М. Н. Власова Прозаический фольклор Терского Берега

М. Н.ВЛАСОВА ПРОЗАИЧЕСКИЙ ФОЛЬКЛОР ТЕРСКОГО БЕРЕГА БЕЛОГО МОРЯ (ПО ЗАПИСЯМ 1982— 1988 гг.) Прозаический фольклор Терского Берега Белого моря известен в первую очередь благодаря прекрасному сборнику Д. М. Балашова, который содержит преимущественно сказки.Подводя итоги пяти (с 1957 по 1964 г.) экспеди ций на Терское побережье, Д. М. Балашов пишет: «К сожалению, наши экс- педиции „запоздали" лет на двадцать-тридцать, и мы застали сказочную традицию уже, по-видимому, в очень разрушенном состоянии. Говорю „по-ви димому", так как то, что записано, отличается сплошь и рядом высоким ху дожественным совершенством». Процесс быстрого разрушения сказочной традиции на фоне сравнительно более устойчивого бытования других прозаических жанров был особенно за - метен на Терском Берегу в последующие годы, в частности в 80-е гг. XX в., когда делались публикуемые ниже записи. Многих исполнителей, «открытых» Д. М. Балашовым, в это время уже не было в живых: упомяну Кристину Лукиничну Талых из Оленицы, Елизавету Ивановну Сидорову из Кузомени, Демида Егоровича Кузнецова из Пялицы. Другие постарели, переменились. Евдокия Дмитриевна Конева из Варзуги, на деленная,по мнению Д. М. Балашова,«особой одаренностью и восприимчи - востью к искусству»,сохранила, несмотря на 80 с лишком лет, легкость дви - жений и ясную голову. В сборнике «Сказки Терского Берега» опубликовано двадцать три записи Евдокии (по моим материалам — Авдотьи) Дмитриевны: «Ряд сюжетов записан от нее одной, другие, распространенные, лучше именно в ее исполнении».В 1982— 1987 гг. А. Д. Конева сказок и преданий уже не поминала, отговариваясь возрастом и нездоровьем, но охотно рассказала це- лый ряд интересных быличек (№ 2, 10, 22 публикации). Односельчанка Авдотьи Дмитриевны, Е. И. Мошникова также проигно - рировала сказочные сюжеты, но мастерски — живо, с яркими деталями — изложила несколько быличек, преимущественно о гаданиях (№ 7 публика ции; к сожалению, большая часть записей А. Д. Коневой и Е. И. Мошнико- вой в данную подборку не вошла). Одаренной рассказчицей оказалась и дочь М. П. Дьячковой Тамара Владимировна, вспомнившая, однако, не сказ - ки матери (№ 117— 130 сборника Д.М.Балашова), а «мифологические» сю - жеты (№ 12, 13, 19 публикации). Всего в течение 1982— 1988 гг. мне удалось записать в деревнях Терско го Берега Белого моря более трехсот текстов. Основная часть их — былички и, кроме того, легенды, предания; сведения об истории заселения края, об обычаях и обрядах; повествования биографического характера. Сказок среди моих записей почти нет, за исключением нескольких но - веллистических сюжетов и повествований полусказочного, полулегендарного характера. Тексты легенд, преданий, достаточно многочисленные, разно- плановы: продолжают широко бытовать, например, повествования «о мест- ночтимых святынях» — главным образом о целебных ключах, памятных крестах и часовнях. Предание, относящееся к событиям Крымской войны, — «Как англичанка здешни берега разоряла»вЂ” звучит в разных версиях и ва - риантах, контаминируясь с рассказами об истории возникновения местных деревень и их названий. В 80-х гг. XX в. этот сюжет чаще вспоминают жи - тели «низовских», т. е. расположенных между устьями рек Варзуги и Пу- лоньги, поселений, которые окружают деревню Стрельну, к концу XX в. практически исчезнувшую, но неизменно фигурирующую в предании «об англичанах». Ср.: «По жизни — Стрельна: деревню стрёлили». Соответст - венно вариант, опубликованный Д. М. Балашовым, отличается большей пол- нотой, а приводимый ниже — содержит местные, специфические «стрельнинские» детали: «Наши прадедки сюда приехали... Стрельну англичане сожгли — стреля ли. Военный корабль под парусами. Коров, оленей перестреляли на мясо. А деревня небольшая, домов семь-восемь. Мужики стрёлили в какого-то их на чальника и попали не в голову, а в нос.А на второй год они пришли (а ядра все еще валялись — мы ребяты бы ли; которы побольше ядра — фунтов десять, пятнадцать). Все дома пожгли!И ушли, и больше они не приходили. А мужики опять стали строить (люди в лес убегли, спрятались). Они одного старика увезли и забрали в Англию. А на второй год привез ли с карбасом и выпустили. Старик едет с корабля... Народ с ружьями забе гал — какой такой шпион!Он уток в море гонял, его там и забрали. А после привезли» (Стрельна,М. Н. Сурядов, 1908 г. р., 1982— 1983 гг.). Знакомясь с фольклорно-этнографическими материалами 80-х гг., нельзя согласиться с утверждением Д. М. Балашова о скудости на Терском Берегу «родовых преданий» вЂ” летописей семей и бытовых событий.Не воплотив шись, возможно, в завершенно-«классические» жанровые формы, повествова ния, содержащие «народную интерпретацию» событий истории, живы в памяти терчан: рассказывают и о заселении края, и о родословных, и об из менении ландшафта, и т. п. Например: «Пулоньга был поселок домов двена дцать. Раньше моря не видно было (от поселка. — М. В.), а горы. Река (устье реки. — М. В.) была километра за полтора. Потом реку размыло и на мыло прямо в море. Унесло все песком, и реку открыло прямо в море» (Пялица, М.К. Абросимов, 1914 г. р., 1982— 1983 гг.). «Стрелкбвские (Стрелковы. — М. В.) богаты были. У них дома, суда были — накрашены белой краской. Сергей да Петр приехали с Тетрино. Они в реки начали ловить... Двухмачтовы суда у них были. Домов настроили. Многовато торговали: Пя- лица, Чапама, у них все под лапой было. Ходили в Архангельск, ловили семгу, морзверя» (Стрельна, М. Н. Сурядов, 1908 г. р., 1984 г.). Своеобразие и вариативность народных осмыслений тех или иных собы тий, явлений хорошо прослеживается в записях, содержащих местные толко вания прозвищ, которые издавна существуют у жителей каждой из деревень (в целом). Жители Чапамы — «ворона»: они «разговаривают быстро» или «кричат много». Или: «много вороники ели». Или: поселились «у вороньего болот໠— «не зря чапамские воронами названы, ворон, где падина, там и летает». Обитатели Тетрино — «собаки»: «Там раньше один был мужчина, ругался