизации этого материала, внесшие большой вклад в формирование и развитие проблематики исследования деятельности кружка любомудров. Однако, при всей значимости этих работ, они в гораздо большей степени относятся к области истории литературы, журналистики, критики и т.д., нежели к истории философии. Собственно философский ракурс наследия любомудров в определенной мере нашел отражение в отечественной, а также зарубежной исследовательской литературе. Фундаментальные историографичесьсие труды по русской философии В. В. Зеньковского, Н. О. Лосского, А. Ф. Лосева, Т. Г. Масарика, Г. В. Флоровского, Л. Франка, Б. В. Яковенко в Пятковский А. Из истории нашего литературного и общественного развития.

Творческий путь М. Ю. Лермонтова
Детские годы будущего поэта, с марта 1815, прошли в с. Тарханы Чембарского у. Пензенской губ. в имении бабушки.
Прекрасная природа, заботливое отношение бабушки, хорошие условия домашнего образования способствовали пробуждению эмоционально-творческих сил мальчика, его высоких нравственно-религиозных чувств: «Моя душа, я помню с детских лет, // Чудесного искала...» Однако была и др. сторона в развитии будущего поэта.
Ранняя смерть матери (1817), размолвка Елизаветы Алексеевны, хозяйки Тархан, с Юрием Петровичем, вынужденный отъезд его в свое небольшое сельцо Кропотово Ефремовского у. Тульской губ. с целью сохранения за сыном права наследования Тархан (4081 десятин земельных угодий и 496 крестьянских душ) все это омрачало детские годы поэта, породив ощущение дисгармонии своего внутреннего мира и окружающей среды. Создалась коллизия одиночества, неприметной для обычного взора отчужденности от внешних стихий жизни. Отсюда постоянный анализ своих раздумий и вывод, окончательно сложившийся после смерти отца (1831), о том, что оба они стали «жертвою страданий», осуждены «толпой» людей, «то злых, то благосклонных» («Ужасная судьба отца и сына...»).
Вместе с тем ранние стихотворения Лермонтова, значительная часть которых выходит за рамки литературного ученичества, убеждают в том, что личные страдания юный поэт осмыслял в широком духовно-мировоззренческом аспекте.
Творческий путь Лермонтова принято делить на два периода: ранний (182936) и зрелый (183741). Такое разграничение можно принять, имея в виду, что практически до появления в списках стихотворения «Смерть поэта» (отклик на гибель Пушкина в янв. 1837) имя Лермонтова было неизвестно. Но действительная эволюция поэта осуществлялась по фазам духовно-нравственного развития. Таких «фаз» в основном было три.
Первая связана с осмыслением поэтом своего внутреннего «я», личных отношений с окружающей средой и мирозданием (182834).
Этот период оказался насыщенным многими событиями в жизни поэта: приезд в Москву (1827), подготовка в Московском университетском благородном пансионе с последующим зачислением в университет на нравственно-политическое отделение (183032), увлечение Е. А. Сушковой, Н. Ф. Ивановой и В. А. Бахметьевой, тяжелые переживания по поводу смерти отца и огорчительные неудачи в любовных отношениях, разрыв с «московским» окружением, переезд в Петербург, неожиданное решение об определении в двухгодичную школу гвардейских подпрапорщиков (183234).
Можно предполагать, что именно эта фаза трудного поиска своего места в жизни и беспощадного самоанализа оказала решающее воздействие на развитие того поэтического феномена, о котором скажет впоследствии Л. Толстой применительно к Лермонтову: «власть имеющий». Власть в сфере искусства и самооценки.
В отмеченные годы Лермонтов пытается уяснить тайну своего стремления к творчеству («Поэт», 1828, «Русская мелодия», «Молитва», 1829, «Песнь барда», 1830, «1831 июня 11 дня», «Нет, я не Байрон...», 1832, «Когда надежде недоступный», 1834 и др.). Уже в этот момент он осознает свою исключительность и высокое назначение как поэт («...Пыл страстей // Возвышенных я чувствую, но слов // Не нахожу...»). Жизнь меж тем бежит «И все боюсь, что не успею я // Свершить чего-то!». Отсюда неодолимое желание «действовать», превышающее традиционные границы романтического порыва. Но часто «леденеет быстрый ум», и сам «предмет желаний мрачен». Эта внутренняя борьба «меж радостью и горем» вносит глубокий диссонанс в ощущения поэта. В такие минуты «жизнь ненавистна, но и смерть страшна». Ясно, что перед нами не столько проба «пера», характерная для начинающих поэтов, сколько поиск своей духовной константы, необходимой для опоры в вечно меняющемся и противоречивом внешнем мире. Промежуточные итоги такого поиска определены в указанные годы поразительно емко:
Находишь корень мук в самом себе,
И небо обвинить нельзя ни в чем.
Отсюда и др. вывод, едва ли не гениальный по точности и масштабности заключенной в нем мысли:
В одном все чисто, а в другом все зло.
Лишь в человеке встретиться могло
Священное с порочным. Все его
Мученья происходят от того.
Встреча «священного» с «порочным» в человеке раскрывается Лермонтовым поначалу как личная психологическая коллизия. Центральным для творчества начинающего поэта становится образ романтически разочарованного юноши, рано испытавшего страдания, столкнувшегося с обманом и коварством безнравственной окружающей среды («Мой демон», «Монолог», 1829, автобиографические драмы «Menschen und leidenschaften», 1830, «Странный человек», 1831, стихотворение «Элегия», 1830, поэма «Исповедь», 1831 и др.). Сомнения в возможности покоя и счастья на земле часто в этот период охватывают поэта («Я верю, обещаю верить...», «Чаша жизни» и др.). Этим (а не «космическим» происхождением поэта) объясняется его порыв в надземные сферы туда, где «ясны далекие звезды, ясны, как счастье ребенка» («Небо и звезды», 1831) и где бескорыстная и чистая любовь «предстанет нам, как ангел нежный» («Когда б в покорности незнанья», 1831).
Однако по мере углубления в действительные причины утраты в человеке «священного» (нарушение законов Предвечного, ослабление духовно-нравственных приоритетов) творческая мысль поэта выходила за рамки субъективных ощущений. В центре внимания оказывается теперь не только личность, но и среда, все то порочное, что драматизирует общественное развитие человечества. Романтические краски при этом не приглушаются, но они получают новую функцию. С опорой на романтическую поэтику Лермонтов глубже и полнее раскрывает бедственное состояние общества, когда оно под напором «зла» оказывается во власти нескончаемых противоречий добра и ненависти, великодушия и эгоизма, искренности и лжи, прикрываемой маской благовоспитанности. Убедительное, почти безупречное с точки зрения высшей художественности постижение диссонансов жизни знаменует вторую «фазу в творческом развитии Лермонтова (183539).
В этот период Лермонтов работает напряженно, создавая яркие образцы почти во всех жанрах: драма «Маскарад» (1835), поэмы «Песня про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого купца Калашникова» (1837), «Мцыри» (закончена в 1839), большая часть романа «Герой нашего времени» (1840) и ряд выдающихся лирических шедевров, принесших поэту всеобщую известность («Смерть поэта», 1837, «Дума», «Поэт», 1838, «Три пальмы», «Молитва», 1839 и др.). В указанные годы поэт близок к завершению своего итогового грандиозного труда философской поэмы «Демон», которая будет окончена уже в третьей, заключительной фазе творчества.
Личная жизнь поэта во второй фазе характеризуется дальнейшим обострением отношений с окружающей средой, в т. ч. с управленческой властью. В марте 1837 за распространение последних 16 строк стихотворения «Смерть поэта» Лермонтов был переведен из лейб-гвардии Гусарского полка (располагался в Царском Селе под Петербургом) на Кавказ в Нижегородский драгунский полк. В к. апр. 1838 возвращается в Петербург, восстанавливает светские связи, бывает в литературных салонах семьи Карамзиных, В. Одоевского, на балах Петербурга, на приемах многих аристократических фамилий (Валуевы, Репнины, Смирнова-Россет и др.). Т. н. высший свет становится ему «более чем несносным», потому что «нигде ведь нет столько низкого и смешного, как там» (из письма к М. А. Лопухиной, к. 1838). Все это порождало новые осложнения, избежать которые, не поступаясь своей честью, было порою невозможно. В февр. 1840 на балу у гр. де Лаваль поэт был втянут в конфликт с сыном французского посланника Э. де Барантом и после дуэли с ним вновь отправлен на Кавказ в боевые расположения Тенгинского полка. Т. о., нескончаемые превратности личной жизни поэта разбивали в прах его мечты о «счастье и покое». С др. стороны, они порождали в душе поэта и мощные, совершенно уникальные вспышки творческих импульсов («на мысли, дышащие силой, как жемчуг, нижутся слова»). Однако ни личные страдания, ни бунтарство против пороков света не заслоняли в порывах поэта Божьей правды как единственной и самой высокой меры человечности на земле, а заодно и всего сущего в Мироздании. В этом и состоял нравственно-философский и эстетический смысл протестующих творений Лермонтова.
Долгое время в радикальном и марксистском литературоведении мотивы протеста в творчестве Лермонтова рассматривались преимущественно с политической стороны как прямые выпады против самодержавия, крепостного права, религиозных убеждений («с небом гордая вражда»). На самом деле его произведения имеют иной характер. Они обращены к очищению человека (в т. ч. изуродованного социальными обстоятельствами) от нравственной скверны. Лермонтов выступал в защиту совершенного и прекрасного, что идет от промыслительных заповедей Бога и что способствует приближению к красоте и истине. Тем самым Лермонтов полностью освобождает поэзию от гедонистически-эпикурейских элементов, что частично было свойственно даже произведениям Пушкина. Едва ли не эсхатологически и в этом можно видеть проявление гениальности поэта Лермонтов сосредоточился исключительно на анализах соотношений в человеке света и тьмы, благородной силы и слабости, идеально-высокого с низменным и пошлым. Антитеза этих состояний определяет сюжетно-композиционный строй, своеобразие символов и метафор, лексико-слоговую организацию произведений Лермонтова второго этапа.
Многообразно и последовательно преодолевает Лермонтов прагматизм и порочность современного ему мира в лирических жанрах 183439.
Взрывным по тону и силе отрицания «палачей» человеческого гения явилось стихотворение «Смерть поэта», за которое Лермонтов подвергся опале и был переведен на Кавказ. Между тем в стихотворении нет и намека на «возмущение» против политической системы, существовавшей в стране. Поэт клеймит позором тех, кто прибывает в Россию «на ловлю счастья и чинов», кто презирает «земли чужой язык и нравы», кому ненавистна честь России и кто «жадною толпой» теснится у трона, дабы любой ценой, в т. ч. злословия и предательства, обрести земное благополучие. Глубоко патриотический пафос стихотворения не был понят аристократическими верхами. Не было принято во внимание и то, что Лермонтов взывает не к «революции», как утверждали доносчики, а к «Божьему суду» с тем, чтобы поразить «наперсников разврата».
Через год Лермонтов окончательно приходит к мысли о том, что напоминание о Божьей каре не может устрашить тех, кто отпал от Бога и поклоняется лишь «звону злата». Лермонтов как никто до него в планетарных масштабах осознает страшные последствия безверия состояния, парализующего не только волю отдельного человека, но и процессы исторического развития («Дума»).
Большое место и в жизни, и в лирике поэта занимала природа. Это отразилось во всех его произведениях ранней и более поздней поры. Природа не только сглаживала страдания Лермонтова она, напоминая ему о вечности, способна была навеять сладостный «сон» души, в котором на какой-то миг сглаживались противоречия мира. Именно в такие минуты лирический герой Лермонтова полнее, чем всегда, мог ощутить присутствие Бога.
Одним из самых впечатляющих и ярких мотивов творчества Лермонтова следует считать мотив любви, интимных отношений с женщинами. Но как раз в этих отношениях Лермонтов так и не отыскал желаемого успокоения. Да и не могло этого случиться, потому что Лермонтов максималистски рассматривал любовь как «союз» двух сердец, устремленных к высшим, духовно значимым целям. Отсюда уподобление души возлюбленной «вечному храму» (ранняя вариация темы любви, оставшаяся в сознании поэта на все годы), от которого можно и должно ждать «спасенья своего». Между тем реальная жизнь, жизнь в обществе, где не только «ненавидят», но и любят «случайно» (т. е. «на срок», без всяких нравственных убеждений), безжалостно развеивала иллюзорные надежды. Этим объясняется постоянно углублявшееся неверие поэта в возможность обретения счастья в любви. Предельной силы такое неверие достигает в стихотворении «И скучно и грустно», написанном в 1840. С этого момента начинается третья и последняя фаза в развитии Лермонтова, длившаяся всего полтора года.
Суть перемены в полном осуждении мира порочности и зла, где бы это ни проявляло себя: в роскошных ли аристократических залах («Как часто пестрою толпою окружен...», 1840) или в местах обитания провинциальных армейских романтиков и авантюристов («Герой нашего времени», 1840). С др. стороны, наблюдается как бы и отрешение от этого мира, погружение в самого себя, поиск действительных путей к духовному спасению вконец измученной и в чем-то уже раздробленной души («И жизнь, как посмотришь с холодным вниманьем вокруг, такая пустая и глупая шутка»).
Эти процессы нерасчленимы в творческом сознании поэта и его художественной практике. Однако их центральные линии ясно просматриваются почти в каждом произведении последних лет.
Для подтверждения того, как глубоко и верно уяснилась Лермонтовым в последний период творчества неразрывность идей Отчизны и Бога, важно обратить внимание не только на стихотворение «Родина» (1841), но и на «Казачью колыбельную песню» (1840).
Знаменательно, что «Казачья колыбельная песня» была написана в год завершения работы над романом «Герой нашего времени». С учетом этого обстоятельства «Песню» можно рассматривать как своеобразный комментарий к вопросу, который задает себе Печорин и который можно отнести к каждому человеку, живущему среди своего народа, независимо от занимаемой ступеньки на общественной лестнице. Печорин спрашивает себя: «Зачем я жил? Для какой цели я родился? А верно, она существовала, и, верно, было мне назначение высокое... Но я не угадал этого назначения». Действительно, не угадал. Но истинно высокую цель жизни и не угадывают, по Лермонтову, ею живут. Живут так, как персонажи «Казачьей колыбельной песни». Живут полнокровно и праведно, любя Бога, отца, мать, Отчизну.
Любовь в поэтике последних лермонтовских произведений становится знаком, условием достижения подлинной гармонии как самого качественного состояния мира и человека. Но это уже не только и не столько интимное чувство, порождаемое духовно-физиологическим влечением к женщине. Это любовь к Добру, Истине, Богу.
Именно к такой любви окончательно приходит Лермонтов в последней фазе своего творчества, полностью признав Бога как изначальный источник всех благих и прекрасных побуждений на земле. В стихотворении «Выхожу один я на дорогу...», написанном за две недели до гибели на дуэли с отставным майором Н. С. Мартыновым, Лермонтов выражает желание «забыться и заснуть», т. е. дистанцироваться от противоречий и тщеты суетного мира, который дал ему лишь «трудности» и «боли» («Что же мне так больно и так трудно?»). Но преодолеть невзгоды суетного мира не означало у Лермонтова заснуть «холодным сном могилы».

