Плывет триера прямо в Гермонассу. Сборник к 50-летию Гермонасско-Тмутараканской археологической экспедиции


Чтобы посмотреть этот PDF файл с форматированием и разметкой, скачайте его и откройте на своем компьютере.
ПЛыВЕТ ТРИЕРА
РЯМО В ГЕРМОНАССУ
КAVQ-летиИA`еВмоАаГГко-ТмутаВакаАГкой
аВЕеологичеГкойAэкГБедиЁииO
ЭкГБедиЁиоААыеAБеГАи,AГтиЕиAиAВаГГказыO
Мос
ва
Гора Марченко
ПлыветAтВиеВаAБВямоAвA`еВмоАаГГу…A
КAVQ-летиИA`еВмоАаГГко-
ТмутаВакаАГкойAаВЕеологичеГкойAэкГБедиЁииOAAЭкГБедиЁиоААыеAБеГАи,A
ГтиЕиAиAВаГГказыOAМоГква:AБЕ`ЕМ
Т,ASQRVOAYYAГOA+AR6AГO
втоВы
bA`еВмоАаГГко-ТмутаВакаАГкаяAаВЕеологичеГкаяAэкГБедиЁия
Брось в отвал коринфский черепок!
(с) старинное археологическое пожелание
Одинокий щенок помнит вкус мо-ло-ка!
(с) Борода
И это Всё?!
(с) турист, увидевший раскоп площадью 2500 м
И тазик свой забери!
(с) Директор автобуса «Тамань–Волна»
Дорогие друзья!
В этом году нашей археологической экспедиции исполняется 50 лет.
Вот уже полвека каждый год на Таманское городище в изжаренную летним
солнцем станицу Тамань приезжают археологи и слой за слоем раскапывают
древнюю Гермонассу и Тмутаракань, Таматарху и Матрегу, Матрику
и Матраху…
Все началось в далеком 1965 году, когда экспедицией Института ар
хеологии АН СССР под руководством Ираиды Борисовны Зеест были
заложены два небольших раскопа “Нагорный” и “Северный”, работы
на которых продолжаются по сей день. Сами раскопы теперь занима
ют площадь более 2500 м
, и при этом культурный слой памятника до
стигает 15-16 метров!! Можно представить, какой объем земли вручную
перелопачен за все эти годы… И скажем прямо, человеческий век ко
роток, а Таманское городище поистине необъятно (до 35 га), а потому
и сейчас, по прошествии 50 лет работ, мы находимся в начале пути его
полного и основательного изучения.
В 1971 году экспедицию, уже ставшую стационарной, возглавила
Анна Константиновна Коровина, и работы на памятнике стал проводить
Государственный музей изобразительных искусств им. А.С. Пушкина.
В 1989 г. начальником экспедиции становится Светлана Ильинична
Финогенова. Помимо этого, в 80-е–90-е и начале 2000-х на Таманском
городище работала экспедиция Таманского музейного комплекса под
руководством Олега Васильевича и Ирины Николаевны Богословских,
а затем – Эльмиры Радифовны Устаевой. В настоящее время «городище
Гермонасса–Тмутаракань» раскапывают две экспедиции: Государствен
ного музея изобразительных искусств, под руководством Татьяны
Анатольевны Ильиной и Института археологии РАН, под руководством
Виктора Николаевича Чхаидзе.
За 50-летний период через экспедицию прошло множество людей
самых разных профессий и судеб, из различных городов СССР, а за
тем России и Украины, из-за рубежа. И, понятное дело, “не единой ар
хеологией живы…” В экспедиции зарождалась крепкая многолетняя
дружба, люди находили свои “вторые половинки”, даже справлялись
свадьбы! За это время на смену родителям пришли дети и внуки. Для
многих лагерь экспедиции с его не всегда размеренной жизнью стано
вился вторым домом. Внутри лагеря возникал свой слэнг, топонимиче
ский «словарь», всевозможные смешилки, – некоторые забывались, не
которые приживались и оставались надолго (сейчас это понятные нам
“Сфинкс”, “домик Сибиряка”, “Кирьянец услышит” и т.д.). И конечно
же здесь не мог не появиться свой фольклор, большей частью вписан
ный в общее “культурное пространство” южных (да и не только) архео
логических экспедиций.
Немаловажную роль в экспедициях, помимо работы на раскопе и
“блаженного мига сиесты”, играют вечерние посиделки, которые обыч
но держатся на трех китах – вине, разговорах и песнях. В каждом сезоне
– свои популярные мотивы, экспедиционные шлягеры, но есть опреде
ленное количество песен, которые поются всегда, каждый сезон, даже
по нескольку раз. Так сказать – “критическая масса” археологическо
го фольклора. Этому феномену археологических экспедиций (сродни
КСП) уже сейчас посвящаются серьезные научные труды. Различные
экспедиции издают сборники своего (и общеархеологического) фоль
клора. Вот и мы в преддверии 50-летнего юбилея решили выпустить
подобный сборник.
В настоящем издании собраны несколько десятков песен, кото
рые с завидным постоянством под гитару или a cappella исполняют
ся в Гермонасско-Тмутараканской экспедиции. Причем записаны они
именно так, как поются у нас. Во всех возможных случаях указано ав
торство произведения. Помимо этого, сюда вошел ряд стихотворений
и рассказов, появление которых напрямую связано с нашей экспедици
ей и Таманским городищем.
Собственно этим сборником мы не только поздравляем сами себя
с 50-летним юбилеем, но и надеемся, что новые члены экспедиции,
впервые приезжающие в Тамань, с его помощью быстрее войдут в со
став археологического братства. Ведь залог существования экспеди
ции – люди, не только старые – так называемый сложившийся костяк,
но и новые, молодые и поначалу зеленые. А наша экспедиция и в свои
50 молода!
Т.А. Ильина, В.Н. Чхаидзе
Плывет триера прямо в Гермонассу…
(Ю.Г. Виноградов, В.П. Толстиков)
Плывет триера прямо в Гермонассу.
На ней нет ни руля и нет компаса.
Не смотрите, что мы босы, Мы понтийские матросы,
Мы выходим в море штормовое. Ха-ха.
Агамемнон не жил на верхнем плане.
По субботам он не мылся в бане.
Корпус гаулы не драит,
Штормов Понта он не знает,
Дифирамбы жарит на кифаре.
А если бы я крылышки имел,
К Зевсу на Олимп я б улетел.
Там с Гераклом бы подрался,
С Афродиткой расписался,
Вот тогда б я песенки запел.
Шла б Деметра мне за водкой,
Посейдончик – за селедкой,
Вот тогда б я песенки запел.
Там все живут под властью Эгиоха.
И живут они себе неплохо –
На квадригах разъезжают
И Олимп свой пропивают,
То ли мне вот это не житье. Ха-ха.
Плывет триера прямо в Гермонассу.
На ней нет ни руля и нет компаса.
Не смотрите, что мы босы,
Мы понтийские матросы,
Мы выходим в море штормовое.
Гермошлем застегнут на ходу
Только приземлился в тот же миг
Гермошлема нет на голове,
Где-то там вдали родной Техас
О-о! Так случилось — все меня хочут.
RR
(Ю.Г. Виноградов)
Большая канистра, большая канистра, с портвейном канистра – одна
Большая канистра, с портвейном канистра, большая канистра – одна
станбул – Константинополь
Горло жжёт жажда и виски.
Где со стенок капала вода,
То мы с тобою шли на водопой.
Тем, что ежедневно для обеда
Темный вечер высоко в горах,
Где тебя сырую доедая,
Гермонасская, прощальная…
Гермонассы следы искать…
Гермонассы следы искать…
Где ж ты моя Гермонасса,
Где же ты Тмутаракань…
Где ж ты моя Гермонасса,
Где же ты Тмутаракань…
ы купались неглиже…
Годы скачут как драже по дубовому паркету.
Гарцевал подо мною конь,
(Ю.М. Десятчиков)
Там, за Танаис-рекой, за рекой,
Царь Атей отдал приказ, отдал приказ
Горький вкус полыни,
Голову б его отдал — да, отдал!
Я царю Атею,
Там продам гнедого,
Только мы не знаем. Э-эх!
Там, за Танаис-рекой, за рекой
Там гуляет савромат удалой
Там гуляет савромат удалой
Как на поле Куликовом
Так сошлась гремя мечаим с трезвой ратью пьяна рать,
Только
Теленок жареный лежал на сковородке.
«Где, - говорю, - тебя я видел?
Где-то, сказал, меня ты видел?
Так завопил он и вонзил свой зуб,
Как на грозный Терек, да на высокий берег
Атаман узнает, кого не хватает –
Голсточку лиса зажавши в луке,
Голсточку лиса зажавжи в луке,
Голсточку лиса зажав в кулаке,
Го-о-о-о-олсточку лиса зажав в кулаке,
Танкисты шли в последний бой,
Тебя я больше не унижу,
Танкисты шли в последний бой,
Так легко по ветру.
Тяжелей, но дольше.
На “Агату Кристи” -
Тебе 17, тебе опять 17 лет.
Города сожженные врагами, погребенные в земле веками.
Потому что нам нельзя без песен, чтобы в сердце не закралась плесень!
Только ли об этом братья нам мечтать,
Недалеко Тамани, по соседству
Копали под Таманский винзавод.
На кухне записка: «Не жди, останусь у Гали».
(Л. Дербенев)
Голубых площадей.
О тебе, Тамань.
(Ю.Г. Виноградов)
Где продают «Мацони»,
Где у вмерзшей в лед ладьи ждет озябшая душа…
И Гарри Поттер на метле - и значит, мы живы,
И Гарри Поттер на метле - а значит, мы живы!
Только сон невещий крыльев не дает.
Где ты, где ты, где ты, белая карета?
Тем, кто дружен, не страшны тревоги,
Проходил он даже мимо Тани,
А когда поглядывал на Таню,
Говорил товарищам в саду -
С Танькою встречаться я не стану,
Понял он, что лучше Таньки нету,
Только Танька замужем уже.
На борт Атлантического океана...
Такого парада припомнишь едва ли,
И дочери Галлии, и Альбиона,
С пожухшей травы в Тевтобургском лесу...
Тот славный город, что зовётся Тель-Авив!..
Гамаль Насер на белом, белом верблюде.
И пусть ведёт нас Голда Мейер
(А.И. Грищенко)
Да принимай меня, Тамань!
На кой Глеб-князь по леду море мерил?
Года, века... А что взамен? –
(А.И. Грищенко)
Нет Москвы, нет Питера с Ташкентом –
(А.И. Грищенко)
Темная ночь, только пули свистят по степи,
Только ветер гудит в проводах, тускло звезды мерцают...
Темная ночь разделяет, любимая, нас,
Говорил народу Мильтиад:
Грай
Грай! Грай! Гані быкоў – вярнецца доля!
Топчуць ручнікі капытамі ў гліне
Терпкоотрадная награда,
Танцует девушка из Нагасаки.