много, собаком назвали. Андел, говорят, куда ты поедешь в собачью деревню!». «Раньше в Тетрино было много собак, оттого и прозвали: собаки. Или разговор лающий», и т. п. Большую часть моих записей, сделанных на Терском Берегу, составляют, как уже упоминалось, былички. Особенности бытования терских быличек емко (без излишнего нагромождения научных терминов) охарактеризованы Д. М. Балашовым: «Каждая быличка, самая фантастическая, всегда начинает - ся „реальным" зачином: кто, где, когда, с кем случилось, кто рассказывал, хотя бы вся история относилась к ходячим по всей стране традиционным сюжетам. (...) Оказалось, что вера в то, что „пугает", еще очень крепка, и рассказы об этом составляют особый, живой и чрезвычайно занятный жанр устного творчества. (...) Многие из этих видений можно объяснить галлюци - нацией, воображением, обманом слуха, чему способствовали пустота и ти- шина северных лесов и тундр; отдельные детали порождены вымыслом, увеличивающимся по мере распространения рассказа. В сборнике приведено несколько рассказов по унесенную нечистым и спасенную девочку из Пяли- цы, ..которые показывают, как прямо на глазах создавалась легенда. А нача - ло ее нам объяснил Ефим Григорьевич Клещев: „потерялась в лесу девочка, ее искали, на третий день нашли, вот и все". Но все же одних естествен но-научных объяснений тут явно недостаточно. За быличками ощутимо вста ют законы развития социальной психологии, массового сознания народа.Законы эти очень мало изучены, но во всяком случае то, что принято вооб ражением большинства, может в свою очередь влиять на человеческую жизнь, как и сугубо реальные явления действительности» . В 1982— 1983 гг. на Терском Берегу бытовали повествования, относящие ся к основным традиционно выделяемым тематическим группам: о домовом и нечистой силе в доме и в бане; о лешем и нечистой силе в лесу (в тунд ре); о нечистой силе в воде; о колдунах, колдуньях и знахарках (бабках); о предсказаниях. Повествования о покойниках здесь малочисленны. Попутно замечу: по достаточно поверхностным, правда, наблюдениям на Терском Берегу сравни- тельно с другими районами России менее развита и поминальная обрядность календарного цикла.Сверхъестественный персонаж, обитающий и во дворе, и в доме, в по верьях и быличках однозначно именуется домовым («хозяином»), и такая его традиционная функция, как покровительство скоту, в первую очередь ло шадям, практически не упоминается.В то же время (это видно из публикуе мого текста № 22 и комментария к нему) «хозяин»-домовой может быть обитателем и владетелем тонской, т. е. расположенной на тоне, у места про мысла, избы. Лешим (а также чертом, дьяволом) обычно именуется сверхъестественное существо, появляющееся и в лесу, и в тундре, и у воды. Представления об его обличье и «сфере деятельности» размыты, смешиваются с понятиями о водяном. Название «водяной» на Терском Берегу, по моим наблюдениям, во обще не звучит, единичны и упоминания о русалках. Соответственно тема - тические группы быличек о водяных духах смешиваются с быличками о лешем (черте). Ср.: проклятую девочку уносит леший, который затем «зве рем» ходит вокруг карбаса и, взбаламутив воду ручья, заскакивает в баню (былички № 19, 20). Ряд образов, мотивов — колдуны-лопины (лопари) или карелы, владею щие специ- фическими способами колдовства (летучий огонь, огненные ша ры),«девки из тундры», зверь-нечистый и пр. — вероятно, появились в местном фольклоре вследствие взаимовлияния поморских, саамских и ка рельских верований, мифологических рассказов. Думается, однако, что от четливо выделить источники влияний и заимствований, прочно усвоенных локальной традицией за сотни лет,— сложно, если не невозможно. Пока,вслед за Д. М. Балашовым,ограничимся «постановкой проблемы». Для публикации, предлагаемой вниманию читателей ниже, отобраны сю жеты (№ 15— 33), объединенные одним и тем же местом действия: это тоня (тонская изба) и ситуация промысла (прочие сюжеты — примеры быличек различной тематики). 1 7 Известные мне севернорусские материалы XIX— XX вв. включают в ос новном сведения о поверьях и повествования, связанные с лесными охот ничьими избушками, периодически посещаемыми охотниками-промыс ловиками. 1 8 Рыбачья изба Терского Берега по своей конструкции и разме рам — небольшая «банька» с печкой-каменкой, отапливаемая по-черному, напоминает жилище охотников. 1 9 Однако разница здесь достаточно велика. Прибрежная избушка — постоянное место жительства рыбаков на протяже нии четырех-шести месяцев в году. До недавнего времени на тонях «сиде ли» целыми семьями, с детьми и скотиной: «Рыбу там берут на месте. С весны туда уедем... А пятнадцатого декабря едем домой. Детей было шесть, посадишь их в карбас и едешь. И коров, и овец гоняем взад и вперед. Жена идет и дочка: гонят по бережку» (Тетрино, Н. Г. Котлов, 1913 г. р., 1982— 1983 гг.). «Товарища два-три на тони: отец с сыном-подростком» (Тетрино, А. Д. Клещева, 1905 г. р., 1982— 1983 гг.). «Я о пяти лет начал рыбачить — двое соседей, и я маленький» (Умба, И. Л. БереЗин, 1908 г. р., 1982 г.). «Почти за две недели до Успенья (после сенокоса. — М.В.) к морю уезжа ли, до конца декабря, со скотом. Домой коров гонишь по льду... В море забой уж набьет, а как-нибудь пережидаются. Тепло падет — опять замечут. Три се мьи тамотка в одной избушке живешь. Как артель. Бригадиры получали боль ше. Рыбу зарежут: тебе четверётку, мне четверётку. Готовили отдельно, у каждого свое. Все поодйнке жили — сколько нать снасти, тою долю клади... Сперва-то поспаривали» (Варзуга, Ф.А.Попова, 1894 г.