Попутный ветер. Горбунова Екатерина (Россия г. Уфа)


Екатерина Горбунова
ПОПУТНЫЙ ВЕТЕР
(фэнтези)
День первый. Когда спешишь.
Ветродуй звякнул как-то по-особенному громко, буквально вырвав Олафа из зыбкого предутреннего сна. Молодой человек вскочил с лежанки, позевывая и ёжась, пригладил пятерней непослушные русые волосы, проворно накинул на себя куртку и выскочил из дома. Если встретить прибывшего и препроводить по назначению побыстрее, то после, глядишь, удастся еще немного вздремнуть.
В несколько прыжков миновав дворик и подскочив к разделительной арке мудрёной каменной кладки, Олаф резко перевёл рычаги, встроенные в неглубокую нишу, в положение принятия. Настроившись на краткосрочное знакомство с путешественником, и отступив в сторону, парень успел заметить, как ткется густой переменчивый кокон, формирующий чью-то фигуру. Это всегда было интересно и удивительно. Ради этого можно потерпеть неудобства вроде прерванного сна и сезонного воздуха, пропитывающего тяжелой влагой одежду.
Девушка, шагнувшая из тягучего молочного тумана, была скованна и некрасива. Быстрым взглядом Олаф выхватил и бледную кожу, и широко расставленные чуть раскосые глаза в обрамлении слишком белесых ресниц, и бесцветные брови, и бескровные губы. Цвета волос было не разглядеть - их скрывал мягкий капюшон, низко опущенный на лоб. Прибывшей удивительно не к лицу был дорожный плащ цвета старого кирпича. Он казался купленным второпях, без особой примерки, приблизительно подошел по размеру и ладно. И веяло от незнакомки страхом, беспокойством и чуть-чуть любопытством, маслянисто и пряно. Что ж, довольно предсказуемый набор ароматов для путешественницы ветром.
- Первый раз перемещаетесь таким способом? – поинтересовался юноша, больше для того, чтобы начать разговор, и протянул ей руку, помогая перебраться через огромную после ночного дождя лужу, разлившуюся прямо перед аркой, и даже слегка подтекающую под нее.
- Первый, - с легкой запинкой, ответила девушка, - вообще путешествую.
Он зябко поёжилась, выдавая своё южное происхождение, хоть оно совершенно не вязалось с цветом кожи.
- Ооо! – Олаф покачал головой. – Тогда можно было выбрать способ попроще. Те же мулы, например.
- В моем случае большую роль играла скорость, выбирать не приходилось. У меня осталась всего неделя для решения проблемы, - незнакомка с сожалением оглядела безнадежно испачканный жидкой грязью подол платья.
Зачем-то отстегнула поясной кошель и высыпала на ладонь какую-то мелочевку. Олаф прикинул, что монет было не больше сигмента, а то и меньше, путешественница либо изрядно поистратилась, либо изначально не была богатой. Всех денег хватило бы на порядочный завтрак, легкий ужин или довольно скудный обед. А для того, чтобы приобрести новую одежду не хватило бы и подавно. Девушку, похоже, подсчитанная сумма порядком разочаровала. Ее сожаление пахнуло морским бризом, но не тем свежим, что несет радость после жаркого дня, а влажным и тяжёлым. Незнакомка убрала монеты, ещё раз оценила свой наряд и смущённо попросила:
– Вы проводите меня к мэру?
- К мэру? - просьба была более чем неожиданной, парень приподнял брови и потеребил себя за кончик носа.
Обычно путешественники без лишних слов протягивали свою путевую карту, в редких случаях могли попросить стакан воды, или что-то перекусить. Девушка же более чем удивляла.
Она, видимо, неправильно поняла мимику и интонацию юноши, как-то вся подобралась, стала трогательно-серьёзной:
- Да, - кивнула решительно. – Мне все - равно не во что переодеться. Как видите, при мне нет багажа. Средств осталось меньше, чем хотелось бы. А откладывать визит…
- Ну, его придется отложить в любом случае, - перебил парень, разговор принимал какой-то странный оборот. - Вы пока не добрались до конца, понимаете это? Вас разве не проинструктировали?
Олафу оставалось только надеяться, что у незнакомки все в порядке с головой. Он не знал, возможно ли сойти с ума, путешествуя с помощью ветроппарата. По крайней мере, за время работы с подобным юноша пока не сталкивался.
- Его, как я понимаю, пока нет в городе? – она сильно огорчилась, хотя не обладай молодой человек способностью улавливать запах чужих эмоций, ей удалось бы скрыть своё чувство, настолько хорошо девушка держалась внешне.
- Мэра вообще здесь не предполагается, - юноша немного подумал, потом заговорил медленно и спокойно, немного наклонив голову набок, без особого желания лезть на рожон и возиться с этой малохольной. - Потому что это не город.
Кажется, в этот раз Олафу придется столкнуться с ошибкой отправителя, что в иных случаях все-таки происходило. Незадачливую путешественницу либо отправили в другую сторону, либо немного ошиблись с направлением, либо ввели в заблуждение конечным пунктом ее маршрута. В любом случае, ответственность лежала на компании ветряных перевозок. Однако, путешественница вполне могла захотеть обвинить именно встречающего проводника, как и многие другие в подобных случаях.
- Как это? – вот и девушка гордо вскинула подбородок.
Сейчас, как и прочие пострадавшие, начнет спорить, говорить об уплаченных деньгах и зверских тарифах. Потом будет требовать немедленной компенсации.
Но незнакомка лишь достала путевую карту. Дешевенькую, серую и уже изрядно помятую, прямо кричащую о том, что девушка воспользовалась довольно сомнительной конторой по организации путешествий, хотя наверняка заплатила втридорога.
- Юго-западный ветер, отклонение на три луча, расстояние на восемь чихов, - прочла ровным голосом. - Я миновала четыре проездные станции, эта последняя.
Олаф забрал карту. Сначала присмотрелся к печати, которая, слава Жизнеродящей, оказалась настоящей, что хотя бы, в случае суда, служило гарантией явки реального ответчика. Все остальное – чернила, маршрут, прописанные обязательства – оставляли желать лучшего.
- Ну, вот и чихнули, - со вздохом складывая карту и возвращая ее путешественнице, пробормотал юноша. – Вам, вижу, нужно было попасть в Темьгород? И именно он был конечной станцией вашего маршрута?
Девушка кивнула, недоуменно хмуря бесцветные бровки. Она смутно начинала догадываться, что очутилась совсем не там, куда обещали отправить, и теперь ее растерянность пахла чадом отсыревших дров. Незнакомка не истерила и не капризничала, терпеливо ждала, пока ей все объяснят, не принимая скоропалительных решений и не делая никаких выводов.
Олаф, признаться, смутился, не зная, как вести себя с той, кто даст фору по выдержке любому более опытному путешественнику. Оставалось только хмыкнуть сочувствующе:
- Руки бы оторвать этому картографу - ветродую, - и пояснить, - отклонение не больше чем на два луча, да и расстояние на пару-тройку чихов дальше. Эта станция могла быть предпоследней в вашем путешествии, а не последней.
Странница еще больше побледнела, хотя казалось, что с её цветом кожи это уже невозможно. Теперь она стала не бледной, а снежной, просто не верилось, что у неё внутри по жилам бежит тёплая кровь и бьётся сердце. Но ведь юноша держал незнакомку за руку, и тонкие пальчики казались горячими.
- А сколько будет стоить проложить дополнительный маршрут? Вы видели, я весьма стеснена в средствах...
Ему было жаль лишать девушку надежды, но помочь Олаф ничем не мог. У него не было ни надлежащей аппаратуры, ни умения, ни опыта. Все, что входило в функции его станции - это считывать предоставленные путешественниками путевые карты. Юноша – лишь встречающий проводник, мелкая сошка.
- Я сожалею, - он развел руками. – Компания ветряных перевозок приносит вам, госпожа, э-эээ…
- Летта Валенса, - правильно истолковала она запинку.
- Госпожа Летта Валенса, извинения за доставленные неудобства. Мы гарантируем, что постараемся связаться с отправителем, а до решения вашей проблемы берем все расходы на проживание за наш счет, - юноша бесстрастно произнес заученную формулировку, уже мысленно прикидывая, сколько ему лично придется потратить, пока незадачливая путешественница будет находиться на вверенной ему территории.
- А что может сделать отправитель? - она уже почти отчаялась, но вот именно это "почти" добавляло в ее эмоциях к землистому тяжелому запаху легкий аромат первоцвета.
- Вернет вам деньги, плюс – проценты за некачественное исполнение обязательств, - объяснил Олаф. – И пришлет транспортную карту обратно, уже абсолютно бесплатно.
- Это меня не устраивает, - девушка замотала головой, так, что капюшон слетел с головы, обнажив густые волосы неожиданного для нее насыщенного темно - каштанового цвета. – В мои планы не входит возвращение. Мне надо как можно скорее увидеть мэра Темьгорода.
- Вернувшись домой, закажете новый маршрут, уже скорректированный. Заодно переоденетесь, если вас смущает платье. И доберетесь до этого мэра, - объяснил молодой человек. – Много времени это не займёт.
- Домой? - переспросила она с легким ужасом. - Нет! Отсюда ведь не так уж далеко до Темьгорода? Я готова воспользоваться любым предложенным вами транспортом. В оплату можете взять возвращенное мне. Понимаю, что это будет не сразу, но…
Юноша глубоко вздохнул, буквально носом чуя грядущие возмущения. Потом, разведя руками, обернулся по сторонам, как бы предлагая последовать его примеру. Уже рассвело достаточно, чтобы иметь возможность разглядеть окрестности. И даже легкий туман совершенно не препятствовал этому.
Летта Валенса огляделась. Запах воскресающей после долгого сна весны сменился холодным ароматом разочарования. Конечно, что она могла увидеть: разбитую дорогу прямо за редкой изгородью; бескрайнее поле, когда-то давно засеянное неприхотливой кислицей, и с того самого времени разрастающейся - высыхающейся - сеявшейся самостоятельно, заглушая своим буйным ростом все прочие травы; закрывающие горизонт синие горы с розовыми вершинами; и неприглядную снаружи сторожку Олафа, которую он все никак за два года не мог привести в порядок. Ужасная картина для госпожи в грязном, но все же, дорогом платье. И ей не объяснишь, что это место юноша не променяет ни на одно другое в Империи, будь оно хоть в тысячу раз более благоустроенным и облагороженным.
- У вас нет повозки?
Вместо ответа он развел руками, словно предлагая еще раз оглядеть маленький дворик, где даже принимающая арка притулилась скромно в стороне, не облагороженная для уюта ни беседкой, ни скамьей, ни выложенной каменной плиткой дорожкой. Впрочем, Летта Валенса путешествовала впервые, а те станции, которые она миновала по пути сюда, вряд ли выглядели богаче.
- Нет ни лошади, ни мула, ни осла, ни молуха, наконец? - все еще до конца не веря своим глазам, спросила девушка.
- Нет. Ни мохнонога, ни ползуна, ни прочих ездовых тварей, - Олаф не стал перечислять всех, кого знал, а познания его были весьма обширными.
- А сообщение с внешним миром?
- Ветер и ветряк.
Она прерывисто вздохнула. Аура ее запаха не изменилась. А вот подбородок и губы предательски задрожали. Кажется, она собралась заплакать? Олаф нахмурился, размышляя, как же тяжело, порой, общаться с особами женского пола.
Однако девушка справилась с эмоциями, стоически перекрыв поток слез, который застрял у неё, видимо, где-то в горле. Юноше даже стало любопытно, в каких таких краях и условиях воспитывался подобный характер.
- Но вы же, наверное, бываете где-то? На ярмарке, например? - спросила она осипшим голосом.
- У меня есть небольшой огород за домом, на пропитание хватает. Всем остальным меня снабжает компания ветряных перевозок, раз в сезон, как положено. Просто необходимости нет, где-то бывать, - проводник и сам не подозревал, что так вот, в нескольких фразах может обрисовать свою жизнь.
- А по этой дороге, – Летта мотнула головой, - куда-то же можно добраться?
- Можно, - подтвердил Олаф. – Но она в ужасном состоянии, и по ней уже почти никто не передвигается, только сезонные рабочие да еще разного рода бродяги.
Девушка, уже совершенно не беспокоясь о платье, подошла к изгороди и тоскливо посмотрела вдаль. Юноша услышал полувздох:
- Я пропала!
Повеяло такой обреченностью, что защипало в носу и захотелось прокашляться. За два года работы проводником, Олаф ещё ни разу не сталкивался с такими мощными чистыми эмоциями. Клиенты, конечно, попадались всякие, могли и поскандалить. Порой дело доходило даже до легкого рукоприкладства. Но их чувства являлись игрой. Путешественники были уверены, что недостойный сервис окупится им с лихвой и в накладе они не останутся. Некоторые даже специально затевали ссору, чтобы подпитаться чужими эмоциями. Кто такой – встречающий проводник – случайный имперец, встреченный на пути, не заслуживающий уважения и симпатии.
В этом же случае, все ощущалось по-настоящему. Летта Валенса казалась разбитой шхуной, прибитой к случайному берегу. Волосы незадачливой путешественницы развевал ветер. Будто змеи они скользили по спине, шее, пока она привычным движением не собрала их и не заколола невесть откуда оказавшейся в руках шпилькой. В девушке произошел какой-то перелом. Пахнуло стойкостью. Это был неопределенный зародыш какого-то решения. Она сама еще до конца не понимала, что заронилось в ее душе.
- Пройдите в дом, - запоздало пригласил юноша, едва вырвавшись из плена чужих эмоций. – У меня найдется, во что переодеться и подобающий завтрак.
- А вы знаете, что мне подобает? – девушка как-то вдруг устало опустила плечи и ссутулилась, грустной улыбкой выказав свои сомнения.
Но приглашение приняла. Последний раз кинув взгляд в сторону расцвечивающихся в свете нового дня красками гор, миновала дворик и вошла в дом.
Согласно традиции, сначала поклонилась каменной фигурке Жизнеродящей, застывшей в переднем углу, а потом лишь сняла плащ и повесила его на крючок, прибитый к стене.
Внутри домика было чисто и просторно. Стены отделаны светлым деревом, вещей мало, но все в одном общем деревенском стиле, наверное, закупщики не стали изощряться, приобрели все на сельской ярмарке, обогатив какого-нибудь столяра. На окнах висели лёгкие занавески неяркого рисунка. Богатой роскоши не чувствовалось, но и до неопрятной нищеты было очень далеко. Даже незаправленная постель не портила впечатления, тем более, что проследив за взглядом гостьи, юноша одним движением накрыл смятую простыню и подушку узорным домотканым покрывалом.