Лирика Лермонтова: темы, образы и мотивы
Лермонтов творил в мрачное и тяжелое для России время время “мундиров голубых” и жестокой реакции. Чуство скорби и горечи, тоcки и отчаяния, окрашивающие лирику Лермонтова, явились результатом крушения общественно-политических надежд. Поэт наследник идей декабризма, и его поэзия это отражение идейной жизни 30-х годов XIX века. В стихотворении 1832 года “Нет, я не Байрон, я другой...” Лермонтов не только утверждает оригинальность своего творчества, но и говорит о трагическом предощуении, потому что в его душе, ...как в океане, Надежд разбитых груз лежит. Уже ранняя лирика поэта представляет его как патриота, истинного гражданина, борца за свободолюбивые идеи. Написанное в форме письма к “другу-иностранцу” стихотворение “Жалобы турка” (1829) на самом деле являются гневным обличением существующих порядков России. Тиранам и рабам у Лермонтова противопоставлено чувство любви к свободе. Лирический герой Лермонтова мятежный, неугомонный, ищущий: Под ним струя светлей лазури, Над ним луч солнца золотой... А он, мятежный, просит бури, Как будто в бурях есть покой! Герой активно борется за свою свободу. Поэтому неслучайно в поэзии Лермонтова появляется мотив неволи и узника, стремящегося вырваться из нее. Этот образ возникает в стихотворении “Желание” (1832) и становится одним из центральных поэтических символов. В 1837 году Лермонтов возвращается к нему в стихотворении “Узник”, но теперь тоска по свободе усиливается, а образ тюрьмы рисуется более конкретно. Уделом сильной личности в обстановке общественного гнета становится одиночество. Мотив одиночества воплощается в ряде основных образов лирики Лермонтова (“Утес”, “На севере диком”, “Парус”). Герой уходит в себя, в свой внутренний мир. У него нет саратни-ков, нет близких людей: “Выхожу один я на дорогу...” В стихотворении “Дума” поэт размышляет о судьбе своего поколения. Выросшее в условиях мрачной реакции, оно отошло от участия в общественно-политической жизни. С горечью поэт замечает, что оно проявляет позорное малодушие перед опасностью, что его не тревожат вопросы добра и зла. “И ненавидим, и любим мы случайна”- Эти слова олицетворяют утрату идеалов и нравственных критериев. Он говорит, что потомки не простят им бездействия: И прах наш, с строгостью судьи и гражданина, Потомок оскорбит презрительным стихом... Одним из самых значительных произведений русской политической поэзии явилось стихотворение “Смерь поэта” (1837). Лермонтов клеймит тех, кто “жадною толпой” стоит у трона, кто явился истинной причиной гибели Пушкина. Истинный художник болеет проблемами всей страны, и Лермонтов отрицал литературу, стоящую в стороне от общественной жизни России. В конце 30-х годов поэт обращается в своем творчестве к исторической теме. Он создает “Бородино” и “Песню про купца Калашникова”. В “Бородино” (1837) Лермонтов воплотил свое представление о Данный текст предназначен только для частного использования - 2005 сильных и смелых людях. Обращаясь к теме Отечественной войны 1812 года, он обращается к движению дворянских революционеров, начало которому положили события 1812 года и героизм русского народа. Белинский отмечал: “В каждом слове слышите солдата, язык которого не переставал быть грубо прямодушным, в то же время благороден, силен и полон поэзии”. Демократические тенденции не были случайными в творчестве Лермонтова. Обращаясь к другой исторической эпохе, эпохе царствования Ивана Грозного, Лермонтов своим героем избирает купца, честного, благородного, смелого Калашникова. Он отстаивает свое человеческое достоинство даже ценой собственной жизни. К теме России поэт обращается в стихотворении “Родина”, написанном в 1841 году. Люблю отчизну я, но странною любовью. Не победит ее рассудок мой. Ни слава, купленная кровью, Ни полный гордого доверия покой... Лжепатриотизму поэт противопоставляет свою “странную” любовь. Отвергая общественно-политический уклад николаевской России, Лермонтов любил народную Россию, которую он мечтал видеть свободной. Патриотическая тема в этом стихотворении приобретает лирический характер. Но Россия у Лермонтова предстает и в ином виде: Прощай, немытая Россия, Страна рабов, страна господ, И вы, мундиры голубые, И ты, им преданный народ. В этом стихотворении звучат гнев и боль за свою Родину, за покорный, многострадальный народ. Это произведение явилось своеобразным итогом горьких и тяжких переживаний о судьбе страны. Любовная лирика Лермонтова носит драматический характер, окрашена трагическими тонами. Отношение лермонтовского героя к женщине обычно осложнено роковыми обстоятельствами и противоречиями: Мне грустно потому, что я тебя люблю. Любовь приносит страдание, а не радость. Сознание одиночества, отчужденность от людей окрашивает и тему поэта в творчестве Лермонтова. Творческая личность находится во враждебных взаимоотношениях с окружающей средой. Это наиболее ярко выражается в стихотворении “Пророк”. Можно отметить преемственность двух произведений: от пушкинского “Пророка” к “Пророку” Лермонтова. Жизнь героя Лермонтова полна страданий и мучений от непонимания и неверия людей, в отличие от жизни и призвания пушкинского героя, наделенного божественным даром. В стихотворениях “Не верь себе” и “Поэт” он подвергает сомнению саму возможность понимания поэта людьми. Но тема поэта в творчестве Лермонтова не сводится к мысли о безрезультатности служения; он не чувствует примиренности, напротив, поэт протестует. Проснешься ль ты опять, осмеянный пророк? Иль никогда, на голос мщенья Из золотых ножон не вырвешь свой клинок, Покрытый ржавчиной презренья?... В своем творчестве поэт был всегда верен себе, своим идеалам. Лермонтов своими стихотворениями выступал против политического гнета и социальной несправедливости своего времени, призывал к свободе, к борьбе.

Историзм Лермонтова. Поэма М.Ю. Лермонтова «Песня про царя Ивана Васильевича...», идейное и художественное своеобразие.
Конфликт сильной, но индивидуалистически настроенной личности (Кирибеевич) с общепринятыми на Руси нормами бытия раскрыт в поэме «Песня про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого купца Калашникова». Эта поэма приблизила творческий дух поэта к подлинной народности вне «лубочного», равно как и официального ее восприятия.
Сюжетное ядро поэмы составляет поединок купца Калашникова с царским опричником Кирибеевичем.
Кирибеевич, будучи профессиональным воином, физически превосходил Степана Парамоновича. Но побеждает в кулачном бою Калашников. Побеждает морально, поскольку отстаивал не только честь своей жены, но и общенародную правду, нерушимость нравственных устоев, освещенных Православной верой.
Образ Калашникова выписан эпическими красками. Это цельная личность. В нем воплощены лучшие стороны народного характера. Он руководствовался высшим долгом христианина, устранив «басурмана-осквернителя».
И когда Грозный потребовал изложить причины неслыханной расправы над любимым опричником, Парамонович отказывается давать объяснения:
Я скажу тебе, православный царь:
Я убил его вольной волею.
А за что про что не скажу тебе,
Скажу только Богу единому.
Прикажи меня казнить и на плаху несть.
Мне головушку повинную [...].
Правда, в защиту которой выступил Калашников, выше царского суда, вообще выше любого «земного» суда. Поэтому Калашников не только не боится, но и желает предстать за свое «убийство» перед небесным судом.
Царь понимает, что ответ купца был дан по чести, по совести, и исполнил все, о чем просил Калашников, не забыв и его малых детушек. Схоронили удалого купца за Москвой-рекой, на «чистом поле промеж трех дорог»:
Пройдет стар человек перекрестится,
Пройдет молодец приосанится,
Пройдет девица пригорюнится,
А пройдут гусляры споют песенку.
Смерть за неоскверненность веры, за общенародные идеалы не стирается в людском сознании она в ореоле святости. Такова подспудная мысль финала лермонтовской поэмы, где впервые в отечественной литературе XVIIIXIX вв. столь наглядно и убедительно раскрыта органическая связь духовной крепости и чистоты русского человека с Православной верой. В этом смысле поэма Лермонтова не знает себе равных и по сей день.
Незаурядность поэмы сказывается также в певучести ее языка, где воедино слились литературные и фольклорные стихии, в композиции, отличающейся динамизмом и стройностью, в рельефной обрисовке характеров и человеческих страстей. Историческая конкретика угадывается в верной передаче духа прошедших времен, в поэтическом изображении (преимущественно реалистического плана) бытовых и психологических примет ушедшей эпохи.

Поэмы Лермонтова как вершина романтизма («Мцыри», «Беглец», «Демон»).
В основе «Демона» лежит сознание одиночества среди всего мироздания. Черты демонизма в творчестве Лермонтова: гордая душа, отчуждение от мира и презрение к мелким страстям и малодушию. Демону мир тесен и жалок; для Мцыри мир ненавистен, потому что в нём нет воли, нет воплощения идеалов, воспитанных страстным воображением сына природы, нет исхода могучему пламени, с юных лет живущему в груди. «Мцыри» и «Демон» дополняют друг друга.
Разница между ними не психологическая, а внешняя, историческая. Демон богат опытом, он целые века наблюдал человечество и научился презирать людей сознательно и равнодушно. Мцыри гибнет в цветущей молодости, в первом порыве к воле и счастью; но этот порыв до такой степени решителен и могуч, что юный узник успевает подняться до идеальной высоты демонизма.
Несколько лет томительного рабства и одиночества, потом несколько часов восхищения свободой и величием природы подавили в нём голос человеческой слабости. Демоническое миросозерцание, стройное и логическое в речах Демона, у Мцыри крик преждевременной агонии.
Демонизм общее поэтическое настроение, слагающееся из гнева и презрения; чем зрелее становится талант поэта, тем реальнее выражается это настроение и аккорд разлагается на более частные, но зато и более определённые мотивы.