р., 1982— 1983 гг.). «На Быстрице наша семья сидели — девять годов, семнадцать человек. Большая изба была, русская печка складена... Три дяди, тата четвертый. С тоней не выезживали — и косили там. А так всё смех да шутки, да сидят мужики песни поют» (Чаваньга, А. С. Клещева, 1911 г. р., 1983 г.). Из приведенных записей очевидно, что рыболовецкую артель могли со ставлять и члены нескольких семей, и одна большая семья. Печка-каменка иногда заменялась русской. В «низовских» и «верховских» деревнях варьи ровались сроки, отчасти способ лова, но в целом ловили почти одинаково, т. е. ставными неводами у берега, на котором располагалась небольшая из ба — сезонное жилище рыбаков и по сути их второй дом. Поэтому естест венно, что в значительной части местных поверий и быличек изба на тоне — вполне «освоенная» людьми территория. Как и деревенская изба, она находится под незримым покровительством духов этого жилища, сходных с домовыми — «хозяина с хозяюшкой»: «На тони первая уха для хозяина с хозяюшкой: „Идите с нами ухи хлебать!" (Тетрино). При входе на тоню, как и при входе в дом, молились: «Скажешь: „Господи Иисусе Христе, помилуй, Сын Божий!" — и заходи на тоню» (Чаваньга). Такие представления о тон- ской избе нашли прямое отражение в публикуемых быличках (сюжеты № 17, 22 и комментарии к ним). Для публикации, предлагаемой вниманию читателей ниже, отобраны сю жеты (№ 15— 33), объединенные одним и тем же местом действия: это тоня (тонская изба) и ситуация промысла (прочие сюжеты — примеры быличек различной тематики). Тоня (тонь) — рыболовный участок, предназначенный для ловли рыбы ставным нево дом или другими ловушками («Ну, нать на тонь»; «Доли не одинаки на тонях»); избушка — жилище рыбака у рыболовного участка — Меркурьев. С. 160— 161. Ср. описание Н. П. Кол паковой: «дверца маленькой тонской избушки — тоже маленькая, от ветра; влево от сеней — небольшой хлев, справа — жилое помещение» (Колпакова. С. 54— 55). См. также коммента рий к сюжету №21 . Известные мне севернорусские материалы XIX— XX вв. включают в ос новном сведения о поверьях и повествования, связанные с лесными охот ничьими избушками, периодически посещаемыми охотниками-промыс ловиками. Рыбачья изба Терского Берега по своей конструкции и разме рам — небольшая «банька» с печкой-каменкой, отапливаемая по-черномунапоминает жилище охотников. Однако разница здесь достаточно велика.Прибрежная избушка — постоянное место жительства рыбаков на протяже нии четырех-шести месяцев в году. До недавнего времени на тонях «сиде ли» целыми семьями, с детьми и скотиной: «Рыбу там берут на месте. С весны туда уедем... А пятнадцатого декабря едем домой. Детей было шестьпосадишь их в карбас и едешь. И коров, и овец гоняем взад и вперед. Жена идет и дочка: гонят по бережку» (Тетрино, Н. Г. Котлов, 1913 г. р., 1982— 1983 гг.). «Товарища два-три на тони: отец с сыном-подростком» (Тетрино,А. Д. Клещева, 1905 г. р. , 1982— 1983 гг.). «Я о пяти лет начал рыбачить —двое соседей, и я маленький» (Умба, И. Л. БереЗин, 1908 г. р., 1982 г.). «Почти за две недели до Успенья (после сенокоса. — М.В.) к морю уезжа ли, до конца декабря, со скотом. Домой коров гонишь по льду... В море забой уж набьет, а как-нибудь пережидаются. Тепло падет — опять замечут. Три се мьи тамотка в одной избушке живешь. Как артель. Бригадиры получали боль ше. Рыбу зарежут: тебе четверётку, мне четверётку. Готовили отдельно, у каждого свое. Все поодйнке жили — сколько нать снасти, тою долю клади...Сперва-то поспаривали» (Варзуга, Ф.А.Попова, 1894 г.р., 1982— 1983 гг.). «На Быстрице наша семья сидели — девять годов, семнадцать человек.Большая изба была, русская печка складена... Три дяди, тата четвертый. С тоней не выезживали — и косили там. А так всё смех да шутки, да сидят мужики песни поют» (Чаваньга, А. С. Клещева, 1911 г. р., 1983 г.). Из приведенных записей очевидно, что рыболовецкую артель могли со ставлять и члены нескольких семей, и одна большая семья. Печка-каменка иногда заменялась русской. В «низовских» и «верховских» деревнях варьи ровались сроки, отчасти способ лова, но в целом ловили почти одинаково,т. е. ставными неводами у берега, на котором располагалась небольшая из ба — сезонное жилище рыбаков и по сути их второй дом. Поэтому естест венно, что в значительной части местных поверий и быличек изба на тоне — вполне «освоенная» людьми территория. Как и деревенская изба, она находится под незримым покровительством духов этого жилища, сходных с домовыми — «хозяина с хозяюшкой»: «На тони первая уха для хозяина с хозяюшкой: „Идите с нами ухи хлебать!" (Тетрино). При входе на тоню, как и при входе в дом, молились: «Скажешь: „Господи Иисусе Христе, помилуй,Сын Божий!" — и заходи на тоню» (Чаваньга). Такие представления о тонской избе нашли прямое отражение в публикуемых быличках (сюжеты № 17, 22 и комментарии к ним). Кроме того, к ситуации длительного пребывания на тоне приурочены и распространенные мотивы, сюжеты, повествующие о гадании; о добывании клада; о предсказании судьбы; об «уводе и уносе» обмороченных и прокля тых (былички № 28, 29, 26, 19, 20, 21).Тем не менее в помещаемых ниже сюжетах прослеживается противопо - ложное восприятие тонской избы: это опасное, подверженное стихийным и губительным влияниям пространство (сюжеты № 18— 21, 23— 25).Повест вования, которые отражают подобные воззрения, по структуре и семантике ближе к севернорусским (и общерусским) традиционным «промысловым» сюжетам. Так, быличка № 25 — версия распространенного повествования об изгнании промысловика лесным «хозяином». Отдельные мотивы былички № 24: «замещение» промысловика — в данном случае рыбака, а не охотни ка — «медной чуркой» и последующее уничтожение чурки нечистью сходны с мотивами, которые входят в состав бытующих на севере и северо-востоке России сюжетов о мести лесных и водяных «хозяев» людям. Ряд публикуемых «тонских сюжетов», как и составляющие их мотивы,не имеет аналогов в известных мне материалах, например, явление «летящей с визгом» неведомой птицы или девушки-невесты, невесть откуда взявшейся на пустынном берегу. Вообще быличкам этого круга свойствен своеобраз ный, красочный и в то же время мрачный колорит, соответствующий состоя нию человека, приютившегося на кромке побережья — меж безлюдной тунд рой и неприветливым морем. Подчеркну: далеко не все поверья и представления, «откристаллизованные» в популярных сюжетах, могут считаться бытующими в повседневной жизни терчан последней четверти XX в. Достоверное по законам жанра по вествование былички