Девушка немного расслабилась, и от нее повеяло легким сладковатым ароматом домашней выпечки. Видимо, в её представлениях уже сложилась совсем иная картина, каким может быть дом встречающего проводника изнутри.
- Умываться там, - Олаф приоткрыл дверь в смежное помещение. – На полках найдете все необходимое и смену одежды. Свою оставьте в тазу, мыльники о ней позаботятся.
Летта поблагодарила и ушла. Юноша же, ненадолго отлучившись из дома, чтобы подать сообщение об обнаруженной неверной карте в центральную контору путешествий по Империи, вернулся и принялся накрывать на стол. Щедро нарезал пышного хлеба, поставил разварившуюся с ночи кашу. Вытащил миску варенья из межининки, хорошо уродившейся в этом сезоне. И налил густого, испускающего дымок воловка. Гости у Олафа были редко, но посуды – любой расцветки и качества - ждущей своего часа в большом шкафу, хватило бы и на большую шумную ораву. Юноша выбрал тарелки понаряднее и побогаче. Хотелось порадовать незадачливую путешественницу хотя бы такой малостью.
Она появилась в тот момент, когда Олаф раскладывал приборы. Влажные волосы девушка стянула хвостом на затылке. Несвежее дорожное платье сменила на то, что приблизительно подошло по размеру: свободного кроя рубаху и немного волочащиеся по полу штаны. В этой одежде она казалась совсем юной и беззащитной, потерявшейся в своём незадавшемся с самого начала путешествии. Летта медленно присела на край ближайшего к ней стула. Чистая вода помогла девушке. Лишнее напряжение снялось, решимости прибавилось, хотя, казалось бы – чему прибавляться.
- Я отправил ветрограмму в контору, которой вы воспользовались, - оповестил юноша. – При попутном ветре мы получим ответ в течение трех дней.
- Как ваше имя? – путешественница подняла на него глаза, цвета болотного мха, поддернутого инеем, как стало видно при ярком свете.
- Извините, давно надо было представиться. Олаф, встречающий проводник, - он покраснел, внезапно смутившись.
Никого прежде не волновало, как зовут человека, перекидывающего их в пространстве. Даже если он предлагал перекусить, занимал и развлекал во время вынужденного ожидания.
- Олаф, встречающий проводник, - повторила она, опустив глаза, задумчиво наломала в свою тарелку кусок хлеба и залила крошево воловком. – Я благодарю вас за попытку мне помочь.
- Это входит в мои обязанности, - его ответ мог показаться излишне сухим, но лишь от того, что юноше стало невыразимо стыдно, а испытывать чувства к клиенту – не слишком хороший тон.
Компания ветряных перевозок славилась ровным отношением и отсутствием, как любимчиков, так и изгоев. Именно это в своё время привлекло Олафа, стремящегося снизить количество близких контактов до минимума. И что же? Эта случайная гостья вдруг взрыхляет утрамбованную до каменного состояния почву? Он неловко опустился на стул, большими глотками осушил стакан воловка и вытер губы, едва не содрав кожу.
Летта Валенса похвалила, можно сказать, за абсолютное бездействие. За то, что прописано в обязанностях встречающего проводника, что абсолютно не касается личностей его самого и путешественника по ветру. Все строго и регламентировано, по продуманному протоколу.
Проклятая способность юноши не давала ему ни толики сомнения в том, что Летта говорит без лукавства. Ложь пахла бы патокой и раздражала. А от гостьи веяло ароматом размятых в ладони колосьев.
- Добрая еда, - добавила тем временем девушка искренне, подбирая последние капли ложкой.
- В этом сезоне достаточно расплодились пашцы и удобряйки. Погода теплая, днем сухо, ночами льет дождь – вполне благоприятные для них условия. Зверушки трудятся на славу. Поэтому урожая много, качество отменное, - проговорил, как истинный фермер. - Мои усилия, практически минимальны. Собрать, вымыть и приготовить.
Она выслушала внимательно и с интересом. Видимо, подробности ведения натурального хозяйства были ей в новинку. В путевой карте отправным пунктом стоял один из столичных городов южной Империи – Златгород. Там вряд ли водились слепые гладкокожие и большелапые пашцы и невероятно красивые, пушистые, ласковые, большеглазые, но ужасно пахнущие удобряйки. Весь выращенный, благодаря им, урожай девушка могла лицезреть только в торговых рядах, уже потерявшим первоначальный вкус и свежесть, а самих зверей вообще только на картинках детских книжек.
Увидев, что гостья насытилась, Олаф поднялся, чтоб убрать опустошенную посуду и заварить чай с кислицей. А Летта тем временем отвернулась к окну.
- И все-таки, куда-то же ведет эта дорога? – вопрос юношу врасплох не застал, потому что девушка источала ноты отчаянной решимости, терпкие, немного резковатые.
- Предполагаю, что в Дымсело, если двигаться налево, - ответил, потерев зачесавшийся нос, - если направо – в Темьгород.
Комната наполнилась ярким освежающим ароматом надежды. Наверное, глаза Летты Валенса заблестели, а щеки заиграли легким румянцем – юноша не мог точно видеть со своего места.
Не хотелось ее разочаровывать, но скрывать правду Олаф не мог, это было бы нечестным:
- До него примерно шесть дней пути, да и то с хорошим снаряжением, проводником и физической подготовкой. Надо быть опытным путешественником, а не домашней девочкой, которая впервые…
- Вы не понимаете, - Летта порывисто поднялась, даже стул, уже подстроившийся под ее тело, чуть слышно скрипнул, возвращаясь в свое привычное состояние. – Я должна хотя бы попытаться!
Она подскочила к Олафу, колдовавшему над заварником, и прикоснулась к его запястью ледяными пальцами. Парень не увидел в ее лице предполагаемых им ранее изменений: глаза были тусклы, щеки бледны, и даже более бескровны, чем раньше. Но запахи, исходящие от девушки становились с каждым мгновением все гуще и насыщеннее. Она казалась настолько уверенной в своем решении, что противодействовать – значит нарушить этику компании ветряных перевозок.
- До конца недели мне просто необходимо увидеть мэра Темьгорода!
- Хорошо. Я соберу вам провиант, подготовлю карту местности, - кивнул Олаф. – Проводника, извините, предоставить не смогу, потому как его нет в наличии. Вы должны быть готовы к разным трудностям. Дорога окажется малолюдной, но от природных катаклизмов никто не застрахован.
- А вы не можете меня проводить? – в интонациях Летты засквозило беспокойство.
Он прекрасно ее понимал. Однажды ему так же пришлось забыть свое прошлое и отправиться в путь и безвестность. Это могло закалить, а могло и сломать.
- Я не имею право уходить со станции. Мало ли кто прибудет транзитом. Его надо будет переправить в следующую точку, и сделать это окажется некому. Простите, но я могу потерять это место, если отправлюсь за вами, - юноша старался не смотреть в глаза собеседнице, добавляя: - А оно мне дорого.
Слова были самой настоящей ложью, но ложью во благо. Олаф не держался за это место, впрочем, как и за любое другое. В любой момент он мог сорваться и отправиться по дорогам Империи. Юноша говорил так больше для того, чтобы остановить эту упрямицу, даже приблизительно не имеющую понятия, что её может ожидать в пути.
Но, видимо, остановить Летту могла только сама Жизнеродящая, а она занималась какими-то другими важными делами и была абсолютно не в курсе, что задумала одна из её дочерей.
- Транзитом? Проездом? – уточнила девушка, зацепившись за одно из слов юноши. – А каким образом вы будете отправлять? Транспорта у вас нет.
- Зато будет их путевая карта, где моя станция – лишь точка проложенного специалистом маршрута. Я воспользуюсь данными и запущу ветропарат.
- Что служит препятствием для того, чтобы поступить так же в моем случае? – она пахнула недовольством, совершенно несправедливо предполагая, что парень ее обманывает.
Он мог бы обидеться. Но это ему бы ничего не дало. Упрямица твердо решила стоять на своем. А спорить и что-то доказывать встречающему проводнику не позволяла профессиональная этика.
- Просто в вашем случае маршрут изначально проложен неверно. И эта станция – конец вашего пути, - Олаф не стал углубляться в особенности ветряных путешествий, отвечая с отстранённой вежливостью и завидным терпением.
Летта Валенса задумалась. Достала свою ветряную карту, посмотрела на непонятные крючочки и загогулины, а потом подтолкнула её по столу к юноше.
- Наверное, вам она пригодится больше?
- Зачем?
- Вы рассказывали о какой-то компенсации.
- Мне от карты прока не будет, - он покачал головой. – Когда вернётесь домой, обратитесь в ту же самую контору, где ее оформляли, вам вернут деньги.
Девушка пристально и как-то невыносимо грустно посмотрела ему в глаза. Её мысли были надёжно скрыты, но от эмоций повеяло холодом. Наверное, она представляла, как это будет – выйти на дорогу, без сопровождения, без надежды на помощь и доброе слово. Потом Летта повернулась и ушла в купальню.
Олаф начал неторопливо собирать в дорогу провизию, укладывая её в проверенную не раз, удобную заплечную сумку. Что ж, особых затрат юноша не понес. Гостья пробыла у него не больше пары часов, и просто составила компанию за завтраком. Далее опекать ее у него полномочий не было. Какой-то другой путешественник, окажись он на месте девушки, мог оказаться более требовательным и капризным, постарался бы не упустить свою выгоду, требовал бы изысканной пищи и развлечений. Какие в этой глуши развлечения? Сбор кислицы вечером, когда она раскрывает свои цветы красному закату? Любование на местных обитателей флоры и фауны? Купание в луже грязи после ночного дождя? Или чтение книг, коих накопилась хорошая библиотека? Будьте добры, выложите все и разом! Олаф усмехнулся своим мыслям. На душе скребло беспокойство. Но он старался не замечать этого чувства. Каждый вправе сам совершать свои ошибки и глупости.
Летта Валенса тем временем вышла к нему, остановившись в дверях купальни. Она осталась в рубахе и штанах, держа в руках свою одежду.
- Платье еще слишком сырое, чтобы надевать. Могу я и дальше пользоваться вашими вещами?
- Да, конечно.
- Оплату за них…
- Не беспокойтесь, - перебил юноша. – Я еще раз повторяю, обеспечение вашего комфорта входит в обязательства компании ветряных перевозок.
Летта Валенса сложила своё платье поверх приготовленной пищи, и нехитрого снаряжения в заплечную сумку, накинула на себя плащ с вешалки – уж о нем пыльники позаботились на славу – и пошла к дверям. Уже у выхода она обернулась и пристально взглянула на Олафа, старательно делавшего вид, что ему все равно, хотя почему делавшего, ему и впрямь все равно. Нянькой глупым упрямицам он не нанимался!
- Мне правда, позарез надо в Темьгород, - еле слышно сказала девушка.
- Доброго ветра в спину! – пожелал юноша, усиленно давя в себе неожиданное и необъяснимое недовольство собой.
Он смотрел на странницу из окна, пока она не скрылась вдалеке. «Что ж, ее никто не заставлял принимать решение продолжать путь!» - подумал с досадой. «Могла дождаться обратной карты, вернуться к своей семье под крылышко, и забыть обо всех тяготах, как о нелепом и случайном. Вспоминать потом изредка, или не вспоминать вовсе».
Следующие часа два Олаф просто промаялся. Пытался занять себя работой в огороде, написать доклад в компанию ветряных перевозок, приготовить обед. Но случайная гостья не шла у него из головы. Мысли о ней сопровождали юношу во всех делах. И ладно, если бы она была пусть не красивой, но хотя бы обаятельной девушкой, подробнее рассказала, зачем ей так позарез нужен этот мэр Темьгорода. Нет же! Мелькнула и растаяла в ярком дневном свете. Былинка, гонимая ветром. Отчего же так паршиво на душе? И ноги неумолимо ведут к изгороди, а глаза пытаются разглядеть ту, что уже давно скрылась вдали?
Некоторое время назад Олаф стал жить, не жалея никого из людей. Поможешь одному - другой обидится, что ему не помогли. Все беды - только следствие ошибок или урок, и каждый должен усвоить его в гордом одиночестве, без помощников. И счастье одного очень легко обратить в несчастье для другого. А тут вдруг...
Пискнула ветрогудка. Юноша бездумно подошел к арке и машинально перевел рычаги, впервые не обращая особого внимания на таинство переноса. Почему-то было все равно, кто прибудет на этот раз.
Из загустевшего на миг воздуха шагнул белобородый представительный старик, громко выругавшийся, потому что, подобно утренней путешественнице, оказался прямо посреди большой лужи.
- Сервис, к Мракнесущему вас!
- Дождь был, - равнодушно пожал плечами Олаф. - Теплый сезон.
- Песочком бы засыпали! - прибывший не мог сдержать недовольства, и хотя запах его духов перебивал все прочие, не надо было обладать способностью юноши, чтобы заметить исходящий негатив.
Старик нервно вытащил путевую карту. Она выглядела дорого, даже шикарно, вся в блистающих виньетках и прочих атрибутах процветающей конторы. И отправляющий там сидел – нечета картографу Летты Валенса – все было точно и вымерено до ладошки. Юноше можно было не гадать – старик окажется в итоге прямо на заказанном им пятачке земли.
- У вас еще два переноса, - предупредил Олаф, вкладывая карту в приемник.
- Знаю, не хуже вас, - пробурчал путешественник. - Делайте свое дело и помалкивайте!
Он явно нервничал, беспокойно оглядываясь по сторонам, брезгливо переминаясь с ноги на ногу.
- Надо выждать немного, - спокойно проговорил юноша, мысленно благодаря Жизнеродящую, что с картой этого типа все в порядке, его было бы сложно выдержать, не то, что предыдущую гостью.
И уж этот белобородый постарался бы испортить жизнь проводнику, угрожал бы всеми мыслимыми бедами, изрыгал из себя ругательства, да еще получая от этого удовольствие.
- Каждый миг промедления, - старик набычился и подбоченился, - может стоить мне жизни.
- Почему это? - поинтересовался Олаф, надо же было о чем-то говорить.
- Не делайте вид, что не в курсе! - его собеседник уже не на шутку распалился, вытер со лба и шеи пот большим платком, медленно начав растворяться в молочной дымке.
- Не в курсе, - проводник даже не пытался казаться вежливым, угрозы путешественника его не волновали, туман начинал нагнетаться все сильнее, еще мгновение и буяна унесет в проплаченную им сторону, вместе с его дорогой картой и непомерным негативизмом.
Но вот последние слова старика остались на душе тяжелым камнем:
- В этих землях повышенный фон опасности! Пропадают люди!
