В. Куртлацков. Накануне исхода


Владимир Куртлацков
НАКАНУНЕ ИСХОДА.
Памирским геологам посвящается!
У ПОДНОЖИЯ, «ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА» - ГИНДУКУША!
Когда говорят камни, никнут травы,
А люди немеют!
…Во дворе конторы, разделившись на две команды, геологи вдохновенно сражаются в волейбол, максимально используя обеденный перерыв не совсем по назначению. Мяч послушно держится над сеткой. Мужчины выглядят собранными, играют молча и сосредоточенно, а дамы позволяют себе брать не все мячи, оставляя «тяжелые», но и при этом издают звуки, соответствующие моменту, такие, какие могут издавать только женщины, пугая прохожих на улице, за забором.
Настежь распахнута дверь в одиннадцатую партию, там сотрудники азартно гоняют в нарды – в «короткого». В очереди на вылет толпятся зеваки и советчики.
В камеральных помещениях самоцветчиков знакомая, привычная глазу обстановка – в беспорядочном нагромождении лежат по углам горы с рулонами кальки и миллиметровочной бумаги с рабочими геологическими планами, колонками, графиками горных работ и другими нужными и ненужными бумагами. Среди вороха документации скучает, должно быть, не испорченный арифмометр, символ экономики пятидесятых-семидесятых годов. Стеллажи и подоконники завалены каменным материалом. Забытые на время представительные минералы и образцы вмещающих горных пород припудрены «афганцем» многочисленных сезонов, местами заботливо «укрыты» серебристой паутинкой. По ним легко судить, чем занимается коллектив камералки, не читая названий на входе.
Экспедиция «Памиркварцсамоцветы» в системе Объединения «Кварцсамоцветы» номерная, числилась под номером сто четырнадцать, подчинялась Москве. Создана была в 1937 году с целью поисков и разведки промышленных месторождений пьезокварца для нужд оборонной промышленности и в годы войны уже выдавала необходимое количество ценного сырья с поисковых объектов. Первыми номенклатурными подразделениями организованы были соответственно партии первая, вторая и третья. Труд первопроходцев геологов, конечно же, был нелегок, поскольку месторождения находились за облаками, тем не менее, высотная разведка успешно справлялась с поставленной задачей. Третья партия вела свои работы в тяжелейших скальных условиях Западного Памира, в верховьях Ванча, на высоте пяти тысяч метров, за ледником Медвежьим. Ну, а самым большим месторождением и по сегодняшний день считается месторождение Чечекты на Восточном Памире.
Устроился я к Макару в восьмую партию, которая вела поиски и разведку аметиста, мраморного оникса и редких уже проявлений пьезокварца на территории Таджикистана и Туркмении. В Туркмении работы на мраморный оникс проводились в районе Карлюкских пещер, в карстовых полостях и зонах дизъюнктивных нарушений верхнеюрских известняков.
Определили меня в поисковый отряд к Дроздову Всеволоду Митрофановичу, хотя в целях производственной необходимости работать предстояло на разных участках. Это только подогрело интерес. Макар посоветовал:
– Ты в первый год особенно не суетись, поезди по объектам, присмотрись, войди в курс дела, оботрешься, а там и определишься, чем заниматься.
Я не возражал, возможность увидеть больше меня вполне устраивала.
Митрофаныч – это зубр, корифей геологии, геохимик, открыватель скаполитов в шестидесятых годах на Восточном Памире. В своих воспоминаниях дед любил прихвастнуть о двух кристаллах кондиционного скаполита, найденных им на стадии поисков. О том, что один из них долгое время находился на столе в рабочем кабинете Косыгина. Говорил, что камни были один другого краше, густонасыщенного, розовато-сиреневого цвета величиной с указательный палец. Любоваться ими можно было бесконечно, камни сильно способствовали человеку в понимании мира прекрасного.
Митрофаныч знал толк в этом деле и мог позволить себе иногда такую замудренистую фразу. Хотя не могу уверенно сказать, что именно так звучали его слова, но общий витиеватый смысл фразы примерно был таков. Но начинал Всеволод Митрофанович именно в знаменитой высотной третьей партии на пьезокварце за Лянгарским перевалом, вместе с геологами Климкиным и Лизуном, с тех пор считает себя пьезокварцсчиком.
Когда я знакомился с ним, он был слегка «под мухой». Как потом оказалось – его обычное состояние. Любили они это дело на пару с Парфёновым Юрием Ивановичем, с не менее известным памирским разведчиком. Позже к ним присоединился кореец До, после чего, само собой к ним прилипло определение «Три богатыря». Утро рабочего дня у дедов обычно начиналось со стопаря, что придавало им некий шарм или, если хотите, элегантность. В самом начале они казались загадочными и недоступными, но на поверку оказались простыми в общении и высочайшей квалификации профессионалами.
Первый год большей частью приходилось работать на аметистовом месторождении Сельбур, здесь велась предварительная разведка. Юго-западная часть Тянь-Шаня на Гиссарском хребте у кишлака Сангмила-Боло. Месторождение жильного шестоватого аметиста. В верхней части месторождения открытая карьерная отработка, в нижней части массива – подземные работы, проходка штольни вдоль самой мощной Центральной зоны, с поинтервальными рассечками в крест тела. Перспективными считались также зоны Северная и Дальняя. Совокупная протяженность штольни равнялась двум с половиной километрам.
При подходе к устью встречает привычный шум трепещущегося вентиляционного рукава над головой, под сводом выработки, и ровное журчание слабенького водопритока, рядом с узкоколейкой, бегущего на свободу.
На документации забоя штольни, богатым опытом разведчика, делился со мною Витя До. Процесс этот крайне интересный и увлекающий, наряду с этим, достаточно сложный, с большой долей ответственности. Развертка ствола в пикетажке есть полевой портрет выработки в «разобранном» виде, на котором каждая жилка имеет свое место и направление в пространстве, подчиненное законам геометризации. Надо обладать не только комплексом определенных знаний, но и элементами логики, творческого анализа и, что немаловажно, предельной внимательностью – эти качества способны придавать полную информативность и «товарный» вид выполняемой работе.
Формирование концентраций ювелирного аметиста происходит в тектонических минерализованных трещинах среди вулканогенно-осадочной толщи в поле каменноугольных туфопесчаников, алевролитов и известняков. Рядом обнажается небольшой массив гранитов и гранит-порфиров, являющийся сателлитом герцинского Южно-Гиссарского батолита.
В субмеридиональных тектонических зонах дробления наблюдаются многочисленные кварц-аметистовые жилы с крутыми углами падения от семидесяти до восьмидесяти градусов и сопряженные друг с другом. Выделено десять минерализованных зон длинной от пятидесяти до трехсот пятидесяти метров при мощности от одного до восьми метров. Ширина аметистового интервала в прожилках и жилах от двух до пятнадцати сантиметров.
В местах сочленения жил выделены крупные полости произвольной формы до полуметра в поперечнике, заполненные красной глиной с кристаллами ювелирного аметиста. Размерность аметиста колеблется от светлых фиолетовых щеток с кристаллами один-пять миллиметров до друз с кристаллами от двух до пяти сантиметров. Среди последних встречались и кристаллы ювелирного качества, интенсивно-окрашенные в вершинах.
Память четко фиксирует азарт, который появлялся при ожидании зоны. Когда забой рассечки близок или вплотную подходит к процессу рудоразборки, когда руки и глаза готовы погрузиться в царство великолепия минералов и очарования!
Красивые камни… Они владеют сознанием. Минералы живут с нами в одном мире.
В районе месторождения отмечалась довольно редкая минерализация, встречались жилы с полостями, выполненными черно-фиолетовым кварцем. Основание кристаллов аметистовое, а вершины, соответственно, морионовые. Из таких кристаллов при экспериментальной галтовке и огранке получались довольно любопытные камни.
В полевой сезон восемьдесят восьмого почти до самого Нового Года, мы работали в Ишкашимском районе. Мобильной группой вели поисковые работы на южной экспозиции Шахдаринского хребта и легкое неглубокое бурение двух профилей по кварцевым жилам, выходящим южными флангами на вертолетную площадку Ишкашимского погранотряда.
Но все по порядку. Летим с Митрофанычем из Душанбе в Хорог на Як-40. Для самолета такого ранга – это самая трудная авиатрасса в мире, в узком коридоре над Пянджем. Сотни часов должен налетать вторым пилотом опытный уже летчик по этой трассе. И все равно гарантии нет, что он будет летать здесь самостоятельно.
Изначально полет проходит над Восточным Таджикистаном. Внизу хлопковые поля Гиссарской долины, рассеченные оросительными каналами на ровные прямоугольники, похожие сверху на кусочки акварели в коробке для красок, темные пятна садов, каменное ложе Кафирнигана, Ордженикидзеабад и окружающие кишлаки. Промелькнуло Пулисангинское ущелье, Нурекская ГЭС… Набирая высоту, самолет пересекает Дарвазский хребет, сначала предгорья, холмы, потом скалы, потом черные горы с густыми пиками вершин, а потом начинаются и заснеженные высоты, седловины, ледники. Самолет идет вдоль границы, у Ванча круто поворачивает вслед за изгибом Пянджа на юг, пересекает Ванчский, а вскоре и Язгулемский хребты.
Небо ясное, без «афганца» – видимость «миллион на миллион». Видны все вершины Памира: и пик Ленина на границе с Киргизией, и пик Коммунизма, и вдали снежные высоты Кашгара, Карокорума и Гиндукуша «за речкой».
У Рушана неожиданно и резко снижаемся. Самолет несется вниз, прямо на скалу, на Рушанские Ворота, которые закрывают стекла иллюминаторов. И когда, кажется, столкновения не миновать, пилот в плавном повороте выводит самолет из «пике» и как-то боком вгоняет его в Рушанское ущелье, в Пянджский крутой каньон. Теперь до самого Хорога все шестьдесят километров лететь в тоннеле гор, следуя поворотам могучей реки.
Весь полет длится всего сорок минут. Хорог открывается неожиданно за тесниной. Развертывается широкая долина Пянджа, самолет идет все ниже и ниже над кишлаками, над границей, над рекой, а вот уже выскакивают знаки близкого аэродрома. Полоса.
Рушанские Ворота – это особенное место с непредсказуемой аэродинамикой.
В аэропорту ожидала машина с Парфёновым. Деды хлопнули по рюмашке за встречу, смахнули капли доброй влаги, задержавшейся на бороде, разместились в машине согласно статуса, и покатили.
При подъезде к Ишкашиму долина становится шире, отодвигается Афганистан. Сплошной стеной стоит на том берегу реки громада Гиндукуша. Видны его семитысячные вершины, на их склонах берут невидимые истоки Инда.
За Ишкашимом, над рекой – груды развалин, башни, стены циклопической кладки. Это легендарная крепость Кахкаха, которой не менее двух тысяч лет. Кахкаха названа по имени царя комадов-сиахпушей, огнепоклонников – народа, населявшего эти места. Крепости на границе оседлого земледельческого мира закрывали проходы из мира кочевого. Здесь можно говорить о подлинном слиянии элементов природной обстановки и фортификации.
Рядом, неподалеку, пещерный город, еще более древний, чем грозные крепости.
Развалины еще одной крепости Замр-и-аташ-Параст, взметнувшейся на непреступном выступе скалы у кишлака Ямчун. Еще более грозной и более крупной крепости. Это земли Вахана, некогда самостоятельного ханства. Названия кишлаков коротки и звонки как медь: Вранг! Зонг! Муг! Рын! Ямг! Названия эти такие древние, что едва поддаются расшифровке.
В Ямге до сегодняшних дней сохранился каменный календарь, сработанный в девятнадцатом веке. Через круглое отверстие в камне по-разному проходит солнечный луч. По календарю сверялось время сельскохозяйственных работ.
Кишлак Рын знаменит тем, что его жители еще помнят такой древний язык, который уже нигде не сохранился. В сотне километров на восток от Ишкашима, Пяндж делится на Вахандарью, которая несет воды из Афганистана, и Памир, по которому проходит государственная граница. Погранцы по-свойски называют реку Памиркой. Памирка начинает путь из высокогорного озера Зоркуль на Юго-Восточном Памире. На Зоркуле, к сожалению, побывать не пришлось.
В Вахане с середины дня всегда ветер. Начинается внезапно. Вдруг как поземкой пометет, понесет, завертит песок. «Бад-и-Вахан» – ваханский ветер. Он дует вверх по долине Пянджа, переносит огромное количество белого песка, собирает его под скалами, наметает барханы вдоль долины, с тугаями густо заросшей облепихи. К вечернему солнцу, ветер, запутавшись в облепиховых колючках, стихает.
В виде некоторого отступления, хочу вновь вернуться к Памирской провинции оптического сырья с высотными месторождениями Западного Памира. Добыча и разведка ценного камня в Ванчском районе велась с довоенных времен и была завершена в начале семидесятых годов в виду того, что уже отсутствовала острая необходимость получать пьезокварц «любой ценой». Большие высоты, труднодоступные скалы, нечеловеческие условия труда и быта и, как следствие, беспрецедентная себестоимость сырья, в конце концов, сыграли свою роль этого логического финала.