Поэма М.Ю. Лермонтова «Мцыри» и её значение в творчестве Лермонтова.
В 1839 Лермонтов создает еще одну крупномасштабную поэму «Мцыри», также отличающуюся красотами стиха, ярким описанием природы Кавказа (место действия поэмы), тонкой передачей психологического состояния главного персонажа. Поэма написана в форме исповеди 15-летнего отрока Мцыри, пытавшегося покинуть монастырь, приютивший его, чтобы отыскать дорогу в отчий дом, «прижать» свою «пылающую грудь» к «груди другой, хоть незнакомой, но родной».
В поэме ощущается противоречивость центрального мотива романтического повествования. С одной стороны, Мцыри стремится обрести гармонию, утвердить в себе «священное», т. е. вернуться на родину, стать свободным. С др. стороны, он действует как бунтарь-индивидуалист, отвергая помощь других и волю Провидения. Мало того, он готов променять и «рай и вечность» за «несколько минут / Между крутых и темных скал», где он в «ребячестве играл». Ясна поэтическая условность данного выражения, его символическая окраска. «Крутые» и «темные скалы», где герой в ребячестве играл это символ отчизны, память о которой священна для любого живущего на земле. Рай и вечность тоже можно рассматривать как символ благополучия, которого не хочет получать юноша (как и всякий верующий человек) без необходимых для того труда и усилий. Но все-таки «рай и вечность» категория всеобщего, связанная с промыслительной сущностью Провидения. Замена одного («рая и вечности») другим (мгновения «свободы») не равноценна. Неравноценна и в том случае, если учесть, что она выговаривается отроком с воспаленным перед смертью сознанием. Лермонтов здесь чрезмерно «передоверился» герою, прибегнул к символике, романтическому гиперболизму не совсем точного значения.
При всем том в «Мцыри», конечно же, ощущается страстный порыв к идеалу, прекрасному, не приниженному человеческой заурядностью. Этот мотив связан с прославлением стойкости Мцыри, его мужества (поединок с барсом) в борьбе за то, что крепнущему духу кажется «священным».

Поэма М.Ю. Лермонтова «Демон» и её значение в творчестве Лермонтова.
В поэме «Демон», имеющей восемь авторских редакций (последняя завершена в 1840, но, видимо, дорабатывалась до самой кончины поэта), необходимо учитывать три слоя романтико-аллегорического повествования: философский, социально-исторический и психологический. Уяснить содержание поэмы, масштабность ее замысла и исполнения можно только с учетом сложного взаимодействия всех трех линий как в композиционном, так и в идейно-смысловом плане.
Демон противник Бога, сатана. Он же в поэме Лермонтова и «царь познанья», и в то же время «сеятель зла». Столь противоречивые свойства образа вполне объяснимы, если принять во внимание, что «познания», сопровождаемые «сомнением», Лермонтов считал тяжелейшим бременем своего поколения и даже злом, поскольку такое познание осуществлялось вне веры и идеала.
Демон, однако, тяготится своей миссией («и зло наскучило ему»). Он ищет гармонии, любви и даже с «небом примиренья»: «Хочу любить, хочу молиться, // Хочу я веровать добру».
Но душа, убитая ядом безверия и отрицания, возродиться не может. Прикосновение Демона к Тамаре оказалось смертельным для нее, потому что в любви, «как в злобе», искуситель был и «неизменен и велик». Любовь адского духа к чему бы то ни было есть, по логике сюжета, та же «злоба», только большей силы. И все же душа Тамары спасена: «она страдала и любила // И рай открылся для любви».
В борьбе за душу Тамары, в схватке с Ангелом (посланником Бога) Демон не одолел благого защитника:
И проклял Демон побежденный
Мечты безумные свои,
И вновь остался он надменный,
Один, как прежде, во вселенной
Без упованья и любви!..
Любовь в поэтике последних лермонтовских произведений становится знаком, условием достижения подлинной гармонии как самого качественного состояния мира и человека. Но это уже не только и не столько интимное чувство, порождаемое духовно-физиологическим влечением к женщине. Это любовь к Добру, Истине, Богу.

«Герой нашего времени» М.Ю. Лермонтова: особенности композиции, психологизм, проблема точки зрения.
Некоторые наблюдения и предположения относительно замысла и писания «Героя нашего времени» можно сделать путем анализа самих текстов. Еще до выхода романа отдельным изданием три входящие в него повести были напечатаны в «Отечественных записках»: «Бэла» (1839, № 3), «Фаталист» (1839, № 11) и «Тамань» (1840, № 2).
Итак, «Герой нашего времени» это цикл повестей, собранных вокруг одного героя: очень важная особенность, отличающая это «сочинение» от всевозможных сборников и циклов, распространенных в русской литературе 30-х годов.
Надо прибавить, что жизнь героя дана в романе не только фрагментарно (на что указано в предисловии к «Журналу»), но и с полным нарушением хронологической последовательности или, вернее, путем скрещения двух хронологических движений. Одно из них идет прямо и последовательно: от первой встречи с Максимом Максимычем («Бэла») ко второй, через день: затем, спустя какое-то время, автор этих двух вещей, узнав о смерти Печорина, публикует его записки. Это хронология самого рассказывания последовательная история ознакомления автора (а с ним вместе и читателя) со своим героем. Другое дело хронология событий, т. е. биография героя: от «Тамани» идет прямое движение к «Княжне Мери», поскольку Печорин приезжает на воды, очевидно, после участия в военной экспедиции (в «Тамани» он офицер, едущий в действующий отряд); но между «Княжной Мери» и «Фаталистом» надо вставить историю с Бэлой, поскольку в крепость к Максиму Максимычу Печорин попадает после дуэли с Грушницким («Вот уже полтора месяца, как я в крепости N; Максим Максимыч ушел на охоту»). Встреча автора с героем, описанная в рассказе «Максим Максимыч», происходит спустя пять лет после события, рассказанного в «Бэле» («Этому скоро пять лет», говорит штабс-капитан), а читатель узнает о ней до чтения «журнала». Наконец, о смерти героя читатель узнает раньше, чем об истории с «ундиной», с княжной Мери и проч. из предисловия к «журналу». Мало того, это сообщение сделано с ошеломляющей своей неожиданностью прибавкой: «Недавно я узнал, что Печорин, возвращаясь из Персии, умер. Это известие меня очень обрадовало».
Перед нами, таким образом, как бы двойная композиция, которая, с одной стороны, создает нужное для романа впечатление длительности и сложности сюжета, а с другой постоянно вводит читателя в душевный мир героя и открывает возможность для самых естественных мотивировок самых трудных и острых положений вроде встречи автора со своим собственным героем или преждевременного (с сюжетной точки зрения) сообщения о его смерти.
«Герой нашего времени» первый в русской прозе «личный» (по терминологии, принятой во французской литературе), или «аналитический» роман: его идейным и сюжетным центром служит не внешняя биография («жизнь и приключения»), а именно личность человека его душевная и умственная жизнь, взятая изнутри, как процесс.
Первоначально Лермонтов озаглавил свой роман «Один из героев начала века».
Предмет художественного изучения Лермонтова не типичное «дитя века», зараженное его болезнью, а личность, наделенная чертами героики и вступающая в борьбу со своим веком. Другое дело, что эта борьба носит трагический характер, важно, что она предпринята. В этой редакции слово «герой» звучит без всякой иронии и, может быть, прямо намекает на декабристов («герои начала века»); в окончательной формулировке «Герой нашего времени» есть иронический оттенок (но падающий, конечно, не на слово «герой», а на слово «нашего», т. е. не на личность, а на эпоху)12. В этом смысле очень многозначителен уклончивый (но, в сущности, достаточно ясный) ответ автора на вопрос читателей о характере Печорина (в конце предисловия к «журналу»): «Мой ответ заглавие этой книги. «Да это злая ирония! скажут они. Не знаю»13. Значит, это, действительно, отчасти и ирония, но адресованная не к «характеру» Печорина, а к тому времени, которое положило на него свою печать.

Особенности развития прозы и поэзии 1820-30 годов.
Виднейшими представителями русской прозы начала 1820-х гг. были декабристы или писатели, испытавшие на себе действие преддекабрьского общественного подъема. Не случайно лучшие повести этих лет увидели свет на страницах «Полярной звезды» или «Мнемозины». После восстания одни из прозаиков, выступивших в начале десятилетия, оказались выключенными из литературы (братья Бестужевы, В. Кюхельбекер, А. Корнилович), другие на время умолкают, пережив серьезное потрясение (О. Сомов, В. Одоевский). Новое оживление начинает ощущаться с 1827 г. При этом речь идет не о простом возвращении к прерванной традиции: в прозаических опытах конца 1820-х гг. ощутимы новые тенденции, которые получили полное развитие в литературе следующего десятилетия.
Уже при первых шагах русской романтической прозы в ней обнаруживаются разнородные тенденции. В 1824–1825 гг. создается ряд повестей, каждая из которых была новой модификацией жанра и послужила истоком целого направления в истории романтической повести 1830-х гг. Таковы «Елладий» В. Ф. Одоевского, «Лафертовская маковница» А. Погорельского, «Гайдамак» О. М. Сомова, «Нищий» М. П. Погодина.
Творчество А. Погорельского (псевдоним А. А. Перовского, 1787–1836) отразило в миниатюре жанровые искания прозы 1820–1830-х гг. Его литературный дебют – «Лафертовская маковница» (1825) – первая в русской литературе повесть, где ярко сказалось характерное для романтизма стремление воссоздать национально-поэтическую стихию, воспринятую через живой быт народа, народную демонологию и сказочную фантастику.
В отличие от баллад Жуковского носители демонических сил – колдунья и кот – выступают у Погорельского в осязаемом земном обличье, лишены ореола таинственности и демонического величия. Юмористические черты в облике кота-чиновника, посрамление нечисти предвещают поэтику «Вечеров на хуторе близ Диканьки». Получил у Гоголя развитие и мотив нечистой силы денег, восходящий к фольклору, но переосмысленный и углубленный романтиками в условиях новой, «меркантильной» эпохи.
Появление фантастической повести, в которой романтическая «чертовщина» органически участвовала в развитии простого и будничного сюжета, было столь необычным, что издатель «Новостей литературы» А. Ф. Воейков (быть может, и из опасений перед духовной цензурой) снабдил «Лафертовскую маковницу» примечанием, где все сверхъестественное объяснялось обманом чувств и воображения.
Характерная черта литературной жизни второй половины 1820-х гг. – выступление ряда писателей-разночинцев: М. П. Погодина (1800–1875), Н. А. Полевого (1796–1846), Н. Ф. Павлова (1803–1864) и др.
Погодин и Полевой не были художниками по призванию. Первый из них был известным историком, второй – выдающимся журналистом и критиком. Тем интереснее, что в пору бурного развития повествовательных жанров оба они выступили как беллетристы, оставившие заметный след в истории русской прозы. Сближает их и другое. Сын крестьянина-вольноотпущенника Погодин и купец Полевой принесли в литературу жизненный опыт третьесословного человека, новые темы и аспекты изображения народной России. Но в их деятельности помимо стихийного демократизма, хотя и по-разному, сказались противоречия психологии и идеологии, свойственные почти всем деятелям-разночинцам, выступившим до Белинского.
Первая повесть Погодина – «Нищий» (1826), – написанная до декабрьского восстания, стоит особняком в повествовательной литературе 1820-х гг. В центре ее – рассказ нищего, в прошлом крестьянина, поднявшего руку на своего барина. Отбыв за это полный срок службы, «отличный» суворовский солдат получает отставку и, выбившись с годами из сил, живет подаянием. В повести сопряжены, таким образом, две остросоциальные темы: взаимоотношения барина и мужика и судьба русского солдата. При всем том в «Нищем» еще уловима связь с сентиментальной традицией. Здесь нет ни реального народного языка, ни живых примет крестьянского или солдатского быта.
После 1825 г. Погодин уже не касается стержневых проблем общественного развития. Но в лучших из своих произведений он разрабатывает темы и мотивы, характерные для русского романтизма, на конкретном материале национальной жизни, переосмысляя их на основе личного жизненного опыта.
В 1830 г. в литературу вернулся А. А. Бестужев-Марлинский. Первая половина десятилетия – время его высшей творческой активности. Плодовитость, легкий, блестящий рассказ, разнообразие, умение угадать потребности разросшейся читательской аудитории и живо отозваться на них делают Марлинского ее кумиром.
Повесть была истинной стихией Марлинского. Если ранние его опыты можно уподобить романтическим поэмам в прозе, то в 1830-е гг. Марлинский шаг за шагом разрабатывает специфические возможности жанра. Под его пером повесть обретает внутреннюю объемность, перерастая формы сентиментальной идиллии, бытового анекдота, «предания», «сказки», которые были испробованы ею на путях становления. Утончается и усложняется и самый механизм повествования.
В отличие от преддекабрьского периода, в 1830-е гг. Бестужев лишь однажды обратился к теме из русской старины («Наезды. Повесть 1613 года», 1832), открывая источники поэзии в жизни своих современников или в событиях, совершившихся на их памяти.