Сердце Олафа неприятно бухнуло в ребра. Язык пересох и прилип к небу. В ушах эхом звучала фраза "повышенный фон опасности". И дело было не в том, что сама компания не посчитала нужным предупредить своего работника. За себя парень волновался мало. Но вот за тех, кто в пути... Просто в пути...
Юноша, отправив ветрограмму, что вынужден срочно покинуть станцию, вернулся в дом, покидал на скорую руку вещи в дорожный мешок, положил на дно сто накопленных сигментов, и не в силах спокойно сидеть, вышел на улицу. Встал спиной к ограде. Тоскливо оглядел свое хозяйство. Непредвиденная отлучка наверняка лишит его всего так любовно нажитого за эти два года. Он вложил много сил и души в огород, запущенный предыдущим проводником. Тот выращивал одну выпьянку, исключительно для своих целей, потому и потерял место.
Но что бесполезно стоять и жалеть? Возможные опасности, грозящие жизни Летте Валенса все - равно не дадут жить спокойно. Не позволят заняться, наконец, ремонтом дома. Принимать случайных клиентов компании ветряных перевозок. Дышать этим воздухом. Будет чувствоваться вонь и тлен.
Ветрогудка подала сигнал прибытия.
- Мне сказали, тут непыльная работенка, - под аркой появился присланный компанией сменщик. Из новеньких.
- Когда как, - отозвался Олаф, оглядывая прибывшего, тот был молод, вертляв и развязен, от него несло жаждой удовольствий и легкой жизни.- Через три дня может прийти ответ из центральной конторы по моему утреннему запросу. Там будет обратная карта и некоторая сумма денег. Не советую ее тратить, это деньги клиента, потом расплачиваться придется из своего кармана.
- Надолго отлучаешься?- услышав про деньги, сменщик сначала воспрянул духом, а потом потерял интерес, когда понял, что его личный счет они не пополнят.
- Пока не знаю, - уклончиво ответил юноша.
- В мои планы не входит вечно торчать в этой дыре.
- В мои тоже много что не входило.
- Тогда поторопись, - посоветовал явившийся, сплюнув под ноги, а потом зачем-то пнул подбежавшего знакомиться удобряйку, так что тот даже недовольно взвизгнул. – Терпеть не могу этих огородников!
- Зря ты так, хорошие зверушки, знают свое дело, - юноша постарался не выдать недовольства. - Привыкай.
Перепрыгнул лужу, вышел за изгородь и повернул направо. Дорога почти подсохла. Было душно и пахло разнотравьем.
- Если не предъявишь по возвращении уважительной причины отбытия со станции, - донеслось Олафу вслед, - потеряешь работу.
- Знаю, - процедил тихо сквозь зубы.
Уж ему ли не знать. После четырех лет мотаний по свету – это было первое место, где Олаф задержался так надолго. Все прежние работодатели по прошествии какого-то времени слишком уж начинали интересоваться, кто он такой, откуда, невольно провоцируя его на увольнение. Компания же ветряных перевозок оказалась идеальным местом – сиди на станции, встречай путников и отправляй дальше. Никто тебя не знает, и знать не хочет. Ты только винтик огромной системы. Даже у работников было не принято знакомиться друг с другом. И это не могло не привлекать желающих бесследно затеряться в Империи. Олафу поначалу казалось странным оказаться в подобной компании отщепенцев, но потом он привык. Прошлая жизнь порой напоминала о себе в сновидениях, но это было не слишком часто.
Парень размышлял и шагал, шагал вперед по дороге. Встретить кого-то на этом участке дороги было маловероятно. Воздух вокруг пах безлюдьем. Зверье тоже попряталось в тени. Солнце светило ярко и жарко. Влажные испарения поднимались над землей едва заметной рябью.
Если компания ветряных перевозок и подозревает повышенный фон опасности, то он не в ближайшей округе, старик - путешественник волновался напрасно. Но вот горы опасны. Даже сами по себе, без недоброго люда. Они не терпят праздного любопытства. Обвалы, камнепады и сели – могут отправить к Мракнесущему легкомысленного путника, словно несмышленую букашку за несколько мгновений.
Олаф шел значительно быстрее, чем могла ходить неподготовленная, хотя и рисковая девушка. Поэтому надеялся догнать ее еще до сумерек. Еще до горного перевала. Однако темнота подступила быстрее, чем можно было ожидать. С юго-запада подул сильный ветер. Он раскатисто бил хлыстом и собирал в стадо блуждающие по небу тучи.
Юноша забеспокоился. Дорога впереди, насколько хватало взгляда, была пуста, но потянув носом воздух, он почувствовал, что Летта Валенса где-то недалеко. И в её запахе проступали нотки страха, назойливые, въедливые, отдающие плесенью. Они становились все более густыми с каждой пройденной пядью земли.
Девушка боялась надвигающейся грозы? Или ей угрожает что-то, именно в этот момент? Олаф ощутимо прибавил шагу, уже почти бежал. Внутренне боясь опоздать, и понимая, что потом не сможет себя простить. Его дыхание сбивалось, хотелось дышать ртом, но тогда можно было потерять след. Легкие парня разрывались, сердце разбивало изнутри грудину тугим молотом. Но, подобно натренированной гончей, он был готов двигаться без передышки, пока Летта Валенса не встретит его своим печально-растерянным взглядом.
Через некоторое время юноша одновременно и почувствовал на разгоряченном теле первые, пока одиночные, капли дождя, и увидел фигурку девушки на дороге впереди. От сердца отлегло. Путешественница была жива и здорова. Может быть немного испугана приближающейся грозой. Но это уже мелочи.
- Госпожа Летта Валенса! – крикнул из последних сил.
Она остановилась и оглянулась. До него долетел яблочный аромат искренней радости и облегчения, хорошо подстегнувший Олафа, так что тот в несколько прыжков одолел разделяющее его и девушку расстояние.
- Вы же говорили, что не можете оставить свою станцию? – спросила Летта осторожно, впрочем, не в силах сдержать открытой улыбки.
Юноша, медленно восстанавливая дыхание, проговорил:
- Контора, отправившая вас, компенсировала ошибку картографа. Я поспешил за вами, чтобы, - он порылся в своем мешке и вытащил собственные немного помявшиеся сигменты, - отдать деньги. Они могут вам пригодиться в дальнейшем.
- А как же несколько дней, о которых вы вели речь?- было видно, что она удивилась сумме, убирая купюры за подкладку плаща.
- Ветер был попутным, - ответил Олаф, пожимая плечами.
- Я даже не знаю, как вас отблагодарить! - Летта Валенса неожиданно приподнялась на цыпочки и непринужденно чмокнула юношу в щеку.
Он опешил. Да, и сама путешественница запоздало смутилась от своего по-детски непосредственного поступка. Отвернулась в сторону, поправляя на голове огромный капюшон.
- С детства жутко боюсь гроз, - пробормотала едва слышно.
- В этих местах они не редки, - парень забрал ручную кладь девушки. – Провожу вас немного.
Летта не стала переспрашивать, почему еще утром он не мог ее проводить, а сейчас может. Ее доверие растекалось широкими кругами, а центром был Олаф. Это полузабытое ощущение. Приятный аромат детской макушки, заласканной солнцем, уже давно не щекотал ноздри.
Странная барышня. Сама того не желая, она пробуждала желание защищать. Напасть какая-то! Юноша пытливо глянул в девичьи глаза. Летта сдержанно ответила на его взгляд, а потом надвинула капюшон на лоб еще ниже.
Олаф подхватил ее за руку и повел, словно маленькую девочку. Девушка шагала, иногда спотыкаясь о булыжники, будто не было дня, в котором она преодолела довольно долгий путь самостоятельно, ни на кого не полагаясь. Бравада схлынула, уступив место уверенности, что рядом тот, кто поможет и подскажет, на кого можно положиться во всем.
Темнота надвигалась. Гром гремел все ближе и ближе. Ветер пригибал травы и редкие кустарники, росшие вдоль дороги, почти до земли. Дождевые капли становились чаще и крупнее. Юноша чувствовал, что волосы его уже потяжелели, напитавшись влагой и непослушные пряди прилипают ко лбу.
- Еще немного, и придется идти на ощупь. Тут неподалеку камнежорки выгрызли пещеру, - он мотнул головой. - Можно будет развести огонь, перекусить и заночевать до рассвета. В темноте передвигаться небезопасно.
- Как скажете, - ее рука все ощутимее давила на его руку.
Путешественница устала, хотя ни единым словом не обмолвилась об этом. Ее усталость пахла травой в конце сезона, прелой, вызревшей и пряной. Юноше нравился этот запах. А еще больше характер Летты Валенса. Окажись на ее месте любая из его знакомых, нытья и жалоб было бы не избежать.
Олаф уверенно свернул в сторону горной стены, простирающейся параллельно дороге.
- Внимательнее, тут много камней, - предупредил заботливо. - Еще с десяток шагов и будем на месте.
Вход в пещеру был загроможден сухим валежником. Юноша откинул его и, быстро заглянув внутрь, пропустил вперед Летту Валенса, а потом нырнул и сам. За спиной тот час хлынул ливень. Тугие струи били по камням, но в укрытие не попадали. Тонкий ручеек стекал в сторону, под скалу, видимо, проторив себе дорогу к какому-нибудь подземному озерцу.
Внутри пещеры было сухо. Легкий полумрак позволял оглядеться и оценить ее величину. Своды потолка нависали и давили мощью, но даже довольно высокий Олаф мог спокойно стоять в полный рост, не говоря уже про девушку. А глубина - даже угадываемая приблизительно - поражала воображение.
- И это все кто-то прогрыз? - удивленно вспомнила Летта.
- Да, камнежорка.
- Просто поразительно! - в голосе не чувствовалось страха, только восхищение, она ощупала ладонью почти гладкие, будто неумело отшлифованные стены.
- Камнежорки - большие умелицы, - юноша начал собирать у входа ветки, пока не намоченные дождем.
Девушка же все изучала пространство. Ее любопытство щекотало ноздри Олафа, так что хотелось чихнуть, но он сдерживался. Его особенность – была его тайной, и выдавать ее первой встречной, пусть и такой необычной – юноша не собирался. Мало ли как Летта Валенса могла отреагировать. Кому понравится, что кто-то ощущает тебя каждое мгновение, интерпретирует все твои чувства, переводит их в запахи? Пусть Олаф делал это не по своей воле, эта особенность жила с ним с рождения, но всем и каждому это не объяснишь.
В следующий раз молодые люди заговорили только тогда, когда в пещере уже полыхал костер, создавая некое подобие уюта, а на чистом полотне лежала собранная в дорогу еда. Они сидели по обе стороны импровизированного стола, словно на обычном пикнике.
- Скажите откровенно, встречающий проводник Олаф, - начала девушка медленно, - вы действительно можете потерять место, отправившись со мной? Или это была просто отговорка?
- Мне нельзя покидать станцию без уважительной на то причины, - честно ответил юноша. - В данный момент там временный работник. Но если мое отсутствие затянется надолго, встречающим проводником назначат кого-то другого.
- А вы?
Он пожал плечами.
- Захочу вернуться – придется заплатить штраф. Не захочу – в Империи полно дорог, и много мест, где пригодятся лишние руки.
- Значит, утром вы вернетесь, а я продолжу путь, - заключила Летта без обиняков.
От кристально-ледяных ноток ее упрямства зачесался нос, и тоненько зазвенело в ушах. Олаф усмехнулся:
- Думаю, я смогу объяснить свою отлучку. Ешьте, и будем ложиться спать.
Он прекрасно осознавал, что вряд ли сможет теперь оставить девушку до конца путешествия. Нечего усугублять чувство вины, некогда поселившееся в душе Олафа. Оно не было связано с Леттой Валенса. Оно было родом из детства и порядком мешало жить. Не объяснять же все это девушке. Они только две птицы, случайно соприкоснувшиеся в одном воздушном потоке. Юноша доведет ее до Темьгорода, а потом придумает, как жить дальше и что делать.
Закончить ужин молодым людям не довелось. Из глубин пещеры донесся мощный рык. Затем второй, уже ближе. К ним приближался дикий зверь. Голодный, растревоженный грозой и неумолимый.
Прекрасно ориентирующийся в запахах людских эмоций, Олаф был абсолютно по-человечески нечувствителен к ароматам дикой фауны. Но зловоние уже заполняло пещеру, заставляя сердце бешено колотиться. Мышцы напряглись. В ожидании схватки в голове проносилось разное: раззявленная клыкастая пасть с вываленным языком, хлещущая из ран кровь, сумасшедший взгляд, застывшие навек глаза. Юноше приходилось встречаться с хищниками. Не на охоте - на дорогах Империи. Несколько шрамов, скрытых под одеждой, в сырую погоду тянущей болью напоминали об этих опасных встречах.
- Отойдите к стене, госпожа, - негромко скомандовал Олаф. – И постарайтесь не встречаться с хищником взглядом.
- Кто это? – Летта осталась на удивление спокойной, и внешне, и внутренне, лишь плотно прижалась спиной к камням и раскрыла глаза пошире.
- Думаю, недоед, - парень отвечал, без особого разбора одной рукой бросая в огонь все, что могло гореть, а другой нащупывая хоть что-то, что могло послужить в качестве оружия. - Они водятся в этих краях. Обычно в лесу, но этот, видимо, облюбовал пещеру.
Юноша оказался прав. Огромный зверь выскочил из глубин и замер, слегка наклонившись вперед и подпирая мощной головой потолок пещеры. Подслеповато щурясь, глухо зарычал, напуганный летящими во все стороны искрами. Гора мускулов и злости, довольно уверенно стоящая на двух задних лапах. Шерсть его лоснилась, передние лапы были крепко прижаты к бокам, но это не мешало оценить величину двенадцати когтей, против которых имелся лишь кинжал юноши. Глаза хищника слезились от дыма, ноздри раздувались, из разверстой пасти капала зловонная алая слюна. Недоед глухо зарычал, чувствуя добычу.
- Не встречайтесь с ним взглядом, - повторил Олаф, поудобнее перехватывая оружие.
Зверь, постепенно привыкающий к огню, подступил чуть ближе. Пробить толстую шкуру на таком расстоянии ножом казалось невозможным, но подпускать хищника к себе - слишком опасным. Если бы имелось копье, или самострел, или лук со стрелами. Но об этом оружии можно было лишь мечтать. Волнение зашкаливало до такой степени, что Олаф даже не ощущал эмоций девушки. Ведь она должна, наверное, бояться? Обмирать и надеяться лишь на милость богини? Юноша мысленно взмолился Жизнеродящей, замахнулся и…
Услышал тонкое пение. Видеть он не мог, но ведь сзади находилась только Летта. Значит, пела она. Особенно выводя высокие звуки и меньше стараясь на низких, позволяя им просто упасть, сорваться, перейти на глубокий шепот. Мелодия оказалась приятной на слух. Напоминала перелив ручья в жаркий день, пение птиц, легкий ветерок, шелестящий ветвями деревьев где-то в вышине. Слов Олаф не понимал. Это был какой-то совершенно незнакомый язык. Не общеимперский. Иной.