Промышленные требования к пьезокварцу и оптическому кварцу и их стоимость значительно выше ювелирного. Так, кристаллы горного хрусталя должны быть достаточно крупными, идеально прозрачными, без окраски, не содержать включений и трещин. Хрусталеносные жилы памирской провинции в докембрийских кремнистых метаморфизованных формациях, образовавшиеся в альпийскую переломную эпоху тектономагматической активизации, содержат ювелирный горный хрусталь в небольших полостях и занорышах. Митрофаныч рассказал о том, как начинал здесь в молодости. Тогда еще существовал жесткий, сталинский план. Оптические кристаллы длиной в двадцать-двадцать пять, реже до тридцати сантиметров, считались делом обычным. При избыточном количестве сырья делали «нычки» впрок, оставляя под нарами на следующий месяц.
А еще поведал производственную историю начала семидесятых годов, которая, обрастая новыми деталями, превратилась в легенду. Все началось на буровой скважине, одного из горных массивов в верховьях Ванчской долины. Разведчики, несмотря ни на что упрямо забирались выше и выше. При документации в керне обнаружился кристалл пьезокварца, вертикально выбуренный по оси керна. Переполоха было немало!
Я наблюдал этот образец керна в музее нашей конторы.
В оперативно-сжатые сроки составлен был проект на проходку штольни. Устье выработки находилось в удобной близости от ствола скважины. Расчетная длина определялась в сорок метров. Геологи в предвкушении потирали руки… Если уж в керне выбуривается такой красавец, что же тогда находится в недрах!? На последних метрах забой подводили аккуратно, без взрывов, только с рудоразборкой. В итоге обнаружилось непредставительное гнездышко с несколькими аналогичными кристаллами. Разочарование было не меньшим, чем восторг, предшествующий, ему. Штольню били еще полсотни метров безрезультатно и закрыли. Пустышка!
В августе я помогал Парфёнову в Ишкашиме. А в середине месяца выводились первые «интернациональные» части из Афгана. В Ишкашиме располагался один из «отстойников». Тяжело было смотреть на обожженные лица, души и глаза молодых ребят, опаленных войной.
Работая на Памире, рядом со странной войной, Юрий Иваныч сильно переживал все эти годы. Он в начале семидесятых годов – еще при короле Закир-Шахе, три года проработал в феодальном Афганистане на объектах с мраморным ониксом и бадахшанском лазурите. Попыхивая сигареткой, Парфёнов рассказывал вечерами о том, какими миролюбивыми были афганцы, с каким трепетом и благоговением относились тогда к «шурави». Как могли, не задумываясь, отдать гостю последнюю лепешку. А потом в благодатном самоцветном крае грянуло кровавое десятилетие.
Многого стоят такие благостные моменты, чувствуя настроение Юрия Ивановича, я затихал, и внимательно слушал. Любопытство пробирало до мурашек на коже. На то время разве мог, кто предположить, что то же самое произойдет и в Таджикистане, уже через несколько лет. Что в 90-х годах, когда Парфёновы переберутся в Новосибирскую область, от потрясений, связанных с проблемами переселения, не выдержит сердце Юрия Ивановича, а потом не станет и Тамары Георгиевны – замечательных, добрых и мудрых геологов.
В конце августа один из станков бурил рядом с кромкой «рифленки» вертолетного «крыла», расположенного на берегу Пянджа. На скважине произошел обрыв, снаряд достать не смогли. Скважину «закрестили» и передвинулись на следующую точку, в пятидесяти метрах на север.
И в тот день бурение шло по плану, без каких либо проблем. День ясный. Вертолетная площадка пуста, все борты на той стороне – «на работе». Спарка самолетов вынырнула из-за Гиндукуша и скрылась за Ишкашимом, вниз по Пянджу.
– Пакистанские! – с улыбкой пошутил Рахмон, стоящий на рычагах.
Самолеты развернулись над Хорогом. Первая бомба рванула перед Ишкашимом, на входной заставе. Вторая – на «рифленке», край воронки от взрыва находился в трех метрах от аварийной скважины, глубина воронки составляла более пяти метров. Третья упала и громыхнула в Пяндже. Ввиду явной бестолковости, бомбежка походила на устрашающую акцию, никто не пострадал, но по нервам удар нанесли неплохой.
Вертушки, возвратившись вечером «из-за речки», осторожно, стараясь не «толпиться» заходили на посадку. Три пары «восьмерок» сели боевым порядком на площадке. Два «крокодила» МИ-24 пристроились сбоку. На поле уже проводились восстановительные работы. К утру, полоса выглядела в наилучшем виде. Машины парами, взлетая по-самолетному, снова уходят на задание, но две остаются на боевом дежурстве в расположении части. Военные вертолеты летали в любых погодных условиях и даже ночью. Машины уходили рано утром, возвращались вечером. В течение дня, в Афгане пользовались аэродромами подскока, для пополнения боекомплекта и дозаправки топливом.
Из части пришел полковник – особист и, не вдаваясь в подробности, сказал, чтобы не паниковали и продолжали работать. Вообще-то странный дяденька, мы и без его хлопот продолжали «сверлить», вот если бы он потребовал свернуть бурение, в этом приказе логика была бы, безусловно. А так…
В начале сентября я вылетел в Душанбе. В отпуск. В реактивном, динамически устойчивом ЯК-40, здесь летать еще, куда ни шло, а тут пришлось лететь на АН-2 из Хорога. Лететь в этой «птичке», прямо скажу – это что-то с чем-то! Резкими рывками столкнувшихся восходящих потоков самолет швыряет вверх и вниз как перышко. В раскрытую дверь пилотской кабины видно, как оба летчика напряженно держат штурвалы, пытаясь выровнять машину. В такой болтанке душа едва удерживается… А до правой стенки «ворот», кажется можно крылом коснуться. При выходе из Рушанских ворот самолет делает крутой левый разворот. Горизонт куда-то заваливается. Машина чуть ли не вертикально «упирается» крылом в Пяндж. Кажется, вот-вот она скользнет вниз…
Ветровой сдвиг или неожиданный туман, который может закрыть видимость, когда до скалы менее пятидесяти метров, да и «афганец» – вот условия для полетов. Кстати, взлет из Хорога и выход из коридора еще труднее, чем посадка. Особенно когда воздух раскален и когда двигатели не тянут. Поэтому самолеты взлетают только вечером, когда спадет жара, тогда увеличится подъемная сила, и они взлетят один за другим.
Многие жители отдаленных кишлаков и поселков летают теперь по местным, воздушным линиям, а на Памире были времена, когда летчики уговаривали первых пассажиров лететь бесплатно.
На борту «Аннушки» летели погранцы – дембеля весеннего призыва. Ожидая замену, парни переслужили по несколько месяцев на одной из далеких Памирских застав. Когда пассажиры прибывшего рейса вышли на летное поле в Душанбе, бойцы сняли фуражки и помахали ими на восток – без особой грусти, прощаясь с Памиром.
Дома. Ребенку без малого, четыре года, он впервые приводит в дом девочку из соседнего подъезда. Все делает красиво и безапелляционно: открывается входная дверь, заведя ее за руку, произносит:
– Мама, папа это Полинка!
Классика! Я потянулся за фотоаппаратом…
Максим, наш маленький философ. Он любопытной фразой поставил точку в семейном мероприятии, которому было место в нашей, уже, Пермской жизни. Мамочка хоть и решительно оставила учебу в Пермском Хореографическом Училище, через несколько лет об этом пожалела. Ведь была талантлива, преподаватели приходили домой, и уговаривали родителей повлиять на Танюшку. В тот момент все было бесполезно. В связи с тем, что она заново открыла и пронесла по жизни любовь к балету, к этому прекрасному искусству, решила «отыграться» на ребенке.
В первые школьные годы хореография в Гайвинской школе искусств. Не заладилось, оставили. В десятилетнем возрасте пробовали поступить в Пермское Хореографическое Училище, и здесь неудача. У Максима в детстве была не пропорционально большая голова. Хотя в виду того, что мальчишек всегда поступало не много, шанс на поступление все же был не маленький. И тем не менее. После объявления результатов у мамочки глаза были на «мокром» месте, переживала как большую беду. Я отнесся спокойно, поскольку реально оценивал ситуацию. А Максимка, гладя маму по голове, выдал бесподобные слова:
– Мама не переживай, сбудется в третьем поколении…
Ну, что же, не даром говорят: «Все, что не делается, все к лучшему! Коль балет нас «продинамил», значит никогда не поздно взять азимут в страну под названием геология…»
…Что ни говори, а все ж происходят в жизни яркие незабываемые моменты.
Путевка в круиз досталась абсолютно случайно. За десять чудесных дней мы проплыли под белыми парусами по Адриатическому, Ядранскому – в старину, морю от Сплита до Дубровника и обратно, причаливая в райских уголках на островах и побережье. Карбонатное побережье, белый цвет Динарских гор экзотически контрастировал, с синим морем.
Какое-то время параллельным курсом шел парусник с голландцами. В восемьдесят восьмом году Советские футболисты продули голландцам финал (не помню чего, кажется кубок УЕФА, да не важно) со счетом два ноль. На полуострове Пелешац состоялся матч-реванш между русскими и голландскими туристами. Мы выиграли восемь три, нас распирало от гордости. Парусник походил на корабль счастливых идиотов… А вечером женушка умудрилась сесть в кактусы, и конец дня был занят тем, что я помогал выбирать мелкие иголки из… Что-то похожее на ёжика…
В деревенских местечках побережья отмечается щедрое радушие, везде торгуют красно-рубиновым и белым солнечным вином. Не дорого. И, как правило, продав первый кувшин, непременно составят вам компанию, а далее выставят один, да другой – уже бесплатно, в качестве угощения. Беспредельная доброта и щедрость по отношению к русским. И, конечно же, безграничное уважение. Важно суметь выдержать дипломатичную линию – и не обидеть отказом, и не увлечься угощением, поскольку на легкое, утреннее недомогание накладывается порой совсем не слабенькая, штормящая волна и приятное утро превращается в банальную тошниловку.
Татьянка удивительным образом понимала речь береговых сербов, да и отчасти хорватов. Где-то слова похожие, где-то чувствовала интуитивно. И, очень даже легко общалась с жителями красочной Далмации.
Плавание просто сказочное! Впечатляла историческая культура! В Сплите еще в целости крепостной дворец императора Диоклетиана, который – по легенде, устав при правлении от своего двора, удалился на один из отдаленных, адриатических островов. На просьбы о возвращении, ответил своим, бывшим подданным: «Если бы вы видели, какую я вырастил капусту, вы бы не просили меня об этом!»
И в Дубровнике прикоснулись к памятникам древней цивилизации. В старом городе оставалось дееспособным сооружение водопровода, которому насчитывается более 2000 лет, но чертежей и схем не сохранилось. Гид грустно сказал о том, что если предположить разрушение водопровода, то восстановить его будет невозможно. И ведь разрушили! Тогда, конечно, в Югославии было все в порядке, а в 90-е годы разрушили страну, культуру и города с их памятниками. Мостарский мост, оригинальная конструкция которого четыреста лет благополучно соединяла христианский и мусульманский берега, в одночасье был уничтожен взрывом. А ведь как это замечательно! если есть мост между людьми.
Недавно господа из-за океана во главе с Клинтоном внесли в это дело, свою решающую роль. Маниакальная, какая-то манера у янкесов, любителей двойных стандартов – вмешиваться в чужие дела, за сербов втройне обидно.
Дубровник. Один из самых прекрасных городов Адриатики, о котором великий Бернард Шоу сказал: «Если есть рай на Земле, то это Дубровник».
Старый Дубровник обнесен крепостными стенами с бастионами. Перед нами главная улица, которая пересекает весь исторический город от западных ворот до восточных. Вся улица вымощена отшлифованными белыми каменными плитами, они блестят и искрятся в лучах солнца. Когда стоишь в начале – у западного форта, ворот в город, то отчетливо виден противоположный конец этой недлинной улицы с силуэтом часовой башни на фоне неба. От этой улицы отходят влево вверх четырнадцать параллельных очень крутых переулков-ущелий, доходящих до городской стены-крепости.
Мы повернули на одну из этих узких улочек, ее ширина примерно полтора метра. Если встречаются два пешехода, то одному надо посторониться, что бы мог пройти другой. По стенам трехэтажных домов змеятся вверх и скрываются там виноградные стволы, словно лианами опутавшие старинные здания, тесно прижатых друг к другу. Здесь ценится каждый дюйм территории. Фасады их узкие, трудно понять, где кончается один дом и начинается другой. На стенах некоторых сохранились гербы их некогда состоятельных владельцев.