Так безумно тебя любившей в прошлом
(А. Герман)
Там сейчас как раз в разгаре осень
И сказал Господь:
И сказал Господь:
-Это ж Гошка летит,
Так отдай же, Георгий,
Топочет в зенит
Топочет в зенит
(Белая Гвардия)
Замани меня, Тамань,
Тень накроет от крыла,
Замани меня, Тамань,
Иль отпустит к Господу!
Голос царственный зовет
Замани меня, Тамань,
вгустовские иды
(В. Дик)
Лето катилось в осень. Вчера разъехалась добрая половина экспеди
ции, и палаточный лагерь поредел. Вечером остатки были приглашены
на день рождения начальницы. Готовили самодельные подарки.
Димка ни к чему не готовился. Лежал в домике-развалюхе на ла
герном отшибе и слушал себя. Внутри было плохо. Тело ныло, голова
гудела. А главное - теребило некое безымянное раздражение. Словно
наобещали чудо и обманули. Поди теперь разбери чего ждал и желал.
Да неужели ничего не произойдет радостного и неожиданного за остав
шиеся десять здешних дней?
Отпуск его сезонной подружки закончился, и вчера она отбыла вме
сте с прочими. Он сидел на причале, она - на палубной скамейке - и
держались за руки. Пароходик попятился, руки выскользнули и расце
пились. Долго еще рука помнила последнее касание. Из руки располз
лась печаль. День был сер, дул ветер, колыхалось мутное море, шевеля
бурыми космами водорослей. Общая скука вползла в лагерь и собрала
палаточников под навес столовой. Пробовали распевать, но погасли.
Димка побрел к себе, но пустота одиночества оказалась еще неснос
нее, и он отправился за вином к старой карге, жившей возле станичной
церкви. Вернувшись с трехлитровой банкой, никого в столовой не обна
ружил, и, обидевшись на весь мир, выпил все сам.
Теперь лежал и слушал себя. От прошлого осталось только проща
ние руки, в настоящем было скверно, в будущем не было ничего.
- Втор-рое. Втор-рое, - сказал за кособоким окном карикатурный го
лос.
- Что за чушь? - вяло удивился Димка и стал ждать продолжения.
- Втор-рое.
Приподнялся на сколоченном из досок ложе, тщетно пытаясь раз
глядеть что-либо за матово светящимся стеклом. «Да фиг с вами... Нет,
все-таки что-то здесь не так. Кто ж таким придурковатым голосом ска
жет? Но ведь вот!»
- Втор-рое.
Кряхтя, сполз, попутно усмехнувшись над собой за то, что спал в
носках, и высунулся в солнечный день. На раскачивающейся абрикосо
вой ветке вниз головой висела ворона. Димка уставился на нее. Ворона
взъерошилась и новым утробным голосом пробурчала:
- Пер-рвое, пер-рвое.
- Эй, - вступил в диалог Димка, - Дура!
Ворона мешковато отвалилась, кувыркнулась в воздухе и улетела.
«Вот тебе и чудо. Чепуха, даже не поверит никто. А может это толь
ко для затравки, а потом что-то еще будет? Будет, как же, выпей со
вчерашнее и не такое увидишь. Ладно, раз уж встал, пойду искупаюсь.
Голова-то о-о-о.»
Поплелся к обрыву. Остановился на краю и мутно загляделся. По
раскопу, среди руин времен упадка Рима, шла улыбающаяся женщина
в ярком легком развевающемся сарафане. Даже, пожалуй, девушка. Он
тупо ждал.
- Здравствуйте. Вы археолог?
- Вроде бы.
- Я тоже. У вас интересно.
- Да...
- Такие большие амфоры.
«Какая ты на фиг археолог, если это пифосы». Но продолжал стоять
в ожидании.
- Вы мне расскажите о раскопках?
«Вот сейчас все брошу и расскажу. Нет, скорее в море».
- Я, простите, спешу. Во. Вон Ганс ходит. Он тут многолетний, все
знает. Спросите его. Эй, Ганс! На минуточку. Вот девушка тоже архео
лог, она интересуется. Ты же тут все знаешь - покажи. Ты чего сейчас
делаешь?
- Ничего. Охотно покажу.
- И ладно. Его Ганс зовут. Он ничего. А вас?
- Галя.
- И ладно. До свидания.
Море взбодрило, Вскарабкался на обрыв. На большом солнечном
камне сидел разомлевший Геночка из Красногорска.
- Эй, дж-ж, - позвал Димка, - ты говорящих ворон видел?
- А ты не знаешь, где тут гора взорвалась?
- Нет, не знаю.
- И я... Давай спрашивать.
Димка подсел.
- Э-э, Витьк, ты не слышал, где-то здесь гора взорвалась?
- Какая гора?
- Не знаем.
- А-а, так это давно, двести лет назад. Чего-то я слышал. Да-авно.
- Садись, давай спрашивать.
- Зачем?
- Интересно.
- Эй, Кот, ты не знаешь, здесь давно гора взорвалась?
- Это не здесь.
- А где?
- Километров тридцать отсюда. Или сто.
- Что за гора?
- Не знаю.
- Давай спросим. Эй, Дюк, ты не знаешь, здесь давно далеко гора
взорвалась?
- Э-э. А-а. Это Блевака, и не взорвалась, а грязевой вулкан был.
- Блевака, говоришь? И чего?
- Не знаю чего.
- Давай с нами спрашивать. Эй, Ганс! Ты слышал - здесь гора грязью
взорвалась?
- Да. Знаю. Я как раз в это время в море плавал.
Компания зашлась.
- В море, Ганс, ходят, ага? - назидательно пояснил Геночка, - А ты,
значит, это... Ну да.
- Ганс, а где эта?.. - спросил Димка. - Как ее? Приблудшая.
- А, эта... - и Ганс неопределенно махнул рукой. - Я ее Тюре передал.
Геночка захихикал:
- То-то я слышу, Ритка тебя воспитывала. Или вы это стихи репети
ровали на вечер?
- А-а, - махнул Ганс другой рукой.
- Ты бы с ней, с той симпатичной, в море подальше уплыл.
Ганс вздохнул:
- Всех не перецелуешь.
- И то.
В обед Димка видел, как Ромео подкармливал незнакомку борщом
и вовсю кадрился. Димка почему-то опять начал заводиться без всякого
повода и, чтоб как-то унять раздражение, решил пойти к себе доспать.
- Ди-има-а, - ласково и призывно всколыхнул дрему голос начальни
цы Наташи. - Вы до-ма?
- Дома.
- Вы не поможете принести столы для вечера. Пожалуйста. А то в
лагере никого не нашла.
- Пожалуйста. Могу.
Оказалось, что столы надо сколачивать из длинных толстых тяже
лых досок. Начальница была хрупкая женщина и в помощники не го
дилась. В лагере все, действительно, разбрелись или спали в палатках.
В раскопе вышагивал Иннокентий и страстно жестикулировал. Рядом
была Галя.
О фатальных неудачах Иннокентия у женщин знала и сильно со
чувствовала вся экспедиция. Димка порадовался, глядя на парочку. Мо
жет, что и выгорит на этот раз.
- Кеша, меня Наташа припахала мебель колотить ко дню рождения.
Помоги, а?
Иннокентий за локоть отвел Димку в сторону, сделал круглые глаза,
сдавленно сказал:
- Мне нельзя - она уйдет.
- А мы ее с собой. Девушка, пойдемте поможете. Вам все равно де
лать нечего, а там и делать ничего не надо - только будьте.
- Нет, я лучше хотела пойти в море искупаться.
- Это потом можно. Кеша вас выкупает за милую душу.
- Это он шутит так, - забормотал Иннокентий. - Он весельчак такой...
Пойдем с нами.
- Очень жарко. Я сначала искупаюсь.
- Ну ладно, вы тут разбирайтесь и приходите. Только скорее.
Сколачивая доски импровизированных столов, Димка вспоминал
ворону. «Ручная, конечно. Живет где-то рядом. Почему «первое» и «вто
рое»? Чудно». Появился Кеша.
- А она где?
- Загорает.
- Мы быстро. Не суетись. Ничего, мы тебя на ней поженим.
- Не получится опять.
- Окрутим на раз. Отвечаю. Сам-то как? Как она тебе?
Кеша раздумчиво пошлепал губами:
- Я бы с ней попыхтел.
У Димки вдруг зарябило в глазах.
- О! Отлично сказано. Умри - лучше не сформулируешь. Наталья
Александровна, у меня к вам небольшое деликатное дельце. Вы не про
тив, если Иннокентий Яковлевич представит вам вечером свою невесту?
- Кеша! А я совсем не в курсе. Я так рада! И давно вы? Иннокентий,
красный и смущенный, ковырял землю.
- Это он врет.
- Как? Бунт? Ну, Наталья Александровна, это он от закомплексо
ванности грубит. Фрейд. А сам только что такие высокие слова произ
носил. Вот-те раз. Хотя, я, может, действительно, несколько опередил
события, но придет время назвать вещи своими именами. Скромность,
она, знаете ли, до определенного предела достоинство, а чуть за - и уже
порок. Так вот, я именем экс-педиции прошу вас, Наталья Алексан
дровна, собственноручно, то есть, тьфу, лично, in person, если только
вам, разумеется, не в тягость, позвать суженую Иннокентия Яковлевича
скрасить нынешним вечером наше вульгарное землеройное общество.
Наталья, заподозрив подвох, насторожилась.
- А где она?
- Возле лагеря, - подсказал Иннокентий.
- Я, конечно, с удовольствием... Только вы, Дима, сегодня какой-то
странный... У вас ни-чего не случилось?
- Нет, все обычно. Просто жарко сегодня. Перегрелся, наверное, на
солнце. Нет-нет, все в порядке. Уже.
- Ну, хорошо. Пойдемте.
Шмыгающий сзади Иннокентий, крепко, но одобрительно ткнул
кулаком в Димкину спину.
На пороге распахнутой Кешиной палатки лежал клочок бумаги.
«Ребята! Огромное вам спасибо за все. До свидания. Галя.» И подрисо
ван кокетливый бутон губ. Кеша завял на глазах. Димка рванул на об
рыв. От причала отвалил теплоходик и взвыл сиреной...
Собрались в виноградном дворике Натальиного дома. Спели хва
лебную, превознесли в стихах, одарили подарками. Осадили столы.
Муж Натальи начал пировать еще с утра, но в ответственный момент
сумел собраться, и произнес первый тост:
- О жене, как о покойнике - либо ничего, либо хорошее.
Димка к вечеру скис и совсем расхотел пить. Сидел с краю стола,
наблюдая, как накачиваются остальные. Пьяненькая Наталья стала жа
ловаться ему:
- Студенты летом приваживают в лагерь всяких собачек, котят, а
потом бросают. А зимой они погибают. Мне их всегда так жалко. Я в
прошлом году напекла пирожков с мышьяком, накормила... а потом
закапываю, а сама плачу, плачу...