Недоед, видимо, полностью попал под воздействие песни. Сначала зверь сел, как человек, уставший после нелегкого трудового дня, привалившись спиной к стене, потом лег, по-собачьи положив голову на передние лапы, затем прикрыл глаза и захрапел.
- Спит? – юноша не верил своим глазам, готовый списать увиденное на предсмертный бред, на лихорадку, охватившую тело. Должно быть, зверь все-таки достал Олафа, распорол его тело острыми когтями, располосовал и выпустил внутренности. А пение – это приветствие самой Жизнеродящей.
Летта кивнула, не переставая петь. Потом, словно намереваясь лишний раз уверить своего проводника в том, что тот уже умер, отступила от стены и, легкими шагами, миновав его, подошла к зверю. Присела сбоку, запустила руки в густую шерсть, будто это был лишь ласковый домашний любимец, напросившийся на ласку. А через мгновение и вовсе полностью обхватила шею недоеда и легла на него, крепко прижавшись всем телом.
Время затянулось. Нет, юноше даже не пришло в голову, что Летта душит чудовище, у нее бы просто не хватило сил на это. Тем более, она обнимала хищника очень нежно и все тянула свою песню, тише и тише, прямо в мохнатое ухо. А потом вдруг оборвала мотив на звенящей ноте, и бессильно соскользнув с его спины, отползла в сторону.
- Он заснул? - боясь признать очевидное, переспросил парень во второй раз. Тревожное чувство кольнуло душу. В самой сути ситуации было что-то нереальное: девушка не испугалась огромного зверя и спела ему одну из самых прекрасных песен, когда-либо слышанных Олафом.
- Теперь навечно, - едва слышно подтвердила худшие подозрения юноши Летта.
Она едва дышала от усталости. Грудь тяжело вздымалась и опадала. Прикрытые глаза четко отчертила синева, выдавая полный упадок сил, на грани длительной болезни. Кожа по цвету не отличалась от землистых стен пещеры. Казалось, что девушка сама вылеплена из мертвого камня и все ее движения – только мираж в неясном свете чадящего костра. В воздухе разливалась едко-кислая изнеможённость.
Юноша, невольно возвращаясь взглядом к застывшей в вечном сне груде еще недавно опасной плоти, нащупал среди раскиданных вещей флягу с водой и протянул девушке. Летта с благодарностью кивнула и сделала несколько жадных глотков. Жизнь медленно возвращалась к ней. Дыхание стало более глубоким. Синева под глазами – менее резкой. Цвет кожи вернулся к привычному. Вскоре певунья смогла сесть, все еще не выпуская флягу из рук. По подбородку девушки стекала капля воды, глаза оставались полуприкрытыми, но запах изнеможения сменился чем-то легким и почти полностью растворялся в воздухе.
Тогда Олаф решился спросить:
- И что вы пели?
Она призналась нехотя:
- Одну из песен Мракнесущего.
- Я тоже так мог, - молодой человек мотнул головой в сторону безжизненного тела, - впечатлиться?
- Под эту нет, - Летта посмотрела на проводника и улыбнулась кончиками губ. - Но у Мракнесущего много песен, для каждого, кто вышел из чрева Жизнеродящей.
Стало понятным, почему девушка оставалась такой спокойной перед лицом опасности. Почему она рискнула одна отправиться в путь. Почему гроза вызвала у нее больший ужас, чем голодный рассвирепевший недоед.
Как подсказывала Олафу логика, напевы Мракнесущего вряд ли известны широкому кругу, их не записывали на нотные станы и не пели на театральных подмостках. Вряд ли бы Имперский Совет разрешил так спокойно расхаживать по свету тем, кто применяет музыку в качестве оружия, более опасного, чем все ныне существующие. Значит, песни Мракнесущего – знание тайное, беззаконное. Юноша похолодел от пришедшей в голову мысли, от всплывших нечаянно когда-то прочитанных строчек «покарать за приверженность религии, идущей вразрез», с весомым дополнением «за отказ сотрудничать с Имперским Советом»... Та женщина, вспомнившаяся попутно, обладала какой-то нечеловеческой красотой, у нее вырвали язык и оставили умирать на площади, а она только смотрела кроткими мягкими глазами, захлебываясь своей кровью. Порывисто вскочил, сделал несколько шагов туда-сюда, словно в глубоком раздумье, а потом опустился перед сидящей девушкой на одно колено и склонил голову, как перед знатной особой, неузнанной по недомыслию. Спросил, не поднимая глаз:
- Госпожа Летта Валенса, вы имеете какое-то отношение к Храму и темным жрицам? Вы следуете в Темьгород по поручению Имперского Совета?
Ее запахи заиграли разными оттенками. Там струилась солоноватая непреклонность, змеилась жженым сахаром опаска, кололась морозом обида, обжигала пряная гордость, холодила мятная рассудочность, оттеняла терпкая независимость. Девушка помолчала несколько тяжелых мгновений, вскинув подбородок и сомкнув губы суровой линией, показавшись одновременно и судьей, и жертвой. Потом пошевелилась, провела руками по лицу, будто снимая надоевшую вуаль. Запахи развеялись, спрятались в поры, словно змея под звуки дудки умелого кудесника. И непонятно было, чего же ждать: гнева или милости.
Тем неожиданней прозвучал тихий, смиренный голос, взвившийся тонкими струйками поверх макушки Олафа:
- Как видите, я вполне могу справиться с опасными врагами и в вашей помощи не нуждаюсь. Вы можете вернуться на станцию и сообщить, что ваша миссия выполнена. Неустойку вернули с лихвой, путешественница к компании ветряных перевозок претензий не имеет.
Он медленно покачал головой, переводя взгляд с серого каменного пола пещеры на Летту. Еще более беззащитную, чем раньше. Владеющую совершенным оружием, но ранимую, как ребенок. Какими-то своими реакциями доказавшую, что не способна причинить боль или совершить противозаконный поступок. Стало легче.
- Вы не ответили на мой вопрос.
- Это что-то изменит?
- Ничего. Но я хотя бы буду знать, ради кого оставил дом и кого сопровождаю.
Летта внимательно посмотрела на него. Юноша не стал отводить взгляда.
- Я не имею никакого отношения к жрицам Храма, - произнесла сдержанно, но проводник слышал по ее запаху, что признание являлось лишь частью правды. – И к Имперскому Совету тоже. Не больше, чем вы или другой житель Империи.
- Вы обиделись.
- Почему же? – девушка насторожилась, видимо, не понимая, чем могла себя выдать. – Ваши выводы были вполне закономерны. Но скоропалительны. Не стоит бояться и осуждать всех, кто знает песни Мракнесущего.
- Я не собирался никого судить и бояться, - юноша передернул плечами, затекшими от напряжения.
Она оказывала на него довольно странное влияние: обнажала спрятанную под слоем цинизма и комфортности душу. Олаф чувствовал, как вся наращённая за годы странствий шелуха – слезает, подобно шкуре ползучих гадин. Это было больно и приятно одновременно. Парень научился прятаться за маску. А Летта Валенса словно растворяла ее и видела только то, что под ней. Обычно подобное делала он – невольно, благодаря своему дару, чувствуя себя уродцем. А девушка будто не замечала своей способности, сросшись с ней каждой клеточкой.
Олаф вздохнул, поднялся с колен, подобрал нож и, шагнув к еще теплой туше недоеда, принялся ее ловко разделывать. За темную лоснящуюся шкуру можно было выручить не один десяток сигментов. А зубы зверя ценились у имперских знахарей, как средство от многих болезней. Жаль будет, если все это пропадет. Девушка следила за движениями парня со стороны. Ему не мешал ее взгляд, внимательный и любопытный. Наверное, грязное зрелище не совсем подходило изнеженной столичной барышне, но ведь и Летта Валенса такой не являлась.
Размышляя о девушке, парень как-то даже не удивился, что он начала говорить, ее рассказ органично вплелся в полотно его мыслей и догадок, наложился тонким узором поверх и пропитался особым ароматом правды:
- Но в чем-то вы не ошиблись. Моя мать действительно служила в Храме. Отец увидел ее там во время празднования межсезонья, когда открывают ворота и пускают внутрь всех желающих. Как водится, разыгрывали действо о создании мира. Мать танцевала и пела за саму слепую Жизнеродящую, закапав в глаза туман-траву. Ее голос был чист, а лик прекрасен. Видимо, кто-то из других жриц завидовал матери, потому что в момент, когда Мракнесущий дарит своей возлюбленной богине огонь – пламя оказалось настоящим. Языки его взвились до потолка. Начался пожар. Люди бросились к выходу. Безумная толпа сшибала все на своем пути, затаптывала упавших, лишь бы избежать смерти. Мать не видела, куда бежать, поэтому покорно стояла, ожидая своей участи. На ней уже тлела одежда, когда отец, едва добравшийся против человеческого течения, подхватил ее на руки, обернул своим плащом, и вынес наружу. Слезы от дыма промыли девичьи глаза. Мать, наконец, увидела своего спасителя, смотревшего на нее влюбленными глазами. Прикасаться к жрице, чувствовать к ней земное влечение – страшный грех, карающийся по уставу Храма пытками и смертью. Отец не заслуживал такой участи. Жалость породила ответное чувство любви. Мать поняла, что не сможет больше, как и прежде, со всей душой и верой поклоняться Мракнесущему. И призналась в этом отцу. Они, воспользовавшись суматохой, убежали подальше от Храма, и много сезонов скитались по Империи. Служительницы Храма не прощают своих отступниц. Влюбленным приходилось называться другими именами, прятаться по привалам и переезжать с места на место. Я родилась в тот же год и была единственным ребенком. Родители научили меня всему, что я могла понять. Они в добре и справедливости встречали и провожали каждый день, чтили Жизнеродящую. А о Мракнесущем напоминали лишь песни матери, которые она напевала мне на ухо. Прошло уже несколько лет после побега. Мать и отец успокоились, потеряли бдительность. Все чаще я слышала, что они предполагают, будто жрицы поверили в гибель матери. Отец выстроил дом на окраине небольшого города. Но правосудие Храма именно там нас и настигло. Жрицы пришли ночью, в сопровождении убийц, которые безжалостно зарезали родителей во сне. Их смерть должны была быть показательной, чтобы больше никому не пришло в голову посягнуть на устои Храма. Меня служительницы не тронули. Только спели песню забвения и посчитали, что я все забыла. Они не взяли в расчет, что мать кое-чему научила меня, и с первых звуков их голоса я произносила про себя иные слова, мешающие повлиять на мою память. После жрицы передали меня под опеку дяде, родному брату матери, человеку безбедному.
Теперь парень чувствовал, что недосказанности не будет. Нотки искренности раскрывались, как цветочные бутоны в начале сезона, и крепли с каждым произнесенным словом. Девушке нелегко давался рассказ. Она каждое слово проговаривала, как первопроходец прокладывает следы на будущей тропе. Но исповедальный путь не имеет возврата.
- Дядя воспитывал меня вместе со своими тремя дочерями. И одаривал нас всем, что можно желать: красивой одеждой, наставниками и уймой свободного времени. Меня особо не отличали и не выделяли. Я не чувствовала себя чужой или обделенной. А поскольку была самой младшей, то имела гардероб в три раза больший, чем у каждой сестры по отдельности. Когда меня предоставляли самой себе, я читала книги и вспоминала доброй печалью ушедших к Жизнеродящей родителей. - Летта шумно вздохнула и выдохнула, словно набираясь мужества перейти к следующей части своего рассказа. – Все было бы ничего, если бы дядя не был игроком. Особой удачей он не обладал. Поэтому в конце каждого сезона нам приходилось потуже затягивать пояса. За сезон прореха в бюджете более-менее затягивалась, долги были розданы или прощены, и все начиналось заново. Сестер потому и не торопились вывозить в свет, что особого приданого за ними не числилось. Хотя пару раз они бывали на балах, где удостоились весьма лестных отзывов. На меня же теперь внимания не обращали совсем. Я не блещу красотой, а ум для девушки не важен. Дядя не стал бы меня искать, если бы я потерялась и не вернулась домой. Пока в доме не появился нотариус и не сообщил, что новые хозяева дома, некогда построенного отцом, начали ремонт и обнаружили замурованными в стене не один десяток флаконов с сигментной массой, сундучок с драгоценностями и листы с записками отца. Я мгновенно оказалась завидной невестой. По традициям Златгорода, если опекун состоятельной девушки подберет ей супруга до ее совершеннолетия, тогда треть ее состояния отойдет ему, а остальное мужу, с условием пожизненной ежемесячной выдачи девушке наличных денег. А если она останется одинокой, то ей выдадут казначейские векселя, и она сможет воспользоваться ими на свои нужды.
- И, конечно, дядя не преминул позаботиться о женихе? – догадался Олаф.
Она кивнула, грустно глядя куда-то вдаль. От нее густо, одуряюще потянуло тревогой и печалью. Перекрывая запах освежеванной туши недоеда и потухающего, а потому чадящего костра.
– А вы решили убежать, потому что жених оказался стар, глуп и безобразен? – высказал тут же второе предположение юноша.
- Нет, - возразила Летта. – Он молод, красив и умен. Это племянник жены моего дяди. До сих пор охотно одалживающий ему средства на игры, а теперь вдруг вознамерившийся за счет меня этот долг покрыть.
Она устала: от истории, от своего признания, от впечатлений дня, от позднего часа. Олаф чувствовал это. И печаль в ее голосе казалась оправой для этой усталости. Но быть может, девушка действовала импульсивно, руководствуясь только своими домыслами, сбегая из дома?
- Разве вы не могли просто понравиться этому племяннику? – юноша сам не ожидал, что выскажет вслух эту мысль.
- На мне собирались жениться только из-за наследства, - безапелляционно заявила беглянка. - Посмотрите внимательно. Я слишком некрасива, чтобы вызвать любовь в чьем-то сердце. Знаете, каким были первые слова моего дяди, когда он меня увидел? Жизнеродящая на ней отдохнула! Если бы не протекция жриц Храма, которые хотели, чтобы все знали, как они справедливы, семья отвергла бы меня!
Она говорила горячо. Но ее волнение никак не сказывалось на внешности, может быть, глаза заблестели чуть ярче. Щеки не украсил румянец. Все это казалось противоестественным. Олаф не думал, что необычная внешность Летты – только причуда Жизнеродящей. Тут имело место что-то иное. Где-то парень слышал о девушках, женщинах, подобных этой путешественнице. Что-то связанное… Но видение погасло в сознании, так и не проявившись до конца.