Прохожие встречаются очень редко. Вот, не спеша, поднимается почтальон, стучит в окошко и, передавая письмо, громко перебрасывается несколькими фразами с жильцами – наверняка он знаком с каждым из них. Навстречу нам проходят две молоденькие монашки в черной одежде, с белыми накидками на голове. Хо-ро-ше-нь-кие… Но монашки!
Еще в XV – XVII веках, весь город был опоясан стенами шириной четыре-пять метров с четырнадцатью башнями и двумя грозными фортами. Благодаря мощным укреплениям Дубровнику на протяжении нескольких веков удавалось сохранять относительную независимость. С XIII по XVII века существовала Дубровницкая республика, территория которой, помимо города охватывала узкую полоску Далматинского побережья. Торговый флот ее соперничал с венецианским. Республика была важнейшим культурным центром на Балканах, а ее столицу, в те времена называли «славянскими Афинами».
Перед дворцами на небольшой площади возвышается колонна Орландо, на флагштоке которой в XV веке развевался флаг республики. В нише колонны – статуя Орландо – военного стража города в рыцарской одежде. Здесь когда-то провозглашались указы сената, теперь же у подножия колонны сидят уставшие от впечатлений туристы из Душанбе и кормят голубей.
До начала гражданской войны и вторжения истребителей Клинтона в воздушное пространство Югославии, старый Дубровник охранялся государством как заповедник.
…С некоторым сожалением покидаем город-сказку и, миновав городские ворота, сразу возвращаемся в привычный деловой двадцатый век.
Великолепные закаты и рассветы творила природа над Адриатикой. Поутру Татьяна обычно дрыхла, я же проводил время на верхней палубе. Не хотелось пропускать ни одной минуты красочного зрелища в плавании. И так в течение всего времени, постоянный недосып на паруснике. Потом отсыпался в своей державе.
После отдыха на теплом море мы полетели на свадьбу Тани Крыловой, после которой она стала Девятковой. Вот на этой свадьбе-то мы с Лабутиным и сдвинули стаканы! Хорошо это дело шло под молодых цыплят, которых наготовила тетя Валя – Танина мама.
Как известно, свадьба дело веселое! Поэтому, когда Саша – жених, запел грустные песни под гитару, мы с Андрюхой, взяв надежного средства – по флакону водки и вина, подсели к «молодому» с двух сторон. Старались поправить настроение, поделиться небогатым опытом. Хотелось успокоить, что все пройдет… Но нас быстро отогнали рассерженные мамы. Оставалось продолжать знакомство «на двоих!» Вернее на троих. Свадьба состояла из трезвенников, кроме нас с Андреем и папы невесты – дяди Саши, он был нормальный.
Андрей с Олей утром возвращались в Кушву, а мне жених «отомстил». Поднял нас в четыре утра, и под его руководством, состоялся выезд с походом на гору Азовку, в Полевском районе у деревни Зюзельки. Для меня, правда, это был «выполз». В лес вели четырех баб, две из которых были беременными. Оригинальный выход. Хотя у костра было тепло, в прямом и в переносном смысле. Кроме двух Татьян, с нами ходили две Наташки – Соколова и Обухович. Наташки были веселые и немножко беременные!
Вот и у Тани Крыловой на свадьбе была изюминка! Вернее две «изюминки».
В Ишкашим возвращался с попутным бортом МИ-8 до Хорога.
Но прежде чем прибыть в Хорог, вертушка должна забросить ребят из Гидромета на Сарез и смену на ледник Федченко. Машину вел Витя Петренко, поэтому проблем с вылетом в порту не стало, меня пригласили на борт, несмотря на значительный перегруз.
Разбег по самолетному. Взлет! Полет над знакомыми местами.
Сверху не перестает удивлять яркость и чистота памирских красок. Солнце – щедрое и слепящее, небо – густое и синее, снега гор – сверкающе-белые, скалы – серые и коричневые, зелень тополей – сочная и свежая. Природа собрала здесь все цвета радуги и забыла только красный. Но среди золотистых и зеленых полей, радостными и яркими фрагментами выделяются красные платья женщин горянок.
Подсели в Рушане, залив баки ушли по Бартангу. Бартанг в переводе с Памирского – узкое ущелье. Потом отвернули по притоку Бартанга – Кударе, затем – Танымасу. Сердце Памира – Танымас в переводе звучит: «Ты меня не узнаешь». Долина Танымаса – один из самых глухих углов Памира. У памирцев бытует легенда, что здесь обитает загадочное племя, убивающее или захватывающее в рабство любого, кто сюда забредет. До революции, когда большая часть Памира оставалась неисследованной, даже ходили слухи, что в верховьях Танымаса, Язгулема, Ванча, якобы живет таинственное племя карликов
С вертолета хорошо виден Танымасский перевал, называемый «Танымасской Лапой» – ледник здесь перетекает через скалистый водораздел в долину Танымаса, создав короткий язык, давая исток Танымасу. На окончании «лапы» поблескивали на солнце несколько мелких озер, по которым плавали отколовшиеся от ледника миниатюрные айсберги.
Чай пили на легендарной станции «Ледник Федченко». Историю создания станции в 1932 году, хорошо поведал в своей книге участник Таджикской Комплексной Экспедиции писатель Лукницкий: «Решено было: строить станцию капитально, с отдельными комнатами-каютами для каждого из зимовщиков, с настоящей лабораторией, хорошей радиостанцией, со всем тем необходимым, что способствовало бы как успеху научных работ, так и хорошему физическому и моральному состоянию зимовщиков.
Проект станции был составлен инженером Блезе. Ему же было поручено, и руководить на месте строительства. Обсерватория строилась в Ташкенте с тем, чтобы в разобранном виде перевезти ее по железной дороге в Ош, а оттуда вьюками и на руках доставить за четыреста девяносто километров на ледник. Поэтому каждая деталь должна была весить не более сорока килограмм… Сама станция весила четыре тонны, а приборы, запасы топлива и продовольствия на год еще девяносто шесть тонн… Для перевозки грузов требовалось свыше трех тысяч вьюков, сто восемьдесят восемь верблюдов и шестьдесят лошадей. Все грузы перебрасывались вьюками из Алтын-Мазара на ледник».
Станцию строили на ригеле – скальном обнажении. «Отряд строителей и научных работников, с частью самых необходимых грузов двадцатого октября достиг ригеля, выбранного как место строительства обсерватории. Люди и лошади были изнурены.
Научные работники расчистили площадку для метеорологических приборов, и через день – двадцать четвертого октября – систематические наблюдения начались… К третьему декабря были произведены последние наблюдения. На рассвете следующего дня метеорологи и строители двинулись вниз по леднику, оставив на ригеле поставленный за полтора месяца каркас здания… Только двадцатого августа следующего года возобновились работы на строительстве станции…
По-прежнему не было воды. Строители экономили воду даже для питья. Из-за отсутствия воды долгое время стояли бетонные работы… К седьмому ноября строительство станции было закончено. Над ледником, на скале возникло приземистое, сплошь покрытое оцинкованным железом здание… Из больших окон, часть которых приходится над самым краем скалы, открывался вид на все стороны: вверх и вниз по леднику Федченко змеились морены его главного русла… Общая полезная площадь всех двадцати шести помещений этой удивительной обсерватории равнялась ста тридцати шести квадратным метрам».
Для полноты понимания и ощущения этого фантастического места на Земле, приведу еще архивные записи из дневника первого начальника станции В. М. Бодрицкого:
«Девятое декабря 1933 года. Эллингообразное здание обсерватории готово. Чередующиеся слои кошмы, фанеры, дерева и воздушных пространств заключены в сплошной непроницаемый железный панцирь… Наша «тихая обитель» может противостоять ураганным шквалам ветра, полярной температуре и с успехом выдерживать массу снега. Через восьмислойные стекла проникает к нам свет. Удобообтекаемая форма обсерватории смягчает порывы ветра.
Двадцать седьмое декабря 1933 года. Громадные сугробы завалили здание совершенно. Всю ночь откапываем верхний люк – единственный выход наружу… Штормовой трос, при помощи которого мы ориентировались, идя к приборам, занесен.
Пятнадцатое июня 1934 года. Продукты иссякают. Остались мука, рис, соль, сахар. Овощей и жиров нет. Бладыко, Шарова, а затем и я заболели цингой.
Второе июля 1934 года. Пришла смена».
Конечно это уже история! В современных условиях изменились и быт, и график пребывания на станции, и доставка смены, оборудования, продуктов. Неизменным только остается ощущение Арктики, здесь, на крайнем юге!
Историческая летопись станции хранит в своих анналах трагический, но уникальный по своей природе случай, в котором и здесь главную роль сыграл станционный повар (имеется в виду пополнение статистики подвигов именно поварами, ежели учитывать повара Абалаковской экспедиции). Эта быль своей нереальностью, больше походит на легенду, на фантастику. История подана гляциологами на станции, поэтому за достоверность не ручаюсь.
Приключилось это в послевоенные годы. Повар вышел из станции с ружьем, прогуляться вверх по леднику. А… «вернулся» только через тридцать лет! в середине семидесятых годов. Произошла капитальная подвижка в теле ледника и прямо перед самой станцией открылась огромная трещина в его теле. В трещине стоял повар, хорошо сохранившийся в замороженном виде. Стоял в ровной и непринужденной позе, всем своим лихим видом, давая понять, что выходил только погулять. Вернее – ну, ничего себе сходил погулять!.. Учитывая среднюю скорость ледника Федченко не трудно подсчитать, какое расстояние преодолел он, уходя от станции…
Дробный и волнующий гул, набирающего обороты вертолета… В предчувствие бросаю последний взгляд на красивейший уголок планеты. Возле ригеля снег на леднике лежит пятнами, раскрытыми пастями темнеют трещины глубиной в десятки, а то и сотни метров. Гордо и спокойно течет ледяная река, начиная свой путь на склонах шеститысячников и заканчивая его ниже трех тысяч метров над уровнем моря.
Мощность льда – только вдуматься – в его среднем течении достигает тысячи метров. Средняя ширина ледника около двух, а в отдельных местах достигает пяти километров. В центральной части ледник плавно завершает поворот на северо-восток и дальше течет прямым стволом неся на себе пять морен, которые как насыпи шоссейных дорог, высоко поднимаются над чистым льдом. У ледника около ста притоков, самый мощный и представительный из них ледник Бивачный.
Увиденное сверху ошеломляет! Ледник Федченко – гигант, равных которому нет в мире. Уникальное произведение природы на неаполитанской широте – южнее сороковой параллели, на которое не надоест смотреть…
После ледника летим на, не менее, легендарное и знаменитое Сарезском озере.
Сарез – это памирский Китеж - град. Под хрустально - чистыми водами озера лежит старый кишлак. Здесь тихой холодной ночью с пятого на шестое нахуна (февраля – месяца мужского ногтя) 1911 года, в небольшом мургабском кишлаке Усой, произошли события, сделавшие его известным – уже после мгновенной гибели – на весь мир.
В ту ночь содрогнулись горы, загудели, посыпались лавины, полетели камни. Огромный кусок горы со склона Музкольского хребта, с неожиданной легкостью сорвался с места и, набирая скорость, всей шестимиллиардотонной массой рухнул в долину, погребя глубоко внизу и кишлак, и людей, мгновенно перегородив русло Мургаба. В узкое ущелье реки обрушились и были заклинены в нем огромные кристаллические глыбы. Плотина высотой почти в семьсот метров родилась в несколько мгновений. Когда, через несколько дней, осела пыль, все было кончено.
Камни обильно сыпались еще лет пятнадцать, а в некоторых местах, особенно в месте отрыва породы от склона, камнепады летом наблюдаются по настоящее время. Поэтому исследователи в северной части завала держат плоты и лодки подальше от склона, во избежание бомбежки камнями, с гудением летящими в воду.
Случайно остались в живых только старик да два молодых человека, отправившиеся в гости в соседний, верхний кишлак Сарез на праздник. И одна женщина, которая спустилась в нижний кишлак Рухч, по счастливой случайности жена одного из тех двух парней. Остальные Усойцы остались лежать под каменной толщей.
Озеро следовало бы назвать Усойским. Кишлак Сарез стоял выше по течению. Его затопило позднее, когда озеро стало стремительно наполняться.
Об Усойской катастрофе в Хороге узнали с опозданием в полтора месяца, так как землетрясение разрушило овринги, по которым тогда ходили вдоль Бартанга и частично Пянджа. Хорогским постом с 1912 года командовал капитан Шпилько, до этого занимавшийся маркировкой русско-китайской границы на Восточном Памире. Под его началом находился небольшой казачий отряд. Донцам, в ту пору поручалось охранять границу Империи в высоких горах Памира.
Григорий Андреевич Шпилько, в октябре 1913 года составил карту Сарезского озера, первым промерил глубины и обосновал предположение о том, что уровень озера остановится на определенной высоте, и не будет заливать, как было опасение, другие кишлаки, а воды Мургаба станут просачиваться между крупными глыбами в верхней части завала.