Димка поддакивал. Завершилось праздненство тем, что начальни
ца попыталась затеять канкан на столе, но свалилась на сочувственные
руки подчиненных. Муж, пошатываясь, унес ношу в дом. Гости спешно
допили и отбыли.
Димка покурил у порога своей одинокой халупы, поглядывая на
близкие и далекие звезды. Постарался что-то вспомнить, почувствовать
из вчерашнего расставания, но не получалось. Рука ничего не помнила.
Все дневные предчувствия и ожидания отступились. Внутри было уста
ло, покойно и пусто. Вошел, зажег свечу на подоконнике. Обернулся.
На кровати лежала Галя и, опершись на руки, смотрела серьезно и вни
мательно. Димка не стал изображать удивление. Только сказал про себя
вороньим голосом:
- Втор-рое.
Он проспал набат перевернутого умывальника-колокола, зовущего
всех на ранний завтрак. Когда открыл глаза, уже все знал. Погладил пу
стую половину постели и закурил вкусную утреннюю папиросу.
Улыбаясь, переступил порог навстречу яркому дню. В пустую не
весомую голову хлынуло солнце.
Осталось девять дней.
(А. Грищенко)
Когда Гриша нечаянно спросил профессора Добродомова о проис
хождении слова Мангуп, профессор Добродомов сначала нахмурился
и поджал губы, а затем произнёс: «Тёмное, знаешь ли, слово!» Но по
том воспоминания о прошедшем лете нахлынули на Гришу и перестал
Гриша слушать рассуждения профессора Добродомова о тёмном про
исхождении слова Мангуп, о пространной редакции письма хазарского
царя Иосифа, о битве каких-то татар манлопских у Синих Водах, о пле
нённом крымцами московском опричнике Васюке Грязном, - всё это
казалось таким далёким и ненужным по сравнению с событиями этого
лета, что Гриша начал сочинять второе стихотворение о городе Зарай
ске и зарайских девицах, переименовав город Зарайск в Приадск и не
придумав пока, как бы назвать самих зарайских девиц, да не всех во
обще, но одну - ту, которую он вывез из проклятого Приадска в Крым,
ту, которой, можно сказать, открыл большой и прекрасный мир...
В экспедиции на горе Мангуп зарайская девица сделала Грише руч
кой, и Грише пришлось продолжать своё путешествие уже без неё. И
ладно. И пусть её. Зато на Мангупе нашёлся старый добрый Бзуня - на
стоящий друг, хоть и раздолбай, больше того - классический москов
ский раздолбай. «Запомни, Гришака: бабы - это зло», - сказал он, по
хотливо оглядываясь по сторонам. За месяц пребывания на Мангупе
- почти дикарём, так как из экспедиции его быстро выгнали, - Бзуня
утратил чувство реальности, поэтому мерещились ему кругом сплош
ные нимфы и дриады, а также полногрудые гурии.
С Мангупа они спускались ночью, грустные и пьяные. Пели псалмы
и жгли туалетную бумагу. Разговаривали с могилами и обнимали де
ревья. Наконец, извалялись в пыли и разорвали в клочья кеды: Гриша
- правый, а Бзуня - левый. Грязные и заплаканные, завалились они в
чайхану к Серверу, где в это время гуляли студенты екатеринбургской
школы иудаики, которые под руководством Амалии Башмаковской
пытались исследовать надгробия мангупских караимов. Но каждый
раз, только они собирались на караимском кладбище, откуда-то появ
лялись живые караимы и с проклятиями изгоняли их вон, грозясь по
сыпать головы пеплом и побить нечестивцев камнями. Вот и застали их
Гриша с Бзуней после третьей неудачной попытки исследовать кара
имское кладбище - радостных и утомлённых, но всё ещё пытающихся
заниматься наукой.
- Откуда, как вы думаете, взялось название мангупского мыса Чуфут-
чеарган бурун, который, как известно, переводится как мыс Вызова
иудеев? - вопрошал один из иудаистов, Шура Кирияцкий. - А я знаю!
Сейчас там лагерь этих гоев-археологов, а раньше там жили минеи-
караимы. Так вот, когда появлялись у подножия Мангупа наши предки,
верные вере отцов и дедов, эти миним собирались на мысу и кричали
вниз: «Жиды-ы-ы!!!» В ответ истинные иудеи посылали им проклятья:
«Кара им! Кара им!» Отсюда, собственно, происходит название не толь
ко мыса Чуфут-чеарган бурун, но и самих караимов.
Бзуне очень не нравилось всё то, что говорил Шура Кирияцкий, по
этому и чесались у Бзуни руки набить ему морду и вообще - устроить
какой-нибудь погром.
- Ты, Шура, мерзавец! Подлец ты, Шура, после того, что рассказы
ваешь о Мангупе! - ревел Бзуня и махал руками. - Да знаешь ли ты, что
такое Мангуп?! Да кто ты такой со своими сионистскими замашками?!
Ты мерзавец и недостойная личность!
Гриша уже не мог успокоить друга, поскольку сам валялся под ай
вой, до упора напоенный Сервером. На помощь подоспела сама Ама
лия Борисовна Башмаковская и оттащила брыкающегося Бзуню от
своего любимого ученика, Шуры Кирияцкого. Бзуня мгновенно при
смирел и, пристыженный, хотел сделать какое-нибудь добро для Ама
лии Борисовны и её учеников.
- Я больше так не буду, Амаль-Бориссна... Я всё исправлю... Я восста
новлюсь в университете и обязательно напишу курсовую о Мангупе! И
пришлю вам в Екатеринбург! Умоляю, оставьте мне свой электронный
адрес! И телефон!
- Успокойтесь, Бзуня... или как вас там зовут... - ответила растроган
ная Башмаковская и записала на клочке бумаги адрес и телефон. - Бу
дете у нас в Свердловске - милости просим. Мы с мужем и деточками
будет вам рады.
- Всенепременно, Амаль-Бриссна... А как зовут вашего мужа? Мож
но, я запишу? Чем он у вас занимается?
- Ах, мой Котя у меня тоже археолог. Кстати, в настоящее время
он находится в экспедиции на Таманском полуострове. Около станицы
Старонижнепотёмкинской они раскапывают потрясающий курганчик!
- На Тамани? - обрадовался Бзуня. - Как на Тамани?! Так мы с Гриш
кой тоже туда собираемся! Сначала в Патрей, а потом в экспедицию к
Пете Хмуридзе. Можем заглянуть и к вашему дорогому супругу.
Честно говоря, Гриша не собирался на Тамань, он хотел на Южный
берег Крыма: отдохнуть, покупаться в море, попить массандровских
вин - одним словом, отойти от нервного потрясения, причинённого ему
зарайской девицей, но сейчас он спал, а потому и не мог ничего возраз
ить. А Бзуня уже во всех красках описывал Башмаковской их грядущее
путешествие: и как они заедут к Петровичу, и как их ждёт Хмуридзе,
и как бы им хотелось посетить новую экспедицию - мужа Башмаков
ской по фамилии, как ни странно, Башмаков, - и не просто посетить,
но, конечно, и покопать, и набраться бесценного опыта. Башмаковская
осталась очень довольна инициативой Бзуни:
- Хорошо, ребята. Раз такое дело, я передам вместе с вами письмо
для Николая Семёновича. И деточки мои напишут. Вы когда едете? Зав
тра? Тогда завтра утром не забудьте заглянуть ко мне на чашку чаю.
- Конечно, Амаль-Брссна! Мы заглянем и возьмём письмо. И пере
дадим его вашему мужу. От вас то есть письмо и от ваших деточек...
Дети Башмаковской, дамы лет за сорок, были для неё всем. И доста
ли в экспедиции всех! Маленькие, шустрые, очкастые братья-близнецы,
Тёма и Антоша, совали свои уже довольно выдающиеся носы в каждый
раскоп, падали с крепостных стен и расшатывали караимские надгро
бия, а хозяину комнаты, которую снимала их мать, Борису Ивановичу,
чуть не испортили весь бизнес, когда утащили коробку с эссенциями
и красителями, предназначенными для добавления в сомнительно
го происхождения виноматериалы, чтобы потом продавать их, раз
ливая по пластиковым бутылкам, под видом мускатиков и мадерок.
Студенты-иудаисты почувствовали в Борисе Ивановиче родственную
душу и прозвали его Борухом Абрамычем. Но вино у него покупать
иногда всё-таки приходилось, особенно ночью, когда закрывался по
следний магазин в соседнем посёлке. Да и ходить туда было лень, осо
бенно когда всё равно, чем нажраться.
Но Грише обычно было не всё равно. Гриша старался покупать бу
тылки стеклянные и с этикетками. А Бзуня за пару дней до того, как
зарайская девица сделала Грише ручкой, втащил на Мангуп двухли
тровую баклажку с «мадеркой» от Боруха Абрамыча и распил её на
пару с Мендозой. Мендозе, крымскому аборигену, привыкшему и не
такое пивать, ничего от той «мадерки» не сделалось. Зато у Бзуни на
несколько часов открылись экстрасенсорные способности: он научил
ся различению духов, которые стали подсказывать ему самые интерес
ные археологические объекты на Мангупе. Бзуня лозоходцем бродил
по плато, используя вместо волшебного прутика собственный средний
палец, который по указанию духов загибался к земле в тех местах, где
таились византийские и хазарские сокровища. При этом Бзуня вращал
красными глазами, изрекая наставления и пророчества: «Исполняйтеся
духом, иже дышет, идеже хощет! Спиритус уби вульт спират эт воцем
эюс аудис! Грядите, братие, по мне и в сих местах землю ископайте да
обрящете злато и сосуды». По пятам за ним шли гиены и львы, а дикие
ослы разбегались по сторонам, и от брызг их слюны вырастали черто
полох и дурман... Мендоза еле поспевал за одержимым Бзуней, кричал
ему вдогонку: «Стой, дурак!» - пока не схватил его за шиворот прямо
над самым южным обрывом, куда тот чуть было не полетел вниз голо
вой.
II
Утро следующего дня, когда Бзуня обещал забрать у Башмаковской
письмо, растянулось до вечера и пыталось перейти в ночь, однако Гри
ша успел взять себя в руки и обнаружил, что пора будить друга и ехать
почему-то... в Тамань! «Зачем в Тамань?.. Как в Тамань?.. С какой стати
в Тамань?.. - бормотал он. - Эй, Бзуня, ты не знаешь, куда мы сейчас
едем?» Бзуня, очнувшийся на топчане рядом с Гришей и батареей пу
стых полуторалитровых бутылок, подтвердил его страшную догадку:
они действительно едут на Таманский полуостров и никакой Южный
берег им не светит! Пока Бзуня ходил за письмом, Гриша расплатился
с Сервером и запихал разбросанные вещи в рюкзак. Гриша очень вол
новался, как бы чего не случилось с Бзуней у Боруха Абрамыча, ведь
очень любил Борух Абрамыч гостей. Отставной офицер-подводник,
крупный, русоволосый, с мохнатой спиной, он видел в них потенци
альных клиентов и рассказывал им свои фирменные байки: «А вот моя
коллэкция, - он подводил гостей к углу, где в виде икебаны лепились
друг к другу разные безделушки. - Вот это перо, например, было един
ственной одеждой мангупского индейца. Он спустился с горы и сказал:
«Боря. Это всё, что у меня осталось. И я это перо отдам тебе, только на
лей мне вина!» - «Да ну! Серьёзно?» - дивились гости, а Борух Абрамыч
хитро глядел на них и продолжал: «А это турецкие пули… Это бусы…
Видите, как складываются… Это янтарный мундштук… Монеты…» - ка
кого только хлама, исторгнутого из почвы мангупской, у него не было!