Парень отказался от попыток вспомнить, но не мог ни ободрить:
- Как бы там ни было, жених мог полюбить вас, Летта Валенса. А вы его. Пусть не сразу. Со временем.
- Нет, - возразила она жестко, и, отвернувшись к стене, свернулась на земле тугим комком.
Ее разочарование, боль ощущались не только в запахах, но и в позе. Девушка не верила никому: ни близким, ни себе. Пожалуй, шанс имелся только у проводника. Или юноша лишь льстил себе?
Олаф понял, что Летта считает разговор оконченным. Однако оставался еще один невыясненный вопрос, и его не стоило оставлять на утро:
- А зачем это путешествие в Темьгород?
Темьгород издревле был рекреацией для ущербного люда, которому Империя запрещала регистрировать отношения и рожать детей. Туда свозили несчастных со всех концов света. Иногда под стражей. Проводили над ними необходимое воздействие, давали жилье, еду и работу по силам. Считалось, что это делается во благо Империи. У Олафа была своя точка зрения, жаль, что от его частного мнения мало что зависело. Неужели девушка считает себя настолько уродливой, что решила пополнить число жителей города?
Летта приподняла голову и ответила тускло:
- Во-первых, мне надо успеть получить гарантированное решение, что брак со мной недопустим. Это возможно только там.
Сердце проводника словно сжала чья-то рука, а другая крепко обхватила горло. Он едва смог совладать со своим голосом.
- В Темьгороде? Просить подобной судьбы по доброй воле – полный край, - юноша насквозь проникся отчаянием Летты Валенса и подошел ближе, намереваясь как-то поддержать ее.
Но в сочувствии девушка не нуждалась:
- По крайней мере, там от меня будет толк, - она не стала пояснять, что собирается делать в проклятом гетто, завернулась с головой в свой плащ и сделала вид, что заснула.
Олаф не стал настаивать. Совершенно позабыв, что девушка так и не пояснила, что будет "во-вторых". Подложил в костер хвороста и лег в паре локтей от упрямицы. Постаравшись расслабиться на неудобном каменном полу. Не думать о том, что недоед в пещере мог быть не один. Что впереди еще большая часть пути. И повышенный фон опасности…
Он просто спал. И снилось ему синее-пресинее небо. Руки матери, лохматящие макушку. Улыбка брата.
День второй. Привал с душком.
Когда утро ворвалось в пещеру рябью в воздухе и заунывной песней горного ветра, молодые люди одновременно открыли глаза и посмотрели друг на друга. Ночной холод бесстыдно заставил их приблизиться и искать тепло в крепких обоюдных объятиях. Голова Летты покоилась на одной руке Олафа, другой он прижимал к себе девушку за талию. Ноги путешественников скрестились. Молодые люди прижимались так тесно, что при желании могли почувствовать сердцебиение друг друга. Их теплое дыхание взвивалось легким облачком пара. Между телами было лишь несколько слоев одежды, сразу вдруг показавшейся удивительно тонкой и сомнительной преградой.
Юношу затопил аромат девичьей скромности и смущения. Не зная наверняка, он, тем не менее, не сомневался, что прежде Летта ни то, что не разделяла ни с кем постель, но и чьи-то объятия оказались для нее в новинку. Ничего не вышло за рамки пристойности, но Олаф, скрывая заалевшие щеки, проворно вскочил на ноги и постарался загрузить себя работой: стал деловито скручивать шкуру недоеда, собирать оставшийся провиант и разбросанные вещи.
- Вы хороший человек, встречающий проводник Олаф, - произнесла Летта медленно. – С вами очень легко.
Слова были искренними и потому обрадовали. Юноша оглянулся на девушку и улыбнулся. Она сидела у стены пещеры, заплетая тяжелые волосы в косу. И пахла безграничным доверием.
- Перекусим по дороге. За холмами есть гостевой привал, хорошо бы добраться до него к ночи, - предложил парень мягко, закидывая основную часть ноши на свои плечи. – И доброго ветра нам в спину!
Воздух снаружи был сух и прохладен. На небе - ни облачка. Даже не верилось, что почти всю ночь не прекращался дождь. Летта неуверенно глянула вперед. Дорога уходила вдаль, огибая гору, где камнежорка прогрызла пещеру. Позади оставались поля кислицы, лес. И станция Олафа.
- Вы можете еще вернуться, - едва слышно предложила девушка.
Но юноша услышал то, что она подразумевала: нежелание остаться одной в этом чужом королевстве Империи, на незнакомой дороге, с неуверенностью в сердце. Помотал головой, зябко поводя плечами. Прокашлялся.
- Вы тоже можете сделать тоже самое. Но ведь не повернете? - вопрос не требовал ответа, и был задан просто символически.
Олаф пошел впереди. Вспомнив невольно сколько обуви износил в своих путешествиях, сколько дорог отмерил, и скольких попутчиков сменил, едва предоставлялась такая возможность. Просто, чтобы особо не привязываться. Чтобы нечаянно не впустить их в сердце. Чтобы какая-то досадная ошибка потом не терзала душу, не рвала ее на кусочки. Не заставляла мысленно проигрывать вариации поступков и слов, как тени надежд, которым не суждено сбыться.
О чем именно думала Летта - можно было только догадываться. Может, вспоминала дом, может родителей, или свои, пройденные с ними тропы. От нее пахло грустью, тонко и нежно.
Дорога незаметно поднималась, становясь все более каменистой. Растения вдоль нее все редели. Редкие птицы кружили в вышине, издавая пронзительные звуки. Тоскливая, не радующая, а скорее терзающая, глаза местность. Олаф оглянулся. Девушка молча ответила взглядом на взгляд. Она не выглядела особо измотанной, только слегка запыхалась. Хороший попутчик!
На вершине преодоленного взгорья молодые люди остановились. Присели прямо на камни, пока едва теплые, скоро они станут раскаленными под лучами солнца. Дожевали последние краюхи хлеба, запили водой. Это был довольно простой непритязательный завтрак, но жаловаться никто не собирался.
- Дальше будем спускаться. Но особо не обольщайтесь насчет легкой дороги, - предупредил Олаф. - Впереди еще много холмов, парочка довольно крутых.
- Ничего страшного, - улыбнулась Летта, вскидывая на свои плечи узелок со своими вещичками. – У меня удобная обувь и опытный проводник.
Он улыбнулся в ответ. Кажется, ему все легче и легче становится делать это. Непривычная гримаса даже заложила пару морщин под глазами. Юноша чувствовал их. Как и ямочки на щеках, наверняка превращающие его в мальчишку.
Спускались легко. Не мешали долгие разговоры, потому что молодые люди предпочитали молчать или изредка перекидываться короткими замечаниями. Неожиданных встреч можно было не бояться, потому что дорога уходила вдаль ровно и открыто, вся местность просматривалась, как на ладони. А сверху возносила свои руки Жизнеродящая и посылала только добрые надежды.
Летта Валенса не отставала от Олафа ни на шаг. Шла рядом, иногда немного поодаль. Не просилась отдохнуть. Она и впрямь сильно отличалась от большинства изнеженных имперских барышень. Да, что говорить, и от некоторых юношей. Проводник вознаградил девушку, забрав у нее последнюю поклажу, и оставив налегке.
- Мне неудобно! – смутилась Летта. – Я же должна что-то нести.
- Компания ветряных перевозок заботится о своих клиентах, - с легким поклоном ответил ей парень.
Он пытался пошутить, но, видимо, она приняла все за чистую монету.
- Тогда вот возьмите, - пробормотала, роясь в складках плаща и пытаясь выудить опустившиеся вниз сигменты.
Если бы Олаф не ощутил пахнущую соленым бризом неуверенность, наверное, обиделся. А так только покачал головой и отвел ее руку.
- Я боюсь вашего бескорыстия, - шепнула девушка.
- Поделитесь со мной своим наследством, когда получите.
- Я не получу... - Летта запнулась, увидев, что юноша смеется.
Олаф не стал уточнять, что означает эта недомолвка, ему были плохо знакомы традиции и законы Златгорода. Но, зная основы Имперского строя, можно было предположить, что ничего хорошего девушку не ожидает. Она пошла против семьи. Наверняка за непослушание на нее наложат какой-нибудь неимоверный штраф.
- Помню, моя мать говорила, что тот, кто не ждет платы, на самом деле очень богат, его одаривает сама Жизнеродящая.
- Да, уж, - он вновь стал серьезным, - с лихвой. Грех жаловаться!
И ловко поддержал спутницу, едва не оступившуюся на опасных камнях.
Весь день припекало солнце. Есть почти не хотелось. Достаточно было пожевать размятых в ладони листьев сытихи, росшей прямо на каменистой обочине, да хлебнуть воды из фляги, чтобы ощутить сытость. Но вот к вечеру, когда светило спряталось за грядой, и начал сгущаться влажный сумрак, навалились усталость и голод. Еле ощутимый флер неудобства коснулся ноздрей Олафа. Хотя вслух Летта ничего не говорила. Интересно, из чего проистекала ее стойкость? Из врожденного терпения, или опасения, что может надоесть попутчику? Юноша порылся в вещах и извлек раскрошившееся по краям печенье. Девушка с благодарностью приняла угощенье, но вернула половину.
Каменистая дорога сменилась торфяной. Вдали виднелись небольшие перелески, и чахлая горная растительность сменилась густыми кустарниками и сочной травой. Летта почти сразу обнаружила ароматные крупные ягоды терновицы и принялась их собирать. Олаф мог поторопить ее, но порыв его спутницы был настолько непосредственным и детским, что стало жаль. Она удивлялась и восторгалась, угощала юношу, и скоро вся оказалась перепачканной густым фиолетовым соком.
Когда над головой стала виться мошкара, и все чаще с пронзительным свистом проносились мелкие быстрые птицы, Летта запахла тревогой.
- Скоро совсем стемнеет, как бы опять не начался дождь, - высказала понятное опасение девушка.
Извлекла из кармана платок и стала оттираться. Когда предложила его Олафу, он заметил в уголке монограмму «ВВ» и метку высокого рода. Что ж, никто и не надеялся, что девушка откроет все свои тайны. Или этот предмет вообще принадлежал не ей самой, а кому-то другому.
- За тем пригорком, - мотнул головой юноша, - будет виден привал. Думаю, мы успеем.
Летта взглянула с благодарностью, что он не стал смеяться над ее страхами, и согласно кивнула. Она заметно прибавила шаг по сравнению с тем как шла раньше, и даже перегнала спутника. Впрочем, ее стремление хотя бы к подобию домашнего уюта казалось вполне понятным. Любому столичному жителю будет привычнее ночевать на сухих чистых простынях, чем в открытом поле.
Девушка замерла только на вершине, покрытой зарослями в половину человеческого роста. Они росли вдоль дороги, создавая иллюзию запущенности. Сколько Олаф помнил, здесь всегда все было неизменным, хотя забрось человек свои попытки укротить природу, через пару месяцев от дороги не осталось бы и следа. Юноша встал рядом со своей спутницей, давая ей право на короткую передышку, и время осмотреться.
На небе одна за другой проявлялись звезды, пока не заполоненные тяжелыми тучами, яркие, мерцающие, манящие. В траве, словно их земное отражение, вспыхивали светляки. Где-то стрекотали прыгуны. И методично отсчитывала чьи-то прожитые годы неприметная в сумерках кукушка. В залитой жидким туманом лощине плескались огни гостевого привала. Картинка казалась умиротворяющей и спокойной. Впору было предположить, что повышенный фон опасности просто кому-то привиделся в ночном кошмаре.
- Надеюсь, в привале найдется для нас местечко, - тихо проговорила Летта.
- Думаю, хозяин даже будет нам рад, - предположил юноша.
- Вы говорите с такой уверенностью, - она окинула его пытливым быстрым взглядом.
- Мне приходилось уже ночевать тут однажды. Был самый конец переходного сезона, дул промозглый ветер и шел дождь со снегом. Но даже, несмотря на мерзкую погоду, привал не дымился от наплыва гостей, желающих погреться, подобно мне, у очага.
Олаф не стал подробно рассказывать, что собственно говоря, кроме него гостей было всего двое: бродячий музыкант, весьма виртуозно и увлеченно развлекающийся игрой на тэссере и шестипалый одноглазый неразговорчивый малый, добровольно держащий путь в Темьгород. Хозяин привала казался одинаково любезен и услужлив со всеми. И даже не взял дополнительной платы с Олафа за науку, как быстро вылечить начинающуюся простуду. У него тогда заложило нос, и мучил кашель.
- Зачем тогда держать гостевой дом в такой глуши? – предсказуемо удивилась Летта.
- Мы часто совершаем нелогичные на сторонний взгляд поступки, - пожал плечами юноша. – Разве не так?
Она промолчала. Каждый из них коротко задумался о чем-то своем, навеянном фразой Олафа. Потом проводник предложил девушке руку, и она перекрестила свои пальцы с его без ложного смущения, приняв его помощь, как должно. Трава и тропа, покрытые росой, делали спуск довольно скользким, не хотелось бы свернуть шею перед долгожданным привалом.
Молодые люди, поддерживая друг друга, оскальзываясь и поднимаясь, пробегая несколько шагов, чтобы тут же остановиться, пытаясь удержать равновесие, довольно скоро оказались в лощине. Туман все сгущался, но едва различимая тропа под ногами могла вывести только к желаемому привалу, заблудиться казалось невозможно. Но, тем не менее, они поплутали немного. Почему-то вышли на хлюпающее под ногами болото. Сделав буквально пару шагов вперёд, завязли по щиколотку и поняли свою ошибку. С трудом выбрались, вымазав обувь и штаны в вязкой грязи, огляделись. Тропинка растаяла в зарослях, словно бежала-бежала и провалилась под землю, то ли от страха, то ли от скромности.
Олаф не нашёл ничего лучшего, чем предложить повернуть назад. Добравшись до уже знакомого места, путешественники обнаружили, что дорога действительно разветвляется. По своему прошлому путешествию парень этого не помнил, и не мог представить, кому понадобилось прокладывать дорогу, ведущую к смертоносной трясине.
Тем временем стало довольно темно, потянул влажный холодный ветер, мигом нагнавший на небо, едва проглядываемое за туманом яркими звёздочками, черные тучи. Туман развеялся, но это уже не могло помочь. Не оставалось ничего другого, как положиться на удачу и пойти по той тропе, которая осталась прежде незамеченной молодыми людьми.
- Пахнет хлебом, - с улыбкой проговорила девушка через некоторое время.