В 1911 году вода прибывала на тридцать пять, в 1915 – на восемнадцать, а в 1934 – на десять сантиметров в сутки. Над Сарезом, оставленном жителями, теперь двухсотметровый слой воды. К 1913 году длина озера достигала двадцать восемь километров, к концу тридцатых годов – семьдесят пять километров, уровень озера установился в сорока метрах от кромки завала. В конце восьмидесятых годов уровень озера повышался на двадцать сантиметров в год.
В узкой чаше Сареза накопилось около восемнадцати кубокилометров чистейшей воды. Из-за накопленного гигантского объема воды, естественно возникает опасность ее прорыва. Опасность, которую представляет Сарез, осознавалась всегда. На километровой высоте над урезом воды зияет трещина, она, как бы оконтуривает огромный участок склона до полутора километров. Один из древних разломов привязанный к основной тектонической линии Памира заложенной в эпоху герцинского орогенеза. Трудно подсчитать объем опасного участка, но если он рухнет, то на озере поднимется гигантская волна, которая не только перехлестнет Усойский завал, но и подвергнет его колоссальному динамическому потрясению. Тогда завал может не выдержать. Удар волны может быть такой силы, что пройдет по всему Бартангу, Пянджу до Амударьи. Хотя, соскальзывание склона в разломе возможно лишь в случае сильного землетрясения.
После землетрясения 1911 года Бартанг остался без воды. Лишь через несколько лет – в 1915 году сквозь завал начала просачиваться, фильтроваться вода. Год от года ее становилось больше, и постепенно бурный Бартанг снова занял свои позиции в каньоне.
Еще недавно Бартангское ущелье было практически недоступным. По оврингам, висячим мостикам из хвороста и камней пробирались сюда. Бартанг и сегодня Бартанг! Жизнь на конусах выноса, под осыпями, под напряженный шум реки.
С вертолета хорошо виден черный завал, перегораживающий узкую долину, за которым сияет лазуритовое озеро, являющееся нашим современником – в геологическом смысле.
Приземлились на Ирхтском заливе в расположении метеостанции. Из вертолета резво и кучно посыпались, отстоявшие вахту Федченковцы, вместе с прилетевшей сменой на озеро, потянулись на метеостанцию к коллегам. Рядом стоял полевой лагерь гидрогеологов. Саня Красотин позвал обедать вместе с экипажем. Пилоты закрыли машину на «клюшку» – повесив обыкновенный навесной замок, и мы пошли в гости к озерникам.
Красотин кормил нас сарезской зайчатиной. Зайцев в окрестностях озера водилось видимо-невидимо. За обедом немного пообщались, он расспрашивал, как дела на новой работе. Разумеется, что жаловаться или сетовать мне не было нужды.
Книга Александра Шейнина «Полынов уходит в прошлое» – прототипом содержания которой, явилось Сарезское озеро – в детстве была зачитана до дыр. Думаю, что у каждого пацана, грезившего в детстве путешествиями по неведомым землям и странам, эта книга являлась одной из первых на книжной полке. Но то, что я буду когда-нибудь стоять на берегу легендарного озера, изолированного от множества людских глаз – такого, даже в детских мечтах привидеться не могло.
Немного посидев на берегу, я зачерпнул в пригоршню студеной воды, плеснул в лицо. В это время из-за Ирхтских гор разбежавшиеся облака открыли воспаленное солнечное око, пахнувшее теплом в лицо. На контрастах света и глубоких теней четко выделялись на фоне неба вершины Музкольского хребта, с отчерченной снеговой границей. Снизу горное сооружение прикрывала цокольноя терраса. С неимоверно высотным масштабом.
Профессор Агаханянц Окмир Егишевич, посвятивший жизнь исследованию Памира и Сареза в частности, в научно популярных трудах излагает: «Грустно было так быстро расставаться с чудо–озером немыслимой красоты, чистоты и глубины. Я испытал настоящее потрясение от великолепия озера и его берегов, иссеченных заливами – устьями впадающих в озеро крупных рек. Интенсивно синяя, как бы светящаяся изнутри вода, отражения в ней гор, сами горы и узкая полоса завала в нижней части озера, обозначавшая как бы ступеньку вниз – от мира воды в другой, скально-засушливый мир долины Бартанга – таков Сарез-красавец».
В трудах профессора поведано о том, что по берегам Сарезского озера встречаются растения эндемики – виды, более нигде не встречающиеся – ломонос сарезский, береза мургабская, марь бадахшанская и другие. Кроме этого, в одном из ущелий обнаружена самая высокорасположенная в Советском Союзе роща тополя памирского, причем тополь здесь имеет небывалую для него стланиковую форму роста.
Землетрясение одиннадцатого года нарушило законы природы. Змеи, скорпионы жили прежде до высоты 2800 метров. Уровень воды озера, возникшего в перегороженной завалом долине, в течение двух-трех десятков лет непрерывно поднимался. Вода гнала вверх обитателей склонов: змей, ящериц, скорпионов, грызунов. Это озеро сместило, спутало зональность живности на огромном протяжении.
Пора! пора улететь. Красотин провожает до вертолета, крепко жмем друг другу руки.
Ноги коснулись трапа, поднимаюсь и устраиваюсь в салоне.
Вертушка совершает большой круг над чудом природы, над уникальным озером бесподобной и несказанной красоты. С вертолета хорошо видно озеро Шадаукуль. Шадау. Озеро является малым братом Сареза, оно образовалось одновременно с ним. Усойский завал преградил течение не только Мургабу, но и небольшому левому притоку, вливавшемуся в Мургаб как раз напротив кишлака Усой. А ванна Сарезского озера наполняется тридцатью шестью притоками, бывшими, когда-то притоками Мургаба.
В двадцатом веке не мало копий было сломано вокруг судьбы Сарезского озера. Предлагались варианты и частичного забора воды для спасения Аральского моря. Бартангцы в этом случае говорят, что взять воду из Сареза, это все равно, что подоить тигрицу, еще неизвестно чем все обернется.
В нынешнем – третьем году, с Сашкой Красотиным у меня произошла любопытная встреча. Неожиданная, как и вся наша жизнь. Произошла она на Московской кольцевой дороге, когда мы везли шахтный комплекс из Тулы. Водитель, беспокойно поглядывая в боковое зеркало, спросил:
– У тебя в этих краях есть знакомые с иномаркой?
С недоумением я дал отрицательный ответ. Он говорит, что минут десять идет за нами и подает сигналы. «Опель» в это время пошел на обгон, в салоне мелькнула знакомая «рожа», остановился, метрах в ста. Остановились и мы. Из легковой машины вышел Сашка. Улыбается с хитрой мордой! А я откуда мог знать, что он ездит на иномарке. Значит, растет благосостояние у Красотиных. Он на выходные дни мотанулся во Владимир к брату Валере.
Подошел, обнялись. Говорит:
– Смотрю в КАМАЗе сооружение оригинальное, наверняка думаю, эту штуку наш Пермяка везет, я то думал, вы два дня как уже уехали.
Пригласил на ночевку во Владимире, к брату. Попрощались.
Но в тот день мы прошли и Владимир и Нижний. На трассе не отвлекаются.
Пообедав, вылетели в Хорог.
В порту Хорога, машина с лазурита Ляджвар-Дары встречала ребят десятой партии, прилетевших на Як-40. Пообещали подбросить до Ишкашима после доставки и разгрузки груза и людей на объекте. Хотя крюк большой и неудобный – с Шахдары нужно возвращаться опять к Хорогу, чтобы направиться к Ишкашиму. Но машина по плану пойдет на Кух-и-Лал. Главный геолог десятой партии Захарчук Николай Афанасьевич на следующий день выезжает на шпинель. Да и потом, после Танымаса и Сареза – одним крюком больше, одним меньше – какая разница! Хотя, подъем от Рошт-Калы и выше с нижней базы партии на месторождение длительный – часов восемь, наверное, проходит пока преодолевается сорокакилометровый отрезок сложнейшей, петляющей серпантинами, горной дороги. Но за часы, проведенные в вертолете, тряска в машине едва ли может вызывать неудобство.
Автомобиль становится под разгрузку, а народ идет кормиться. Пригласили в столовую, откуда доносились дразнящие запахи плова.
Утром, с разрешения Ширинбекова – начальника партии, мне показали одну из рабочих штолен. Ашур Ашурбеков, геолог, памирец вызвался быть моим экскурсоводом. Он притащил от рабочих аккумуляторный фонарь, и мы поднялись на горизонт 4615 метров.
Знаменитое с древности месторождение лазурита находится в междуречье Пянджа и Шах-Дары на Ишкашимском и Шахдаринском хребтах. Северная часть Бадахшанской лазуритоносной провинции. В этой зоне Памира преимущественно развита докембрийская метаморфика. С ее основанием связаны лазуритовые, форстерит-шпинелевые скарны, имеющие свое развитие с мигматитами и гнейсами с мощными пачками доломитовых и кальцито-доломитовых мраморов. Лазуритовая минерализация тяготеет к зоне глубинных разломов вблизи ядерной части Гармчашминской антиклинали в висячем крыле осложняющей ее опрокинутой изоклинальной складки с пологим залеганием горных пород. Лазуритоносным является пласт мраморов, зажатый между роговообманковыми гнейсами снизу и биотитовыми гнейсами сверху.
Стенки выработки, под лучом фонаря кажутся, окрашены чернилами. Создается ощущение, если приложить ладони, они непременно испачкаются этими чернилами. Что бы сбросить с себя наваждение, тихонечко провожу по стене и украдкой от Ашура смотрю на свою ладонь. Не чумазая ли? Улыбаюсь в полумраке сам над собой.
Кроме вскрываемых подземными выработками, лазуритовые тела обнажаются по середине стометрового скального обрыва в виде желваков и линз длинной до пяти и толщиной до одного метров. Своеобразный памятник природы бадахшанскому самоцвету.
Ашур показывает штрек с уникальными жилами ювелирного лазурита с вкраплениями пирита, великодушно отколотил для меня несколько презентационных образцов. Шикарный лазурит, зовется: «звездное небо». Для Ляджвардаринского месторождения наиболее характерна чистая ярко-голубая окраска лазурного камня.
Что любопытно, берега рек на месторождении – Ляджуардары, (ляджуар – лазурит на Шугнанском наречии) в верховьях – Бадом-Дары, левого притока Шах-Дары и самой Шах-Дары, островки и плесы сложены лазуритовыми галькой и валунами. Омываемые чистейшей водой, они будто отражают лазурную глубину небес.
Любопытна история, связанная с Бадахшанским лазуритом при строительстве Исакиевского собора. Монферан забраковал колонны иконостаса собранные из Забайкальского лазурита. В 1854 году колонны изготовили из Бадахшанского лазурита, купленного еще Екатериной-II по цене серебра. А колонны из прибайкальского лазурита украсили дом самого Монферана на Мойке.
В восемьдесят восьмом году на Западном Памире снег не ложился до Нового Года. Ситуация небывалая! Стояла ровная, теплая погода. Работы были свернуты только во второй половине декабря. Готово к отправке, демонтированное буровое оборудование.
Выехали колонной двадцать третьего декабря на Душанбе. На вторые сутки, пройдя Даштак, уперлись в хвост громадной автомобильной колонны, впереди случился каменный обвал. С обеих сторон скопилось сотни машин, ситуация вполне знакома. Несложно было понять, что это надолго, хотя Пяндж на этот раз выглядит паинькой. Смирнехонек. Конец декабря – время наименьшего стока, поэтому река незлобива. Сразу развернулась одна из машин и ушла в Ванч за водкой. Когда гонец вернулся, колонна увеличилась еще на полсотни машин, там он и притерся.
Началось знакомое для всех нездоровое оживление…
Кроме вахтовых автомобилей в колонне несколько прицепных вагончиков. На ночь народ распределился по кампаниям, ИТРовцы расписывали преферанс, у работяг были свои карточные игры. В карты гоняли до рассвета. Ранним утром вся толпа из вагона, дружно выстроилась у кромки Пянджского обрыва, по естественной надобности… По сопредельной стороне следовал караван душманов. Расположенный на той стороне, хребет Сафедхирс – Белый медведь, следуя за Пянджем, глубоко врезается в территорию Союза. Весь этот «медвежий угол» контролировался моджахедами во главе с Паншерским львом – Ахмад Шахом Масудом. На нашей стороне располагается памирский тракт, протянувшийся на пятьсот километров вдоль границы по Пянджу и составляющей его Памирки.
На два-три километра нависают над рекой грандиозные, местами совершенно неприступные горы. У душманов, вдоль реки только тропы и овринги, по которым они активно передвигались. Обстреливать нашу территорию им было крайне невыгодно – ползать высоко пришлось бы. Сказывалась и хорошо отлаженная оборона боевых порядков наших пограничников. Над всей трассой «по козырькам» – на точках, дежурили наряды со снайперами. У реки, между заставами, рассредоточены «БЭТЭРы». Вкопанные в скальный грунт, они держали границу по секторам.