Но археологи всё продолжали нести ему ржавые бычьи подковы и на
бойки с турецких сапог, выменивая их на вино и даря в придачу какую-
нибудь невероятную историю об их происхождении.
На сей раз Бзуня вернулся от Боруха Абрамыча трезвым и печаль
ным: с одной стороны, очень ему не хотелось покидать Мангуп и его
окрестности, а с другой - всем он тут уже порядком надоел, да и са
мому хотелось бежать если не от людей вообще, то во всяком случае
от тех, с кем он провёл целый месяц и успел со многими разругаться.
«Как-ки-и-и пла-ахи-и лю-ди!» - каждое утро повторял Бзуня, когда его
пытались выудить из чьей-нибудь палатки, где он случайно заночевал,
- вытащить за ноги и отправить на раскоп.
А Гриша был в том сезоне личностью ещё довольно свежей, не ис
пытавшей пока что всех прелестей дружбы с Бзуней. И при этом Гриша
сам не знал, страдает он или не страдает, радуется, что от него сбежала
зарайская девица или не радуется... Гриша ощущал только постепен
ное и неуклонное исчезновение себя. Сначала исчезла девица, следом
за ней потерялся счёт дням и пространство стало всё быстрее нестись
мимо него: от Мангупа они с Бзуней домчались до Симферополя, в
Симферополе тут же пересели на краснодарский автобус, идущий пря
мо в ночь, а ночью ехали по крымским степям, попеременно засыпая на
единственном сидячем месте, которое им удалось купить, а в багажни
ке автобуса, где-то внизу, между колёс, перестукивались упакованные в
коробку винные бутылки - с настоящими вроде бы винами, купленны
ми в фирменной лавке Симферополя. Также попеременно то Грише,
то Бзуне пыталась вспомниться археологическая песенка про скифов,
имеющая невероятное число куплетов. В одном из них было что-то про
«акинаков перезвон, да перезвон», в другом «пьяный запах чабреца,
да чабреца», а потом: «Пьяных боги берегут, берегут...» - а что дальше,
никак не вспоминалось. А очень хотелось. В Тамань хотелось - сесть на
высоком берегу залива, хлебнуть портвейна и орать дурным голосом
под расстроенную гитару одни и те же, странные на посторонний слух
кричалки - всё про каких-то синдов и меотов, эллинов и римлян, зем
лекопов и керамисток, - а потом плыть и плыть по лунной дорожке в
сторону такого близкого сердцу Коринфа...
Керченский пролив пересекали уже на исходе ночи. Всех пассажи
ров высадили из автобуса, прогнали сквозь украинскую митню, потом
засадили внутрь, чтобы снова выпустить на пароме. В окошке паспорт
ного контроля незнакомая девушка-пограничник судорожно сравнива
ла фотографию в гришином паспорте с мерцающим перед нею ори
гиналом. Сходства было на редкость мало. Но пограничница поверила
в то, что наличествующий субъект и есть гражданин Эрэф Фоменко
Григорий Александрович, рождённый двадцать седьмого августа ты
сяча девятьсот восемьдесят второго года в гэ Ташкенте, - нельзя было
не поверить этому небритому лицу со слипающимися глазами и всему
миру назло сдвинутыми бровями. Он уже практически дописал первое
в своей жизни стихотворение о зарайской девице, уснастив его фана
тичными проклятьями и двумя матерными словами, одно из которых
при ближайшем рассмотрении оказалось совсем не матерным, и его
пришлось вычеркнуть, а оно никак не вычёркивалось.
А Бзуня при ближайшем рассмотрении оказался вдрызг пьяным.
Где он успел набраться, никто не понял: ни Гриша, ни сам Бзуня. Ока
зался - и всё тут! Аккурат на украинско-российской границе! Бзуня весь
напрягся и на вопрос пограничницы: «С какой целью вы посещали
Украину?» - с редкостным достоинством ответил: «Ссс ннауч…чной!» -
после чего последовал обыск его рюкзака, завершившийся брезгливым
раскидыванием дюжины грязных носков вместо ожидаемых монет, ам
фор, статуэток и прочих древностей.
- Быть того не может! Ты же копался кругом - и ничего не везёшь? -
дивилась пограничница, подмигивая ошалевшему Бзуне.
- Я - честный землекоп! - возмущался он. - Ни-че-го ни-ка-да с рас
копа не ун-нёс! Вж... в жизни!
И его отпустили с миром. Пусть себе путешествует на восток, пусть
попробует переправиться на тот берег!
Керченский пролив замирал в ожидании рассвета, дёргался от каж
дого неуклюжего движения парома, ревновал к нему пассажиров, бояз
ливо и восхищённо глядевших то прямо в воду, то вдаль. Крымский бе
рег неуклонно отдалялся, а с ним и Мангуп, город-гора. Приближался
берег таманский - порт Кавказ, знаменитый благодаря одноимённому
с ним (а не великой гор-ной системе!) портвейну, герою анекдотов и
страшилок. «Кавказушка... Кавказонька... Кавказунечка...» - слышалось
в бульканье этого розовато-рыжего напитка и намекало на имя одного
полубезумного австрийского писателя.
Гришу и Бзуню высадили у станицы Запорожской - именно там,
где и производят классический портвейн «Кавказ», в литровых пла
стиковых бутылках, с легко сползающей этикеткой и опасной смесью
набродившихся винных жидкостей, креплённых спиртом. Несколько
километров на юг по пыльной дороге - и посёлок Гаркуши, а рядом с
ним городище Патрей, или предположительно Патрей, ибо никаких
точных подтверждений тому не найдено. В тот рассветный час Патрей
уже спал, утомлённый ночью шатаний и непрерывного винососания.
Среди высокого, в человеческий рост, бурьяна, и туда-обратно испол
занными тропками стояли палатки с расслабленными растяжками и
трепыхающимися на ветру тентами. Раскидистая «камералка» хранила
в себе множество тайн, среди которых была тайна печени Петровича,
начальника экспедиции, и тайна нерушимого звукового союза, куда во
шёл сам Петрович, город Патрей и текущий рекой портвейн, а также
собственно спирт. В чистом виде. Куда ж без него?
Перед тем как поставить свою палатку, Гриша выкопал в твёрдой
керамической земле погребок (по размерам коробки с крымскими ви
нами), и поверх него уже развернули ангарообразное походное жили
ще. От греха подальше. И чтобы надёжней было. И спокойнее на душе.
Петровичу всё равно припасли бутылочку простенького мускатика.
III
Петрович появился внезапно - маленький, жилистый, в засален
ной жёлтой футболке и огромных шлёпанцах, с реденькой бородкой
на смугло-жёлтом лице и блестящей ленточкой вокруг растрёпанной
головы:
- Бзуня?!. Бзунчик?!. Ба! Ба! Мать твою за ногу! Бзунище! Беги срочно
за портвишком! - раздался хриплый голос, а глазки хитрые-хитрые. И
улыбка со страданьицем.
Бзуню растрогала до слёз та теплота и забота, которой его встретил
Петрович.
- Здрасьте, Андрей Петрович... Мы тут прибыли... С Гришакой. И
вам привезли. Вот.
- А, и ты тут, - Петрович разглядел Гришу. - А я тебя что-то и не
узнал. Изменился сильно. Будешь теперь не Гришей, а Шишей! Здоро
во я придумал, а?
- Здоровее некуда, - ответил Гриша. - А вы, значит, теперь будете
Портвейн Спиртович. Хорошо?
- Да меня хоть огурцом назови, только смотри не закусывай! А за
портвишком надо бы того... сгонять. В Гаркуши. Как ты на это смо
тришь, Бзуня? То, что вы привезли... спасибо на том, конечно... но это
мне на один глоток - так только, опохмелиться. Бульк - и нету! Правиль
но я говорю?
Петрович никак не мог понять, что сейчас всего-то шесть утра и ни
один магазин в Гаркушах ещё и не думал открываться. Между тем из
палаток стали выползать старые патрейцы и приветствовать новопри
бывших радостным хрюканьем:
- Бзунь!.. А, Бзунюшка... Ну сгоняй в Гаркуши...
Все наотрез отказывались выходить на раскоп, пока Бзуня не прине
сёт им портвишку. Качали палатки, топали босыми ногами, кидались
пучками травы. Пришлось успокаивать их - и пойти Бзуне в Гаркуши.
Гриша остался в тревожном ожидании, да и спать хотелось после ночи
в трясущемся автобусе...
Бзуня вернулся после обеда, поэтому на раскоп так никто и не вы
шел. Отлёживался и соседний лагерь, подводники-таскаевцы, жалуясь
на то, что вода в море холодная. Но Гришу в итоге растолкал Бзуня,
неся портвейн не только с собой, но и в себе: бросил ящик «Анапы»
под палатку и рухнул рядом. Как выяснилось под вечер, он поставил
местный рекорд по хождению в Гаркуши: так долго там ещё не про
падал ни один патреец! Вечером вскрылись и внутренние противоре
чия патрейского существования. Рыба и Мичман завели старый спор о
печени Петровича: хороша она или нет? захотел бы кто-нибудь поме
няться с ним печенью или не захотел? Рыба настаивал на том, что хуже
печень только у трески, которая в банках и в масле, потому что нельзя
день и ночь столько бухать, а Мичман возражал тоже весьма резонно:
раз Петрович жив до сих пор, значит, выносливейшая, здоровейшая у
него печень! Бзуня разругался со Стаканом, до хрипоты споря с ним
по поводу шестой главы «De libero arbitrio» Блаженного Августина, - и
убежал куда-то к морю, в камыши. А Петрович обиделся на Гришу за
его стихотворение о Зарайске:
- Как ты мог, Шишун! Как ты мог!..
- Ну почему я не имел права написать стихотворения о Зарайске и
зарайских девицах?!
- Да потому что! Потому что! Нельзя так оскорблять старинный рус
ский город... У меня там тётя... двоюродная тётя!.. Да! Которая меня...
которая всех... любит! Ну и гад же ты, Шиша!