Олаф, до этих слов ощущающий только её напряжение и лёгкий страх, потянул носом, пытаясь сосредоточиться на человеческих запахах. Да, чувствовался аромат свежей выпечки, что не могло не радовать, и доказывало хотя бы, что эта тропа ведёт к привалу. Но так же для проводника доносившийся запах явственно отдавал гнильцой. Что-то на привале было не так. В прошлый раз подобного не было. Впрочем, ручаться юноша не мог, из-за тогдашнего насморка он и в конюшне бы ничего не почувствовал. Олаф встревожился, но постарался не выдать своих чувств. В конце концов, может просто почудилось от усталости. К тому же, за годы существования со своей редкой особенностью, молодой человек привык скрывать ее от других людей, прежде всего, чтобы не особенно выделяться из общей массы жителей Империи.
Тропа вывела к привалу. Самому обычному: низкий забор с распашными воротами и двухэтажное приземистое строение с парой пристроек. Все добротное, деревянное. Почему-то все привалы строились из срубов. Сколько их видел Олаф – не вспоминалось ни одной каменной кладки, только ровные, гладкие бревна. Словно именно дерево оказывалось символом дома, в котором слаще спится, сытнее естся, лучше отдыхается после долгой дороги.
- Постоите у ворот, пока я осмотрюсь? – почти буднично предложил Олаф, не желая пугать спутницу, возможно, надуманными страхами, хотя запах гнили только усилился вблизи привала.
Летта удивленно глянула, но не стала переспрашивать, молча кивнув в ответ. Юноша положил все вещи прямо на землю, приподнял щеколду и отворил широкие створки. Немного пройдя вперед, оглянулся, девушка послушно стояла на одном месте, доверчиво глядя ему вслед. Но ей было страшно. Он чувствовал. Там, за воротами стало уже совсем темно. Во дворе же горело несколько фонарей, врытых по периметру, вдоль забора.
- Зайдите сюда, - позвал Олаф шепотом.
Летта с явным облегчением проскользнула в ворота. На свету она почувствовала себя увереннее. А парня бросило в краску от собственной недогадливости. Какая бы опасность не подстерегала внутри привала, по эту сторону они находились вдвоем. А там путешественница оставалась одна, и, наверное, чувствовала себя беззащитной.
Молодой человек ободряюще улыбнулся своей спутнице и для начала широкими шагами обошел двор, приседая и присматриваясь, казалось, к каждой тени, не понимая причины тревожащего его особенного обоняния запаха. Конюшня, из которой доносилось пофыркивание и негромкое ржание, Олафа надолго не заинтересовала, он только огляделся в полумраке и спокойно отошел к дому. Потом, приподнявшись на цыпочках, заглянул в окно, что-то долго высматривая внутри. И только затем, вернулся к воротам за вещами, поманил за собой ожидающую решения попутчицу, уверенной поступью добрался до двери и постучал дверным молотком.
Открывший им хозяин мало изменился с момента первого знакомства с юношей: тот же цепкий взгляд прищуренных чуть раскосых глаз, лохматые брови и вислые усы. Лишь седина стала гуще, а пузо стало еще больше нависать над низко повязанным передником. Мужчина оценивающе оглядел гостей и, видимо, остался доволен - они не выглядели безденежными бродягами - от него густо потянуло патокой, липкой, вязкой, приторно-сладкой. Трудно было понять, узнал ли толстяк Олафа, но тот, впрочем, на это и не рассчитывал.
- Добрый вечер! Привальщик Смут. Чем могу быть полезен?
- Нам нужны горячий ужин и ночлег на одну ночь.
- Можно устроить. У меня как раз имеются свободные комнаты, - хозяин распахнул дверь пошире, пропуская молодых людей в просторную трапезную, где стройными рядами вдоль стен стояли столы и скамейки.
В дальнем углу осоловело дремал, положив голову на руки, какой-то пожилой мужичок, по виду ремесленник, в рабочей, но добротной и чистой одежде. Напротив его с аппетитом хлебал похлебку дюжий малый в мерцающем всеми цветами радуги плаще мага. С третьим гостем, замершим у окна, Олаф перекинулся быстрым взглядом. Оставалось надеяться, что он проявит смекалку и не полезет с ненужными расспросами.
- Прошу, присаживайтесь, - радушно пригласил хозяин, и нарочито обмахнул ближайший стол полотенцем. - На ужин жаркое, пирог с сытихой и требушка жаренная. Есть уха из речной рыбешки, сама она костлявая, но навар больно хорош. Могу принести, что скажете, или все разом? Пить будете пиво, чай, воловок? С заморскими винами нынче вышла неприятность: рухнула в подвале лестница, все бутыли побила, - он говорил суетливо и подобострастно, не давая вставить ни слова между своими вопросами.
- Принесите всего понемногу, - особо не затруднился с выбором Олаф. - Вино нам все равно было бы не по средствам, лучше чай.
Привальщик быстро сорвался с места (такой скорости было сложно ожидать от человека с такой комплекцией) и скрылся за загородкой, видимо, пошел на кухню за расхваленными яствами.
Летта осторожно присела на край скамьи, расстегивая плащ. Юноша опустил поклажу на пол, а сам остался стоять, опираясь кулаками на стол, будто выжидая чего-то. Обстановка казалась вполне мирной, все располагало к отдыху и расслаблению, по крайней мере на непритязательный взгляд. Но ноздри молодого человека трепетали от въедливого смрада чужого разлагающегося отчаяния и страха. И некто, источавший эти эмоции, находился в доме.
Олаф едва дождался, пока вернется хозяин, чтобы задать вертящийся на языке вопрос:
- Не густо с гостями?
Смут, расставляя посуду, пожал плечами и обиженно буркнул в усы:
- Как обычно в этих местах. Все здесь, - потом спросил внятнее, пристально взглянув на Летту. – Стелить в разных комнатах?
- Нет. В одной, - ответила девушка поспешно, словно боясь, что ее опередит проводник, - но принесите два одеяла, пожалуйста. Мы с братом…
- Братом? – повёл кустистыми бровями привальщик, былое радушие смывалось, как плохая краска под дождевыми струями, он уже подсчитывал про себя, сколько намереваются сэкономить эти гости, сначала отказавшись от вина, потом от второй комнаты.
- Братом-братом, - спокойно подтвердил юноша, опускаясь, наконец, на скамью рядом с Леттой и нарочито приобнимая девушку за плечи. – Мы идём с юга, и пока не привыкли к вашему климату. Холодно тут у вас, - он незаметно наступил «сестре» на ногу. – Хоть и теплый сезон. Дождливо.
- Мы доплатим, разумеется, - она брякнула на стол несколько монет, которые тут же, как по волшебству, исчезли в руке Смута.
- Принесу одеяла в вашу комнату, - коротко поклонился привальщик и, наконец, отошел от стола.
Летта начала с жаркого, отставив в сторону остальные блюда. Олаф же нехотя погрузил ложку в тарелку с ухой - назойливое амбре не перебивалось аппетитным ароматом ужина. Потом перевел взгляд с еды на гостя, довольно привлекательного молодого человека со светлыми волосами, скучавшего у окна. Тот настраивал тэссеру, издавая почти неуловимые для слуха звуки. Собрался петь? Или сочинять песню? Давно он тут?
Словно услышав незаданные вслух вопросы, музыкант затянул:
- Навещаю привал я тоскливой порой,
Отдыхаю душой, услаждаюсь едой,
И поэзию струн разбавляю вином,
Только песня моя не о том, не о том…
Если встречу друзей, буду искренне рад,
Даже если они мне в ответ промолчат,
Даже если та встреча - подернута льдом,
Только песня моя не о том, не о том...
Звучание тессеры было приятным и мягким. Мелодия услаждала слух. Признаться, Олафа это удивило. Он помнил крикливые и несколько простоватые шансонетки, которыми тэссерщик баловался раньше. С прошлой встречи умение музыканта существенно выросло, подпитанное мощными корнями таланта. Впрочем, одна случайная песня ничего не доказывала. Хотя все может быть.
Летта уже насытилась, и просто сидела, прислушиваясь к исполнению. Музыканту было далеко до ее «колыбельной недоеду», но, судя по всему, песня девушку зацепила. Юноша недолго понаблюдал за происходящим, больше делая вид, что воздает должное еде, чем на самом деле употребляя ее, а потом с шумом отставил от себя миску.
- Не пора ли спать? – он резко поднялся на ноги, невольно обрывая песню.
Тэссерщик улыбнулся одними глазами и отсалютовал проводнику. Следующая мелодия по тембру и звуку стала еще более мягкой, напоминая слышанные в детстве колыбельные. Музыкант баловался, наслаждаясь производимым впечатлением.
- Думаю, да, - Летта кивнула и тоже поднялась со скамьи.
Выглядела она сонной. Олаф махнул рукой хозяину, положив на стол еще несколько монет, в компанию к исчезнувшим в кармане передника привальщика. Тот подскочил и протянул ключ от комнаты.
- По лестнице, первая налево, - пояснил глухо. – Постель застелена, в камине разведен огонь. Если покажется зябко, дрова на полу у двери.
- Разберемся, - юноша кивнул, подхватил поклажу и, непринужденно предложив девушке руку, повел на ночлег.
Лестница была достаточно широкой, чтобы подниматься двоим рядом, правда, тесно прижавшись плечами друг к другу. Молодых людей уже не смущали эти прикосновения, они просто не обращали на них внимания. Тем более, этого вполне можно ожидать от брата и сестры, которыми Летта и Олаф представились.
Открывшийся глухой коридор освещали едва мерцающие лампы-тарелки, словно прилепленные к низкому потолку. Впрочем, их света вполне хватало, чтобы без проблем всунуть ключ в замочную скважину. Несколько дверей находилось по левой стене, несколько - по правой. Каждая прочная и безликая. Чистая, но порядком вытертая ковровая дорожка на полу. Крошечные картинки на стене – призваны были как-то украсить и облагородить пространство. Но в своих тяжелых рамах они смотрелись невероятными окнами в какой-то параллельный мир и немного пугали.
В комнате, отведенной Смутом молодым людям, оказалось довольно светло, а уж натоплено так, что впору раздеться и спать нагишом на голых простынях. Даже мерзлячка Летта расстегнула ворот рубахи и прямо рукавом принялась промакивать пот со лба. Хозяин не обманул и от щедрот душевных отвалил дополнительные дрова, сваленные прямо у двери, но можно было не сомневаться – они не пригодятся. Большая кровать под толстым балдахином выглядела громоздко и неприступно. На краю ее лежало свернутое второе одеяло. По правую сторону от окна притулилось расшатанное кресло, а по левую – небольшое трюмо с зеркалом, занавешенным тонким тюлем. Обычная, не слишком дорогая гостевая комната, каких немало в многочисленных привалах любого уголка Империи.
Олаф, повернув изнутри ключ на два оборота, сложил все вещи рядом с дровами и поинтересовался у Летты:
- Как это вам пришло в голову назваться моей сестрой?
- Я же не оскорбила ваших чувств? – она уже не казалась сонной, напротив, выглядела довольно живо и бодро для путешественницы, весь день проведшей в дороге.
- Ничуть.
Девушка присела на край кровати.
- Просто если при мне начинают проверять двор, прежде чем постучаться в дверь, мне становится неуютно. А в этом случае, лучше ночевать вдвоем, с тем, кому доверяешь, - пояснила сдержанно. – Мы не выглядим мужем и женой. Невестой и женихом тем более. Хозяин мог воспротивиться нашему пребыванию в одной комнате. Ведь так не положено?
Олаф хмыкнул и пожал плечами. Он очень сомневался, что привальщик является большим радетелем за нравственные устои, все упиралось только в цену вопроса, которую ему могли предложить. Накинь сверху пару сигментов и называйся хоть отцом с дочерью, хоть матерью с сыном. Но девушка из Златгорода вполне могла этого не знать. В книгах для девиц таких уроков не было. Это правило постигалось на своей шкуре.
- В любом случае, вы молодчина! Я бы и сам предпочел не оставлять вас в одиночестве, - юноше и до этого признания изнывал от жары, а сейчас ему и вовсе захотелось нырнуть под ледяной душ. – Но не мог сообразить, как это сделать, чтобы не обидеть вас.
Летта широко распахнула глаза, как удивленный ребенок. Наверное, в ее голове не укладывалось, что можно сомневаться в юноше, бескорыстно отправившемся за ней в путь, рискуя собственным местом и хотя бы единожды – собственной головой. Девушка улыбнулась, став вдруг почти хорошенькой, невольно вынуждая ответить на эту улыбку.
Олаф снял куртку, расстегнул рубашку и ослабил пояс. Скинув тяжелые ботинки, расслабленно опустился в кресло. Оно заскрипело, проминаясь под телом. Спать юноша не собирался, но состояние покоя показалось упоительным, каждая мышца отозвалась сладкой истомой. Летту захватили те же ощущения, можно было и не сомневаться. Она прилегла, поглядывая на проводника из-под белых ресниц.
- Спите, - посоветовал он. - Если вам удастся заснуть до того, как распоется тот голосистый, будет отлично.
- Музыкант ваш знакомый? – выказала прозорливость Летта.
- Это так заметно? – удивился Олаф. - Я много странствовал. Музыканта тоже кормят ноги и дороги. Наш путь начался из одной точки, потом пару раз пересекся, и только, - ответил юноша, не вдаваясь в подробности, и сделал вид, что задремал.
Он почему-то боялся, что более подробный рассказ воскресит ненужные воспоминания, разбередит старые раны, поднимет прошлое со дна. Хотя спутница не требовала откровений и принимала с благодарностью те крохи, которые он ей выделял. Наверное, это было несправедливо. Но Олаф не мог иначе.
Девушка устроилась на постели поудобнее, повозилась немного и тоже притихла. Юноша мог поклясться, что его спутница бодрствует, как и он, может быть, вспоминает родителей, или дядю, сестер, своего несостоявшегося жениха? Почему-то это предположение царапнуло душу. Как Летта отзывалась о нем? Красив и умен? Олаф заворочался на кресле. Оно скрипело и стонало, словно терзаемое застарелым ревматизмом. Но эти звуки перебили мысли. Проводник снова замер, прислушиваясь к легкому дыханию Летты.
Некоторое время тишину нарушало только потрескивание огня в камине. Потом снизу послышалась возня, глухое бормотание, и негромкий перебор тэссеры. У старого знакомца юноши была глупая и досадная привычка петь тогда, когда все другие собираются ко сну. Его муза активизировалась именно в это время. Что ж, это уже мелочь, по сравнению с прошлой ночью. Лучше незатейливые песенки, чем рык недоеда.