Уверенные в своей безопасности, мы стояли и глазели на ту сторону, как в кино. До них совсем недалеко – метров двадцать пять. Двигалось с полдесятка ишаков с поклажей и десятка полтора людей. И тут один из бородачей, снял с плеча пулемет и направил ствол на нас. Теперь моджахеды «смотрели кино» – как мы в один миг разлетелись за камни, за машины. Воин Аллаха посмеялся, вскинул ПК снова на плечо и продолжил путь.
Такие приключения выдались на сезон восемьдесят восьмого года. В остальные годы, ни до, ни после, особых происшествий связанных с сопредельной страной не случалось. Хотя не раз приходилось наблюдать за боевыми действиями на той стороне. Отлично просматривались передислокации боевых отрядов. Часто по ночам «трассеры» пронзали границу. Наша сторона за десять лет ведения боевых действий в Афганистане пять-шесть раз подвергалась бомбежке и артобстрелам с сопредельной стороны.
Ситуация резко осложнилась на границе потом, после этой войны. Никому не нужной войны. На север пошли караваны с наркотой. Только в 1993-м году Московский погранотряд три раза подвергался нападению. За год пятьдесят погибших бойцов.
Особой яркой страницей доблести и героизма является история двенадцатой заставы.
Тринадцатое июля. Застава в сорок девять человек сражалась, когда на одного бойца приходилось по пять духов. Было, потеряно двадцать пять ребят. Бой длился одиннадцать часов. Оставшиеся в живых, раненые и контуженные, сдали заставу только когда кончились патроны. Не надолго! С равным героизмом сражались и наши парни и таджикские.
Покрывшие себя славой богатыри Русские, и поныне не имеют статуса ветеранов войны. Это были самые страшные потери после Афганистана, а через год грянула первая - чеченская. Потери стали исчислять сотнями.
О подвиге двенадцатой заставы, равно как и героических одиннадцатой и шестнадцатой, просто-напросто забыли. Матери России, лишившись сыновей, не имеют ни каких льгот. Так великая страна «благодарит» своих солдат. Живых и павших. Воинов защищавших невесть, где ее геополитические интересы.
В «МОРЕ» ПАМИРСКИХ РУБИНОВ.
НАШ МИХАЛЫЧ.
Блажен, кто пал в пылу великого сраженья,
И к богу падая, был обращен лицом!
Байрон.
Любопытная реакция жены на прочитанные, предыдущие главы книги.
– У тебя такая жизнь интересная была, а я как дура в Таджикистане просидела и ничегошеньки не видела! – и со слезами на глазах и дрожью в голосе, добавила – И про любовь мало написал!
Такая противоречивая оценка.
Весной следующего сезона мы работали с Митрофанычем по Вахшскому хребту, проводили поиски мраморного оникса. Кроме маршрутных исследований на массиве вели ручную шурфовку.
Мраморный оникс выполняет тектонические зоны выходящие вдоль осевой части хребта. Жилы с ониксом яркого медового цвета достигают мощности до одного метра тридцати сантиметров и протяженностью до восьмидесяти метров. Проявление довольно перспективное, «выскоки» мраморного оникса отмечаются по дневной поверхности хребта на протяжении семи километров – масштабность камня налицо, надо только разобраться хорошенько, опоисковать, оценить.
Первый этап работ провели за два месяца, в апреле и в мае, пока не началась дикая жара, присущая этим местам. Во второй половине мая уже работали с трех часов ночи и до одиннадцати утра, а потом камеральничали под тенью чинары.
В СССР в это время полным ходом гремела гражданская война в Карабахе. Отмечены кровавые очаговые события в Узбекистане и Киргизии. С руководителем Памирской ГРЭ Ширеали Бахтибековым произошла трагедия, когда он проезжал по одному из Тянь-Шаньских перевалов. Из кишлака к трассе выносили обгоревшие трупы и складывали их рядами. От этого жуткого зрелища у Бахтибекова случился обширнейший инфаркт. До больницы довезти не успели.
В принципе и в Таджикистане уже ждали чего-то подобного. Шурфы и канавы копали Хуршед и Алим, местные ребята из ближайшего кишлака Пушинг. В мозгах у этих ребят засела непонятная злобная одержимость к другим этническим группам республики. Хуршед мечтательно говаривал:
– Если бы была возможность, я собрал бы кулябцев с «калашами», назвал себя Хуршед-Курбаши и «погулял» бы по родным горам.
Тогда уже было понятно, что добром все это не кончится.
Общаясь с таджиками, к своему удивлению вдруг обнаруживаю, что я достаточно хорошо понимаю и в некоторой степени могу изъясняться на языке местного народа. Даже неким образом приходилось экспериментировать с языком. Спрашиваю Хуршеда:
– Как будет, по-вашему, Кварцсамоцветы?
Задумался. Потом уверенно переводит:
Сангхои ронгаран!
– О-фа-рин! – это моя реакция. Возглас восторга и удивления, типа нашего: «ой-ей-ей!» или французское: «о-ля-ля!»
Как-то, засыпая в полночь под чинарой, очнулся от возгласа валявшегося на соседней раскладушке, Хуршеда:
– Наконец-то я ее увидел!
– Кого ты там увидел? – разбуженный, ворчливо и недовольно спросил я.
– Тарелка вон пролетает!
– Да иди ты!
– Точно говорю!
Я окончательно проснулся и обратил взор к небесам. Объект пролетал на небольшой высоте, со скоростью пятьсот-шестьсот километров в час, не издавая ни единого звука. Только это была не тарелка, а скорее «арбуз». Светился сталистым светом изнутри, по «экватору», что-то похожее на иллюминаторы, из носовой части отсвет двух коротких кинжальных прожекторов. Однако что-то это было не от мира сего!..
Местный совхоз виноградарский. Здесь, на предгорных склонах выращивали богарный виноград, в том числе винных сортов, тайфи, изабеллу, хурджинку. Рядом, на местном винзаводе виноград перерабатывали и пускали в дело. Из крайнего кишлачного дома к нам в лагерь, каждый день, как по расписанию приносили чапаты, шурпу. Словно поставили на довольствие. Это был дом ответственного работника сельского совета Абдулхая и его многочисленного семейства. Интересный и наивный человек, довольно часто и подолгу мы общались с ним.
На второй месяц, мы с Дроздовым привезли семье Абдулхая два мешка муки, выписав ее с конторского склада. Нам она, практически, ничего не стоила, а для местных жителей мука, безусловно, являлась мерилом жизни. Абдулхай расчувствовался, оценив подарок, и отблагодарил по-королевски: пригласил осенью за виноградом. Сказал, что можно взять хоть десять тонн бесплатно. После выполнения плана на «клетках» совхоза оставалась еще добрая половина урожая. Но весь виноград убирать для государства было не выгодно, ужесточали нормы. Виноград забирали жители кишлака и разного рода гости.
Предложение в крайней степени заинтересовало моих друзей, виноделов. Мы занимались производством этого благородного напитка. На этом деле «работал кооператив» из нескольких семейств. Когда я рассказал Лешику, Леньке и Красотину о заманчивом предложении Абдулхая, мужики мне поначалу не поверили. Поэтому в сентябре, за виноградом скромно погнали бортовой УАЗик. Казбек занимал должность начальника транспортного цеха Памирской ГРЭ, автобаза которой находилась в Разведчике. «Колеса» могли брать любые под услуги населению. Сами выехали на «жучке».
Абдулхай даже обиделся нашей несерьезной «организации». После того как за достарханом были розданы символические подарки всем детишкам и жене, Абдулхай забил барана и не отпускал нас из дома двое суток. Кувшины с вином менялись один за другим. Неоднократно звучало: «Алаверды!»
Пришел мулла, которому было выделено почетное место. Он с интересом рассматривал гостей, теребя в руках старенькие лазуритовые четки, пальцы ни на секунду не прекращали движения. Застолье прерывалось только на время проведения намаза. Это было, что-то наподобие местного праздника. Традиции гостеприимства соблюдались незыблемо. Если гостя принимают некачественно, хозяин принимающей стороны осуждается всем кишлаком.
В нашем случае, Адулхаю ничего не «грозило». У нас было все «ашно-пашно!» – жаргонное таджикское, типа российского «ништяк!» Пока мы отдыхали, машина отправилась домой с липовой накладной. Посты на перевалах внимательно изучали документы, но проблем с нами у них не возникало… Правильнее будет: у нас с ними.
Пока мы отдавали дань гостеприимству, наши верные жены топтали виноград…
Абдулхай неоднократно приглашал снова в гости, обещал организовать в кишлаке праздник с козлодранием к следующему приезду.
Содержимое первого рейса передавили быстро. Возрос аппетит, появился азарт! Вняв советам Абдулхая, вторым рейсом погнали десятитонный КАМАЗ. И закипела работа! На будущее просматривались радужные перспективы. И если бы не война!
Процесс изготовления вина затягивал, завораживал и мне нравился больше чем процесс его поглощения. Вино это целая философия. Вино как люди: рождается, живет, болеет. Нередко умирает. Оно впитывает в себя все, что происходит в округе, и тем самым, создает неповторимый вкус и цвет.
Геологи серьезно подходили к вопросу сохранности произведенной продукции. На сараи и подвалы вешались серьезные замки. Изготовлялись целые системы запоров. И, тем не менее, буквально на глазах, исчезало содержимое в двадцати, сорокалитровых бутылях, когда кто-нибудь из мужиков уезжал на объект. Наши женушки устраивали девичники. Словно хакеры, взламывающие сайты, они умудрялись проникать в сараи. И гуляли. Молодцы!
Кстати, за время варварской перестроечной политики в республике не было уничтожено ни одной виноградной лозы. В столичных чайханах появилась традиция подавать спиртные напитки в заварочных чайниках. К примеру, духанщик спрашивает:
– Вы чай будете зеленый или белый!?
Стаканы и рюмки в приборы не входили, содержимое чайников разливалось, разумеется, по пиалам. При азиатских традициях, здесь и придумывать ничего не надо было.
Менталитет!
Летние месяцы полевого сезона проходили в рабочем порядке по Сардаи-Миёне выше Рамитского заповедника. Курортный уголок. Планомерные, крупномасштабные поиски на самоцветное сырье, в этом районе не дали ни одной зацепочки. Хотя маршрутами обстукали и «обнюхали» все уголочки. Буквально! Исключением разве только стали скарноидные образцы с андрадитами, коллекционного значения. Их развитие отмечено в трещинах остывания гранодиоритов в приконтактной зоне с известняками. Кристаллы гранатов имеют недоразвитый, одномерный, а проще, плоскостной характер, с гранями в поперечнике до восьми сантиметров, похожие на сорванные лепестки роз темно-бордового цвета.
На теплых каменистых маршрутных тропах, после ночных дождей остаются лужи. Их кромки часто окружены трепетными мириадами бабочек-однодневок, вместе с заканчивающимся днем, покорно доживающих свой краткий «век». А из луж, соревнуясь, под ноги «прыгают» солнечные зайчики.
С Алимом и Хуршедом мы ходили в двухдневки с ночевками по обстоятельствам.
Авантюристы! Форменные. В рюкзаки брали только минимум необходимых продуктов и свитерки. Без спальных принадлежностей. И как-то само собой, нашими ночевками становились летние становища пастухов, будто ненароком встающие на нашем пути. В нужном месте и в нужное время. На одной из летовок, на приличной высотной отметке, молодой хозяин сказал:
– А мы знали, что вы придете. По приметам, уже несколько дней ждем гостей! В бинокль вас, три часа назад в скалах высмотрели. Не ошиблись!
Вот ведь как! За ужином и завтраком, старались подкладывать вкусные кусочки. Впервые я попробовал вяленую ягнятину. Ничего не понял!
В августе отправились отдыхать в Румынию и Болгарию. Забавным стало оформление загранпаспорта на четырехлетнего ребенка. Вообще то документ в те годы готовился, если человеку пять лет. В нашем случае «ксиву» оформляли Максюхе в четыре с половиной года. Международным паспортом державы, он по праву пользовался три недели.
Для меня оригинальным стало то, что я первый раз увидел Черное море «из-за забора». С территории Советского Союза до этого не видел. Вот так!
Что касается Болгарии, там удивляться не чему. Две страны, два менталитета: яркая и раскрепощенная Болгария, убогая и забитая, режимом диктатора, Румыния. До падения эпохи Чаушеску оставалось три месяца. Впрочем, красавица Констанца со своей древней историей, скрасила и компенсировала отдых в этой стране.
Поселились в гостиничном комплексе Мамайя. С одной стороны отеля раскинулось Черное море, с другой – большое озеро Тыкиргео с островом, который по берегам прикрыт широкой лентой камышей. На острове кабачок, отделанный красным деревом.