В это время Бзуня познакомился в камышах с девушкой, да такой
девушкой, что даже через месяц после возвращения в Москву никак
не мог понять, откуда она такая взялась. Когда они вдвоём вышли из
камышей, Гриша, сбежавший от обиженного Петровича, сильно пере
пугался. Но Бзуня его быстро обнадёжил, сказав, что с этой самой ка
мышовой девушкой они будут в его палатке только вдвоём ночевать, а
Гришу ни за что туда не впустят, и пусть себе Гриша на ближайшую
ночь ищет, где главу подклонить. И тому был рад Гриша, что его хоть
в живых оставили эти двое, и ушёл искать ночлег в таскаевский лагерь.
Там и приютил его Иван Фердинандович, живший бобылём в своём
скромном брезентовом домике.
- Вот что Гриня, я тебе скажу, - поучал его Иван Фердинандович, ма
тёрый экспедиционный волк. - Не смог ты разглядеть женщины в ней,
в этой камышовой, прости господи, бабище, а Бзуня - смог. Потому
Бзуню они все любят - хотя чего в нём любить-то? - а от тебя зарайская
дура, и та дёру дала. И поделом!
Долго они ещё сидели с Иваном Фердинандовичем перед входом в
палатку и беседовали на возвышенные темы. Иван Фердинандович на
стаивал на том, что каждое событие в жизни является знаком: сбежала
от Гриши зарайская девица - знак, нализался Бзуня - тоже знак, а уж то,
что они очутились в Патрее и встретили тут его, Ивана Фердинандови
ча, - целый значище. Только вот к чему эти знаки относятся, неизвестно.
- Разгадать их никому не дано! - заключил он.
Над Таманским заливом ходили кругом клочковатые тучи, подсве
ченные огнями станиц и посёлков, и, видимо, поливали море, отчего
оно шумело и выкидывало на плоский берег новую порцию вонючей
морской травы, которая скапливалась у самой кромки воды, за камы
шами, и усыхала в виде солёных водорослевых матрасов. В особо тё
плые дни таманское мелководье кишело медузами и патрейцам было
тяжело освежиться в этом горьком болотце: ни поваляться у бережка,
ни затащить в воду столик с бутылкой портвейна и набором кружек, ни
пощупать купающихся археологинь. Впрочем, археологини в заливе не
только купались, но и мыли посуду, стирали одежду и чистили зубы, а
ночами некоторые их палатки ритмично сотрясались, издавая стоны и
сопенье.
Но Гриша ничего слышал. Гриша засыпал под мерное и многозна
чительное ворчанье Ивана Фердинандовича, который обычно закла
дывал уши строительными берушами и тоже ничего не слышал, даже
себя, потому и не мог остановить беседу, не зная, что она продолжается.
На следующую ночь камышовая девушка пригласила Бзуню к себе
в гости и Гриша мог уже не беспокоиться о ночлеге. Однако, когда он
проснулся утром, то почувствовал на себе потолок палатки. Палатка
просто лежала на нём! Гриша выбрался из завала и увидел, что кто-то
аккуратно разобрал его жилище, аккуратно сложил на спящего каркас,
а то место, где был вход, придавил дубьём. «Сволочи! - подумал Гриша.
- Кто бы это мог сделать?»
- Это не я! Клянусь тебе: не я! - завопил проходивший мимо Бзуня.
- Это безобразие! Мы к ним со всей душой, мы ничего им дурного не
делали, а они... а они - нашу палатку завалили! Без Петровича не обо
шлось.
- Наверняка, - подтвердил подоспевший на крики Иван Фердинан
дович. - А всё потому, что ты, Гриня, прочитал ему стихи о Зарайске.
Обиделся и отомстил. Тоже знак.
- Но ведь это подлость - завалить нашу палатку! - не унимался Бзу-
ня. - Мы тут ни дня больше не задержимся. Поехали-ка, Гришака, по
дальше отсюда - к Башмакову. С письмом от жены и детей! Вот где нас
примут по полной программе. Не то, что здесь...
И они поехали. Собрались и поехали. От Гаркушей до Запорожской
их докинула попутка, а в Запорожской пришлось искать машину уже
за деньги. Последние... Куда были потрачены все остальные, так никто
и не понял. Гриша пытался было сопротивляться такому неэконом
ному способу перемещения в пространстве, но от судьбы не уйдёшь:
Бзуня нашёл водителя, который еле согласился везти их в Старониж
непотёмкинскую, и купил на остатки денег большой каравай хлеба. В
Старонижнепотёмкинской их высадили на центральной площади и по
желали удачи. Куда нужно было ехать или идти дальше, Бзуня не знал:
Башмаковская и сама не была ни разу в этих краях и не могла ему точно
объяснить дорогу.
IV
Конечно же, на центральной площади станицы Старонижнепотём
кинской паслись козы, а также куры, петухи и гуси. И по случаю суб
ботнего дня, клонящегося к вечеру, не было никого из людей, тем более
таких людей, которые наверняка могли бы указать, где именно вблизи
станицы Старонижнепотёмкинской ведутся раскопки Башмакова, а то
ведь на Тамани каждое лето находится столько экспедиций, что можно
их и перепутать. Бзуня сел на рюкзак и стал грызть каравай, и от этого
занятия отвлечь его было невозможно, так что заботиться о дальней
шем их пути Гриша вынужден был в одиночку, прямиком направив
шись в сельсовет. Сельсовет на первый взгляд был совершенно пуст: за
распахнутыми дверьми уныло висели плакаты с видами местных ви
ноградников, виноградарей и винопийц. Последние сосредоточились
на доске почёта - все какие-то напряжённые, со сжатыми кулаками и
красными носами. На некоторых были кепки и белые летние шляпы в
дырочку, засиженные мухами. От фотографий пахло самогонкой и лу
ком. И вдруг одна из них отделилась от стены и пошла на Гришу:
- Денёчек добрый! И шо тебе всё неймётся сюда заходить, когда нико
Перед Гришей возник пузатый мужик в майке. Одной рукой он ко
вырял в зубе спичкой, а другой чесал пупок. На вопрос, где тут побли
зости раскопки Башмакова, он ответил с прищуром:
- Да я тут, хлопчик, так просто сижу. Тракторист я. И сельсовет ка
раулю. И где раскопки, тоже знаю.
- И где же?
- А пойдём-ка за мной!
Тракторист вывел Гришу на крыльцо и ткнул пальцем в сторону
уходящей вдаль станичной улицы:
- Там! Дойдёшь до конца домов, свернёшь на грунтовку - и по ней
до упора, до лимана. А у лимана, в балочке, и будут твои раскопщики.
Идти неблизко-то... Может, машину тебе поймать?
- Нет, спасибо. У нас денег нет. Вот этот, - Гриша показал на подо
шедшего Бзуню, - этот всё пропил.
Бзуня нервно закурил.
- Ух ты, ещё один чижик! И тоже к раскопщикам? Огоньку не будет?
Бзуня дал трактористу прикурить от своей зажигалки, самой обык
новенной одноразовой зажигалки, которую он купил в Гаркушах, но
трактористу она почему-то страшно понравилась:
- Ё-моё! Дай-ка её мне, а? Или давай меняться! Или - нет: ты мне за
жигалку, а я вам ловлю тачку - прямо до раскопщиков, с ветерком да с
музычкой!
Несмотря на всю заманчивость предложения, Бзуня встал в позу:
«Ни за что не отдам!» - и получил тычок от Гриши. Не помогло. Бзуня
пошёл на принцип - и победил: тракторист плюнул с досады и поплёл
ся в сельсовет, приговаривая: «Не хотите как хотите... Шоб вам там не
налили ни капли! Шоб вам там ни одна баба не дала!..» А Гриша и Бзуня
взвалили на плечи рюкзаки, отломили по куску каравая и двинулись по
указанной дороге. А до-рога предстояла нудная и пыльная, через всю
станицу, виноградники, огороды и бахчи. Солнце садилось. Хорошо бы
успеть засветло, а то как-то не с руки расставлять палатку в темноте...
До балки с лагерем добрались уже в сумерках. Из-за палаток до
носилась тишина, перебиваемая стуком ложек. Значит, экспедиция
ужинает. Как сразу поднялось настроение у Гриши и Бзуни! Они уже
представляли себя добрыми вестниками, доставившими сквозь все до
рожные беды и лишения письмо начальнику экспедиции, который
примет их с распростёртыми объятьями и, по всем полевым законам,
немедленно накормит и плеснёт в кружку портвейна. Или хотя бы су
хонького. И конечно, у него можно будет занять денег, пока родители
не вышлют по почте. Ведь сейчас и почта в станице закрыта!
Сбавив темп, чтобы немного отдышаться, Гриша и Бзуня попра
вили рюкзаки - и скатились в балку, прямо на стук ложек. Экспеди
ция действительно ужинала. Молча и таинственно. Каждый уткнулся в
свою миску и вылавливал из неё редкие комки тушёнки. Почти никто
не обратил внимание на вновь прибывших. Тишину нарушил Гриша:
- Хм... хм... Добрый вечер и приятного аппетита! Это экспедиция
Башмакова Николая Семёновича?
Встал какой-то маленький человек лет тридцати, с жёсткими чёрны
ми усиками и в панамке. Грише он почему-то напомнил Маугли.
- Ну? Это экспедиция Башмакова, - ответил он, с усилием проглотив
длинную говяжью жилу.
- Отлично! - продолжил Бзуня. - Нам нужен сам Николай Семёно
вич Башмаков!
- Ну? Я Башмаков, - всё так же подавленно отвечал Маугли.
«Старший сын!» - подумал Гриша и добавил:
- Нет, нам нужен Башмаков-старший, Николай Семёнович... У нас
к нему...
- Я тут единственный Башмаков. Николай Семёнович. Что угодно?
Гриша смутился, но взял себя в руки и, стараясь придать голосу как
можно больше непринуждённой радости, выпалил:
- У нас к вам письмо! От супруги и детишек-близнецов!
Стук ложек прекратился. На незваных гостей устремилось пятнад
цать пар прищуренных глаз, в которых что-то мерцало, но Гриша не
разглядел, что именно... и вдруг перестал ощущать левую пятку.
- П-п-простите... от кого письмо? И кому? - замялся Маугли.
- Башмакову Николаю Семёновичу... От жены и детей.
Тут все пятнадцать ртов разразились нервным, но непродолжитель
ным хохотом:
- От жены-ы-ы?! И дете-е-е-й?!!
Дикого взгляда Башмакова на свою команду было достаточно, что
бы все резко успокоились и снова уткнулись в миски, начав оживлённо
перешёптываться. Бзуня первый понял, что произошло непредвиден
ное, и отозвал начальника в сторонку:
- Понимаете, Николай Семёныч... Мы тут были... да, на Мангупе... а
там Амалия Борисовна узнала, что мы собираемся на Тамань...
- Да. Вижу. Где письмо?
Письма у Бзуни не оказалось ни в кармане, ни в рюкзаке. Наконец
он вспомнил, что вообще забыл его взять, когда перед отъездом из Кры
ма заходил к Боруху Абрамычу: он так с ним заговорился, что забыл о
цели своего визита и ушёл, не повидавшись с Башмаковской.