Хотя Олаф спать не собирался. В его планы входило разобраться, что за запах отчаяния заполонил привал. Ни один из виденных людей не испытывал этих эмоций. Значит, где-то поблизости находилась еще одна живая душа, и она томилась, потеряв последнюю надежду. Юноша не знал, имелись ли в привале слуги? Где они жили? Была ли у Смута семья? Возможно ли, что кто-то из них оказался причиной тревоги проводника?
Мысли Олафа прервал глубокий вздох девушки. В ее запахе почувствовался легкий цветочный оттенок светлой грусти. Последующие слова все объяснили:
- Мама тоже играла на тэссере. А дядя, напротив, считал непозволительной роскошью наличие инструмента в доме.
- Да? А может он просто побаивался момента, что вы начнете петь, - сквозь улыбку поддержал разговор юноша.
Летта не обиделась. Даже негромко хихикнула, оценив подтрунивание.
- Я и пела. Обычные песни. Сестрицы были в восторге. Им не досталось ни голоса, ни слуха, а подпевая мне, они производили впечатление не бесталанных особ. Мы довольно ладно распевали про цветочки в саду, про ленивого пастушка и овечек на лугу. Средний репертуар имперской барышень.
Олаф хмыкнул. Его спутница обладала изрядной долей самоиронии.
- Тот, снизу, считает себя отличным поэтом и летописцем. Но его песни вряд ли у вас на слуху. Они довольно, - юноша задумался, чтобы поточнее подобрать слово, - специфичные. В них минимум двадцать строф и потуги на историческую достоверность.
- Видимо, вы однажды поймали его на лжи? – она оказалась на редкость проницательной.
- И даже не однажды.
- Например?
- Он утверждал, что драконы вымерли, - парень вылепил первую отговорку, которая пришла ему в голову.
- А они?
- Живут, как и жили, нет ни одного королевства Империи, где они бы не встречались. Разве, пожалуй, только наше. Им не нравится здешний климат, - отозвался Олаф.
- И как они выглядят? – девушка даже присела на кровати, заинтересовавшись разговором.
- Так же, как мы. Только летают временами.
- А как же страшный облик, мощные крылья и змеиная голова? – в ее голосе послышалось некоторое недоумение.
Юноша рассмеялся. Наивность собеседницы казалась поистине детской.
- Я видел их танец во время грозы. В этот момент у них действительно были крылья. Драконы рвали ими небеса. А еще исторгали огонь из пасти. Но в обычное время, вы даже не выделите драконов в людской толпе. Тем более, если они сами этого не захотят. Все остальное, лишь детские сказки.
- И много сказок пришлось вам опровергнуть?
- Ни одной, - Олаф покачал головой, словно собеседница могла увидеть его в темноте. - Сказки нужны, для того, чтобы в них верили. А жизнь, - он вздохнул, - это просто жизнь.
Струнный перебор тэссеры дополнился неразборчивым пением. Песня набирала силу, невольно привлекая к себе внимание. А потом вдруг прервалась. Вкупе с веявшим в воздухе душком это насторожило молодого человека еще больше. Он замолчал, быстро обулся, встал и подошел к двери. Летта не могла не отозваться на его беспокойство.
- Может парень в плаще мага захотел спать? – предположила девушка с сомнением.
Не хотелось ее разочаровывать, но в напрасном обнадёживании толку тоже было мало.
- У него довольно узкая специальность, он не смог бы заткнуть музыканта так быстро и просто, - ответил Олаф мрачно, - этот громила перевозит в Темьгород тех, кто, в отличие от вас, далеко не жаждет туда попасть. Его амуниция – не более чем дань традициям. Умеет пользоваться парочкой разовых заклинаний – и точка. Да, и то их составляют ему более сведущие люди.
Девушка пахла растерянностью. Конечно, у нее были книжные представления о мире. Там маги обладали сказочным могуществом и не занимались неблагородным занятием, вроде указанного. В Темьгороде жили сплошь увечные и непринятые остальной Империей жители, нашедшие единственно дозволенный им уголок. Как же они могли отказываться и даже сопротивляться этому дому?
Наверное, до этого момента ей не приходило в голову, среди кого она будет жить, если будет верна своему решению до конца. Олафу даже стало жаль эту убегающую невесту. Но последовавшие слова Летты опровергли его предположения:
- Когда у одной из дядиных служанок родился двухголовый младенец, потребовалось три стража, чтобы забрать его у матери. Они разбили в кровь её лицо и сломали ей руки. А она все равно плелась по следам их повозки, пока не упала на дороге замертво. Я знаю, проводник Олаф, людей какого склада нанимают в подобные службы.
Пришло время теряться ему. Юношу кинуло в жар. Его спутница была в чем-то слишком наивной, а в чем-то довольно сведущей. Она уже не в первый раз доказывала это. Просто делала или говорила то, что от нее совсем не ожидаешь.
Заструившийся в щели с новой силой гнилой запах отчаяния привел в себя и заставил действовать. Юноша повернул ключ. Прислушался, не привлек ли кого скрежет в замке. Но в привале, по-прежнему стояла неправдоподобная тишина, словно все гости, кроме них, и привальщик Смут вдруг исчезли.
- Я выйду, - сказал Олаф, - вы закроете за мной дверь, и не будете открывать никому, кроме меня. Даже если вдруг услышите музыку, крики или другие звуки. Тут происходит что-то страшное. Мне надо понять, что именно. Возможно, я смогу помочь.
- Хорошо, - послушно отозвалась Летта.
- В самом крайнем случае, если меня не будет очень долго, постарайтесь выбраться в окно, оно не высоко. Захватите все вещи, без которых не сможете, остальные оставьте. В мешке карта. Не отступайте от нее, - ему стало почему-то так горько, словно его поставили перед нелегким выбором.
Девушка скользнула к нему. Легко провела пальцем по щеке, прикоснулась ко лбу. Проводник запоздало понял, что она осенила его благословением Жизнеродящей, тем самым, каким освящали путь воинам, провожали в дальние путешествия, отводили болезни и горести. Всем женщинам Империи была дана такая власть, или дар богини.
- Я дождусь вас.
- Тогда, если почувствуете, что угрожает опасность, пойте, - криво усмехнулся он, поймав и пожав маленькую руку. – И не жалейте того, кто окажется за дверью.
- Там можете оказаться вы, - шепнула Летта.
Юноше было неприятно выказывать свой страх при девушке. Парня сотрясала внутренняя дрожь. Сердце бешено колотилось. Даже неожиданная встреча с недоедом, так не ужасала душу. Здесь не неразумный зверь пытался доказать свое превосходство, а обычные имперцы, на первый взгляд совершенно безобидные. Похоже, творилось это в привале не первый сезон, потому что запах отчаяния буквально въелся в стены. И в первое свое пребывание Олаф ничего здесь не почувствовал просто из-за сильного насморка.
Молодой человек вышел из комнаты, постоял, пока не услышал щелчок в замке, а потом, стараясь оставаться максимально бесшумным, спустился по лестнице. Внизу горел яркий свет. Ремесленника, хозяина и наемника не было видно. Только давний знакомец спал лицом на столе, крепко обнимая свою тэссеру. Олаф скользнул к музыканту. Бесцеремонно растолкал и тут же зажал ему рот ладонью.
- Тихо! – приказал едва слышно. – Это я. Где все?
- Не знаю, не помню ничего, - едва продрав слипающиеся глаза и со всей силы помотав головой, ответил музыкант, потом кивнул на опрокинутую пустую кружку перед собой, - подсыпали что-то?
- Возможно, - ответил, понюхав, Олаф. - Мне нужна твоя помощь, Курт.
- Всегда, пожалуйста! – тэссерщик зевал, но отчаянно старался взбодриться. – А чем?
- Не обольщайся, не жизнь отдать. Струны целы?
- Три четверти - точно, - оглядев инструмент, ответил Курт.
Олаф усмехнулся:
- Не похоже на тебя.
- Не успел просто, - беззлобно отозвался на шутку музыкант.
Проводник потеребил свой нос:
- Поверь мне, здесь не просто пахнет, здесь воняет крупными неприятностями.
- Серьезно? – Курт не стал острить на тему, что просто кто-то забыл вовремя помыться, а ведь еще недавно от него вполне можно было ожидать этого.
- И даже не неприятностями, а чем-то большим, - юноша прищурился. - Ты давно здесь?
- Пятый день прохлаждаюсь.
- Ничего не заметил?
Тэссерщик только почесал в затылке вместо ответа и пожал плечами.
- А народу много было?
- До сегодняшнего дня только я и хозяин. Сегодня, вон, эти двое прибыли, да, вы еще. Куда, кстати, все делись?
- Сейчас и узнаем. Только играй. Громко играй. Чтобы во всей округе было слышно! - ответил Олаф, а сам нырнул под стол, план действий в голове выстроился как-то сам собой, приходилось надеяться, что в нем будет толк, и все поступки не повлекут за собой печальных или трагических последствий.
Курт удивился, а еще вполне понятно струхнул немного, но забренчал первое, что пришло в голову, подпевая нарочито хриплым голосом. Это оказалось разухабистая и немного пошловатая ярмарочная песенка. Исполняемая на трех струнах и нетвердыми пальцами она потеряла всякую мелодику. Или изначально не имела ее из-за своей специфики. Но самое главное, была действительно громкой. Олаф показал ему из-под стола большой палец и подмигнул.
Как и следовало ожидать, звуки расстроенной тэссеры выманили ошеломленных наемника и привальщика. Они вышли, словно прямо из стены, за их спиной остался темный проход. Оба, что довольно хорошо ощущалось по назойливому запашку недоумения, не могли понять, как это снотворное так быстро перестало действовать.
- Ты, это, потише, потише, - бормотал маг, доказывая свою полную несостоятельность на колдовском поприще.Смут же принялся оглядываться по сторонам, видимо, гадая, не разбудила ли музыка нечаянных гостей, а заодно выискивая что-то, чем можно вырубить старательно прикидывающегося пьяным музыканта.
Дурман в голове Курта уже развеялся окончательно. А запах смелости вступил в противоборство с миазмами, источаемыми привальщиком и его напарником. Тэссерщик забренчал еще яростнее, терзая ни в чем неповинные струны своего инструмента. Голос молодого человека хрипел и срывался на низкий рык, ничем не выдавая того, что его обладатель учился у самых лучших учителей Империи.
Олаф ощутил растерянность Смута и наемника. И она пришлась весьма кстати. Юноша пополз к до сих пор открытой потайной двери, отчаяние исходило именно оттуда.
Нырнув в проем, и на миг ослепнув в полной темноте, проводник едва не покатился по крутой каменной лестнице вниз. Удержать равновесие помогли перила. Схватившись за них обеими руками, так крепко, что заломило запястья, он дал глазам немного привыкнуть. Прислушался. Сзади доносились обрывки ругательств и стоны разбиваемой тессеры. Впереди же раздавалось только клацанье и монотонный звук работы неизвестных механизмов.
Олаф пошел вниз по ступенькам. И довольно быстро добрался до едва освещенного помещения, где вверх-вниз сновал огромный поршень с ковшом, который щедрыми плевками выкачивал из недр земли перламутровую массу, выгружая ее в большой чан. Масса стоила бешеных денег, потому что служила, юноша знал точно, для изготовления имперских сигментов.
Аналогичный работающему механизм простаивал без дела. Рядом с ним возился, позвякивая инструментами, ремесленник. Он покряхтывал, увлеченно прикручивая какие-то детали. А позади жалось и содрогалось от мелкой дрожи, часто моргая тремя глазами забитое, испускающее тяжелые струи умирающей надежды, исхудавшее до невозможности, существо, неопределяемого пола и возраста. Лохмотья, каким-то чудом держащиеся на его плечах, не могли обогреть или скрыть следы побоев и нелегкого существования.
И ремесленник, и трехглазый, услышав шаги, вскинули глаза на вошедшего Олафа.
- Пока ничего нельзя сделать, - проговорил рабочий, видимо, перепутав его с кем-то, - сопло чем-то забито. Спросите у этого урода, что он туда кинул.
- Я ничего, - прерывисто забормотал несчастный, - ничего не кидал, - по его морщинистым щекам струились слезы, и он безуспешно вытирал их шестипалыми руками. – Пожалуйста, я ничего…
Проводник невольно передернулся от ужаса происходящего. Так вот, что за тайну скрывал привал, находящийся на отшибе. Раскрывшему ее, грозила только смерть. Можно не сомневаться, Смут постарается сделать все возможное для сокрытия своих беззаконных деяний. Было ли юноше страшно от осознания всего этого? Наверное. Он до конца не осознавал, что чувствует, потому что его чувства не шли ни в какое сравнение с переживаниями трехглазого.
- Как тебя зовут?
Вопрос Олафа каждый отнес на свой счет, потому что оба ответили практически одновременно:
- Януш, - ответил ремесленник.
- Угги, - простонал другой.
У них обоих имелось имя. Почему бы его не назвать, если спрашивают? Наверное, у каждого так же были мечты и надежды. Только суждено ли им сбыться?
- Я Олаф, - юноша боялся, что не донесет свои мысли как должно. - У нас слишком мало времени для объяснений, скажу только, что я не товарищ Смуту, и здесь оказался случайно. Януш, сколько тебе обещали за эту работу?
- Не мало, - набычился мужчина, полагая, что спрашивают его не просто так, что дальше последует что-то не слишком приятное.
- Могли бы и еще больше пообещать, - гримаса превратила лицо Олафа в злобную маску, - все равно не собирались платить.
- Да, кто ты вообще такой! – Януш вытащил из своих инструментов ключ потяжелее и замахнулся.
Какая-то незавершённость действия выдавала сомнения мастерового. Он ведь не был недоумком, прекрасно видел, куда его привезли, уже прикинул, наверное, во что вляпался, и как из этого будет выбираться.
- Кто я – к делу не относится! Но воняет тут подсудным делом, - юноша старался говорить как можно доходчивее, - ты понимаешь ведь, что тебя просто кинут прямо тут, под этой жижей?
Возникшая пауза показалась очень долгой. За это время можно выскочить наверх и попробовать дать деру. Или громко крикнуть «Убивают» и привлечь внимание, а потом еще попросить доплату за предупреждение. Или швырнуть свой ключ в голову нахального мальчишки, чтобы прекратить поток этих неприятных слов. Олаф буквально ощущал следы этих мыслей, вытекающих из Януша. Но мужчина ничего этого делать не стал, медленно кивнул
- Дальше что?
- Предлагаю объединить усилия, и постараться повязать привальщика и мага. – Юноша заговорил быстрее, время утекало, как вода из дырявого кувшина. – Тогда появится шанс получить награду от Имперского Совета.
Проводник не знал точно, выплачивает ли Имперский Совет награды так же часто, как накладывает наказания, однако, аргумент оказал на ремесленника положительное воздействие. Тот кивнул и опустил руку с тяжелым ключом.