Мой день рожденья. Мы взошли на кораблик и поплыли на остров поесть рыбы. В целом на острове было интересно, но в ресторанчике ассортимент состоял только из напитков. Погуляв немного, вернулись в Констанцу. Море вечером, подсвеченное закатом, выглядело красноватым, нисколько не сомневаясь, мы направились в сияющий огнями, приморский ресторан. Крутой! В компанию позвали Набиевых Сабира со Светой, но они деликатно отказались, щадя наши финансы. Никуда не нужные леи.
С этими ребятами мы плавали по Адриатике. И в этой поездке оказались вместе.
Семейство со мной во главе, заявилось в вечерний ресторан в пляжной спецодежде. В шортах и тапочках. А фигли! Швейцар в растерянности вызвал распорядителя, тот, в свою очередь впал в легкое замешательство и, тем не менее, провел нас в общий зал.
Русские! Ожидать от них вечерних туалетов, видимо не всегда приходилось.
Мы долго объясняли, что хотим рыбу. Официант даже изобразил испанскую песню, прищелкивая пальцами:
– А я рыба, я рыба!
Но так ничего и не понял, пока Татьяна не вспомнила английское:
– Да, фиш же, елки-палки!
Врубился наконец-то.
Максимка поковырял вилочкой в тарелке и отправился ползать между столиками с посетителями. Под одним из столов столкнулся не то с английским не то с немецким малышом во фраке. Долго там общались. На языке понятном только детям.
Окружающая публика с любопытством таращилась на русских. На нас… Там, вся «Европа» собралась. Но мы не испытывали, абсолютно, ни каких неудобств или стеснения. Просто отдыхали. В конце вечера, угораздило меня предложить официанту червонец, в качестве чаевых. Бедняга, отмахиваясь руками, чуть инфаркт не получил. За наши «красненькие», румынский закон карал, как у нас тогда за «зелененькие». Впрочем, все обошлось.
Когда возвратились в отель, в нашем номере стояли цветы. Ребята с группы постарались. Светка с Сабиром. Тепло и приятно от знака внимания соотечественников. Хорошие ребята. Она работала журналисткой на республиканском телевидении, он… заместитель начальника уголовного розыска города Душанбе. В чине майора.
Ребята приезжали в гости с сынишкой Тимуром. Общался я с Сабиром и когда, уже кровь пролилась в Душанбе. Время было напряженное, Сабир выглядел профессионально собранным. Но от предложенного дружеского бокала пива не отказался. Живут в Душанбе и сейчас, пройдя через войны и беды.
Восточный Памир являлся владениями одиннадцатой партии. В смысле ведения поисков и разведки самоцветов. Партией руководил Серега Свирид. Однажды, уезжая в отпуск, на два месяца, Свирид попросил Юру Степовского присмотреть за своим, крайне, избалованным псом. Немецкая овчарка по кличке Памир. Пес кроме тушенки ничего не жрал.
В связи с этой проблемой, Серега взял в личный забор две коробки тушенки и оставил Юре на пропитание для собачки. Когда Серега забирал Памира, Юра ему говорит:
– Хочешь, фокус покажу?
Потом кликнул пса, подбросил вверх сухарь. Собака в прыжке, только клацнула челюстями. Серега ошалело произнес:
– Ты, что с собакой сделал!?
А, что потом? В течение всей зимы, Юра выкатывал тушенку, из-под стола. Банку за банкой. На закусь. Серега Свирид с недоумением спросил:
– Ты зачем на нее тратишься?
– Это ты на нее потратился. – Прозвучал лукавый ответ.
Когда до Сереги дошло, в чем дело, тушенки оставалось банок десять. Обижался на Юру несколько месяцев. А в целом «издевался» Юра над Серегой неоднократно. Однажды предметом розыгрыша стала прибывшая на Памир компания, в принципе, посторонних людей, двое студентов в этой компании были вообще людьми далекими от геологии. Если коротко, дело обстояло так: получил Степовской радиограмму с текстовкой, что к вам приезжает группа на день-два, встречайте и доставьте на Кукурт. И, вот приехал я, говорит Юра, в Мургаб на КАМАЗе. Захожу в гостиницу, там сидят четыре человека, ждут. Пару специалистов и одного студента отправил сразу на УАЗике, одного, позже, пришлось забрать в КАМАЗе. Выехали после того, как я разделался уже с делами. Поехали через Снежное, где Свирид контролировал ведение горных работ. Идея прикола вспыхнула в голове мгновенно, на подъезде к лагерю. Пацану, студенту-математику второго курса, говорю:
– Чё будут говорить, кивай головой и помалкивай многозначительно – спрашиваю – понял?
– Понял.
Подъезжаем. Встречает Серега.
– Здорово.
– Здорово.
– С Ташкента Геоконтроль прибыл – представляю – знакомьтесь…
Свирид позеленел с лица, отвел меня в сторонку, шепчет:
– Документации сейчас нет никакой, а та, что есть, показывать нельзя!
– Серега, я сам не знал! – говорю я.
– Ну, давайте чайку попьем – выдавил жалко Серега.
Я продолжаю подначивать:
– Иван Иваныч, может, документацию посмотрим?
– Давайте посмотрим.
– Серега, чё есть, то и принеси – говорю.
Несут папки с бумагами, все, что есть короче.
И вот, этот «недоделанный» специалист принял охапку документов. Стал, что-то разворачивать и, смотреть, буквально, вверх ногами. Свирид в некотором недоумении, но «страх» не отпускает голову, однако. И тогда Юра «любезно» предлагает:
– Давай-ка, завтра утром подготовьте, что сможете и принесите на Кукурт.
Между участками десять километров, не так далеко, особенно если делать нечего, безжалостно резюмирует Юра, смакуя ехидным смешком свой рассказ. Мы отоспались, утром прется Свирид на Кукурт пешком, с рюкзаком полным «драгоценных» бумаг. Навстречу ему выходит из палатки геолог Наталья Зеленчукова. Вопрос. Ответ. Она за живот схватилась. На смех выходит главный геолог Скригитиль, и тоже захохотал. Свирид за ружье:
– Убью суку!!!
Ну, я подальше – говорит Степовской, а Михалыч со смехом потом резюмировал:
– Я месяц не мог заставить подогнать документацию, а здесь за три часа все приготовили…
Однако Свирид не был лишен чувства юмора, чтобы не создалось такого мнения у читателя, кратенькая история, преподнесенная им самим. Забирал Серега однажды жену с девичника. Самоцветчицы здорово погуляли, Серегина супруга не рассчитала свои возможности. Привез ее домой, жене стало дурно, она, разумеется, пожаловалась на то, как ей плохо. Серега, скрыв жалость, выразился убойной фразой, той фразой, которую сам не раз слышал по жизни от жены:
– Еще раз нажрешься, к маме уйду!
Юра агитировал меня переходить работать на Восточный Памир – к себе, на Кукурт. Когда он проговаривал тему с главным геологом одиннадцатой партии, Скригитилем Анатолием Михайловичем, тот отреагировал так:
– Я собственно не против, главное – что бы человек был хороший!
Скригитиль, особо легендарная личность альпинизма и памирской геологии.
«Маресьев от геологии» – так называлась опубликованная однажды статья в Комсомольской правде о нем. Михалыч в молодости отморозил ноги на Камчатке, и ему ампутировали обе стопы. Там случилась целая история с трагическим финалом, подробности которой опускаю, могу только сказать, что заведено было даже уголовное дело, которое вскоре рассыпалось само собой.
Глядя на Скригитиля со стороны и не зная про его ноги, ни за что не догадаешься. Даже намека сомнений каких-либо в мыслях не возникало. Я был потрясен, когда впервые услышал рассказ от Митрофаныча о главном геологе одиннадцатой партии. Стал внимательнее присматриваться и не уловил даже разницы в походке. Поначалу.
Ходил он в специально изготовленных на заказ протезных ботиночках. Походка при этом, своеобразная, в раскачку, как у морячка. Этот человек делал самоцветную геологию Восточного Памира. Ходить в маршруты для него, было абсолютно реальным делом. До десятка километров в день. Надо отметить, что он не просто ходил по горам, но мог любому молодцу дать добрую фору…
Я уже не говорю о полутора десятках вершин, в том числе один из них без малого семитысячник, покоренных им, что бы доказать и себе и всему миру, ополчившемуся против, и не пускающему в нормальную жизнь, геологию, работу. И ДОКАЗАЛ! Доказал, что не просто может, а способен блестяще делать дело.
Повесть Анатолия Андреевича Димарова «Вершины» в шестом номере журнала «Знамя» за 1985 год, посвященная Анатолию Михайловичу, тому доказательство.
Помимо основной драмы, показанной в произведении, писателем бесподобно разыграна одна из главных козырных карт Восточного Памира. Ветер! Кукуртский ветер! Показано талантливо и динамично. В окончании повествования Димаров задается вопросом, удастся ли хоть одной его строчке перелететь хотя бы через десятилетие? Вне всякого сомнения, уже в скором времени, как нельзя, кстати, и остро будет стоять вопрос о возрождении профессии геолога, а «Вершины» обладают достаточной воспитательной функцией и молодых поколений и чиновников, от которых теперь в немалой степени зависит положение вопроса. Хотя, где им опуститься до «Вершин». До ВЕРШИН Скригитиля.
Рекомендую молодежи мечтающей об открытиях.
Михалыч один из открывателей памирских рубинов на Туракуламинском массиве в мраморах. Рубиновая минерализация обнаружена на Памире в 1979 году в докембрийских мраморах Музкольского и Шахдаринского хребтов. Проявления рубинов на Шахдаре не имели особой значимости, а посему и не получили перспективного развития.
Шахдаринскими проявлениями занималась десятая партия, в частности геолог Литвиненко. На Музкольском – изначально, Эдуард Дмитриев, из московского головного института МинГео СССР, а затем, плотно, работы продолжил Скригитиль. Если быть точнее, Дмитриев занимался на Памире не только рубинами, а изучал весь самоцветный комплекс пегматитовых, гранитных, метаморфических массивов.
В дальнейшем геологоразведочными работами были установлены большие промышленные перспективы в восточных отрогах Музкола – Туракуламинское месторождение. Рубиноносная пачка мраморов, переслаивающихся с кристаллическими сланцами, имеет мощность шестьсот-восемьсот метров и протягивается с северо-запада на юго-восток по южному склону Туракуломинского хребта в пределах десяти километров. И поэтому, не зря Скригитиль уверенно говорил, касаясь перспектив на Восточном Памире:
– Ждем «море» памирских рубинов!
Скригитиля, как всякого талантливого геолога, водила за руку удача, в любых «пустых» на первый взгляд сланцах, он унюхивал полость, порой размером с ладошку, из которой невозмутимо извлекал один-два кристалла. Ловкость и сноровка во многих делах, это заметно отличало Анатолия Михайловича. Однажды на Западном Пшарте, спустились они со Степовским маршрутом к реке. Голодные, уставшие. Михалыч не мешкая, без всяких понтов, достал нож, зашел в воду по колено и заколол рыбу больше чем на килограмм. Вот так удачно ткнул в воду и пригвоздил гольца. Тут же рыбку зажарили и утолили производственный голод.
По склонам Анатолий Михалыч приноровился спускаться бочком, левым, а поэтому на нем быстро «горели» левые ботинки, стачивались каблуки. Одевал запасной, снашивал быстрее и запасной, приходилось бросать работу и срочно заниматься ремонтом обуви.
На спуске с Кукуртской штольни стоптался очередной ботинок, Михалыч в сердцах оторвал подошву вместе с каблуком и вприпрыжку, почти на одной ноге, если ее можно назвать ногой, с ворчанием двинулся к лагерю. У Степовского, язва он не может без этого, вырвался дельный совет:
– Михалыч, тебе какая разница – левый-правый, одевай правый на левую да и ходи туда-сюда.
Скригитиль поначалу обиделся, насупился, словно колючка, что-то тихонько буркнул в ответ, а потом, спустя немного времени, рассмеялся сам над собой, над нелепостью этой обиды и очевидностью того, что совет на самом деле неплох.
В конце восьмидесятых годов Михалыч заканчивал поисково-оценочные работы на главном участке месторождения Снежном. Здесь корундоносный пласт серого крупнозернистого кальцитового мрамора мощностью около двадцати метров залегает между кианито-гранато-биотитовыми сланцами и слоем желтого мрамора. В сером мраморе наблюдаются минерализованные зоны, кулисообразно расположенные вдоль плоскостей напластования и прослеженные по простиранию до двухсот метров.
Характерны призматические, нередко уплощенные кристаллы красного корунда размером до десяти сантиметров. Уникально крупный образец достигал величины девять на семнадцать сантиметров при массе 1465 грамм. В среднем обогащенное рубиновое сырье, пригодное для фасетной огранки, имеет размеры до одного сантиметра.