устойчивее, консервативнее, нежели подвижная, изме няющаяся совокупность локальных обычаев и поверий, тем более что вторая половина XX в. — период значительных изменений в традиционном укладе, организации промысла. По моим наблюдениям, неизменными остаются здесь лишь самые общие представления о возможности сверхъестественных и преимущественно отрица тельных влияний на ход промысла, а также некоторые приемы «промысловой магии». Это, однако, не мешает вслед за Д. М. Балашовым констатировать:былички Терского Берега, с их «достоверной», насыщенной бытовыми деталя ми и одновременно «причудливой, устрашающей» тканью повествования, в конце XX в. остаются и «драгоценными новеллами о жизни и труде», и «высо кохудожественными произведениями этого любопытного жанра». ТЕКСТЫ ДОМОВОЙ. НЕЧИСТАЯ СИЛА В ДОМЕ, ВО ДВОРЕ, В БАНЕ № 1 У меня одному глазу операцию сделали, а в другом катаракт возобновил ся. Сплю на койке. Ко мне приходят, да едак по столу щелкают. Я двери за ложила — как мужики попали? И вдруг кто-то идет, мне на ноги повалился. «Вы меня затушите!» — говорю. Не знаю, в какую сторону спехали щел канье со стола. И на ноги мне повалились. «Я, — говорю, — буду спрашивать. Ты мне сказывай: скоро умру?». Мне почудилось: «Скоро умрешь!» — «В каком году?» — спрашиваю. Они как растаяли.На Макковея опять заспала, повалилась. Как ягнята выходят и ходят, только копытца шоркают. Как ягнята вышли.«Я буду спрашивать — мне говорите! Да под ето ухо говорите, а тем ху до слышу. Хорошо ли на тони попадет?» — «Хорошо!» — говорят. И еще раз: «Хорошо!». Буханку, краюху хлеба дали ягнята, положили на стол. И походили, и исчезли. Так мы тот год тонну триста рыбы уловили!Перед дедом (перед смертью деда. — М. В.) хозяин тушил, наваливался.Спрашивала его. «К худу! — говорит. — К худу!». Дед помер.Война кончилась. Сплю. Как закричит в той избе: «Оксенъя! Оксень!». И ни кого нету! Так наутро телеграмма, что мужик уже в Кандалакше, домой едет. У меня сестра Вера переезжала в Краснодар. Приглашала: «Хозяин, хозя юшка, мы, хозяева, поезжам! Поедем с нами!». С малыми детками пригла шают. Он и в байнах, везде был. Он и ягняткам покажется — как захочет. № 2 Вот етых-то, пуганых-то я раньше много знала ще. Слыхала от людей. А у меня-то вот так. Я не знаю, що ж такое случилось. Только уехал, ушел из избы муж — на меня навалилось. Дак кажный раз от так от! Уж я это не могу рассказать! А то одна спала, наодно. От когда Капа, дочь, замуж вышла, а я одна осталась. Дак от. Один раз в другой избы: как будто пробежал мимо дверя- мы там. Двери-то полы в ту избу там. И вроде пробежал как от котенок! И вдруг на меня! Он ко мне не видела, как шел. И вдруг ета тягось ца меня! Прямо дышать нельзя! От такие случаи были. Я не знаю, що это... Сперьва ище я вышла замуж, дак в старой избе случаи такие были. И потом купили мы избу у одних. И от тоже также! И от в этом доми от так же было. Уехала я в Княжу — больше как рукой сняло! И здесь больше ни когда не было. И хоть одна останусь — не видать и не слыхать. Говорят, это гонит из дому. № 3 В Стрельне меня так пугало... У Парфена Петровича на квартире стояли. Наработаюсь — приду, паду как собака. Зимою. Обручи забрякают, а потом покатится ушат по колидору опруженный. Не пойду смотреть ночью! Упал, дак сам катись! Утром встану: обручи на месте, ушат стоит на месте. Ребятам ничего не говорю. А сама уж... Шапкой волосы становятся! ...Я посуду перемыла. А погода — света белого не видно! Лампа на сто ле стоит, я сплю. Вдруг заложкой хлопнуло! Человек идет. Шел, шел... И никого не оказалось. Я бежу посмотреть. Калитка закрыта! Я опять легла. И вдруг на печке — за занавеской уж — кашлят человек! Как я не слыхала! Побежала встречу, а не попался! И вдруг на печке оказался человек. Лампу беру, занавеску оттягаю... И нигде никого! Я изматюгалась. Нет! Тут мне так неудобно стало. Дедушко, пьяница проклятый, оставил одну в доме (ушел в гости. — М. В.), а дом большой. И еще пугало. Пошел отец в туалет, а там мохнаты руки торчат из туалета. № 4 Попереди нас был дом. Старушка Марковна там жила. Так раньше там пугало. Засветло ставни закрывали: ходит, колотится... Какая-то чушь была! В Ломбовке одна была... Раньше жили на погостах: летний погост и зим ний погост. Так она рассказывала — как вечер придет, в лесу дрова зарубят! Все ставни закрывали. И по деревне бочку покатят. Высокий, во лбу один глаз. По всей дерев не покатит бочку. А утром встанут: ни бочки, ни следа, ни г....! № 5 Сестру (кто-то в байну пришел) кто-то хотел задавить. Мужчина: стал под потолок, головой в него упирается! Идет — ботинки железны. И протя нул руки, и руки были все в шерсти. К сестры приходил. Она топила байну. Накалила камни, бочка лопнула. Она зарещалась (заругалась. — М 5.). И с ней что-то было. С ней отводи - лись. Это в Пулоньге было. Ногой по полу катали и на стол поднимали, ка - тали — отваживались. № 6 Я напился, ушел ночевать в баню. Вдруг зашаталось! Чиркнул спичкой. Двое стоят у дверей, в шляпах и плащах черных! У меня волоса шапкой! Я заматерился и ушел из бани. Ушли и они — не принял в силу. № 7 Дело-то было когда-то давно уж... В Оленице жили тоже. А ребята сиде ли как-то выпивали. А один тоже... Друг перед дружкой начали хвастать: «Я то, я другое!». Один говорит: «Я ничего не боюсь! Ночью могу сходить в баню!». Ну и сходил. В баню-то пошел — ребята следом пошли посмотреть, что будет. Ну, он дошел, да камень взял с каменки, да и обратно. А потом по - шли... Пошли да все спать повалились. А ему... Только повалился — ему под окно: «Положь на место чего взял!». А он, чего он взял? Он камень унес, дак чего взял! На другу ночь тоже само: «Положь на место, чего взял!». И на третью — тоже. Потом ребя там-то рассказал, говорит: «От так-то дело было!». Ну, и пошли они к бане. Он в баню пошел, а ребята спрятались и смотрят. А потом у его и спра шивают: «Ты чего это сунулса, да и обратно!?» — «А, — говорит, — захо жу в баню-то, а девка голая сидит на каменки! (Ну, на полках, не на каменци — на полках). Моетци девка сидит! Говорит: „Заходи, заходи, не бойся!". Зашел, она там сказала: „Ты меня вывези отсюда! Я унесена была,а хочу на родину попасть. Ты меня вывези отсюда! Жить богато будешь!