- Ой, простите, Николай Семёныч!.. В следующий раз мы обяза
тель... но... Нет, это какое-то недоразумение! Мы прибыли к вам в экс
педицию с благими намерениями и чистым сердцем! Мы хотим у вас
поработать!
- Да. Завтра посмотрим. Пройдёмте со мной, я покажу вам, где у нас
тут что находится.
- Конечно-конечно, Николай Семёныч! Это, значит, у вас колодец?..
Башмаков показал гостям колодец, вода в котором была солёно-
сладкой, поскольку стоял он на берегу вонючего лимана. Местные на
зывали эту воду раствором регидрона. В своей экспедиции Башмаков
запрещал разводить костры, устраивать посиделки и пить вино, поэто
му напивались тут втихомолку и брели окунаться в лиман, откуда вы
ходили все в иле и покусанные комара-ми. Комары здешние, впрочем,
свирепствовали не только в тёмное время суток, но и днём, на самом
солнцепёке. Ко всему прочему, палатку Грише и Бзуне пришлось ста
вить всё-таки в темноте, на склоне оврага, чуть в отдалении от основного
лагеря, - там, куда указал им Башмаков, на прощание промямлив:
- Вообще-то я не посвящаю своих коллег в собственную личную
жизнь... Вот. Вы поступили неправильно.
Грише и Бзуне ничего не нашлось на это ответить. И так было ясно,
что они и мужика подставили, и сами здорово влипли. Не могло быть
и речи о том, чтобы задержаться тут на сколько-нибудь продолжитель
ный срок и уж тем более просить взаймы. Ужином их так и не накорми
ли. И не плеснули в кружку.
Утром, разбуженные палящим солнцем, горе-письмоносцы реши
ли не-медленно выдвигаться в путь. В станице Тамань их должен был
ждать Петя Хмуридзе. Или вовсе не должен был, но Бзуне казалось
именно так. Пока он сворачивал палатку, Гриша пошёл на раскоп - по
прощаться с Башмаковым и извиниться за то, что они, к сожалению, не
могут поработать у него в экспедиции. К своему удивлению он обнару
жил, что Башмаков только-только начинал копать курган, срезав лишь
первое кольцо грунта, так что интересная работа ему с Бзуней тут бы
уже не светила. И хорошо, что они уходят восвояси! Копать на жаре,
вдали от тени, ковыряться в дёрне, да ещё под присмотром хмурого
Маугли, совсем не хотелось.
Напоследок вальяжная керамистка поднесла Грише полкружки бе
лого сухого и томно поинтересовалась:
- И кто же у Башмакова жена? - а после его отказа отвечать замети
ла. - Фи, сделали своё чёрное дело и уходят.
А идти пешком очень не хотелось. Но денег не было даже на редкие
в тех местах автобусы. Сначала нужно было вернуться в Старонижнепо
тёмкинскую, затем выйти на трассу и топать по ней до Тамани киломе
тров тридцать. В Старонижнепотёмкинской Бзуня присел покурить на
обочину дороги и тихонько признался:
- А знаешь, Гриш, я Диониса нашёл...
- Какого такого Диониса?
- Статуэтку. Похожа на античную, - и Бзуня достал из рюкзака не
большую статуэтку из белого камня.
Гриша повертел её в руках: статуэтка изображала существо мужско
го пола с полустёршимися чертами лица, и в них действительно можно
было углядеть что-то озорное, даже хмельное. Задняя часть статуэтки
представляла собой скол, на котором виднелись какие-то буквы и циф
ры.
- Это же шифр! - воскликнул Гриша и принялся подтирать его ку
ском кирпича. - Откуда она у тебя?
- Нашёл сегодня утром. Валялась в траве у входа в нашу палатку. Как
ты думаешь, кто-то подбросил?
Версий о происхождении статуэтки возникло сразу множество, но
ни одна из них не выдерживала серьёзной критики. Если нарочно под
бросили в экспедиции Башмакова, то почему не поймали за руку? Если
подбросили в Крыму, то почему не обнаружили на таможне? А если
она каким-то чудом - сама! - вышла из-под земли... Нет, и это совсем
неправдоподобно, потому что - шифр! Что значил нанесённый на неё
шифр? Наконец, статуэтка запросто могла оказаться и новоделом. Та
кими игрушками любят подшучивать друг над другом археологи: при
копают какой-нибудь курьёзный артефакт прямо в культурный слой,
а потом дружно веселятся над незадачливым коллегой, возбуждённым
неожиданной находкой... Но Гриша с Бзуней не стали долго ломать го
ловы над тайной чудесно обретённого Диониса и даже не по-думали
из-за него возвращаться к Башмакову - шиш ему с маслом за такое раду
шие! - да и совсем другие заботы одолевали их тогда: как бы побыстрее
добраться до Тамани? ждут ли их там? где брать деньги, еду и - воду?
Воды не было вообще. Только при выходе из станицы удалось им
нацедить полуторалитровую баклажку из колонки на заброшенной
машинно-тракторной станции. И ни одна попутка не останавливалась.
Никто! Было воскресенье, и машины одна за другой ехали к морю гру
жённые до верху людьми. Лишь один парень на «девятке» притормо
зил, но, узнав, что у путников нет денег совсем, поехал дальше. Гриша
и Бзуня превратились в настоящих бродяг, и новый социальный ста
тус чем-то пришёлся им по душе: теперь они точно не туристы, уже
не археологи, зато невесть кто и вольны как ветры буйные - бредут себе
почти по степи, виноградниками и огородами, промышляют колхоз
ными огурцами и помидорами, изнемогают под тяжестью рюкзаков и
страдают от жажды.
На полпути до Тамани их ждал ещё один сюрприз: из виноградни
ков вышел вдруг Иван Фердинандович собственной персоной, с пятили
тровым бутылём воды и пузырём водки. Оказалось, что он не останав
ливаясь шёл пешком от самого Патрея. Когда ещё вчера он вернулся
в лагерь Петровича, проводив патрейских беженцев до Гаркушей, то
увидел, что вокруг горит степь и пожар кольцом обступает экспеди
цию. А это Петрович поссорился с местными братками и они решили
выкурить его со своей территории. Иван Фердинандович, недолго ду
мая, собрался по-военному оперативно и двинулся наперерез Грише и
Бзуне: чутьё подсказывало ему, что в Старонижнепотёмкинской они не
задержатся и пойдут в Тамань. Ему и самому хотелось в Тамань, погля
деть на свежих баб и повидать старого друга Петю Хмуридзе, с которым
в своё время высосали вместе не одну бочку коньячного спирта, работая
в Фанагорийской экспедиции, что по соседству с крупнейшим на юге
России винзаводом. Так что все стёжки Таманского полуострова он знал
наизусть - не раз проползал по ним от моря до моря, - потому и без
труда вычислил местоположение Гриши и Бзуни.
Счастливое воссоединение трёх товарищей было отпраздновано не
медленно. Иван Фердинандович откупорил пузырь и нарезал краков
ской. Бзуня поделился помидорами, а Гриша огурцами и морковкой.
Так и заночевали в виноградниках, спрятавшись подальше от трассы.
Горланили песни про орла Шестого легиона и огро-о-омную клизму
одну на двоих, а на утро Иван Фердинандович предложил немедленно
продать Диониса чёрным археологам от греха подальше и чтобы духу
его не было, потому что примета плохая, мало ли что... Но Бзуня от
казался, и лишь к обеду они втроём, и в гораздо более возвышенном
расположении духа, добрались до Тамани.
В Тамани Гришу, Бзуню и Ивана Фердинандовича действительно
никто не ждал, но их появление вызвало в Пете Хмуридзе бурю востор
га, смешанного с горечью ностальгии и ядом старых обид.
- Фердинанды-ы-ыч! - орал Хмуридзе. - Бзунька! Гришка! И-эх, гуль
нём!.. Только чур вы проставляетесь.
В Пете была сильна коммерческая жилка, и он, щедро спонсиро
вав безденежных друзей, быстро наверстал своё, но только в виде пива,
портвейна и самогона от бабы Кати. Наслушавшись рассказов Гриши
и Бзуни об их злоключениях, больше всего он смеялся над историей
с зарайской девицей: чего-чего, а этого добра у него было с избытком.
- Учись, студент! - говорил он Грише по утрам, выныривая из своей
выгоревшей на солнце палатки с синяками-засосами на бледной груди
и демонстрируя исцарапанную вдоль и поперёк спину. - Что называет
ся пэ-пэ-же: палаточно-полевая жена!
Эти пэ-пэ-же на нём так и висли, особенно «пионерки» - старше
классницы и студентки, впервые оказавшиеся на археологическом вы
пасе. Им Хмуридзе, как без пяти минут кандидат наук, любил читать
научно-популярные лекции об истории Тамани. Затянет гнусаво что-
нибудь вроде: «Ка-а-ак сообща-а-а-а-ет арабский писатель девя-а-а-того
века Ахмед ибн Абу-Якуб ибн Джафар ибн Вахб ибн Вадих ал-Якуби-
и-и...» - и очередная потенциальная пэ-пэ-же готова слушать его уже
наедине. Гриша весь аж обзавидовался и однажды попытался соблаз
нить одну бывшую Петину пэ-пэ-же (которую звали, кстати, так же, как
и зарайскую девицу), заманив её ночью на таманское станичное кладби
ще бутылкой «Букета Фанагории». Бывшая пэ-пэ-же захмелела доволь
но быстро, но воспылала страстью не к своему визави, а к неизвестному
кладбищенскому сторожу, которого сама же и выдумала - и пошла ис
кать его в темноте, а Гришу оставила одного среди сварных обелисков и
покосившихся столиков, с пустой бутылкой «Букета».
Когда Гриша вдрызг разругался с Бзуней, нечаянно выпившим его
крымский мускат, припасённый для научного руководителя, и выгнал
Бзуню вон из палатки, а тот взял и уехал из Тамани в неизвестном на
правлении, прихватив с собой статуэтку, то Хмуридзе выгнал из экспе
диции Ивана Фердинандовича, когда тот пригрозил ему проговориться
начальнице средневековых раскопов о самоуправстве и «чёрно-белой»
археологии. Дело в том, что начальница боялась каждой третьей лопа
ты и падала в обморок при снятии каждого нового штыка на вверенных
ей площадях. Хмуридзе это просто бесило, особенно когда ему мечта
лось о находке второго Тмутараканского камня, а ему очень хотелось его
найти и тогда уже со всей очевидностью доказать, что древний город
Тмутаракань находился именно на территории современной Тамани,
а не где ему вздумается, да мало ли какой ещё идиот его снова «вычис
лил» и «локализовал»! Когда же в борту одного из полузаброшенных
раскопов затяжной дождь обнажил край большой, по всей видимости,
белокаменной плиты, Хмуридзе потерял покой и перестал пускать к
себе в палатку пэ-пэ-же. Всё ему мерещилось, что вот - кончается се
зон, все уезжают, а недремлющие чёрные археологи нагло выковыри
вают из всеми забытого борта заветный Тмутараканский камень! Тогда
Петя задумал и осуществил целую операцию в духе «чёрно-белой» ар
хеологии: собрал ночную команду из Гриши, Бзуни и Ивана Фердинан
довича, экипировал их мастерками и сапёрными лопатками и повёл
окапывать торчащий кусок плиты, а сам встал на стрёме, отслеживая
малейшие шевеления травы и всполохи фонариков. Через час напря
жённой возни выяснилось, что плита уходит слишком глубоко в слой
и с этими тремя кряхтящими обормотами её под шумок не вытащить.