В той же пачке мраморов в семи-восьми километрах юго-восточнее Снежного находятся корундоносные участки Нижний и Трика с аналогичным геологическим строением, такими же минеральными ассоциациями. Однако они значительно уступают Снежному по масштабам развития корундовой минерализации и выходу ювелирного рубина. Кстати, на Снежном в восемьдесят пятом году, при ведении оценочного бурения, произошла аналогичная история, как и на пьезокварце. На глубине тридцать метров в керне был поднят кристалл красного ювелирного рубина.
В музее конторы хранились образцы с кондиционными рубинами, размером в полмизинца. Один из камней – Юрина находка. В сезон восемьдесят второго года на месторождении был извлечен знаменитый музейный сросток рубина весом в два с половиной килограмма и объемом с косушку. Нередко к окончанию полевого сезона у Юры Степовского в сейфе накапливалось и хранилось до трехсот килограммов рубинового сырья. Результат сезонной добычи.
Рубиновые образцы яркие, густонасыщенные, с кроваво-багровым цветом, практически «голубиной крови», музейного ряда. Хотя, в тот момент, когда их извлекают из недр, рубины, часто имеющие матированную поверхность, ничем еще не напоминают блестящие украшения музеев и корон. Кстати в Бирме, до сих пор, в Могоке все поголовно убеждены, что если бледноватый рубин закопать обратно в землю, он со временем «созреет» и станет кроваво-красным. И наоборот, обитатели рубиновой долины верят в то, что если беременная женщина перейдет вброд ручей, текущий из рубиновой шахты, духи-хранители тут же спрячут свои сокровища в глубины недр.
В музее выставлены образцы рубинов с включениями иголочек рутила, придающих камню нежный, шелковистый отлив. При надлежащей шлифовке рубина кабошоном – рождается эффект кошачьего глаза или же высоко ценимый астеризм – фигура шестилучевой звезды, скользящая по поверхности камня при его повороте.
Вблизи месторождения с рубинами широко известны гранитные миароловые пегматиты с топазом и ювелирным турмалином, проявление кордиерита и крупные скопления гидротермального ювелирного скаполита. Ювелирный скаполит на Кукурте отражен полным изоморфным рядом, от сиреневого мариалита до желтого и белого мейонита. Название скаполит приобрел от латинского скапус – стрела, за характерную, ярко-выраженную вертикальную штриховку. У самоцветчиков наиболее ценным считался скаполит нежнейших лиловых оттенков.
Что касается кордиерита, хорошие кристаллы правильной формы этого минерала крайне редки. Поразительной особенностью Кукуртского кордиерита является способность образовывать великолепные сростки кристаллов. Синий цветок подземного царства, называли его в древности.
Если смотреть на кордиерит в одном направлении, он пепельно-серый, а при повороте, подчиняясь свойству плеохроизма, внезапно наполняется густой сапфировой синевой, фиалковым цветом.
Благодаря этому комплексу месторождений, площадь получила название Кукуртского самоцветного узла. Пегматитовое поле расположено в пределах Музкол-Рангкульского мегаантиклинория в ядерной части Кукуртской антиклинали, сложенной докембрийскими гнейсами, кристаллическими сланцами, кварцитами и мраморами, а также гранито-гнейсами и мигматитами протерозойского интрузивного комплекса.
Миароловые пегматиты тесно связаны с мезо-кайнозойскими лейкократовыми гранитами и размещаются вблизи массива этих гранитов. В пегматитовом поле отмечена определенная зональность: ближе к гранитному массиву шлировые и жилообразные пегматиты с ювелирным золотисто-желтым топазом и морионом, далее следуют микроклиновые берилло-топазоносные жилы с аквамарином, гелиодором, фенакитом, эпидотом.
Эпидот встречается в виде хорошо сформированных темно-оливковых, черных кристаллов и радиально-лучистых игольчатых агрегатов в ассоциации с раухтопазом. За их схожесть с еловыми веточками, самоцветчики называли их лапочками.
Характерны срастания топаза с шерлом. Отмечаются обалденные друзы с ювелирным аквамарином с кристаллами до пяти сантиметров по длинной оси.
И далее на наибольшем удалении от массива – крупные пластообразные микроклин-альбитовые пегматиты с натриево-литиевой минерализацией с клевеландитом, лепидолитом, цветными турмалинами, редким бериллом – морганитом, голубым топазом, альмандином.
Отмечаются кристаллы зеленого апатита, ювелирного винно-желтого данбурита величиной до пяти сантиметров, флюорита, ростерита, замечательно сформированных кристаллов и двойников кордиерита, ильменорутила, сфалерита, сфена, редких по своей природе танталита, еремеевита, колумбита и гамбергита.
Не редки эффектные образцы прозрачных топазов пронизанных игольчатым рубеллитом, часто встречаются причудливые ассоциативные букету чайных роз, друзы турмалинов с лепидолитом. Прорастания кристаллов ростерита по мориону. Образцы с прорастанием кристаллов амазонита в кристаллах кордиерита.
Кстати, что касается кордиеритового двойникования. Только Юра Шафрановский, видел какую «стойку» сделал покойный ныне патриарх Советской и Российской минералогии, и не только минералогии, Жуков Всеволод Всеволодович, когда увидел, в моей коллекции классический двойник кордиерита. Или как его называют, водного сапфира.
Он так плотно насел на меня и не отступился, пока я не подарил кордиерит ему. Но я уже в самом начале понял, что мне этого не избежать. Когда дарил деду камень, сам радовался больше оттого, что смог доставить удовольствие человеку. Радовался еще и тому, что Всеволод Всеволодович единственный, кто оценил по достоинству уникальность образца.
Уральские геологи взирали на него не то что бы с равнодушием, без эмоций.
Любимой фразой Жукова по жизни были слова: «Никогда я не пожалел о том, что не сказал лишнего». Примерно так. Чтобы понять эти слова надо прожить жизнь. А, чтобы произносить их, непростую жизнь прожить надо…
Примечательно то, что Жуков Всеволод Всеволодович имел поразительное сходство с Дроздовым Всеволодом Митрофановичем. Сходство Жукова с Дроздовым было не только внешнее. Когда был у него в гостях, в Питере, при общении, я чуть было не назвал его Митрофанычем. Хорошо, что этого не произошло, поскольку и по характеру Жуков также напоминал сухой порох – взорвется, отгорит, словно нехотя, дотлеет кратким мерцанием, вновь ласков, обходителен и интеллигентен, как ни в чем не бывало. Та же, добрая ирония и ехидство… И борода аналогичная, широким клинышком, запорошенная инеем времени. Опять же - тезки!
Не мудрено, что сразу же, после первой встречи и нашего знакомства у меня возникло теплое чувство к Всеволоду Всеволодовичу, удивительно, что и в ответ я ощущал аналогичное к себе отношение.
Та памятная моя командировка состояла из цепи согласований проекта в Питере во ВСЕГЕИ, далее в Москве в ЦНИГРИ и затем сдачи на экспертизу Александру Андреевичу Куденко в МПР.
Так вот, чтобы в Москве у меня не возникло проблем, дед стал звонить в Москву, на квартиру Богатых Игорю Яковлевичу. Достав записную книжку, он произнес: «Сейчас Игорю позвоним, и будет у тебя все в порядке». Расстроился оттого, что тот не снял трубку телефона. Но в принципе у меня сложностей не возникло. Все само собой получилось. Но, радовало то, что он искренне хотел мне помочь.
Кончина Всеволода Всеволодовича пришлась на восьмое августа 2001 года, мой день рождения. Но ладно бы только это! У него уже в кармане находился билет до Перми. Жуков собирался в командировку. В «Геокарту» и ко мне на объект, на Илья-Вож. Судьба распорядилась по-своему!
Последние тела пегматитов расположены в северо-западной краевой части поля на максимальном удалении от массива материнских гранитов альпийского возраста. Это крупные жильные тела зонального строения Мика, Полихромная, Дорожная и другие, залегают в кварцитах протерозоя в месте резкого погружения шарнира Кукуртской антиклинали.
Самая крупная и продуктивная жила это Мика.
Была открыта и изучена Скригитилем в 1989 году. Имеет плитообразную форму с одним раздувом, крутой угол падения и длину по простиранию шестьсот метров при мощности от пяти до двадцати метров в раздуве. В раздуве жилы отмечается кварцевое ядро с горным хрусталем.
Турмалин на Мике встречается самых различных цветовых оттенков и сочетаний. Иными словами, прошедший весь поэтапный комплекс развития пегматитового процесса. Кристаллы длиной до десяти сантиметров. Более крупные экземпляры рубеллита встречены в жиле Дорожной - семнадцать на десять сантиметров.
Кроме традиционных турмалиновых «солнышек» и «веточек», встречаются «арбузные» турмалины. Редкими, а потому, особо ценными в любой коллекции встречаются светлоокрашенные зеленые турмалины с рубеллитовой вершиной – «головой турка», похожими на турецкую феску, с «головой мавра» или проще называемые «черноголовиками».
Не редки образцы с прорастанием кристаллов рубеллита и полихромного турмалина по мориону. Сами морионы на просвет имеют, приятный глазу, кофейный цвет. Кристаллы морионов в образцах прорастания до двадцати, и реже более, сантиметров по длинной оси.
Встречаются неимоверно красивые образцы горного хрусталя, содержащие игольчатые кристаллы индиголита и других турмалинов. Турмалиновые волосатики. Когда тончайшие иголочки индиголита не различимы глазом, хрусталь приобретает необычный сапфировый оттенок.
В памяти возникает сцена демонстрации турмалинов из коллекции коллегам в ППГСП «Геокарты» (тогда еще называлась ЦГСП).
После моего первого полевого сезона.
Гера Морозов сильно сокрушался по поводу отсутствия следов катаклаза на камнях.
В принципе на некоторых сохраняются карбонатные рубашки.
Попов Игорь Борисович или Гога, Гога Борисович, как его при жизни называли друзья и коллеги, реагировал своеобразно. Тогда первый раз я услышал его коронное:
– Ну, блин в натуре! Ни хрена себе уха! Вот так камни!
В кристаллических сланцах и других метаморфических породах присутствуют, жило – и линзообразные секущие тела миароловых хорошо дифференцированных пегматитов с топазом, амазонитом, кордиеритом, аквамарином.
Так жила «Амазонитовая» залегает в скаполит-амфибол-биотитовых сланцах, имеет пологий угол падения, мощность до пяти метров и длину по простиранию сорок метров. Она отчетливо зональна с краевыми олигоклаз-микроклиновыми зонами гранитной и графической структуры, сменяющимися к центру жил блоковым кварц-микроклиновым слабо альбитизировынным пегматитом и кварцевым ядром.
В блоковой зоне под кварцевым ядром обнаружено несколько полостей неправильной формы с кристаллами амазонита, прозрачного адуляра и дымчатого кварца.
Самое время отметить о многоликости амазонита, о существовании целого ряда его разновидностей. Памирский амазонит разительно отличается от амазонита из месторождений других регионов планеты, скажем, Кольский или Ильменский камень пестрый, как бы рябоватый, а камень Восточного Памира особенный с необычайно нежным тональным, морским оттенком с гребешками белой «пены» по спайности, камень с поэтическим настроением.
Амазонит принадлежит к тем минералам, которые постоянно находились в центре внимания многих поколений исследователей. В этом смысле амазонский камень прочно удерживается в строю чудесных, по своей красоте, камней самоцветов, создавших славу Памиру и воспетых нелегким трудом геологов.
Многим коллегам самоцветчикам, близко знавшим Скригитиля, доподлинно известно, как он боролся за чистоту языка в отношениях на производстве и при ведении полевых работ, а также за чистоту и порядок в полевых лагерях и на базах партии. В свое время и на Амазоните, в присутствии Михалыча, поддерживался надлежащий порядок. Но однажды на территорию палаточного городка въехал Степовской на бульдозере (в смысле рядом с трактористом). Михалыч такой крик поднял, а Юрка спокойно переждав гневную и далеко не лицеприятную речь Скригитиля, ровным и интригующим тоном сказал ему, показывая на лопату бульдозера:
– Чем орать, Михалыч, ты лучше глянь сюда!
В процессе горных работ, он вскрыл гигантский погреб на месторождении с так называемым кварцевым ядром, в котором на свет предстали кристаллы дымчатого кварца метровой величины, попросил бульдозериста аккуратно подцепить в лопату самый крупный, что без труда получилось, тот был мастер в своем деле. Ну и привезли в лагерь. Эффект был потрясающий. Скригитиль обомлел на минуту, а потом «ноги в руки» и бегом полетел на погреб и, не вылезал почти сутки из него. А «камушек» по праву занял достойное место в музее конторы.
Возможно, я кого-то, может быть, и утомил геологией Восточного Памира, но мне хотелось показать вам насколько, богата минералогия Кукуртского самоцветного узла, кратко коснуться условий образования и закономерностей размещения самоцветов.