- Нас всего двое. Этот, - мужчина пренебрежительно кивнул на трехглазого, - точно не помощник.
- Там наверху мой знакомый. Трое против двоих. Если будем действовать сообща, есть неплохой шанс вывести Смута и его сообщника на чистую воду.
- Жизнеродящая нам в помощь, - буркнул Януш.
Пусть его вели не благие побуждения, а надежда на материальное вознаграждение, но лучше уж иметь еще одного на своей стороне.
Мужчина не стал подбирать разложенные инструменты и рванул к выходу, со своим ключом в руках. Олаф запрыгал по ступенькам следом за ним, но шорох за спиной заставил его оглянуться.
Угги, обессиленный и раздавленный еще недавно, теперь проникся горячим желанием наказать своих обидчиков, он зажал в руках камень и поплелся в сторону лестницы. Юноша не стал дожидаться несчастного, от него все - равно, наверное, окажется мало толку.
Когда проводник и ремесленник выскочили в гостевую, там уже вовсю шла драка. Курт с обломком тэссеры перепрыгивал с одного стола на другой. Озверевший наемник, об голову которого музыкант, видимо, и сломал свой инструмент, и Смут с двух сторон пытались поймать юркого имперца, периодически натыкаясь на валяющиеся скамейки и поскальзываясь на черепках посуды.
Ремесленник сходу ввязался в драку, переключив привальщика на себя, и давая музыканту возможность, наконец, спрыгнуть на пол. Орудуя ключом, как дубинкой, Януш добавил новых ран на голове и руках Смута, пока тот не повалил мужчину на пол. Оба перекатывались из стороны в сторону, с периодическим перевесом то в одну, то в другую сторону.
Олаф занялся окровавленным магом. Тот превосходил юношу и ростом, и шириной. Но умным его назвать можно было лишь с натяжкой: плащ наемника мешал ему при движениях, зацеплялся за предметы и уже не раз сослужил дрянную службу, едва не опрокинув своего хозяина. Однако, малый не спешил избавиться от неудобного предмета одежды.
Олаф сообразил, что, возможно, в него вшито какое-то заклинание, неуязвимости или силы, например. И пока плащ на наемнике, сбить того с ног практически невозможно, любая рана будет казаться ему царапиной, удар страшной силы – укусом мелкого насекомого. Это одновременно и усложняло, и упрощало задачу: чтобы победить, надо было раздеть громилу.
Подпустив наемника к себе поближе, Олаф метко нацелившись, рванул на себя завязки на его шее. Так просто узел, увы, не поддался. А противник разгадал хитроумный маневр и подмял под собой юношу. Громилой двигала жажда подавлять сопротивление, вложенная с помощью магии. Он бы не остановился ни перед чем, мог покалечить и убить, как куренка. Юноше пришлось бы довольно худо, не подоспей вовремя Курт с острым кухонным ножом. Просто перерезав завязки, тэссерщик сбросил плащ на пол и пинком зашвырнул в угол. Наемник моментально побледнел, обмяк и потерял сознание. Юноша спихнул с себя тяжелое тело и вскочил на ноги. Все тело болело, словно перемолотое в мельнице, на скуле кровоточила глубокая ссадина. Музыкант красовался разлитым под глазом фингалом, но улыбался разбитыми губами широко и по-детски, словно драка доставляла удовольствие.Оставалось еще обезвредить привальщика. Но тем вплотную занимался Януш. Он, уже как-то ухитрившись принять вертикальное положение, прижал Смута к стене. Оба с дикой яростью на красных лицах душили друг друга. И если привальщик был просто грузен, то ремесленник мускулист, как любой работяга, занимающийся физическим трудом. Неплохое преимущество, если разобраться. Однако, Олаф не стал дожидаться честной победы сотоварища, и крепко приложил Смута подвернувшейся под руку сковородой.
К тому моменту, когда Угги выбрался наверх, его мучители уже сидели связанными на полу у стены. И выглядели они значительно лучше трехглазого.
- О, Жизнеродящая! – простонал Курт, увидев бедолагу.
При свете тот выглядел ожившим мертвецом. Бледный, худой, оборванный. Безумным взглядом трех своих глаз он обвел пространство. И, заметив, что все разрешилось без него, бессильно опустился на ближайшую скамью. Его руки дрожали, камень выскользнул из слабых пальцев и гулко покатился по полу. Запах торжества коснулся обоняния Олафа. Бедолага и радовался своему освобождению, и наслаждался воздухом, и испытывал благодарность ко всем, кто помог. Смешанные чувства целиком и полностью захватили Угги, и он плакал, не скрывая своих слез.
- Мракнесущий, - протянул тэссерщик. – А этот, из какой преисподней выбрался?
- Бери ближе, прямо из привального подвала. Думаю, в его обязанности входило наполнять бочки сигментной массой? – склонившись над привальщиком, предположил Олаф. – Грязная, неблагодарная работа! За которую наш приятель не собирался платить ни гроша!
Смут едва сосредоточил на нем мутные глаза и что-то промычал. Говорить мешал кляп, который ловко завязал ремесленник.
– Теперь понятно, почему привальщик не разорился на таком невыгодном месте, - юноша едва пересилил себя, чтоб не пнуть связанного. – Всегда можно договориться о бесплатных работниках, да? Умирает один, доставляют другого. И искать никого не будут! Всего-то несколько дней до Темьгорода, подумаешь, пропал по дороге. А наемный маг не только на окладе, но и в доле.
Бывший обладатель волшебного плаща, теперь менее всего похожий на мага, хлюпнул расквашенным носом. Нормальная должность ему теперь долго не светила. Из гильдии исключат, а набраться полезных умений, чтобы свой приработок иметь, не успел, или ума не хватило.
Ни от Смута, ни от громилы Олаф не ощущал запахов признания вины, сожаления о сделанном. Совесть обоих крепко спала, честь – давно умерла. Они изливались страхами, опасением за свою шкуру, печалились об утерянных возможностях и благосостоянии.
- Я не знал, что тут творится, - покачал головой Януш, вот от него чувствовался терпкий дух праведного гнева. – Ко мне пришел этот, - кивнул на наемника, - сказал, что полетела рессора у повозки. Мол, не может добраться до места назначения.
- Сделал ее?
- Так цела повозка была, ерунда только, колесо чуть съехало! - ремесленник шлепнул ладонь об ладонь. - Я и не понял сразу, что меня обдурить хотят. Потом пришел Смут, накормил, напоил, говорит, что зря ходить туда-сюда, сломался в подвале один аппаратик, заплачу щедро, не меньше, чем обещал маг. Спустился я вниз, тогда и понял, что влип. Слава Жизнеродящей, ты подоспел.
Януш, казалось, и сам уже забыл, как все не решался оказать сопротивление негодяям. Как повелся лишь на обещание вознаграждения от Имперского Совета. Теперь мужик чувствовал себя героем, тем, о ком складывают легенды и поют песни.
- Ты сам откуда? - поинтересовался Олаф.
- С Приступок.
Название звучало знакомо. Насколько помнил юноша, это был средний по величине поселок, домов на сто, не больше. Но у них имелся свой кузнец, портной и торговая площадь, на которую как минимум два раза в сезон приезжали купцы. Жаль, что тюрьмы и суда в приступках не имелось. И своего ветряка, с которого можно бесплатно доставить преступников по месту назначения, тоже.
- Курт, прямо по дороге, в сторону Дымсела, есть ветряная станция, - принялся юноша объяснять тэссерщику. - Везите туда с Янушем этих красавцев. Объясните все проводнику. Проследите, чтобы он обязательно передал ветрограммой, куда следует, что это фальшивомонетчики и, возможно, убийцы. Пока их не заберут, будьте рядом, и глаз с них не спускайте. Проводнику я бы особо доверять тоже не стал, но ему за поимку преступников полагается неплохая премия. Его это хорошо мотивирует.
- А ты не с нами? – Курт с надеждой глянул на Олафа.
- Нет, у меня есть важное дело.
- Понимаю, - музыкант со вздохом выбросил в угол разбитую тэссеру.
Януш толчками поднял привальщика и наемника с пола. Оба недовольно морщились и что-то мычали. Но агрессией от них не пахло. Слишком много свидетелей, чтобы оказать сопротивление. Смут надеялся выкрутиться с помощью высокопоставленных связей. А громила был слишком растерян, чтобы задумываться о своем будущем. Но, главное, оба прекрасно понимали, что в их случае лучше не причинять вреда законопослушным имперцам.
На пороге Курт обернулся и махнул Олафу:
- Береги себя!
- С меня должок при новой встрече, - улыбнулся юноша. – Тэссера с самонастраивающимися струнами.
- Таких не бывает.
- Обратись к нашему общему знакомому, передай ему привет от меня, и он изобретет все, что скажешь.
- Я запомню, - отозвался тэссерщик, отметив грусть в голосе Олафа.
Вскоре со двора послышалось ржание лошади, цокот копыт и скрип груженой повозки. Юноша выглянул в окно и дождался, пока отъезжающие скроются из вида. Уже занимался рассвет. Ночного дождя, к счастью, не было. Дорогу не развезло. Можно было надеяться, что уже к следующему утру, а то и раньше, преступники окажутся у имперских законников.
Олаф поднял с пола магический плащ, отряхнул его и повесил на вешалку. Потом со вздохом принялся наводить порядок в трапезной. Возвращал на место сдвинутые столы и валяющиеся скамейки. Сгребал в одну кучу разбитые черепки. Мусороверстки позаботятся о мелком соре, но им следовало помочь.
- А что со мной? – прошептал до этого момента безмолвный и неподвижный Угги.
Казалось, что самообладание к нему вернулось, он больше не плакал, согбенные плечи не сотрясала дрожь, руки крепко стискивали друг друга. Но горький запах заполонял все вокруг. Не надо быть ясновидящим, чтобы понять его мысли. Империя не любит трехглазых, шестипалых «красавцев». У нее к ним особое отношение. Людей, подобных Угги, жизненный путь ведет только в Темьгород… Если не удастся надежно спрятаться на задворках.
Спрятаться… На задворках… Но ведь он не мальчик. Жил где-то. Чему-то учился. Что-то делал. Пока Имперский Совет не настиг, и не поддал пинком.
- Тебе сколько лет, Угги?
- Тридцать скоро.
Олаф удивился. Во-первых, тому, что только тридцать, потому что выглядел бедолага лет на шестьдесят. Во-вторых, что до этого возраста оказался незамеченным Имперскими службами.
- Где жил?
- В пятнадцатом королевстве.
- Где? – даже побывавший во многих землях проводник считал, что пятнадцатое королевство – ни что иное, как сказки. Ну, не может так быть, чтобы в одночасье все люди вдруг сошли с ума, стали нападать друг друга, и достигли только того, что полностью истребили, как врагов, так и друзей. Оставили сожжёнными дома, землю, забыли род. А потом даже память об этом королевстве стерли из памяти людской.
Угги мотнул головой. И начал рассказывать, как мать его, совсем молоденькая, увидела своего новорожденного, завернула в подол платья и полагаясь только на Жизнеродящую и удачу, перебралась в пятнадцатое королевство. Там лояльнее всего, по слухам, относились к таким, как ее сын. И оказалось – слухи не обманули. Соседи сострадали, но никто не рвался сообщить о малыше в Имперский Совет. Мать трехглазого даже умудрилась выйти замуж за умельца-пекаря, с которым и прожила до самой смерти. Едва в пятнадцатом начались смуты и конфликты, Угги, бывший знатным поваром, надумал перебраться в другие земли. И зря, как оказалось.
- Постой, когда это произошло?
- Я не знаю, сколько времени потерял тут, - виновато пожал плечами несчастный.
- Я не о том, - отмахнулся Олаф, - когда пятнадцатое королевство перестало быть?
Трехглазый уставился куда-то в стену, он словно не мог понять вопроса юноши, или посчитал, что тот над ним смеется.
- Я, правда, не знаю, - прошептал проводник, присев на пол перед шестипалым.
- Пять лет уже как. Или шесть.
Олаф не верил своим ушам. В это время он уже не был несмышленым ребенком, который бы просто не обратил внимания на то, что происходит в иных землях. Какой надо обладать властью и магией, чтобы вот так взять, и заставить всех забыть о пятнадцатом королевстве? Наверное, Угги не единственный выживший? Есть кто-то еще, кто бродит, и пробуждает воспоминания?
- Подкормись тут. Потом сам решишь, куда идти, - юноша старался не смотреть на несчастного, иначе перехватывало дыхание от осознания несправедливости и праведного гнева. – Может, просто здесь останешься. Наймешь помощников, развернешься.
Угги быстро закивал головой. Его отчаяние иссякло и расцвело осторожным малиновым счастьем. У бедолаги даже хватило сил подняться на ноги и начать протирать близстоящий стол. Олаф, вскочивший следом, хлопнул трехглазого по плечу и продолжил уборку. Когда трапезная приняла более или менее достойный вид, юноша вернулся в комнату, где его терпеливо ожидала Летта.
Девушка не спала. И открыла дверь, еще до того, как нога Олафа коснулась последней ступеньки лестницы.
- Я же сказал, не открывать никому…
- Кроме вас, - Летта неожиданно приникла к нему, обняв очень крепко, у него даже руки опустились.
Каким бы полезным для своей безопасности даром она не обладала, ей было очень страшно эти несколько часов. Не за свою жизнь. За жизнь проводника. И эти чувства пахли железом и горькой полынью. Летта не ушла бы из привала, хотя окно открыла, видимо, выпуская лишний жар из маленького помещения. Девушка обязательно дождалась бы проводника. Не потому, что не нашла бы дороги в Темьгород без юноши. И он понял это, едва взглянув в ее глаза.
- Ну, будет, - Олаф погладил спутницу по голове, будто маленькую девочку. – Все обошлось. У меня оказались хорошие компаньоны. Даже ваши песни не пригодились.
Летта расслабившись отстранилась от юноши и вернулась в кровать.
- Не думаю, что вам стоит ночевать в кресле. Тут вполне хватит места двоим, - пригласила сдержанно, хлопнув по второй подушке.
Спорить молодой человек не стал. Он чувствовал, что усталость пускает ростки по всем его мышцам. Ссадина на скуле саднила. И кровать выглядела манящим островком расслабления. Олаф лег на свободную половину, укрылся своим одеялом и провалился в сон без сновидений. Теперь не мешал никакой запах. И даже тишина была не пугающей, а вполне нормальной предрассветной тишиной.
Молодые люди даже не подумали о том, чтобы закрыться на засов.

Приложенные файлы

  • docx 6960351
    Размер файла: 161 kB Загрузок: 0

Добавить комментарий