На следующий день он с постным лицом, как бы нехотя, подошёл к на
чальнице и сообщил:
- Эльвира Рауфовна, вчера вечером было замечено, что кто-то тай
ком копается в борту старого раскопа. При осмотре места происше
ствия я обнаружил следы лопат вокруг подозрительно крупной извест
няковой плиты, так и не украденной злоумышленниками.
Начальница пришла в ужас:
- Ах, боже мой, Петя! Срочно, срочно зови ребят - и вынимайте её
оттуда! Немедленно!
Торжествующий Петя созвал всё тех же Гришу, Бзуню и Ивана Фер
динандовича и теперь уже в открытую выкопал всю плиту. Целиком.
Но ни одной буковки на ней не обнаружил.
- Идиоты... - заныл он. - Зря старались! Вот бы профессор Добродо
мов был доволен. Гришка! Ты читал статью Добродомова об этимоло
гии слова Тмутаракань в последнем выпуске Сборника Русского исто
рического общества? Нет? Так советую!
Окончательно Петю взбесил Бзуня, когда встал на цыпочки и про
декламировал:
- А я болван, а я болван, а я болван - Тмутараканский! Болван!
Вечером все четверо с горя напились. Лежали на обрыве осыпав
шегося в море десятиметрового культурного слоя, буквально спиной
ощущали сокрытые в нём научные открытия и разочарования и выкри
кивали под душераздирающий гитарный бой слова песни о скифах,
которую Хмуридзе один из немногих знал полностью - все сорок ку
плетов: «Пья-а-аных боги бе-регут! бе-регут! И-и-истина свя-тая! Э-эх!..
Ви-и-идно боги с нами пьют, с нами пьют! То-о-олько мы не знаем!..»
На горизонте, через пролив, мерцали огни Керчи, а чуть ближе, на том
берегу залива, - огоньки Гаркушей. Ветер сдувал обрывки песни в море,
где они тонули на радость изголодавшимся по слову рыбам и древним
тмутараканским утопленникам. Гриша всхлипывал и размазывал соп
ли по лицу...
А по возвращении в Москву открылись неизвестные ранее подроб
ности путешествия от Мангупа до Тамани. Так, сбежавший Бзуня был
пойман милицией на железнодорожном вокзале Анапы, в одних тру
сах и с рюкзаком; в качестве единственного возможного в подобных
случаях наказания его заставили учить текст совково-новорусского
михалковского гимна Эрэф: весь персонал вытрезвителя смеялся до
слёз. Диониса, чудом не конфискованного анапской милицией, Бзуня
отнёс Пете Хмуридзе, чтобы тот провёл её экспертизу и сдал в какой-
нибудь музей, а Петя случайно обнаружил, что статуэтка-то украдена
неизвестно кем и неизвестно когда из Одесского археологического му
зея и была даже опубликована в одном из научных сборников, чем и
объяснялось наличие шифра на ней - шифра, конечно же, музейного.
И вовсе это была не статуэтка, а фрагмент античного саркофага, дати
рованного временем около Рождества Христова. Второго стихотворе
ния о зарайской девице Гриша так и не дописал, а когда поведал всю
эту историю выпускнику Зарайской семинарии, а ныне быстро про
двигающемуся по духовной линии отцу Аввакуму, игумену из ОВЦС
МП РПЦ, тот усмехнулся:
- Так это вы, дурики, с собой кусок гроба таскали, что ли? Язы-ы-
ыческого, прости Господи! - и прибавил, подливая в Гришин стакан фа
нагорийского кагору № 32. - Ах ты, блядин сын, собака! Хорош тоже
- такой ругательный стих написал! Ну да ладно... Эрго бибамус! А каго
рец знатный, креплён спиритусом по уставу, а спиритус, как известно,
дышит, где хощет. Правильно я говорю?
ЛЯТВА
МОЛО
Х
АР
ЕОЛО
ОВ
(В.Н. Шалобудов)
Волею Зевеса Громовержца! Богов Олимпийских и подземных!
Приводим к присяге и посвящаем в археологи отроков и юниц первой
и второй младости, как премного Бахусу угождающих, так и непрео
долимых трезвенников.
Клянитесь десятью заповедями археолога:
1. Любить раскоп, но не платонически. Снимать с него все лишнее.
2. Не фамильяничать с покойником. Он тебе в предки годится.
3. Не втыкать лопату в зачищенный раскоп. А вдруг там грудь
Афродиты.
4. После отбоя знать свое место, как в палатке, так и на обрыве.
5. Не предаваться чревогоугодию, ибо на три порции все равно не
заработаешь.
6. Первое, втрое и третье есть только ложкой.
7. Считать чай нектаром, а макароны амброзией.
8. Считать жару благом, а дождь подарком.
9. Все свободное время двигать отвал.
10. Считать экспедицию своим домом, а ее традиции законом.
Клятву сию нарушившего да постигнут все кары небесные! Часотка,
сап, филоксера, ботулизм, бесцветная горячка, таманский спид, ночные
кошмары и длинная рука начальства земного!
СО
ЕР
АНИЕ
Плывет триера прямо в Гермонассу …...........................................................5
Сачок ......................................................................................................................6
Фантом ...................................................................................................................7
Дом обезлюдел ...................................................................................................9
Баллада о клизме .............................................................................................10
Канистра .............................................................................................................11
Истанбул-Константинополь ...........................................................................12
Обезьянка ...........................................................................................................13
Гермонасская прощальная ............................................................................14
Синий платочек ...............................................................................................15
Мы купались неглиже ..................................................................................16
Орел VI легиона ................................................................................................17
Я потомок хана Мамая ...................................................................................18
Там за Танаис-рекой ........................................................................................19
Казачья ...............................................................................................................23
Как на поле Куликовом ...............................................................................24
В пещере каменной ..........................................................................................25
Орландина ..........................................................................................................26
Любо братцы, любо... ......................................................................................27
У-ня-ня-ня ..........................................................................................................28
По полю танки грохотали .............................................................................30
Не со мней .........................................................................................................31
17 лет ....................................................................................................................32
Вот сдадим все экзамены... ............................................................................33
Скифы .................................................................................................................34
Славяне ........................................................................................................ ......35
Песня Таманской экспедиции .....................................................................36
Никто не услышит ..........................................................................................37
Любите девушки, простых романтиков ..................................................38
Лучший город земли ......................................................................................39
С Одесского архсъезда ....................................................................................40
Коронована луной ..........................................................................................41
Мы живы ..........................................................................................................42
Человек и кошка ...............................................................................................43
Луч солнца золотого .......................................................................................44
Песня Друзей ....................................................................................................45
Наташка ........................................................................................ ....................46
Самый симпатичный во дворе ......................................................................47
Восход над дремучей Европой алеет ........................................................48
Shalom aleikhem ..............................................................................................49
* * * ..............................................................................................................50
Раскопное ..........................................................................................................51
* * * ..............................................................................................................51
Темная ночь .......................................................................................................52
Три гоплита ......................................................................................................53
Грай ....................................................................................................................54
Эпифание в Тамани .........................................................................................55
Девушка из Нагасаки ......................................................................................56
Белая гвардия ...................................................................................................57
Проходит время ................................................................................................58
Баллада о парашютах .....................................................................................59
Замани меня, Тамань .......................................................................................61
Августовские иды ............................................................................................63
От Мангупа до Тамани ...................................................................................68
Клятва молодых археологов .........................................................................85
ОЛНЕНИЕ
Доброе утро,
амань!
Кто-то где-то на обрыве над морем
Взял и палаточный лагерь рядом разбил
Кто-то где-то посередине лета
Взял и первую яму в сезоне отрыл
Доброе утро, Тамань!
Ты улыбаешься нам!
Доброе утро, Тамань!
Ты улыбаешься нам!
Кто-т
о где-то в стенах родного навеса
Пьет разливной каберне, запивая чайком
Ну, а кто-то лопатой метит квадраты
К хазарской печине подбираясь тайком
Доброе утро, Тамань!
Здесь все позволено нам!
Доброе утро, Тамань!
Здесь все позволено нам!
Ах, как сладко проснуться в промокшей палатке
Когда лишь лопата рядом лежит
Ах, как гадко Наташа походной шумовкой
С утра дежурных тормошит
Добро
е утро, Тамань!
Ты улыбаешься нам!
Доброе утро, Тамань!
Ты улыбаешься нам!
Кто-то с винища синеет, кто-то с жары дуреет
Художник решил, что он повар – беспредел!
Кто-то с похмелья стонет, кто-то в керамике тонет,
Художник разбежался с раскопа и взлетел… яма… кладка…
Доброе утро, Тамань!
Здесь все позволено нам!
Доброе утро, Тамань!
Здесь все позволено нам!
Кого-то из старых внезапно зарыли в отвале
Никогда не думал, что это выглядит так!
Нас крепенько обложили, мы уж свое отрыли…
Повар отлично готовит, начальник – чудак!
Доброе утро Тамань!
Мы споем тебе шала-лулаааа!
Доброе утро Тамань!
Мы споем тебе шала-лулаааа!
ыйду ночью в поле с конем
(А. Шаганов)
Выйду ночью в поле с конем
Ночкой темной тихо пойдем
Мы пойдем с конем по полю вдвоем,
Мы пойдем с конем по полю вдвоем.
Ночью в поле звезд благодать
В поле никого не видать
Только мы с конем по полю идем,
Только мы с конем по полю идем.
Сяду я верхом на коня
Ты неси по полю меня
По бескраинему полю моему,
По бескраинему полю моему.
Дай-ка я разок посмотрю
Как рождает поле зарю
Ай брусничный цвет, алый да рассвет,
Али есть то место али его нет.
Полюшко мое родняки
Бабы, ребетня, мужики
Золотая рож да кудрявай лен,
Я влюблен в тебя Россия влюблен.
Будет добрым год хлебород
Всякое дурное уйдет
Пой злотая рож пой кудрявый лен,
Пой о том как я в Россию влюблен.
з зоопарка
(Е. Летов)
Не надо помнить - не надо ждать,
Не надо верить - не надо лгать.
Не надо падать - не надо бить,
Не надо плакать - не надо жить.
Припев:
Я ищу таких, как я,
Сумасшедших и смешных,
Сумасшедших и больных. Е-е!
А когда я их найду,
Мы уйдем отсюда прочь,
Мы уйдем отсюда в ночь,
Мы уйдем из зоопарка. А-а-а, а-а-а.