Галерея героев времени: Онегин, Чацкий, Печорин.
Печорин задуман как прямое возражение против Онегина, как своего рода апология или реабилитация «современного человека»14, страдающего не от душевной пустоты, не от своего «характера», а от невозможности найти действительное применение своим могучим силам, своим бурным страстям.
Чацкий, Онегин и Печорин – типичные представители передовой дворянской молодёжи первых десятилетий девятнадцатого века. Эти люди выделяются из общей массы аристократов благодаря таким качествам, как тонкий, глубокий ум, нежелание мириться с существующей действительностью, стремление к настоящим поступкам, к лучшей жизни, презрение к порокам света. Все три персонажа противопоставляют себя обществу. Их основная проблема – одиночество. Тем не менее, каждый их них – герой своего времени.
В комедии «Горе от ума» А.С. Грибоедов раскрывает трагедию Александра Андреевича Чацкого. Это образованный, остроумный, благородный, порядочный, честный молодой человек. Вернувшись из-за границы в Москву, смело и горячо протестует против крепостничества и самодержавия, против карьеризма и служения «лицам», против слепого подражания всему иностранному и смешенья языков: «французского с нижегородским». Однако искренние речи и независимые суждения Чацкого наталкиваются на полное непонимание и неприятие со стороны фамусовского общества. Москвичи объявляют героя сумасшедшим, ведь он единственный среди всех осмелился восстать против общепризнанных понятий и косности представителей поколения «отцов».
Евгений Онегин – герой одноимённого романа А.С. Пушкина – представляет более поздний период русской истории. На первый взгляд он типичный молодой аристократ: посещает театры и балы, спит до обеда, пользуется успехом у дам. Но на самом деле он очень отличается от обычного дворянина «резким охлаждённым умом», состоянием неудовлетворённости собственной жизнью и стремлением что-то в ней изменить, наполнить её смыслом. Поэтому вскоре однообразные светские радости наскучили Онегину, он стал презирать пустоту праздного времяпрепровождения. Не смог найти себя герой и в деревне. Ему было скучно среди поместного дворянства, а соседи-помещики решили, что он «опаснейший чудак».
Познакомившись с молодым романтиком и поэтом Владимиром Ленским, Онегин близко сошёлся с ним. Несмотря на то, что герои были совершенно противоположны по характеру и мировоззрению, они искренне привязались друг к другу. Но дружба не помешала Онегину спровоцировать Ленского на дуэль и даже убить его. После этого тоска, хандра и недовольство жизнью только усилились в нём.
Любовь Татьяны Лариной поначалу не пробудила в Онегине никаких чувств, он отверг неопытную девушку. Однако через какое-то время, встретив вновь Татьяну, ставшую теперь светской замужней дамой, герой искренне влюбляется в неё. Но долг и честь не позволяют девушке разрушить свою семью.
Как и Чацкий, Онегин был одинок среди людей, потому что был выше их, видел несовершенства того мира, в котором родился и жил, и не хотел мириться с ними. Но, в отличие от Александра Андреевича, герой Пушкина пассивно смотрел на пороки общества, не пытаясь с ними бороться.
Роман «Герой нашего времени» - это история энергичного аристократа, храброго офицера, глубокомыслящего и образованного молодого человека, который пытается найти себя, какую-то цель в жизни, своё счастье, применение своим знаниям, способностям и талантам. По словам М.Ю. Лермонтова Печорин – «это портрет, составленный из пороков всего поколения, в полном их развитии»
Григорий Александрович никогда не довольствуется тем, что имеет, ему всегда необходимо большее. Герой привык получать желаемое любым способом, пусть даже ценой несчастья других. Печорин эгоист – он делает всё только для себя, не задумываясь об окружающих, его не волнуют чужие проблемы.
Григория Александровича, как и героев произведений Грибоедова и Пушкина, преследует скука и одиночество. Ему, как и Онегину, пресытились светские удовольствия и победы на «любовном фронте», надоели науки и путешествия, он разочаровался в людях.
Чацкий, Печорин, Онегин – не только герои, но и жертвы своего времени. Их не устраивает та действительность, в которой они живут. Несмотря на свои способности они не могу найти для себя место в жизни, мучаются от одиночества и непонимания.
Рассматривая произведения А.С. Грибоедова, А.С. Пушкина и М.Ю. Лермонтова можно сделать вывод о том, какую значительную роль играет в судьбе человека историческая эпоха, представителем которой он является.

Тема творчества и образ художника в русской литературе XIX века.
Пушкин, лермонтов, гоголь (невский проспект)

Деятельность «любомудров».
«Любомудры» - участники первого в Москве философско-литературного кружка, именуемого «Обществом любомудрия» (182325). В кружок, основанный С.Е. Раичем, входили В.Ф. Одоевский, И.В. Киреевский, А.И. Кошелев, С.П. Шевырёв и др.; многие из них были воспитанниками Московского университета. У истоков создания кружка стоял также Д.В. Веневитинов, в собственном доме которого по Кривоколенному переулку, 4 (мемориальная доска), встречались его единомышленники, в том числе сотрудники по службе в Московском главном архиве Коллегии иностранных дел. «Любомудры» изучали сочинения Б. Спинозы, И. Канта, И.Г. Фихте, Л. Окена и особенно Ф.В. Шеллинга, они повлияли на формирование диалектики и философии искусства в России. Печатались в журнале «Вестник Европы» и альманахе «Мнемозина», который совместно с Одоевским в 182425 издавал В.К. Кюхельбекер. После восстания декабристов деятельность кружка прекратилась.

Творчество Е. А Баратынского.
Боратынский начал писать стихи ещё юношей, живя в Петербурге и готовясь к поступлению в полк; в это время он сблизился с Дельвигом, Пушкиным, Гнедичем, Плетнёвым и другими молодыми писателями, общество которых имело влияние на развитие и направление его таланта: своими лирическими произведениями он скоро занял видное место в числе поэтов пушкинского кружка, поэтов-«романтиков».
В своих ранних стихах Боратынский развивает то пессимистическое миросозерцание, которое сложилось у него с детских лет. Его основное положение, что «в сей жизни» нельзя найти «блаженство прямое»: «небесные боги не делятся им с земными детьми Прометея». Согласно с этим в жизни Боратынский видит две доли: «или надежду и волненье (мучительные беспокойства), иль безнадежность и покой» (успокоение). Поэтому Истина предлагает ему научить его, страстного, «отрадному бесстрастию». Поэтому же он пишет гимн смерти, называет её также «отрадной», признает бесчувствие мертвых «блаженным» и прославляет, наконец, «Последнюю смерть», которая успокоит все бытие. Развивая эти идеи, Боратынский постепенно пришёл к выводу о равноценности всех проявлений земной жизни. Ему начинает казаться, что не только «и веселью и печали» дали боги «одинакия крыле» (двойственное число = крылья), но что равноправны добро и зло.
Продолжительное пребывание в Финляндии, вдали от интеллигентного общества, среди суровой и дикой природы, с одной стороны, усилило романтический характер поэзии Боратынского, а с другой сообщило ей то сосредоточенно-элегическое настроение, каким проникнута большая часть его произведений. Впечатления финляндской жизни, кроме ряда вызванных ими небольших стихотворений, с особенной яркостью отразились в первой поэме Боратынского, «Эда» (1826), которую Пушкин приветствовал как «произведение, замечательное своей оригинальной простотой, прелестью рассказа, живостью красок и очерком характеров, слегка, но мастерски означенных». Вслед за этой поэмой явились «Бал», «Пиры» и «Цыганка», в которых молодой поэт заметно поддался влиянию Пушкина и ещё более влиянию «властителя дум» современного ему поколения Байрона. Отличаясь замечательным мастерством формы и выразительностью изящного стиха, нередко не уступающего пушкинскому, эти поэмы обычно ставятся всё же ниже лирических стихотворений Пушкина.
Последние годы Боратынского ознаменованы нарастающим одиночеством в литературе, конфликтом как с давними оппонентами пушкинского круга (литераторами вроде Полевого и Булгарина), так и с нарождавшимися западниками и славянофилами (редакция «Москвитянина»; тем и другим Боратынский посвящал эпиграммы). В 1842 Боратынский издал свой последний, самый сильный сборник стихов «Сумерки. Сочинение Евгения Боратынского». Эту книгу часто называют первой в русской литературе «книгой стихов» или «авторским циклом» в новом понимании, что будет характерно уже для поэзии начала XX века.

Лирика П. А. Вяземского.
Литературная деятельность для Вяземского была лишь занятием дилетанта, а не насущным трудом. Несмотря на это, трудно найти человека, более преданного литературным интересам, тщательнее следившего за жизнью русской литературы. Вяземский был связан личными дружескими отношениями с большей частью писателей, принадлежавших к тому же высшему дворянскому слою общества: Карамзин, Дмитриев, К. Н. Батюшков, В. А. Жуковский, Пушкин и Баратынский его ближайшие друзья (так как Карамзин был женат на внебрачной дочери его отца Е. А. Колывановой, Вяземский с юности был своим человеком в его доме и быстро познакомился со всей литературной Москвой). Он принимал горячее участие в борьбе «Арзамаса» (где его прозвищем было Асмодей) против «Беседы», в начале 1820-х гг. выступил в защиту романтизма и был толкователем ранних поэм Пушкина.
Как поэт Вяземский может быть назван представителем так называемого «светского стиля» в русской поэзии. Воспитанный на французской литературе XVII и XVIII веков, он оставался всю жизнь под сильным влиянием французского классицизма, хотя и выступал в 1820-х гг. защитником романтизма.
Стиль его многочисленных посланий, стихов «на случай», эпиграмм, мадригалов, куплетов для пения и т. п. свидетельствует об их близкой связи с теми же жанрами в французской «лёгкой поэзии» конца XVIII века. Отличаясь умом, находчивостью и остроумием, Вяземский сосредоточивал всё своё внимание, как в поэзии, так и в прозе, на заострённой мысли, на блестящей игре словами, часто игнорируя красоту и отделку формы.
Слабая сторона его поэзии внешнее остроумие и отсутствие художественной простоты. Стремление Вяземского обновить русский литературный язык введением малоупотребительных или заново сочинённых слов и оборотов речи придавало его стилю лишь бо
·льшую претенциозность и туманность.[источник?]
В поэтической деятельности Вяземского можно различать несколько периодов. Первый успех Вяземскому принесли эпиграммы, осмеивающие литературных ретроградов. Наряду с сатирическими произведениями, баснями, эпиграммами, осмеивавшие как отдельных лиц, так и общие пороки и свойства людей (например «Да как бы не так», 1822, цикл эпиграмм на Шаликова, Шаховского и другие) в первый период в его творчестве значительное место занимает эпикурейская поэзия. Поэтому можно утверждать, что Вяземский вступил в литературу певцом наслаждения жизнью, счастливой любви, беспечного бытия в кругу близких, понимающих друзей (например, его «Послание к халату», 1817). В печати же он дебютировал стихотворным «Посланием Жуковскому в деревню» и критическими статьями (1808).
Годы политического либерализма вдохновили его на «свободолюбивые» стихотворения. Лучшие из них: «Петербург» (1818), заканчивающийся воззванием к царю дать конституцию России и уничтожить крепостное право, и «Негодование» (1820), грозящее местью деспотам за угнетение народа. Эти стихотворения отражали настроения известной части дворянства накануне декабрьского восстания и по содержанию были близки пушкинским («Деревне» и «Вольности»). В эти же годы политических надежд и разочарований Вяземский пережил увлечение поэзией Байрона, наложившей отпечаток на некоторые его произведения (например, «Уныние», 1849).
Стихотворения второй половины жизни Вяземского, в поэтическом отношении очень продуктивной, отличаются значительно большим вниманием к художественной форме результат влияния поэзии Пушкина. По настроению они полны грустного лиризма, а иногда свидетельствуют о тяжёлой меланхолии и пессимизме автора. Пережив всех близких ему людей, дотянув до эпохи разложения дворянства, наблюдая быстрый рост буржуазии и выступление на общественную сцену ненавистной ему демократической интеллигенции, Вяземский чувствовал себя одиноким и чужим всему, что окружало его в последние десятилетия жизни. В стихах он иногда издевался над враждебной ему современностью, но чаще уходил в далёкие воспоминания о прошлом или с тоской изображал своё безотрадное существование.