Тебе ничего не будет, только вывези!"». А парень такой был — ничего не боялся. Говорит: «Хорошо!». Догово рились: где это порог какой-то у их там есть, на родине. До этого порога довезешь, и больше не надо.Ну, и вот в условленное время да приехал на карбасу. Она пришла, се ла — ночью-ту. Ну, он ей повез... Ребятам-то, конечно, потом рассказал, только сначала не рассказывал. Увез ей, вез-вез-вез... И вдру-у-уг! Гром за гремел, молния засверкала! Потом ничего не помнит. Очнулся — лежит. Ноги в воды, а сам на берегу. И вот с тех пор и девку не видел больше. И жил хорошо! Она и сказала, що жить богато будешь. Это на Мурмане рас ска- зывал там парень... ЛЕС, НЕЧИСТАЯ СИЛА В ЛЕСУ. О ТОМ, КАК ВОДИТ № 8 Я жила в Пялице в няньках. Хозяин с хозяйкой раз ушли яголь копать. Олени набежали к ним. Хозяин говорит жене: «Ты докапывай, а я пойду оленей посмотрю!». Хозяйку оставил. Хозяйка подождала, кричала — Ивана нет. И пошла домой. Может, домой ушел. А нет его! Зачали его отворачивать. Видно, не на чистый след ступил — черт под хватил. Отворачивали. Жене и приснился сон: «Он будет принесен к окошку и показан, в семь часов. Берите его в тот же момент!». Я стала с ребенком играть, а хозяйка пошла корову доить, Я с ребенком играю на полу. Смотрю: хозяин принесенный за окном! Так руки растянуты! А хозяйки нету — не ухватить! И опоздали! Когда из дома вышли — он уже на спичечны коробки разорван весь. И корову раз отводили. Корову привел — надо тую минуту брать, как говорено. Не взяли в тот же момент — на куски разорвало! Во как может блудь подшутить! № 9 Раз я дочери говорю: «Поди неси хлеб отцу на тоню!». А ей неохота. Вечер уж, устала. Я и говорю: «Веди, леший!». Отправила. Она идет... Оглянулась («слышу, как кто-то за мной идет!»). Высок идет мужчина, быдто пальто — подрясник. И шапочка уголком. Зап нулась и упала со слезами: сейчас он схватит! Оглянулась — никого нет!И пришла к отцу со слезами: «Какой-то мужчина за мной гнался в длинном пальто! Мама меня выругала, и мне какой-то мужчина показался!». № 10 Один раз такой случай был. Шел дедушков брат. Вдруг оказался побли зости человек. И рядом пошел с ним. А в сером кафтане, и пола подтыкнута. Ну а раньше во все это верили: що в сером кафтане, пола подтыкнута,дак это дьявол. От идут разговаривают. А в деревни был такой мужик, вроде прозвища у его было — Ухо-Дороха. И от он (попутчик. — М. В.) был совсем как Ухо-Дороха. И от шли разговаривали. Дядя понял, что это не человек. Говорит: «Ухо-Дороха, не леший ли ты есть?». А этот побежал прочь, захохотал: «Ха-ха-ха! Ухо-Дороха, не леший ли ты есть! Ха-ха-ха! Ухо-Дороха, не леший ли ты есть! Ха-ха-ха!..». По всем лесам только раздается! № 11 Про Лешаковый Борок рассказывал сосновский Михайло Терентьев. В Сосновке был Яков Петрович, старик. Он ходил с кладью: оленей ловили, заготовляли мясо для семей. Раз он в лесу заночевал. Вдруг видит: идет сосновский поп, и пола под- тыкнута. Откуда возьмется поп?! Мужик палатку смотал и на другое место поставил. И сон ему снится: «Счастливый, что ты ушел!».Он ставил палатку — уже темновато было. А поставил бы на дорогу (ле шего. — М. В.) — он бы голову ему оторвал! № 12 Дело было с моим старшим братом... Пошли ребята в лес, а он тоже увя зался следом. Бежат ребяты-та... Прибежали. А он чего-то остановился, по глядел. А сюда к ручью спускатца, на болотце-то. Смотрит: а хрестный евонный стоит, да деревца вырывает, елочки. Берет за вершинку да... Вырвет да кинет! Вырвет да кинет! Потом повернулся, да пальцем поманил парня-то. Манит к себе! Парень-та перепугался весь да домой бежать! Прибежал домой, а хрестный дома, никуда не ходил. № 13 Поехали отсюда... Мужик сына повез в Ивановку. И лопин поехал с ни ми. Едут по Большой Варзуге-та, по мхам. Мхи больший-больший! (Я, ко нечно, не видала сама, а он сам рассказывал, парень-та). Говорит — ехали-ехали, с... захотелось. В туалет (...) Парень-то только с саней соскочил... (а они стоят тут, отец и лопин, ку рят и разговаривают). Вдруг две девки подскочили, подхватили его под руки и потащили. Тащили-тащили-тащили, самы захохотали — и бросили! Да ни где не стало девок — исчезли! Сарафаны-то, говорит, как теперь вижу —какие сарафаны одеты на девках. В одних кофточках да в сарафанах.Развернулся. Где отец стояли с лопиным — одна точка только! Дак они подъехали — такие по мохе были, дак, метра по два следы-то! По следам-то к нему поехали — только через метра два следы! Лопин говорит: «Ну вот, отец, счастливый, что я с тобой пригодился!А то сына не видать бы тебе больше!». Утащили бы девки. Лопин отвел. № 14 Черт человеку покажется: уводит, уносит в море, в лес уводит. Потом отворачивают — кто на добро ладил. Колдуна вызывают, и он отворачивает. Зятя покойного водило... Бывало, ночуешь у костра: что-то шумит, гремит. Раскинуты угли, а никого нету! И поздно кто моется — покажется в бане. Я в Бога верую по-своему. Это Достоевский говорит: «Я в Бога верю не как фанатик». Что-то есь в природе сильное. Божественное. Все построено: глаза, уши, нос. Сложная история. ТОНЯ. ПРОМЫСЕЛ № 15 Были мы у праздника с женой. Гриша и говорит: «Ты, брат не замеча ешь: если в бригады не по душе человек есь — не запопадает рыба!». Если не попадает рыба — надо гнать такого человека. Если хорошая тоня у одного, другой перебивает, чтобы ему попало. «Ум - ному рыбка, а глупому — две!». № 16 Прежде на торос доезжают, да покручеников нанимают. Кто побогаче. Мамин отец на море ходил спрашивать, будет ли промысел. Мама запроси лась с им. «Вы, девки, забоитесь!» — «Нет!». Ну и взял с собой. Ну и сели они в стороне. А дед к прорубы. Самый-то донный вышел, весь в волосах. Водой залило его — в носу, в ушах. Говорит деду: «Спра шивай, я буду сказывать!» — «Будет ли промысел?». Вода спала, донный стал сказывать. И столько заревело вокруг зверей, что страсть! Дед пришел на берег, говорит: «Будет промысел, нанимайте