Мы уйдем из зоопарка. А-а-а, а-а-а.
О, бэйби, бэйби! Ты просто мышь,
Ты словно точка, когда молчишь.
Но вас так много, в глазах темно,
Я так хотел бы разбить окно.
Припев
Пустые звуки - пустые дни,
Вас слишком много, а мы одни.
В руках ребенка сверкает нож,
Но я надеюсь, что это ложь!
Припев
у
ани на флэту
(Крематорий)
В темном зале все танцуют, и моя подруга в такт
Извергает дозу пота в дискотечный смрад.
Я стою в крутом раздумье среди потных и мокрых рыл
Священной злобой возвышаясь над скопленьем мудил...
А у Тани на флэту был старинный патефон
Железная кровать и телефон
И больше всех она любила Rolling Stones
Janis Joplin, T.Rex и Doors
И у Тани на стене нарисовал я облака
И слона с ослом, летящих в никуда
И она ложилась спать, схватив слона за крыла
И просыпалась с хвостом осла...
Жаль, что она умерла, жаль, что она умерла…
Вокруг меня чужие люди, у них совсем другая игра
И мне жаль, что она умерла.
Мы любили сделать вид, будто мы сошли с ума
И целый день пускали пыль в глаза
С одной лишь целью - дотянуть до ночи и тогда
Стащить трусы, и воскликнуть: «Ура!»
А потом, в начале дня, вновь открыв глаза
Она твердила мне о тайне сна
О том, что все в конечном счете растает без следа
Как то вино, что было выпито вчера...
Жаль, что она умерла, жаль, что она умерла
Вокруг меня чужие люди, у них совсем другая игра
И мне жаль, что она умерла, так давно умерла…
мстердам
(Крематорий)
А ну и что с того, что вчера я
Прилетел из Амстердама.
Не курил отравы там я
И грибов не ел ни грамма.
Я бы выпил чашу с ядом
Я бы съел гиппопотама,
Лишь бы мне не видеть больше
Красных улиц Амстердама.
О этот город, как подорванный склад,
Этот город настоящий ад -
Там не бывает никогда покоя и тишины.
Этот город с рождения встал на тропу войны.
Там стреляют взрослые и дети,
Там стреляют фантомасы и Етти.
Иногда это выглядит так смешно.
Ноя всегда говорил: Миру - мир,
А войне ... в кожанном пальто.
И я не смог бы жить где-то еще
И любить кого-то так, как тебя.
Я не смог жить где-то еще.
И я не смог бы жить с кем-то еще
И любить кого-то так, как тебя.
Я не смог бы любить кого-то еще так, как тебя.
А там, где ты упадешь,
Я постелю солому.
Все, кто желает тебе зла,
забудут дорогу к твоему дому.
И ты скажешь мне тогда:
Здравствуй, моя иллюзия,
Здравствуй, мой маленький Наполеон.
Верь мне, Жозефина, и все будет так.
Верь мне, Жозефина.
А ну и что с того, что вчера я
Прилетел из Амстердама.
Не курил отравы там я
И грибов не ел ни грамма.
Посмотри мне в глаза,
В этом городе нет
Глаз, счастливей, чем у меня.
И я не смог бы жить где-то еще
И любить кого-то так, как тебя.
Я не смог жить где-то еще.
И я не смог бы жить с кем-то еще
И любить кого-то так, как тебя.
Я не смог бы любить кого-то еще так, как тебя.
Бутылка кефира полбатона
(ЧайФ)
Бутылка кефира, пол-батона
Бутылка кефира, пол-батона
А я сегодня дома
А я сегодня дома
А я сегодня дома один.
С утра я почитаю газету,
И, может быть, сгоняю в кино.
И, вобщем, все равно,
И, вобщем, все равно,
И, вобщем, все равно какое.
А потом, стоя на балконе,
Я буду смотреть на прохожих.
На девчонок,
На девчонок,
На весенних девчонок, и немного на парней-ей-ей-ей.
А потом, проходя мимо зеркала,
Я скажу: «А что, не так уж я и страшен.
Я даже немного,
Я даже немного,
Я даже немного ничего-о-о-о-о.
А я похож на новый «Икарус»
А у меня такая же улыбка,
И как у него,
И как у него,
Ораньжевое настрое-е-е-нье!
А кефир я допью ровно в 10.
А батон я доем чуть пораньше.
И перед сном,
И скажу перед сном,
И скажу: «Ах, мама, до чего хорошо! «
Бутылка кефира, пол-батона
Бутылка кефира, пол-батона
Бутылка кефира, пол-батона
Бутылка кефира, пол-батона
Оранжевое небо,
Оранжевое солнце,
Оранжевая мама,
Оранжевый верблюд
Оранжевые песни
Оранжево поют!
Про Константина
(Сергей Борода)
Как-то раз, на полуострове Тамани,
В экспедиции веселого грузина,
Китаянка, с криком :“У-ня-ня-ня”
Нагло отымела Константина.
Даже опытный хирург не понимает,
Тот, что сделал сотню операций,
Как наш Костя бурно обрастает
Признаками расовых мутаций.
ллигатор
По Миссиссиппи плывут пироги,
В пирогах хиппи - босые ноги,
А вслед за ними ругаясь матом
Плывет зеленый аллигатор.
Приплыли хиппи в штат Индиану
И закурили марихуану,
А вместе с ними ругаясь матом
Курил зеленый аллигатор.
Шум автострады и рев моторов
Глушили звуки рок-н-ролла
И вместе с хиппи ругаясь матом
Балдел зеленый аллигатор.
Приехал полис на желтом джипе
И повинтил хайрастых хиппи,
А вместе с ними за ругань матом
Повинчен был зеленый аллигатор.
Расселись хиппи в участке тесном
И занимались свободным сексом
А в это время ругаясь матом
Побег готовил зеленый аллигатор.
На утро хиппи всех отпустили,
Вести прилично себя просили,
А вместе с ними видать по блату
Отпущен был зеленый аллигатор.
По Миссисипи плывут пироги,
Но нет в них хиппи одни лишь ноги,
А вслед за ними ругаясь матом
Плывет зеленый сытый аллигатор.
Пилулэй
Я с детства никогда Пилулэй не боялся,
Ходил улыбался и нормально развивался,
Я встречался с ней, с милой девушкой моей,
Но однажды ёё парень надавал мне... Пи-лу-лэй.
Припев:
...Пилулэй эй эй надавал мне Пилулэй
Я ходил всю зиму синий жить мне стало веселей!
эй эй эй надавал мне Пилулэй
Я ходил всю зиму синий жить мне стало веселей!
Всю зиму обиду таил на него,
Чтобы время не терять записался на дзюдо,
Но настанет весна, снова станет теплей
И тогда я ему надаю... Пи-лу-лэй.
Припев:
... Пилулэй эй эй надаю я Пилулэй
Будет он ходить весь синий, а мне станет веселей!
эй эй эй надаю я Пилулэй
Будет он ходить весь синий, а мне станет веселей!
Так мы пи***ли друг друга
Так цинично и жестоко
Развела меня и друга наша общая подруга
Оказалась она одной из тех бл**ей
И теперь мы ей надаём Пилулэй.
... Пилулэй эй эй надаем ей Пилулэй
Теперь я гей…
Гонорейка
Холодный ветер с дождем усилился стократно
Все говорит об одном, что нет пути обратно,
Что ты не мой латышок, а я не твой Андрейка,
Что у любви у нашей села гонорейка.
О-оу-и-я-и-ё! Гонорейка
О-оу-и-я-и-ё! Гонорейка
Я тосковал по тебе в минуты расставанья,
Ты возвращалась ко мне сквозь сны и расстоянья,
Но несмотря ни на что пришла судьба-злодейка,
И у любви у нашей села гонорейка.
О-оу-и-я-и-ё! Гонорейка
О-оу-и-я-и-ё! Гонорейка
И вроде все как всегда : все те же чашки-ложки,
Все та же в кране вода все тот же стул без ножки,
И все о том же с утра щебечет канарейка,
Лишь у любви у нашей села гонорейка
О-оу-и-я-и-ё! Гонорейка
О-оу-и-я-и-ё! Гонорейка
О-оу-и-я-и-ё! Гонорейка
О-оу-и-я-и-ё! Гонорейка
кейптаунском порту
(П. Гандельман)
В кейптаунском порту с пробоиной в борту
«Жанетта» поправляла такелаж.
Но прежде, чем уйти в далёкие пути,
На берег был отпущен экипаж.
Идут, сутулятся, вливаясь в улицы,
И клёши новые ласкает бриз...
Идут они туда, где можно без труда
Найти весёлых женщин и вино.
Там чувства продают, недорого берут,
И многое для них разрешено.
Там всё повенчано с вином и женщиной
И ласки нежные волнуют кровь.
А ночью в этот порт ворвался теплоход,
Залитый серебром прожекторов.
И вот - едва рассвет - вошли в таверну «Кэт»
Четырнадцать французских моряков.
Бонжур, красавицы, нам очень нравятся,
Во имя Франции дарят любовь.
Зайдя в тот балаган, увидев англичан,
Французы стали шутки отпускать.
Один гигант француз по имени Марус
Решил на стойке склянки отбивать.
Но боцман Даунинг свой вынул браунинг
И на пол грохнулся гигант француз.
В команде моряков, рассерженных волков,
Товарищей не бросили в беде.
Поправ морской устав и кортики достав,
Они дрались, как тысяча чертей.
На клёши новые, полуметровые,
Ручьями алыми полилась кровь.
Уж больше не взойдут по палубе на ют
Четырнадцать отважных моряков.
Уйдут суда без них, безмолвных и чужих,
Не будет их манить свет маяков.
Не быть им в плаваньи, не видеть гавани
И не искать утех на берегу.
В кейптаунском порту с пробоиной в борту
«Жанетта» поправляла такелаж.
Но прежде, чем уйти в далёкие пути,
На берег был отпущен экипаж.
аманская.
алычи.
Сияют звезды нам в ночи,
Давай друг милый, помолчим…
На камушке у алычи,
Давай друг милый, вдвоем помолчим…
Уж лето на исходе,
Ждут поезда – конец свободе…
Ты притворись, что любишь меня,
Я притворюсь, что это все лишь игра…
Сияют звезды нам в ночи.
Давай друг милый, с тобой покричим:
От страсти или от саранчи,
Но только лишь с тобой покричим!
Уходишь, ну с Богом, мой милый!
Я буду помнить, какой ты красивый,
А ты запомни счастливой меня…
Я притворюсь, что это все лишь игра…
Сияют звезды нам в ночи,
Давай друг милый, помолчим…
На камушке у алычи,
Давай друг милый, вдвоем помолчим…
Ни о чём, лишь с тобою вдвоем
Помолчим, лишь с тобою вдвоем…

Приложенные файлы

  • pdf 6760531
    Размер файла: 475 kB Загрузок: 0

Добавить комментарий