Творчество Д. Давыдова
Литературная деятельность Давыдова выразилась в целом ряде стихотворений и в нескольких прозаических статьях.
Успешные партизанские действия в войну 1812 прославили его, и с тех пор он создает себе репутацию «певца-воина», действующего в поэзии «наскоком», как на войне. Эта репутация поддерживалась и друзьями Давыдова, в том числе и Пушкиным. Однако «военная» поэзия Давыдова ни в какой мере не отражает войны: он воспевает быт тогдашнего гусарства. Вино, любовные интриги, буйный разгул, удалая жизнь вот содержание их.
В таком духе написаны «Послание Бурцову», «Гусарский пир», «Песня», «Песня старого гусара». Важно заметить что именно в вышеперечисленных работах своих Давыдов проявил себя как новатор русской литературы, впервые использовав в рассчитанном на широкий круг читателей произведении профессионализмы (например в описании гусарского быта используются гусарские названия предметов одежды, личной гигиены, названия оружия). Это новаторство Давыдова напрямую повлияло на творчество Пушкина, который продолжил эту традицию.
Наряду со стихотворениями вакхического и эротического содержания у Давыдова были стихотворения в элегическом тоне, навеянные, с одной стороны, нежной страстью к дочери пензенского помещика Евгении Золотаревой, с другой впечатлениями природы. Сюда относится большая часть лучших его произведений последнего периода, как-то: «Море», «Вальс», «Речка».
Кроме оригинальных произведений, у Давыдова были и переводные из Арно, Виже, Делиля, Понс-де-Вердена и подражания Вольтеру, Горацию, Тибуллу.
Прозаические статьи Давыдова делятся на две категории: статьи, носящие характер личных воспоминаний, и статьи историко-полемические. Из первых наиболее известны: «Встреча с великим Суворовым», «Встреча с фельдмаршалом графом Каменским», «Воспоминание о сражении при Прейсиш-Эйлау», «Тильзит в 1807 г.», «Дневники партизанских действий» и «Записки о польской кампании 1831 г.». По ценности сообщаемых данных эти военные воспоминания и до сих пор сохраняют значение важных источников для истории войны той эпохи. Ко второй категории относятся: «Мороз ли истребил французскую армию», «Переписка с Вальтер-Скоттом», «Замечания на некрологию H. H. Раевского» и некоторые другие.
Собрания сочинений Давыдова выдержали шесть изданий; из них наибольшей полнотой отличаются трёхтомные издания 1860 и 1893, под ред. А. О. Круглого (прил. к журн. «Север»)

Творчество Н. Языкова
Николай Михайлович Языков родился 4 марта 1803 года.
Еще в Горном корпусе Языков, по-видимому, поверил в свое поэтическое дарование. Этому способствовали и литературные знакомства старших братьев, и непосредственное окружение Языкова в корпусе. Среди корпусных соучеников Языкова многие писали стихи, а иные даже печатались в журналах (А.Н. Кулибин, А. Бальдауф). Молодые поэты обменивались стихотворными посланиями, были друг для друга ценителями и критиками. Например, первое опубликованное стихотворение Языкова было посвящено Кулибину.
Последний год, проведенный в Петербурге, утвердил Языкова в намерении стать поэтом. «Большая часть времени» его проходит, как он признается он брату, «в сочинении стихов». «Важнейшее и почти единственноеудовольствие его в Петербурге» составлял в этот год театр. В это же время он увлекается Байроном.
Переехав в Дерпт, Языков не только не утратил свои связи с литературной средой, но еще более расширил и укрепил их. По совету А.Ф. Войекова, жившего в то время в Дерпте, он поселился у секретаря Дерптского уездного суда, известного переводчика русских поэтов на немецкий язык Фон Дер Борга , и почти сразу принялся помогать ему а работе, помогая выбирать для переводов все наиболее примечательное в русской литературе.
Ловкий и предприимчивый издатель и известный поэт, почувствовавший в молодом поэте незаурядный талант, Войеков оказывал Языкову всяческое внимание. Имея в виду нужды своего журнала («Новости литературы») и не желая терять из виду Языкова, он рекомендовал его своим знакомым и родным.
Здесь, в Дерпте, Языков познакомился с А.А. Воейковой (племянницей Жуковского), увлечение которой оставило заметный след в его жизни. Она оказала на поэзию Языкова самое благотворное влияние: заставляла относиться с уважением к своему призванию, побуждала писать стихи и была их строгим и разборчивым ценителем.
В творчестве Языкова легко выделить два периода. Первый – дерптский – охватывает 1820-е годы и завершается примерно 1833 годом, выходом первого сборника стихотворений поэта. Второй – московский и заграничный – тянется с 1834 по 1846 год.
Конечно, это деление условно, однако конец 1820-х – начало 1830-х действительно явились в поэзии Языкова своего рода высшей точкой подъема и одновременно отправным пунктом его движения в другом направлении. В эти годы по общественным и политическим взглядам Языкова можно сблизить с декабристами. Хотя его и нельзя назвать оным. Крайне расплывчаты были его идеалы, его вольнолюбие не было особенно стойким и серьезным. Однако искреннее возмущение, отвращение к гнету и тирании побудили Языкова создать в период с 1823 по 1826 год произведения, что называется, революционного характера.
Поэтическая индивидуальность Языкова сформировалась в 1823 года. Это было время общественного подъема, предшествовавшего восстанию 1825 года, а в литературе - ожесточенных споров о направлении русской поэзии и первых побед романтизма.
Большинство из дошедших до нас ранних стихотворений Языкова явно несамостоятельны; однако ими он сразу заявил о своей приверженности романтизму.
Послания Языкова к Кулибину, Очкину, брату («Столицы мирный житель») и даже стихотворение 1823 года «Мое уединение» с их характерными темами (невзгоды судьбы, утешения любви и дружбы, сладость уединенной жизни и воспоминаний) были типичными для того времени подражаниями Жуковскому и Батюшкову. И в этих первых стихотворения еще нет ничего собственно языковского, это лишь первые романтические опыты и не более.
Только в «Песне короля Регнера», «Моей родине» и посвящении брату А.М. Языкову («Тебе, который с юных дней»), написанных в конце 1822 года, обнаруживается талант молодого поэта, время от времени возникают характерные для него в будущем мотивы и поэтические интонации, привлекши впоследствии внимание Дельвига, а вскоре после него и Пушкина.

В 1820-е годы Языков одним из первых среди декабристских поэтов обратился к своеобразному «жанру» песен баянов или бардов на поле битвы.
Языков, как подмечает Ю.М. Лотман, в отличие от своих предшественников, не боится брать эпохи порабощения и поражения русского народа, и это только увеличивает связь его «песен» с современностью, резче обозначает их агитационную направленность. (стихотворения «Ротчеву» 1826 г. и «Бард на поле битвы» 1826-1828гг.)
Как и другие поэты декабристского направления, он искал в истории поучительных примеров для современников. Отсюда в его поэзии широкая система своеобразных намеков, употребление слов-сигналов, вызывающих политические ассоциации (свобода, рабы, цепи, честь, отчизна и пр.), другими словами, ряд приемов характерных для вольнолюбивой лирики той эпохи. Однако было в этих стихах и что-то новое, свойственное ему одному
В частности, по стиховому темпу Языков не только резко отличался от поэтов XVIII века, но и занимает, образно говоря, первое место среди поэтов своего времени. Типичные для Языкова пропуски ритмических ударений на первой и третьей строфе четырехстопного ямба создают впечатление того страстного поэтического «захлеба», который поражал современников поэта и до сих пор поражает нас.
В языковской громкозвучности, эффектности таилась и некоторая опасность: порой она отзывалась холодностью чувства, могла обернуться даже безвкусицей. Но таких срывов в первой половине 1820-х годов у Языкова практически нет, его охраняло глубокое и подлинное лирическое чувство.
Строя период, Языков умело использует и старые, накопленные одой XVIII века средства. Он часто прибегает к риторическим вопросам, характерным одическим восклицаниям. Но в отличие от поэтов XVIII` века его мысль не развивается обстоятельно и плавно. Языков старается выговорить ее одним дыханием (очень част его период – это одно предложение), причем само развертывание мысли – это всегда нарастающее движение к кульминации. ( «К Давыдову»)
Немаловажны были заслуги Языкова и в обновлении образной системы и словаря высокой поэзии.
В конце 1810-х – начале 1820-х годов в гражданской лирике, в пределах определенных устойчивых стилей дает себя знать та же тенденция к омертвлению поэтического словаря. Одни и те же слова и образы, переходящие от поэта к поэту, из стихотворения в стихотворение, призванные вызывать один и тот же привычный круг ассоциаций, - в какой-то мере утрачивали свое предметное значение, а, значит, и выразительность. По мере дальнейшего развития романтизма происходит разрушение устойчивых стилей.
У Языкова это стало явлением характернейшим и принципиальным. Он сознательно и постоянно заботился об обновлении поэтического словаря, добиваясь особой весомости образа и слова.
Впечатления поэтической свежести Языков достигает в основном двумя путями.
Наиболее популярный заключается в оживлении омертвевшего словаря высокой поэзии, в возвращении словам их живого, конкретного значения. Это явление можно наблюдать у Языкова хотя бы на примере «Рока» - одного из его ранних стихотворений.
В 1823 году был написан цикл застольных песен Языкова, в которых муза его, как писал он братьям, появляется в «бархатной шапке, с дубовою ветвию», то есть в студенческом одеянии.
Песни эти, как и многие другие произведения Языкова, не были напечатаны при его жизни.
Среди современных ему поэтов Языков ближе всего стоял к Денису Давыдову. Их роднило многое: биографизм, колоритность изображаемой сферы (у Давыдова гусарской, у Языкова – студенческой, «бурсацкой»), быстрый стиховой темп.
Но за внешне сходными поэтическими чертами у Давыдова и Языкова стоит разное содержание. Один воспевает и славит такие человеческие качества, как простодушие, прямота, мужество, преданность отечеству; другой поэтизирует, прежде всего, высокое наслаждение гражданской свободой.
Центральное место среди студенческих произведений Языкова должно отвести его песням, в которых наиболее ярко проявились лучшее черты его вольнолюбивой поэзии.
В общем потоке декабристской лирики эти песни Языкова отличаются не столько глубиной и силой политической мысли ( в этом отношении они, как и другие его стихотворения не представляют собой ничего исключительного), сколько политической дерзостью, своеобразным вызовом самодержавию.
Их достоинство и особенность составляет упоение независимой жизнью, возможностью свободно мыслить и жить. В этом был пафос студенческой лирики Языкова и особая заслуга его перед русской и, в частности, перед декабристской поэзией.
Песни Языкова возникли в русской литературе, разумеется, не на пустом месте. Им предшествовали и сопутствовали, кроме гусарских стихов Дениса Давыдова, русская «анакреонтика», лицейская лирика Пушкина и стихи поэтов-декабристов, воспевавших дружеские пиры. Не бесследно прошли для формирования языковской поэзии также застольные песни Гете и Шиллера, широко распространенные в Дерптском университете, и немецкие студенческие песни, распевавшиеся на комерсах – корпорационных пирушках.
Во второй период творчества Языков, развиваясь в направлении, предуказанном русской поэзии Пушкиным, отказывается от образа поэта-студента. И не только потому, что он покинул Дерпт и университет. Основная причина в том, что образ этот, утратив после декабря 1825 года наиболее значительные и привлекательные черты, а с ними прогрессивный общественный смысл, изжил себя.
Первые попытки Языкова создать эпическое произведение относятся еще к 1820-м годам. Правда, в это время Языкову так и не удалось написать романтической поэмы, ни даже наметить в этой области что-либо существенно новое.
Языков, претендовавший на одно из первых мест в литературе, очень ревниво относившийся не только к успехам поэтов пушкинского окружения, но и к славе самого Пушкина, живо ощущал необходимость выступить с поэмой. Первая его проба в этом роде датируется 1823-1824 годами, временем, когда Языков узнает о “Братьях-разбойниках” и других поэмах Пушкина, а позже увидел печатное издание “Бахчисарайского фонтана”.
Причем надо сказать, что побуждение написать поэму было у Языкова тем сильней, что известные ему пушкинские поэмы ему совершенно не нравились. Прочтя в списках“Бахчисарайский фонтан”, он утверждал, что “эта поэма едва ли не самая худшая из всех его<Пушкина> прежних», что стихи ее «вялы, невыразительны и даже не так гладки, как в прочих его стихотворениях». И хотя он изменил мнение, познакомившись с печатным изданием поэмы, однако и тогда высказывает сожаление, что «Пушкин мало или, лучше сказать, совсем не заботится о планах и характерах и приводит много положений, с его точки зрения ненужных и лишних».
Одной из самых популярных тем в 1820-е годы была так называемая ливонская тема. Как показывают исследования, интерес к жизни прибалтийских стран, в частности к Ливонии, был характерен для многих поэтов декабристского круга.
На 1830-е – 1840-е годы падает менее трети поэтического наследия Языкова, но стихи этой поры важны в его идейной и художественной эволюции. В целом время московской и заграничной жизни поэта – период известного падения его таланта. Он утрачивает свой пафос, «свет любви», по выражению Гоголя, с потерей которого «примеркнул и свет его поэзии».
Эту утрату не могут возместить даже некоторые творческие завоевания Языкова, к числу которых следует отнести прежде всего овладение эпическим стилем. «Заметил ли ты, что я стал объективней?» – писал Языков А.Н. Вульфу в марте 1836 года.
К счастью для Языкова, никто, даже он сам, не мог зачеркнуть сделанного им в 1820-е годы.
Лучшие его произведения прочно вошли в историю русской литературы и общественной жизни. Его песни и положенные на музыку стихи на протяжение целого столетия пелись демократической и революционно настроенной молодежью. Они распространялись часто безымянно, как подлинно народные произведения, и новые поколения вносили в эти песни свои изменения, приспосабливая их к нуждам освободительной борьбы своего времени. Большой популярностью пользовались в той же среде его «Муза», «Подражание псалму CXXXVI», политические элегии (некоторые приписывались Рылееву).