людей!». И ему мешок муки за это притенули. № 17 Дед один спал на тони. И пришел как человек, заводит молитву чи тать — кроме как «помилуй!». А чертей не милует Бог. Черт «помилуй нас» не будет читать, будет немтовать. Вот дедушко-то и догадался. «Аминь» дед сказал бы, он бы зашел в из бу. Дед смекнул. «А пошел на х..!». Тот вышел — зеленый кафтан, пола подогнута:«Ха-ха-ха! Русский чело - век на х..! послал!». Обиделся. Так он в лес пошел — только лес раздавался! Прежде стука нья не было. Только молитву прочти, тогда двери откроют. Без молитвы не зайдешь на тоню. № 18 В Поное сидели на тонях. Отец малый был, он и от матери-то остался — полтора годика. А в Поной поехали — там были из Пялицы Далмат, Фи - липп старый был. Молодежь вечером баловат. А Далмат говорит: «Ребята, хватит баловаться!». Таперешняя молодежь разве унялась! А раньше тони были как бани. И вот — херак! И ставень вылетел! Далмат говорит: «Подьте, закрывайте!». Сразу все по углам разбежались. Вылетел ставешок, пошел дедка трубу закрыл. Ребята опять повеселели, что трубу закрыл дедка. Так до трех раз ставешок вылетал. А на третий раз до полусебя показался: весь в шерсти! И собака с визгом погонила. И слышно было лай — собака ушла концом, три часа не было собаки. А пришла — вся шерсть дыбом! А надо по сна сти. Месяц светит как день, а никто не едут. Боятся. Вот беда-то! Далмат говорит отцу: «Прокопий, поедем давай!».Поездили. Подъезжам — сбелело там. Думаю — покойник! А рыбина!Андель, рыбина кака! За хвост захвачу — и до полу! Вытянули рыбину.Вдруг с моря летит с визгом как большая птица. «Что это?» — «Это така птица быват!» (чтоб ребенка не пугать).Только с моря приехали, на гору выходим... А песни, песни каки краси вы! Идут люди, за руки захватились. И таки нарядны! Цепочкой идут. Как цепью окованы. Так и заслушался бы! «А ето шнека, видно, шла, разбило. Со шнеки идут, с океану!». Недалеко от нас осталось дойти-то, а все как потерялось. Прежде во как пугало! № 19 Ловили на тоне мужик с жонкой. Ну, раньше там ловили, до колхозов. Дак своими тонями. Однажды поехали... А жонка-то ругачливая такая была, лешашная! Дочь у них одна и была. Мать заругала девку: «Унеси тя леший!». Приехали с моря ночью. С моря приезжают: нигде, это, девки нету! Они все перепугались, да утром потом мать и поехала в деревню, пошла. Ну, а бабка и научила (там бабка кака-то знала хорошо все это дело, дак). Научи ла, говорит: «Пускай мужик пойдет к озеру (там озеро како-то было). Пой дет к озеру. И пусть не ходит без рукавиц!»...Не, он сам был тоже с ей (с женой. — М.В.) там, дак. Говорит им: «Одень рукавицы, поди и повались за кусты. И лежи! Пойдет буря сразу по озеру. Эта буря пройдет. И покатится скалина- береста. Как эта скалина к берегу прикатит ся — приходи и бери свою дочь. К себе не прижимай крепко! И неси ей, не оглядывайся. Чего услышишь — не оглядывайся! Иди напряму!». Ладно. Мужик пошел, спрятался за кусты. Вдру-у-уг вихерь такой по озеру пошел, черный такой настоящий вихорь! Потом... Вихорь-то прошел,да берестица покатилась. Скалина прокатилась — береста. Он пошел. Взял дочь-то и пошел. Туда шел — везде сухо все было. А тут везде вода разли лась! Разлилась — воды полно, едва ноги хватает! Потом... Смотрит: а ка мень болыпо-большой на дороги оказался! Туда шел — нигде камня ничего не было, а тут камень большой на дороги!Принес домой. Ну, тут пообедали, все, спать повалились... Ночью-то мы ши заходили! Таки больши мыши — так невозможно спать! Не могут никак спать-то — мыши-то ходят живьем! Ну ладно. До утра намаялись, сели в карбас и поехали. И у их заходил за яц! Заяц-то заходил морской! Кругом: то с одной стороны в карбас, то с дру гой стороны. А уж мужик гребет — дак во всю силу! Они не очень, наверно,далеко от деревни-то были. А в деревни-то (воскресенье было) на угоре девки да ребята кружались. Кружания раньше были. Дак, этого, побежали, говорят:«Во, заяц!». Он сзади за има выскочил на берег-то и побежал. Да в баню за скочил. И там как заорал! Они все перепугались и убежали.А девка-то потом и рассказывает: «Он пришел ночью, меня взял, в шубу завернул и понес. Не очень тепло было на улице, осень была, дак. А мне-то тепло-о-о было в шубы! Принес домой. Посадил. А много ребят сидит. Все рванеши, тряпоши! Сидит жонка прядет толста-а-а! Жонка-то! Бабка! А жонка-то ходит чего-то делает. Тоже: рва-а-ан сарафанишко! А жонка-то и заруга лась: „Мало своих детей, дак еще чужих нанашивай!" — „Да как навалива ют, — мужик-то и говорит, — наваливают, дак как не возьмешь!". Да сам дал ей тут поесть и пошел куда-то. А жонка-то и говорит: Де вушка, если хошь быть дома, дак не ешь нашего хлеба. Я, говорит, тоже та кая была и тоже унесена. Тоже меня унесли!". Ну, и потом он пришел... Приходит ли через неделю там, через ночь ли, через две — берет, говорит, меня и понес! Понес, дак он так меня рвал за волосы, да трепал дак! Да еще заорал, говорит: „Наваливают, наваливают, а потом отнимать начнут!". Ну, к лешему послали, дак... „Уведи, леший, да возьми, леший!" — да наваливают дак. А потом пришел бросил. Бросил, а сам ушел».Это сама, кто ей уносил, старушка, рассказывала. Сама. Лежали вме сте в больнице в Кузомени мы. Пялицка старушка! Это в Пялице дело было! № 20 А потом в Пялице у нас еще водило тоже. На тони сидели. Ну, девка не большая была, Полинария Филипповна. Вот водило тоже ей. Отец поехал по снасти. А она спала, робенок. Осталась.Ну, утром рано еще было. Ну спит робенок, спит... Оставили. Приеха ли — нету! Нету и нету! Ну. Тут покричали — нигде никакого робенка нет!Ну, и от поехали к етой Костихе-то Лавы. Поехали (Костиха Лава была, звали Костиха Лава). Поехали, эта... Все вот так и так: робенок потерялся! Но она сразу что-то, что уж раз это... водит дак, увело. Ну, она сказала: «Вый дите на гору, откроетца мох, и вы подьте. Там клочи есть, на клочи она бу дит сидеть. Вы ей только с етого клоча возьмите и побяжите домой. При готовьте карбас и везите в деревню» (они за десять километров от деревни сидели от Пялицы — туда, в ту сторону, в нижну).Ну дак вот они так и сделали. Пошли там, посмотрели. А сидит-та! Здели ей, в карбас посадили. И поехали скоре! От приехали в деревню-ту. И как ее из карбаса-то принесли... А тут на угоре баня стояла. А вот еха ли-то когда, дак так за има как черный, это как зверь... Звери так вот это все за лодкой гонились. Гонились, гонились звери!И приехали. В етой бане как поддало — и баня вся рассыпалась! Ле ший-то поддал! Вода вся в ручью помутела! Вот леший — що отворотили! Вот какой! № 21 Я семи лет сидел на тони. Тоня «Скакун». И рядом Крестовая была тоня. Я ходил туда молоко носил каждый день. Раз пришел домой, котелок склал в сени. Выходит дядя Паша. «Пойдем в Пялицу!» — «Пойдем!». Я собрался, только котелок сбречал на х... Ну и бежу за дядей Пашей. Мужики на Крестовой видят: я мимо их избушки бежу. А только что моло ко им принес! Им-то человек не кажется, дядя Паша-то, а меня видят. Они сидели, чай пили. Побежали за мной как были, в носках! Я бежу — так никак не могу догонять! Они и носки скинули с ног! Босиком за мной погна лись! А я качусь как клубок! Через два километра я от них в сопку спрятался. Меня принесли обратно на тоню. Так я готов у их рожу вырвать, что с дядей Пашей не пустили. А никакого дяди Паши и не было, не приходил. Позвали деенку Пашиху. Одели на меня крест, да водой окатили. Дак я бежал — семь лет, а мужики угнать не могли! № 22 Раньше, до колхоза, давно дело было. Тони были на реке Варзуге: Коло- ниха, Прилука, Сиговка, Черемкова Яма. Харвы были, сети. Самы на себя харвами ловили. Со скотом на тони уходили и жили там. А обратно уж осе нью со скотом пойдешь. А старики оставались на тонях с харвами — сушить. Люди тогда верили очень, дак боялись. Который старик остался в Коло- нихе — спать заложился и еду положил за печку. Кулебячку, шанежку — хозяину да хозяйке. Слышит ночью: идет! В сени уж зашел! И голос: «Яков, Яков, не тронь его! Он мне кулебячку дал, мне после родов очень хорошо!». И стихло все. А на Прилуке старик, тот больше не мог. Пугало. И пошел к соседу в Колониху: «Что будем делать?! Надо домой пойти!».А рано. Ночь еще. Идут и видят: стоит огненный столб на реки, возле Сиговки. Все-таки пошли в Варзугу. Столб меньше, меньше... А пришли к нему — одна прорубь. № 23 Меня пугало в 39-м году, перед финской войной. Было нас три человека. А сорок километров от деревни. Вызвали военные билеты менять. Я остался один. Ни собак, ни оленей, ничего... — «Будем вечером!». Я там загорал. А пять километров другая избушка, пять человек. И дедка оттуда едет мимо: «Чего в гости не приходишь?». Куда в гости! Семь кило метров туда, семь обратно. На озере нагребешься... Куда! — «Ты смотри,Ефрем с Ефремихой тут умерли, лопари!». Я рыбу с озера сволочил, чаю попил, книжку почитал, спать повалился. Спал культурно. Заспал... Снится: сижу в избе, варю. Вдруг кирпичик дви нулся, дверь открывается. Зашоркалось. Ефремиха белая — как куропеть се да — пехается ко мне! Я проснулся! А через два дня заморозило... Я варил. Вдруг слышу: приехали мужики. Вышел — никаких нет! Должны при ехать — почудилось, что мужики приехали!Через полчаса приехали... Думаю: не пойду на х..! Они приходят: «Жи вой ли ты, парень?». № 24 Сидел старик на тони. Раз видит: идут две девушки и ведут третью, не весту. Приплакивают. Старик не растерялся. Сунул в ружье медную пугови цу. И хлесь в эту невесту к е.... матери! Потом... (знающий был старик). Принес сходил медную чурку под свой рост, завернул в платье и положил на место. Всякую щелочку в избе благословил. Все благословил, а трубник забыл благословить. И надо было по снасти ехать.Сидит он на море. Тихо на снасти. И только людей вдруг на берегу об разовалось, все людьми покрыто! Хотят попасть в избу, да не могут!Старик приехал со снасти — из медного чурбака мука одна осталась!Они все измолотили, а сами ушли. А попали в избу через трубник, что ста рик забыл благословить. Старик был догадливый. Дед Максим, отец Григорья Максимыча. На этой тоне — Лиходеевке — очень пугало. На етой Лиходеевке тоже Паша один остался. Осень, темно, дожж... В избушке сделаны нары. Дак двери от воряет и за ноги Пашу шлепает к е.... матери! Он аж к двери летит!Он кушаком двери завязал. Все равно отворяет, тащит за ноги! При шлось пойти в Пулоньгу. И сон ему потом снится: «Счастливый, что ты ушел!». № 25 Ехал мужик на карбасе. Там было осенью. А темень такая была, погода, дожж! Вот така же погода пала — дожжа залили. Ну що, и погодушка раз - воротила, а осталось до Пулоньги три километра ехать. Ну, он решил приво ротить. Приворотил и повалился в избушку спать. Пуста избушка. Спи-и-ит. Вдруг — раз! В двери хлопнуло... Говорит: «Выходи!» — ему. А он... Он: «Нет, — говорит, — не пойду!». Ну. Осенью темень, дожжа льет, хоть глаз ткни — не видно! Не пошел. Повалился ишшо спать. Ушел он (кто выгонял. — М. В.). Потом второй раз такое. А на третий раз уж двери оторвал: «Хошь добра, дак уходи! А не хошь — как хочешь! Живой не будешь!». Ну что мужику бедному? Пришлось пойти. Пошел! Ну чего бедному — двери унес от избы дак! И пошел мужик беднай... Темень, хоть глаз тыкни, не видно! Пришел в Пулоньгу бедный. Шел, падал, да всяко, ничего не видно. (Соб.: А что его выгоняло, Федосья Прокопьевна?) А вот поди спроси, кто его выгонял?! Дьявол! Ну раньше говорили, что дьявол выгоняет, дак дьявол выгонял, вишь. Приехал неладно. Дак вот. Чего ему не понравилось?! Выгонял, кто его знает! Вот так! Мужик бедный еще дверь искал. Поискал дверь сердечный. Не мог най ти! Он, дьявол, дверь унес куда-то, что не мог найти. Он первый-то раз (я не помню уж)... что дьявол, наверно, не сорвал две ри-то. А второй-то раз он навроди сорвал двери. А мужик пошел и их положил на место. А вот третий-то раз сорвал — мужик искал-искал, дак не мог найти. Унес совсем! Совсем унес дьявол. (Соб.: А как он не боялся двери-то искать?) А вот не боялся, бедный такой. Вот раньше люди каки крепки были, ты подумай! Тут бы сердце лопнуло на фиг! Ты що! № 26 Дедушко был на Бабьем Носе. Караулил сало. Тюленей. Весной, сол нышко взошло уж, хорошо так, ясно все, тихо... И встал, проснулся: сидит ета, избачиха. Сидит (у него телефон был там), сидит у телефона она и трубку держит, вот так. Трубку держит и ничего не говорит. Он и говорит... Сначала слушал-слушал, что она молчит, ничо не говорит. Потом, ну он там ей сказал (я не буду говорить таким словом), что: «Ну что выслушала, мол? Слушашь, дак ничо не говоришь! Ты чо выслушала там?». Она все молчит, трубку держит. Молчит, ничо не говорит с им... Он мол чал-молчал, опять спросил. Говорит: «Чего выслушала?». Потом обернулся, хотел закурить, цигарку завернуть. Обернулся — и нико го нету! Пошел на улицу. Солнышко печет утром. Рано-рано-рано — солнце пекет. Вышел на улицу, вокруг избы обошел: «Вот, думаю, приехали, быват, за салом». Он-то так подумал, что, может, приехали, зашли, да он не слышал. По шел кругом избы обошел. На берег сходил — нигде никого нету!