Творчество А. Дельвига
Дельвиг Антон Антонович (1798 - 1831)
Основным жанром поэзии Дельвига становятся идиллии (подражания древним) и стихи в духе русских народных песен, некоторые из которых пользуются широкой популярностью ("Соловей", музыка А. Алябьева, "Не осенний мелкий дождичек", музыка М. Глинки). Дельвиг одним из первых разрабатывал русский сонет. Лирика его, несмотря на свою камерность, сыграла большую роль в развитии поэтических форм и метрической техники в поэзии. Пушкин высоко ценил стихи Дельвига.
В 1825 - 31 издает альманах "Северные цветы" и "Литературную газету" (1830 - 31), имевшие большое значение для объединения прогрессивных поэтов пушкинского круга и защиты их позиций в литературной борьбе того времени. Доносы Ф. Булгарина сыграли свою роль, "состоялось высочайшее повеление о запрещении издания под его редакцией" (1830). Вскоре после этого Дельвиг скончался (14 января, в Петербурге).

Философские мотивы в лирике Пушкина.
В лирике Пушкина конца 1820х годов стремительно нарастают философские мотивы, раздумья о жизни и смерти, покаянные настроения, предчувствия новых бурь и тревог:
Снова тучи надо мною
Собралися в тишине;
Рок завистливый бедою
Угрожает снова мне...
Так начинает Пушкин стихотворение «Предчувствие» (1828), в котором исчезает юношеская беззаботность и удивлявшая ранее способность поэта находить выход из мрачных настроений, из роковых вопросов в радостях жизни, в любви, в прелести и красоте бытия. Теперь эти радости омрачаются ожиданием разлуки, причем вечной разлуки, «неизбежного грозного часа». В свете предстоящего конца жизнь приобретает какойто иной, свободный от буйной чувственности, одухотворенный смысл:
Ангел кроткий, безмятежный,
ихо молви мне: прости...
И твое воспоминанье
Заменит душе моей
Силу, гордость, упованье
И отвагу юных дней.
В «Дорожных жалобах» (1829) сказывается утомленность неукорененной, кочевой, неприкаянной жизнью:
Долго ль мне гулять на свете
То в коляске, то верхом,
То в кибитке, то в карете,
То в телеге, то пешком?
Свою судьбу, странническую, скитальческую, поэт воспринимает в общерусском контексте: здесь и русское бездорожье как в прямом, так и в широком, историческом смысле, и капризы непредсказуемого русского климата опятьтаки в двух его ипостасях природной и общественной, здесь и незащищенность личности от всякого рода неожиданностей, здесь и всероссийская беззаботность, равнодушие ко всякого рода комфорту и уюту:
Иль чума меня подцепит,
Иль мороз окостенит,
Иль мне в лоб шлагбаум влепит
Непроворный инвалид.
Особенно настойчиво в творчестве Пушкина этих лет возникает мучительный вопрос о смысле жизни:
От меня чего ты хочешь? Ты зовешь или пророчишь? Я понять тебя хочу, Смысла я в тебе ищу. («Стихи, сочиненные ночью во время бессонницы»)
Здесь его поэзия достигает порога, за которым теряется разум и начинается область веры.
Брожу ли я вдоль улиц шумных, Вхожу ль во многолюдный храм, Сижу ль меж юношей безумных, Я предаюсь своим мечтам.
Я говорю: промчатся годы, И сколько здесь ни видно нас, Мы все сойдем под вечны своды И чей-нибудь уж близок час.
Юность «безумна» не в смысле «глупости», а в смысле самоудовлетворенности и самоупоенности радостями земного бытия, замкнутостью ее душевного горизонта прекрасными мгновениями настоящего. Теперь возраст Пушкина, от фазы зрелости, подходит к порогу мудрости с ее способностью бескорыстно-созерцательного восприятия:
И пусть у гробового входа
Младая будет жизнь играть,
И равнодушная природа
Красою вечною сиять.
Стихи прекрасны удивительной щедростью пушкинского сердца, способного приветствовать жизнь, уже ничего не требуя от нее для себя. Тут высшая форма созерцательно-духовной самоотдачи всей полноте земного бытия, которая для Пушкина прекрасна сама по себе, безотносительно к личным желаниям и притязаниям.
«Бесы» (1830) это тоже «дорожные жалобы», но уже иного, духовного свойства: потерянность человека в этой жизни, на ее заметенных снегом дорогах, в вихрях метелей, в завывании ветров в духовном бездорожье, вселяющем ужас:
Мчатся бесы рой за роем В беспредельной вышине, Визгом жалобным и воем Надрывая сердце мне...
«Стихи христианина, русского епископа в ответ на скептические куплеты! это, право, большая удача», сказал Пушкин и, продолжая диалог, написал ответ митрополиту Филарету:
В часы забав иль праздной скуки, Бывало, лире я моей Вверял изнеженные звуки Безумства, лени и страстей.
Но и тогда струны лукавой Невольно звон я прерывал, Когда твой голос величавый Меня внезапно поражал...
И ныне с высоты духовной Мне руку простираешь ты, И силой кроткой и любовной Смиряешь буйные мечты.
Твоим огнем душа палима Отвергла мрак земных сует, И внемлет арфе серафима В священном ужасе поэт.
Все чаще и чаще оглядывается Пушкин на пройденный путь и все решительнее подвергает свою жизнь критическому, нелицеприятному и беспощадному суду перед лицом вечности, у двери которой остановился теперь его поэтический гений. Исповедальные, покаянные мотивы наиболее сильно прозвучали в стихотворении «Воспоминание»:
Когда для смертного умолкнет шумный день
И на немые стогны града Полупрозрачная наляжет ночи тень
И сон, дневных трудов награда, В то время для меня влачатся в тишине
Часы томительного бденья: В бездействии ночном живей горят во мне
Змеи сердечной угрызенья...
В этих стихах Пушкин поднимается до высокой торжественности языка церковных канонов и божественной литургии. «Шумный день» в соседстве со словом «смертный» приобретает не только прямой, но еще и обобщенный оттенок мирской суеты. «Немые стогны града» уже не простые площади города, а православнохристианский образ освободившейся от шума страстей души, которая замерла, накрытая полупрозрачной тенью ночи, как покаянной епитрахилью. В ночной тишине, освобожденная от суетных оков, она готова к исповеди перед Богом. Прожитая жизнь развивается перед ней в виде свитка, на котором написаны все добрые и все злые, греховные дела. Пушкин использует здесь мотивы житийной литературы, согласно которой душа после смерти проходит через воздушные мытарства. Они начинаются с момента, когда перед нею предстанут на свитках, или хартиях, картины прожитой жизни:
И с отвращением читая жизнь мою,
Я трепещу и проклинаю, И горько жалуюсь, и горько слезы лью,
Но строк печальных не смываю.
Пушкинское «Воспоминание» это еще и напоминание о необходимости строгого исполнения христианского долга, которым поэт в юности нередко пренебрегал. В стихах, не вошедших в опубликованный текст, поэт видит потерянные годы, проведенные «в праздности, в неистовых пирах, в безумстве гибельной свободы».
И вот в стихотворении «Монастырь на Казбеке» (1829) Пушкин высказывает новое в его лирике желание:
Далекий, вожделенный брег! Туда б, сказав прости ущелью, Подняться к вольной вышине! Туда б, в заоблачную келью, В соседство Бога скрыться мне!..

Тема любви в творчестве Пушкина.
Мир лирики Пушкина богат и разнообразен. Немаловажную роль в его творчестве занимает тема любви. Стихи Пушкина ярко отражают отношение поэта к этим чувствам. Пушкинская поэзия особенно романтична во второй период его творчества южный период.
В лицейский период поэзия Пушкина еще во многом подражательна В это время юный поэт увлекается философией сладострастия. В стихотворении "Гроб Анакреона" поэт призывает "страстью пылкой утомляться" и провозглашает формулу всей своей лирики того периода:
Жизнью дайте ж насладиться;
Жизнь, увы, не вечный дар!
В стихотворениях лицейского периода Пушкин воспевает беспечное наслаждение жизнью, дружеский пир, вино. Любовь для него это тоже одно из жизненных наслаждений, легкое, приятное чувство, стоящее в одном ряду с пиром и вином.
Очень скоро легкая, жизнеутверждающая поэзия, понимание любви как веселого развлечения сменится гражданскими мотивами, воспеванием гражданских доблестей. Пушкин переосмысливает основные темы своей поэзии, и любовь получает у него совсем иное освещение. В послании "К Чаадаеву" Пушкин как бы пытается примирить два совершенно разных направления: сентиментализм и классицизм. Поэт соединяет гражданские идеалы с интимными чувствами. В центральных строках стихотворения любовные переживания сравниваются с гражданскими стремлениями:
Мы ждем с томленьем упованья
Минуты вольности святой,
Как ждет любовник молодой
Минуты верного свиданья.
Любовь как интимная ценность в гражданской лирике Пушкина соединяется с патриотическими чувствами. Теперь любовь для поэта это,0 прежде всего, любовь к Родине. В стихотворении "К Чаадаеву" соединяются несовместимые раньше понятия любви к женщине и любви к родине.
У Пушкина создается новая философия чувства любви. В послании "К Каверину" мы читаем:
Молись и Вакху, и любви
И черни презирай ревнивое роптанье.
Здесь любовь это способ ухода от окружающего мира, от толпы. Об этом же Пушкин говорит и в стихотворении "К Плюсковой":
Любовь и тайная свобода
Внушали сердцу гимн простой.
Чувство любви ставится на одну линию с внутренней свободой. Любовь помогает поэту уйти от мира в глубину своих чувств, где он полностью свободен и ни от кого не зависим. В южной ссылке, в романтический период творчества, любовь для Пушкина это уже не "шалость юных лет", не патриотическое чувство к родине, а глубокая, драматическая страсть. Любовь поэта-романтика часто безответна, всегда несчастна. Она, подобно листку из стихотворения "Сожженное письмо", горит в душе лирическою героя и сгорает за один миг, оставляя после себя лишь пепел и опустошенную душу. Этот горький финал заставляет Пушкина разочароваться в романтической любви. Нужна ли поэту такая свободная, но разрушительная, опустошающая любовь, которая, кроме горя и боли, ничего не оставляет в душе? Такая любовь уничтожает сам источник вдохновения.
Великий поэт отказывается от романтической любви. В Михайловском он еще раз переосмысливает тему любви в своем творчестве, возвращаясь к ранней лирике, к пониманию любви как внутренней свободы и источника вдохновения. В стихотворениях Михайловского периода Пушкин поднимается намного выше трактовки любви как преходящей, земной страсти.
В стихотворениях Пушкина любовь становится идеальным, вечным чувством. Она приобретает оттенок жертвенности и рыцарства. В стихотворении "Я вас любил..." поэт провозглашает бескорыстную любовь:
Я вас любил: любовь еще, быть может,
В душе моей угасла не совсем;
Но пусть она вас больше не тревожит;
Я не хочу печалить вас ничем.
Я вас любил безмолвно, безнадежно,
То робостью, то ревностью томим;
Я вас любил так искренно, так нежно,
Как дай вам бог любимой быть другим.
Это одно из самых загадочных и проникновенных произведений пушкинской лирики. Загадочность этих строк в их простоте, безыскусности, но в тоже время в емкости и глубине выраженного чувства. Любить, пусть безответно, в понимании Пушкина, уже само по себе великое счастье. Огромную роль играет трехкратное повторение "я вас любил...", а также повторы однотипных словесных конструкций: "безмолвно, безнадежно", "так искренно, так нежно". Эти повторы придают поэтическому монологу элегическое настроение. Последняя строка звучит как бы на выдохе, как страстное и прощальное пожелание.
В стихотворении "На холмах Грузии..." лирический герой тоскует по своей возлюбленной, но печаль его "светла", потому что она полна любовью. Такая любовь для Пушкина и есть долгожданное умиротворение и успокоение.
Унынья моего
Ничто не мучит, не тревожит,
И сердце вновь горит и любит оттого,
Что не любить оно не может.
Великий русский поэт показал, что любовь это источник внутренней свободы и гармонии, источник творческого вдохновения. В стихотворении "Я помню чудное мгновенье...", посвященной Анне Петровне Керн, Пушкин рисует идеальный, небесный образ любви. Этот образ чужд всему земному. В стихотворении нет ни одной конкретной черты возлюбленной лирического героя. Перед нами образ чистого, идеального проявления красоты. Только его явление способно рождать в душе поэта высокие чувства и вдохновение:
И сердце бьется в упоенье,
И для него воскресли вновь
И божество, и вдохновенье.
И жизнь, и слезы, и любовь.
Мы видим, что тема любви в лирике Пушкина в разные периоды его творчества раскрывается им по-разному. В лицейский период это легкое, несерьезное чувство, одно из наслаждений жизни. В петербургский период любовь связана с патриотическими стремлениями поэта: это любовь к Родине. В период южной ссылки Пушкин изображает любовь как романтическую, опустошающую cтpacть. И только в Михайловском Пушкин приходит к пониманию любви как высшей ценности человека. Любовь теперь связана у него с внутренней свободой, способной пробуждать в поэте вдохновение и самые лучшие человеческие чувства.