Вот дедушку все как казалось. И вот он в тот год умер. Ему смерть по казалась наверно. Вот. № 27 Я с десяти годов пошла сидеть на тони. На тони нельзя было ругаться на человека. Сругаешься — сделается. Прошаться надо было (просить про щения. — М. В.). Одна девка с подружкой сидели на тони. «Пойдем!» — И она пошла к подружке в гости. Стали около избы и начали разговаривать. А бабушка пришла и подсела к им. «Иди-ка от нас прочь! Слушаешь наши разговоры! Иди прочь!» — «Уйду, а ты узнаешь». Девка вернулась на тоню. Повалилась спать. И заговорила. Все рассказа ла про себя: где ходит, где гуляет. Встала. Ходит, варит, а говорит и остано виться не может. А отец слышит. «Что-то у нас с девкой неладно, все рассказывает про себя!» — «Я на бабушку сказала нехорошо». — «Проси прощения у бабушки, чтобы она направила. Баба, прости ей! Она все всем о себе рассказывает — и мужикам, и всем». — «Никогда старых не обижай!». Бабушка брызгала или пить давала... Заговор — и все прошло. Обрадел отец-то! Тринадцатый-четырнадцатый год девке, а поди, гулять с парнями станет и все о себе расскажет! № 28 Приехали на тоню, и: «На новом мести приснись жених невесте!» (дев чонка загадала). А утром проснулась... Ну, там не знаю, кто приснился, не приснился ли. Утром встают, а брат сестры говорит: «А я видел, как клубочек-та выкатилса из трубы!». Не успел заснуть он и, значит, кого вызывали — клубочком-то выкатил ся из трубы. «А видел, — говорит, — я: клубочик выкатился из трубы!» № 29 На тоню заходят — перекрестятся. Богатство доставали. Приходит чело век на тоню и видит: лежит покойник. Раньше были знаки таки! Лежит по койник весь в белом! Он взял и перевернул его через левое плечо. И очу тилось золото! А бывает и убегают. Одна женщина купалась и видит: в воды иконка. Надо взять было и че рез левое плечо бросить. И было бы золото.Примета есть: приходишь на тоню, и если кот или кошка сидит, привер ни через левое плечо. Знать надо! Бросить надо знать как! И золото очутит ся! Если умеешь клад взять, то будет.Я прихожу на тоню и перва двери открываю. Нет никого! Человека то не здынуть, а кошку — можно. № 30 У нас был случай такой, что на тони отсюда, километров за пятнадцать... Тоня есть, Ольховка. И там рыбак один ловил рыбу в озере. И вот он сеток наставил. И день ходит — ничего нету, и второй ходит — ничего нету. На третий день пришел там, изругался и плюнул. И вот пришел домой и зажаловался, что болею и болею. И слег, и все. Что болит? Он не знает, что болит. Ну вот и болел-болел... Потом жена так и пошла. «Что делать, — говорит, — пойду к старушке схожу. Она знает все!». Ну и пошла она к старушке там. Там как знахарка, что ли. Ну она и рас сказала ей все. И старушка сходила воды взяла с реки: направила воду.И пришла, говорит: «Вот тебе вода направлена, пойди его помой или что ли. Пусть умывается этой водой!». А жена-то пришла домой, и вот вечер-то наступил. Она повалилась, лег ла спать. А у него было два ягненочка, стояло в стаечке. Дома. И вот она только заснула... Сон-то: и вдруг открывается, открывается дверь. Из двери выходят русалки. В дверях появились! И сказали ей: «Не направляй воду, он на наш свадебный стол плюнул!». И вот утром она встала. А оба ягненка — а у обоих ноги выдернуты.Обей мертвые тут! Ноги выдернуло.А дальше ничего. Да, и он умер. «Не направляй, — говорят, — он на наш свадебный стол плюнул!». И ничего сделать было нельзя! Вот нехорошие Ольховские озера! Говорят, русалки там. А плевать вооб ще нельзя. Нельзя, нельзя, ни в какую воду! И ругаться нельзя! № 31 Вот раньше всякие были суеверия. Было суеверие такое, что если семга бывает прыгает — запрыгнет в карбас — то говорили, что уж это к большо му несчастью. И вот был такой как раз случай. Поехали на Кошевскбй (тоня у нас там такая есть) — поехали рыбаки. По неводам. Вдруг прыгнула семга и заско чила в карбас! А где-то через день ли, на второй ли день поехали по нево дам. И Иван Федорович прямо в карбасе умер. № 32 Когда идешь вот, видишь воду или ручеек ли — вот такое место сырое,дак уж всегда надо подумать про себя, что: «Господи, благослови!». Вот мы ехали на доре и там танцевали. Музыка была и танцевали. И вот приехала я на пароход. Стали выгружать, и на меня свалилось шесть ящиков говядины. На ногу, и сломила я ногу.Вот тут-то я и подумала, что на воде, конечно, надо прошаться. И нельзя на ней ничего... производить никаких танцев. А просто ей прощать, и все. За все доброе. И просить прощения. № 33 Бредешь в реки — ничего ругаться нельзя и нельзя обдумывать. Где-ни будь упал, скажи: «Господи, благослови!». И вставай.Камни в реке, дно, черны. А нельзя обдумывать! И на болоте. И на море не ругайся. Хорошо — несет. А если не снесет — сразу придет, болеть бу дешь. Кого-нибудь обдумать, и придет к нему! Если заболел, надо ходить в это место прошаться до трех раз. Прошаться и что-нибудь туда ложить. Плохо, если плюнешь в воду, на землю. Или ру гаешься. А меж собой можно ругаться. Это воздушна ругань.Воду нельзя вечером будить. После шести часов воду нельзя тревожить. Вода спит.

Приложенные файлы

  • rtf 8470508
    Размер файла: 174 kB Загрузок: 0

Добавить комментарий