Социальная и нравственная проблематика в романе Пушкина «Дубровский».
Большое внимание в романе уделено обличению «барства дикого». Изображение быта и нравов провинциального дворянства связано в первую очередь с образом Троекурова. Изображение Троекурова – это изображение типического характера в типических обстоятельствах. В образе Верейского, аристократа-англомана, обличается деспотизм. Реализм в изображении барства сочетается в романе с идеализацией старинного дворянства. Обличение продажного чиновничества нашло свое отражение в сцене неправедного суда и образе заседателя Шабашкина. В основе истории Андрея Дубровского лежит подлинное дело поручика Ивана Муратова. Пушкин еще до Гоголя обращается к теме продажности и паразитической сущности чиновничества.
Другим важным аспектом является тема народного восстания, изображенная в романтической трагедии. Реалистические тенденции связаны с общим сатирическим пафосом произведения и образа кузнеца Архипа, по романтизм преобладает. Владимир Дубровский – типично романтический герой, реалистических черт в нем почти нет. Читателю ничего не известно о его быте, социальном окружении. Образ Владимира Дубровского дан в развитии: честолюбивый и беспечный мот становится защитником угнетенных, благородным мстителем. Образ не обладает реалистической цельностью и художественной завершенностью. Владимир не типичен по положению, в которое поставлен обстоятельствами предводитель крестьян-повстанцев. Пушкин идеализировал своего героя и строил его взаимоотношения с крестьянами на патриархально- идиллической преданности.
В «Дубровском» Пушкин верно наметил общее решение проблемы отечественного реалистического романа, органично соединив идейность и авантюрность, интригу.

Творчество А. В. Кольцова
Ранние поэтические опыты Алексей Кольцова представляют подражания стихотворениям Дмитриева, Жуковского, Пушкина, Козлова, Хераскова и других поэтов; в этих произведениях поэт только ещё нащупывает собственную художественную манеру. Но и среди них уже налицо такие стихотворения, в которых нельзя не видеть будущего творца песен. С другой стороны, попытки писать в духе книжной поэзии наблюдаются у Кольцова до самой смерти, вперемежку с песнями, да и среди последних некоторые ближе к книжным формам, чем к той специфической манере, в которой можно видеть особенности кольцовского стиля. Другой жанр Кольцова думы, которые по форме схожи с его песнями, а по содержанию представляют своеобразную поэтическую философию. Познакомившись мельком с философскими спорами столичных друзей, главным образом в кружке Белинского, Кольцов пытается уяснить себе в думах мировые проблемы
В 1825 году, в 16 лет, он написал своё первое стихотворение «Три видения», которое впоследствии уничтожил. Стихотворение было написано в подражание любимого поэта Кольцова, Ивана Дмитриева.
Первым наставником Кольцова в поэтическом творчестве был воронежский книгопродавец Дмитрий Кашкин, давший юноше возможность бесплатно пользоваться книгами из своей библиотеки. Кашкин был прямым, умным и честным, за что его любила молодёжь города. Книжная лавка Кашкина была для них своего рода клубом. Кашкин интересовался русской литературой, много читал и сам писал стихи. По-видимому ему Кольцов показывал свои первые опыты. В течение 5 лет Кольцов пользовался безвозмездно его библиотекой.
Где-то в юности, будущий поэт пережил глубокую драму он был разлучен с крепостной девушкой, на которой хотел жениться. Это отразилось, в частности, в его стихах «Песня» (1827), «Ты не пой, соловей» (1832) и ряде других.
В 1827 году познакомился с семинаристом Андреем Сребрянским, ставшим впоследствии его близким другом и наставником. Именно Сребрянский привил Кольцову интерес к философии.
Первые публикации у молодого поэта были анонимными 4 стихотворения в 1830 году. Под своим именем Алексей Кольцов опубликовал стихи в 1831 году, когда Н.В. Станкевич, известный поэт, публицист и мыслитель, с которым Кольцов познакомился в 1830 году, опубликовал его стихи с коротким предисловием в «Литературной газете». В 1835 году выход первого и единственного при жизни поэта сборника «Стихотворения Алексея Кольцова». По делам отца путешествовал в Санкт-Петербург и Москву, где благодаря Станкевичу познакомился с В. Г. Белинским, который оказал на него большое влияние, с Жуковским, Вяземским, Владимиром Одоевским и Пушкиным, который опубликовал в своём журнале «Современник» стихотворение Кольцова «Урожай».
После выхода стихотворений «Молодая жница», «Пора любви» и «Последний поцелуй» Кольцовым заинтересовался Михаил Салтыков-Щедрин. Он называл главной особенностью этих стихов «жгучее чувство личности».
Разъезжая по торговым делам отца, Кольцов встречался с различными людьми, собирал народный фольклор. Его лирика воспевала простых крестьян, их труд и их жизнь. Многие стихотворения стали песнями на музыку М. А. Балакирева, А. С. Даргомыжского, М. П. Мусоргского, Н. А. Римского-Корсакова и многих других.

Творчество Ф. И. Тютчева 1830-х гг.
Согласно Юрию Лотману, составляющее немногим более 400 стихотворений творчество Тютчева при всем его внутреннем единстве можно разделить на три периода:
1-й период начальный, 10-е начало 20-х годов, когда Тютчев создает свои юношеские стихи, архаичные по стилю и близкие к поэзии XVIII века.
2-й период вторая половина 20-х 40-е годы, начиная со стихотворения «Проблеск», в творчестве Тютчева заметны уже черты его оригинальной поэтики. Это сплав русской одической поэзии XVIII века и традиции европейского романтизма.
3-й период 50-е начало 70-х годов. Этот период отделен от предыдущего десятилетием 40-х годов, когда Тютчев почти не пишет стихов. В этот период создаются многочисленные политические стихотворения, стихотворения «на случай» и пронзительный «денисьевский цикл». Журнал "Современник".
Один из первых серьёзных исследователей Тютчева Л. В. Пумпянский считает характернейшей чертой поэтики Тютчева т. н. «дублеты» повторяющиеся из стихотворения в стихотворение образы, варьирующие схожие темы «с сохранением всех главных отличительных её особенностей»:
Небесный свод, горящий славой звездной
Таинственно глядит из глубины,
И мы плывем, пылающею бездной
Со всех сторон окружены.
(«Как океан объёмлет шар земной»)
и: Она, между двойною бездной,
Лелеет твой всезрящий сон
И полной славой тверди звездной
Ты отовсюду окружен.
(«Лебедь»)
Это обусловливает тематическое и мотивное единство лирики Тютчева, составными частями которого выступают как раз тыняновские «фрагменты». Таким образом, по словам Романа Лейбова, «интерпретатор сталкивается с известным парадоксом: с одной стороны, „никакое отдельное стихотворение Тютчева не раскроется нам в всей своей глубине, если рассматривать его как самостоятельную единицу“ [А. Либерман. О пейзажной лирике Тютчева // Russian Language Journal. XLIII, № 144. (1989.) С. 105]. С другой стороны тютчевский корпус откровенно „случаен“, перед нами тексты, не прикрепленные институционально к словесности, не поддержанные авторской волей, отражающие гипотетическое „тютчевское наследие“ заведомо неполно. „Единство“ и „теснота“ тютчевского поэтического наследия позволяют сопоставлять его с фольклором». Весьма важным для понимания поэтики Тютчева является его принципиальная дистанцированность от литературного процесса, нежелание видеть себя в роли профессионального литератора и даже пренебрежение к результатам собственного творчества. По всей видимости, это «Тютчев не пишет стихов, записывая уже сложившиеся текстовые блоки. В ряде случаев мы имеем возможность наблюдать за тем, как идет работа над первоначальными вариантами тютчевских текстов: к смутному, часто оформленному тавтологически (ещё одна параллель с фольклорной лирикой) ядру Тютчев прилагает разного рода „правильные“ риторические устройства, заботясь об устранении тавтологий, разъяснении аллегорических смыслов (тютчевский текст в этом смысле развертывается во времени, повторяя общие черты эволюции поэтических приемов, описанные в работах А. Н. Веселовского, посвященных параллелизму от нерасчлененного отождествления явлений разных рядов к сложной аналогии). Часто именно на позднем этапе работы над текстом (соответствующем закреплению его письменного статуса) местоименно вводится лирический субъект».

Романтическая проза Н. В. Гоголя.
В романтизме 30-х годов возобладали мотивы разочарования в современной действительности, критическое начало, присущее этому направлению по его социальной природе, стремление ухода в некий идеальный мир. Наряду с этим обращение к истории, попытка осмысления современности с позиций историзма.
Романтический герой выступал часто как человек, утративший интерес к земным благам и обличающий сильных и богатых мира сего. Противостояние героя обществу рождало трагическое мироощущение, свойственное романтизму этого периода. Гибель нравственных и эстетических идеалов - красоты, любви, высокого искусства предопределяла личную трагедию человека, одаренного большими чувствами и мыслями, по выражению Гоголя, "полным ярости".
Принято делить украинские повести Гоголя на «романтические» и «реалистические», причем «реалистические» (повесть о двух Иванах и «Старосветские помещики») считаются более зрелыми и самобытными, нежели романтические, из числа которых выделяется в этом отношении только одна – «Тарас Бульба».
Подобное разделение не согласуется с хронологией создания украинских повестей и противоречит их распределению по циклам.
Творческое «повзросление» и самоопределение Гоголя характеризуется все бо
·льшим реалистическим переосмыслением романтических проблем и представлений и происходит по мере расширения сферы художественных наблюдений писателя, неуклонно и последовательно восходящей от одной ступени социальной иерархии крепостнического общества к другой, от изображения сельского, народного украинского быта к изображению украинского же, но уже помещичьего быта, затем – уездного общерусского («Ревизор») и, наконец, столичного, петербургского («Невский проспект», «Портрет», «Записки сумасшедшего», «Нос»).
По мере перемещения «места действия» повестей Гоголя от овеянной народными преданиями прошлого южной окраины Российской империи к ее современному административному и культурному центру – Петербургу все более обнаруживается общерусский масштаб проблематики художественных циклов писателя, завуалированный в первых двух яркостью их местного колорита. Это и дало основание Белинскому сказать, что только в петербургских повестях, изданных, за исключением «Носа», почти одновременно с миргородскими в составе «Арабесок» (начало 1835 г.), «Гоголь от веселого комизма переходит к „юмору“, который у него состоит в противоположности созерцания истинной жизни, в противоположности идеала жизни – с действительностию жизни» (5, 567).
Говоря так, Белинский четко определил то новое, что внес Гоголь в русскую литературу и что было потом названо Чернышевским ее «критическим направлением». Однако его колыбелью были не петербургские, а украинские повести, начиная с «Вечеров». Их веселый комизм и добрый смех таят в себе тот же «горький юмор», с той только разницей, что «созерцание истинной жизни», ее идеала превалирует здесь, как и в «Тарасе Бульбе», над критикой несовместимой с ним «действительности» жизни. В петербургских же повестях идеал жизни своего непосредственного выражения не находит и обнаруживает себя только критическим ракурсом изображения действительности.
Сквозная тема петербургского цикла – обманчивость внешнего блеска столичной жизни, ее внешнего великолепия, за которыми скрывается самая низменная и пошлая проза ее реальной действительности. «О, не верьте этому Невскому проспекту Все обман, все мечта, все не то, чем кажется!» (3, 45). Эти слова могут служить эпиграфом ко всему петербургскому циклу повестей Гоголя.
Но почему «мечта» стоит в одном ряду с «обманом» и приравнена к нему? Потому, что мечты обрисованных крупным планом героев этого цикла столь же далеки от истинных идеалов жизни, как и сама ее петербургская действительность, и «обманывают» своих носителей не менее, чем сама действительность. Трагедия художника Пискарева не в том, что предметом его возвышенной любви оказалась продажная женщина, а в том, что невзирая на откровенный цинизм этой женщины он принимает ее за живое воплощение своей романтической грезы о прекрасной и благородной даме. Пискарев – жертва не столько действительности жизни, сколько недействительности своего романтического идеала. Тем самым, по верному наблюдению и замечанию Ф. З. Кануновой, «романтическая мечта Пискарева, облаченная в формы романтического стиля, помогает Гоголю в решении его реалистической задачи».[537] Антиромантическое истолкование в «Невском проспекте» взаимоотношений художника и общества, искусства и действительности полемически заострено против традиционно романтического решения той же проблемы в «Живописце» (1833) и «Аббаддонне» (1834) Н. А. Полевого, в «Художнике» А. В. Тимофеева (1833) и ряде других повестей 30-х гг. на ту же тему.
В несколько другом, но также антиромантическом ракурсе она решается и в «Портрете». Изменив ради корысти художническому долгу выявлять и запечатлевать правду жизни, Чертков сам загубил себя как художника и человека.
Общая тема «Носа» и «Записок сумасшедшего» – обман ценностных представлений бюрократического сознания. Майор Ковалев – трагикомическая жертва собственной чиномании. Абсурд самоотождествления человека с присвоенным ему чином, отчуждение этой фикции его же собственного самосознания и находит свое выражение в фантасмагории анекдотического сюжета «Носа».
Наиболее трагичен из всех персонажей петербургских повестей титулярный советник Поприщин. Он жертва раздвоения своей личности. Личности обездоленной, критически мыслящей, протестующей, но отравленной ядом жгучей зависти к тем, кто его унижает, и маниакальной мечтой стать таким же, как и они, обладателем незаслуженных прав и привилегий.[538] Поприщин является прямым предшественником главного героя повести Достоевского «Двойник» и психологической двойственности всех ведущих героев автора «Записок из подполья». Таким образом, продолжающееся разоблачение недействительности романтических идеалов (художник Пискарев) сочетается в петербургских повестях Гоголя с значительно более острым, чем у Пушкина, обнажением трагедийной «призрачности» петербургской действительности, противоестественности ее повседневного быта и нравов (поручик Пирогов, майор Ковалев, Чартков, Поприщин). В этом новое и безусловно реалистическое качество всего петербургского цикла Гоголя. Что же касается как будто бы романтической природы его общего, подчеркнуто фантасмагорического колорита, то он реалистически мотивирован, как и в «Пиковой даме» Пушкина, смещенностью сознания ведущих героев.
В «Арабесках», как и в «Миргороде», низменной действительности жизни противостоит «созерцание» ее идеала, но в отличие от «Миргорода» в форме уже не художественного, а философско-исторического созерцания. Оно составляет общую тему критических и исторических очерков «Арабесок». Самый ранний из них относится к 1829 г., самые поздние – к 1834 г. Большинство очерков было опубликовано в различных периодических изданиях. Собранные вместе в «Арабесках», они обнаруживают свое внутреннее единство и значение как философско-исторической лаборатории художественного метода молодого писателя, его эстетических идеалов и принципов.

Драматургия Лермонтова. Анализ драмы "Маскарад": жанр, сюжет, композиция, система персонажей.
Драматургия не занимает у Лермонтова столь значительного места, как поэзия и проза. Тем не менее драматические произведения проникнуты общим для всего лермонтовского творчества идейно-художественным пафосом, сходными мотивами, темами, образами.
Ранние драмы Лермонтова в основе своей автобиографичны. В них отражено его трагическое восприятие сложных семейных отношений («Люди и страсти», 1830; «Странный человек», 1831, и др.). Нет надобности преувеличивать значение этих автобиографических элементов. Личные воспоминания играли роль лишь первоначального импульса, повода, толчка, преобразуемого в художественное обобщение.
Семейные конфликты приобретают нравственно-философское звучание. Так происходит, в частности, в «Странном человеке», герой которого представляется окружающим непонятным, чужим, странным. Между тем Арбенин (главное действующее лицо пьесы) полон высоких помыслов и «святого беспокойства» о «счастье ближнего». Люди сделали его озлобленным, насмешливым, резким. Конфликт завершается гибелью героя. В центре внимания Лермонтова-драматурга проблема «личность и общество». В герое отражены характерные черты «лермонтовского человека», уже проявившиеся в лирике и поэмах. Он наделен яркими и сильными страстями, прямо и резко противопоставлен среде, несовершенство которой им ясно осознано. С этим связана и известная разностильность, проявляющаяся в ранней драматургии Лермонтова. В ней сочетаются два плана: бытовые сцены, отражающие крепостническую действительность, и сфера героя, который дан вне социальной обусловленности. Он не в состоянии примириться с нормами, правилами, традициями мира зла и несправедливости, но бросить вызов этим уродливым условиям он может только своей смертью.
Вершина драматургии Лермонтова драма «Маскарад» (18351836). Это единственная пьеса, которую он хотел видеть на сцене. Однако цензура так и не пропустила ее, хотя поэт вынужден был в процессе работы идти на некоторые уступки. Название пьесы приобретает символическое значение. Вся жизнь светского общества маскарад, где нет места подлинным чувствам, где под маской внешнего приличия и светской благопристойности скрываются порок, интриги, клевета, предательство и разврат. «Маскарад» романтическая драма о трагической судьбе мыслящего героя, о его безуспешных попытках преодолеть свое роковое одиночество. Арбенин дан в драме как бунтарь, восстающий против лицемерия окружающего его общества:
* Я все видел, Все перечувствовал, все понял, все узнал,
* Любил я часто, чаще ненавидел,
* И более всего страдал!
* Сначала все хотел, потом все презирал я,
* То сам себя не понимал я,
* То мир меня не понимал.
В Арбенине все же сохранились стремление к идеалу, жажда человеческой любви, обновления. В его любви к Нине заключены «семена веры» в жизнь и людей. Но он отравлен ядом неверия; презираемое им общество все же наложило на него свой отпечаток. Он отравляет Нину, но это не просто расплата за измену (которой в действительности не было). Он мстит за поруганный идеал, за крушение своих надежд на обновление:
* «Прочь, добродетель: я тебя не знаю,
* Я был обманут и тобой»
В этом отношении сюжет «Маскарада» соотносим с «Отелло» Шекспира. В «Маскараде» герой дан уже и через оценку других персонажей, что открывает возможность для морального суда над ним и одновременно создает условия для осознания моральной ответственности человека перед судом собственной совести. Сила духа, мощная энергия отрицания, тоска по иной жизни, жажда возрождения все эти черты Арбенина позволяют говорить о его внутренней близости с Демоном. Арбенин один из предшественников Печорина. Их сближает и характер взаимоотношений с миром, и эгоизм, и трагический удел причинять зло тем, кого они любят.
Наиболее зрелое драматическое произведение Лермонтова отличается несомненным художественным мастерством. Точный и меткий язык, блестящий диалог, сжатые характеристики, сразу раскрывающие облик человека, сатирическая обрисовка светского общества, свободная стихотворная речь все это свидетельствует о том, что Лермонтов не прошел мимо художественного новаторства Грибоедова и вместе с тем открыл новые возможности для дальнейшего развития русской драматургии.

Жанр философских повестей на примере произведений В.Ф. Одоевского "Сильфида", "Последний квартет
Бетховена"
в его "таинственных" повестях фантастика всегда объяснена, мотивирована, ее реальность постоянно ставится под сомнение. Эта особенность романтической прозы Владимира Одоевского порождена его научным мышлением. Разумеется, "таинственные" повести Владимира Одоевского не сводимы к научным изысканиям. Это шедевры романтической прозы, теснейшим образом связанные с общим движением русской литературы пушкинской поры. Герой "Сильфиды" Михаил Платонович, этот столичный денди, уставший от светских забав и удалившийся в дядюшкину деревеньку, явственно напоминает Онегина. Модный сплин, насмешки над провинциалами - все это могло появиться лишь
после пушкинского романа. Но в отличие от Пушкина, Одоевский сделал главной движущей силой своей повести жажду познания. Его герой говорит: "Любознательность, или, просто сказать, любопытство есть основная моя стихия, которая мешается во все мои дела, их перемешивает и мне жить мешает; мне от нее ввек не отделаться; все что-то манит, все что-то ждет вдали, душа рвется, страждет..." Одоевский потому и дает в начале повести столь подробную и вполне реалистическую картину провинциальной жизни, чтобы отчетливее показать чисто романтический конфликт героя-искателя с косной, не одухотворенной высоким пафосом и подлинными знаниями средой. Сильфида, это таинственное существо, явившееся герою повести, несет в себе новое всеобъемлющее знание о мире. Она предлагает Михаилу Платоновичу подлинный мир сущностей, понимание самодвижения жизни, основных законов мира, учит его видеть всеобщую связь явлений. И познавший эту высшую мудрость герой говорит в конце повести: "Ваши стихи тоже ящик; вы разобрали поэзию по частям: вот тебе проза, вот тебе стихи, вот тебе музыка, вот живопись - куда угодно? А может быть, я художник такого искусства, которое еще не существует, которое не есть ни поэзия, ни музыка, ни живопись, - искусство, которое я должен был открыть и которое, может быть, теперь замрет на тысячу веков: найди мне его!" Здесь утверждаются романтические идеалы всеобъемлющей науки и целостного искусства. Но суровая действительность все время теснит романтику и налагает жесткие ограничения на сферу фантастического. Мысль Одоевского о мелочах как цели бытия множества людей заставляет вспомнить знаменитые слова из "Мертвых душ" о "страшной, потрясающей тине мелочей, опутавших нашу жизнь". В этой-то тине быта и вязнет постепенно герой "Сильфиды". Подобно Гоголю, Одоевский показал страшную власть быта, бездуховной материальности, разрушающую личность и выталкивающую ее либо в житейскую пошлость, либо в безумие. На это сходство указывал" еще Аполлон Григорьев: "...Одна сторона всеобщей болезни, отмеченная Гоголем и Одоевским - это власть творимой силы множества над всяким и каждым, несмотря на демоническую силу личности; но в каждой личности отдельно таится еще злой и страшный недуг безволия или, точнее
сказать, рассеяния сил, потерявших в человеке центр, точку опоры". В герое "Сильфиды" медленно гибнет человеческое начало, высокоразвитая духовность, и он становится "живым мертвецом", двойником бригадира из одноименной повести Одоевского. И потому "Сильфида", как и другие "таинственные" повести писателя, не противостоит "Бригадиру", "Балу", "Княжне Мими", "Насмешке мертвеца", а, напротив, служит вместе с ними одной цели - беспощадной социальной сатире, критике неидеальной действительности, "пошлой прозы жизни" и утверждению высоких идеалов и всеобъемлющих духовных исканий. В повести "Саламандра" видно стремление писателя соединить историю, философию и художественную прозу. В сущности, это составное произведение, романтическая дилогия о трех эпохах - петровской, послепетровской и современной Одоевскому поре 1830-х годов.

Творческий феномен А. С. Пушкина. Роль Пушкина в мировой и отечественной литературе.

15

Приложенные файлы

  • doc 7553906
    Размер файла: 577 kB Загрузок: 0

Добавить комментарий