А также хочется отметить, что огромный вклад внесли в его изучение мои коллеги и друзья: наш Михалыч, Серега Свирид, отец Сереги, Митрофаныч, Юра Степовской, Гена Кафанов, Зина Лопырева и многие другие ребята. Если еще и учитывать то, что трудились самоцветчики, в далеких от комфортных, условиях сурового высокогорья Восточного Памира.
«Снежное» находилось на отметке 4250 метров, разведанный северо-западный фланг «Туракуломы» – 4700 метров. Пегматитовое поле «Кукурта», практически находилось на пяти тысячах. Каждую весновку, по апрелю, выбрасываясь на расконсервацию участка, Юра Степовской начинал откапывать бульдозерами участки с забоями рабочих штолен, которые находились под снежным двухметровым покровом.
Однажды он поведал о забавном случае. В один из начинающихся сезонов на Первомай случилась сильная метель с морозом и шквальным ветром. Народ сидел по вагончикам и в связи со «штормом», справедливо требовал праздника. Я уже писал о том, какие морозы бывают в этих местах. Юра жестоко пошутил:
– Все берут флаги, и строиться на улице. Кто на демонстрацию не выходит, водки не получит.
Юрий Анатольевич имеет талант не только на розыгрыши достойные современной одноименной передачи на российском телевидении, но и, на разного рода занимательные придумки. Был, говорит в году 1983 у нас геолог Женя Курилин. Стояли мы на Рангкуле. Женя находился в роли великовозрастного холостяка. Горный мастер Серега Зайцев привез как-то водки. Ну, попили и, вроде бы, как от нечего делать, Юра с техруком партии Феслером стали стыдить Женю и донимать, что пора его женить и если он сам проблему эту решить не может, то они берутся немедленно прекратить его «жалкое» положение. Находясь в подпитии, Женя был собственно не против жениться сей момент. На Снежном в это время находилась группа геологов из Москвы, среди которых была миниатюрная геолог Галочка. И вот мужики взялись уладить сватовство, направившись на Снежное. На пару с геологом Сашкой Девятаевым, ночью, через перевал пришли и ввалились в палатку к начальнику поискового отряда Рафику Имамутдинову. Тот спросонья и с перепуга глаза пучит.
– Что случилось?
– Женя чуть не утопился в емкости с солярой!
Немой вопрос в глазах, зачем?
– Сидели водку квасили, и вдруг, ни с того, ни с сего: «Люблю Москвичку, без нее жить не могу!». Ну, и чуть не проворонили мужика. Хорошо, что вовремя спохватились, вытащили, обмыли, успокоили, спать пока уложили.
Рафик озадаченно почесывая затылок повел мужиков к столичным геологам. У Москвичей начальником отряда был Круглов Виталий. Решительно подняли его, вытряхнули из постели, объяснили:
– Так, мол и так, давай Виталик, решайте, пропадает мужик, девочке передайте, что времени на раздумья практически нет!
Рафик с Виталиком направились к барышням, а мы плюхнулись в мешки и немного поспав, утром незаметно умотали на Кукурт. Пришли, рабочий день начинался, Владимир Борисыч разогнал горняков на работу. Засобирались и мы, но тут со стороны Снежного показался «свадебный» караван. Круглов лично вел покорную, смирившуюся с судьбой, Галю под венец. Да, говорят – даже рада была! Одновременно выглядела растерянной и смущенной, что только добавляло девочке красоты.
Кроме всего прочего, на складе лежало тридцать ящиков конфет Кара-Кумов, мы незамедлительно вскрыли ящик, поставили на стол, начали суетиться. Выходит «жених» из вагона, очки напялил, спросонья спрашивает:
– В чем дело?
– Жениться будем!
И все бы ничего, импровизация могла просто замечательно завершиться настоящей полевой свадьбой. Прекрасной свадьбой, живите да радуйтесь! Не ожидая каких-либо последствий я, говорит Юра, сказал Гале с Женей:
– Ну, вы пойдите в сторонке где-нибудь поговорите, да и приступим!..
А этот придурок ляпнул ей сразу, что это была шутка, она в слезы, я давай успокаивать, да уже все было понапрасну, а так здорово получилось! Получается, что опозорили девку, а Женя дурак дураком, упустил такое счастье, на блюдечке принесенное из-за перевала. Позже женился на такой дуре! Но один раз все же свадебный экспромт вполне получился. А дело было так: В Лагерь на Зор-Бурулюке, Феслер завез старшего лейтенанта, приятеля с ближней заставы. Звали его Сашкой.
– Человек хочет жениться – сообщил Владимир Борисович.
– Нет проблем! – С готовностью ответил Юра.
Вытаскиваю за руку, говорит, девчушку из палатки.
– Нравится?
– Да!
– Замуж пойдешь?
– Да!
Прогрели автомобиль, Феслер через плечо белое полотенце напялил, как дружко, прихватили гитару, жених невесту под руку, набились в кабину и в Рангкуль к председателю. Печать в бухгалтерии. Все туда, следом за председателем. Бухнули печать, пожалуйста, муж и жена. А лейтенантика уже переводят на другую высокогорную заставу, как холостого по анкете. А он приезжает с дамой на коленях. Командир заставы:
– Это что такое?
– Жена!
– Как жена?
– Так жена, давайте комнату!
С заставы звонок в Мургабский погранотряд, мол, этот, такой-сякой приехал с женой!
– Да, у вас что там, крыша поехала, немедленно проверить документы!
Проверили, доложили, что все соответствует, пришлось освобождать молодым комнату.
У геологов и пограничников на Восточном Памире отношения всегда были дружескими, помогающими скрашивать тяжелую службу тех и других. В конце восьмидесятых, сидели геологи как-то в гостях на заставе. На столе водка и нехитрое армейское угощение. Начальник заставы, капитан Миронов Василий разливая по очередной рюмашке, посетовал на то, что через день начинаются учения, а у них проблема с «нарушителем». Юра, не долго думая:
– Давай я побегаю!
Капитан, разомлевший немного от спиртного, заинтересованно покивал головой. На том и порешили. Степовской вполне серьезно подготовился к «провокации» на границе. Безнаказанно наследить на пограничной полосе, кто ж откажется от такого удовольствия. Но!
Ждал неделю. Не выдержал, поехал на заставу.
– Вася, ну че?!
– Да, ну тебя! Ты в Китай уйдешь, лови тебя потом! Привозили нам тут штатного из отряда, так что как-нибудь в другой раз…
Юра в свое время закончил горное отделение политехнического техникума и с большой гордостью, при любом удобном случае, всегда подчеркивал:
– Я, горняк!
И даже, когда мы защитили дипломы в Университете и получили квалификацию инженеров-геологов самоцветчиков, Юра продолжал и ныне продолжает относить себя к горняцкому племени. Как оберег, на груди носит кристалл красного турмалина, камень ювелирный, сантиметра четыре в длину. Оленьке Степовской было года три, когда отец с гордостью демонстрировал ее минералогические познания.
– Дочь ну-ка скажи, как камень называется? – спрашивал Юра.
Лубеллит! – ответила уверено Оленька. Забавно.
А папаша сам гордый – как ребенок!
В конце восемьдесят девятого года, одиннадцатая партия праздновала предварительную защиту отчета по северо-западному блоку «Туракуломы», перед утверждением запасов в ГКЗ. От массовых поздравлений коллег, Зина Лопырева выглядела именинницей. Запасы считала она, считала в первый раз. Гена Кафанов, Зинин муж, и по совместительству командующий участком на скаполите, сказал:
– А ты боялась. Все ведь у тебя получилось! Подсчет запасов только кажется страшным, пока сам не посчитаешь.
Собственно, это касается не только подсчета запасов, это затрагивает и проектирование, и ТЭО, и прочую экономику геологоразведочных работ.
Вечером сидели на «козырьке». На улице Айни. Продолжали за шашлыками. Самоцветчиков отличала мгновенная реакция в демонстрации таких качеств, как щедрость и искренность. Как только компания собиралась в кабак, каждый считал делом чести, наперед других упредить фразой: «Я угощаю!» Кто успевал, получал почетное право накрывать стол.
В предыдущей главе я упоминал о том, что на Сельбуре была выявлена зона с черно-фиолетовым кварцем. Рассказывая коллегам про нее, я отметил, что в восьмой партии ломают голову, как называть этот кварц, если морионистым аметистом, понятно, что это терминологический вульгаризм. Гена Кафанов, в свою очередь, посмеиваясь, рассказал аналогичную историю о том, как им пришлось изучать проявление с адуляристым амазонитом. Так, говорит, и в отчет ушло.
По этому поводу произошла довольно долгая дискуссия в плане того, что классическая геология подразумевает, зачастую свои строгие рамки, а практическая, получая надежную фактуру, не редко опровергает их как несостоятельные. Тем и привлекательна наша наука, что не стоит на одном месте, развивая как себя, так и своих подданных. Такова философия геологии!
Утром, после праздника, немного не по себе. Генка в камералке, с усмешкой язвит:
– Володь, ты с утра так аккуратно носишь себя…
Вот такие друзья – напоили, а потом еще и издеваются.
Однако, при наличии факта «маниакального» гостеприимства, случались и курьезные вещи. Многие путешественники, в том числе, конечно и геологи дома не обращают внимания на какие-либо сладости и вкусности, зато в полях метут все подряд, в особенности сладкое. Юрка Степовской на Кукурте может зараз не одну банку с вареньем упороть. Поэтому, когда Степовской появлялся на горизонте у вагончика Кафанова, тот, едва завидев его, кричал:
– Зина! Убирай банку со стола, Степовской в гости идет!..
Добрая память и приятные воспоминания остаются от общения с этими ребятами.
В коридоре администрации конторы Экспедиции, в рамочке, рядом с доской объявлений висела рекламация:
«Никакая инструкция не может перечислить всех обязанностей должностного лица, предусмотреть все отдельные случаи и дать впредь соответствующие указания, а потому ГОСПОДА ИНЖЕНЕРЫ должны проявлять инициативу и, руководствуясь знаниями своей специальности и пользой дела, прилагать все усилия для оправдания своего назначения.
(Циркуляр Морского технического комитета № 15 от ноября 29 дня 1910 года)
Еще одна характерная черта отмечалась у геологов сто четырнадцатой экспедиции.
По окончании полевых работ старшее поколение самоцветчиков, сбросив штормовки, традиционно надевали костюмы, галстуки, до блеска доводили обувь. Выглядеть по пижонски, в хорошем смысле, непременный атрибут. Молодежь, поступающая на работу в контору, быстро приобретала и перенимала джентльменские навыки.
Наступал 1990-й год. После Кокандских событий в Узбекистане, и событий в Киргизии, уже никто не сомневался, что подобное случится и у нас в Таджикистане. Когда все пошло под откос, месторождения самоцветного узла на Восточном Памире пришлось консервировать. Закрылись рубины со скаполитами, топазы с турмалином, кордиерит, поделочные камни. Законсервированной осталась мечта, поработать на Кукурте. От сто четырнадцатой Экспедиции со временем остались жалкие остатки, большинство геологов, конечно уехали.
Юра с Натальей Степовские остались в Таджикистане. Юра был вынужден перейти в профессиональные охотники. Охота стала для него делом. Принимает и возит по Памиру клиентов со всего мира. Как егерь проводник.
Вчера звонил в Душанбе, Наташка рассказала, что автомобиль с людьми опрокинулся по Бартангу. Юра сломал четыре ребра, лежит в больнице, активно питается мумиём. Но вроде обошлось, все остались живы, хотя сам факт этот удивителен сам по себе, поскольку высота обрыва соответствовала восьмидесяти метрам. Сколько машина крутилась вокруг свой оси, не могут сказать точно. УАЗик лежал вверх колесами на середине бурного Бартанга, когда прибывшие спасатели достали его из реки, он превратился в «кабриолет». Все трое пассажиров отделались легкими травмами, а собака Машка, Юрина шустрая лайка, уже через минуту тявкала с прибрежных камней, звала на помощь.
Однажды фантастический звонок поступил мне ранним утром четвертого апреля – в День Геолога. Юра Степовской поздравлял нас с Татьяной из Баланд-Киика, из самого центра Памира, его труднодоступных дебрей. Юра находился с клиентом на высоте около пяти тысяч метров, где они караулили рогачей. Не особо церемонясь, Юра позаимствовал спутниковый телефон у того, что бы сделать нам такой удивительный сюрприз.
Надо сказать, что ему это блестяще удалось, я несколько дней находился под впечатлением – эмоции захлестывали – ну, разве многие из таджикистанцев могут похвастаться таким экзотическим вниманием.
А судьба Анатолия Михайловича, к сожалению, закончилась трагически. В начале девяностых годов, переехав жить в Подмосковье, Михалыч удачно вывез свою камнесамоцветную коллекцию, которая была зарегистрирована и в Союзе считалась бесценным собранием великолепного каменного материала, по своей уникальности, находящегося в личном хранении.
В девяносто седьмом году Скригитиль зарегистрировал в Москве СП «Ростаджикрубин», оформил кредиты, закупил горное оборудование, колесную и прочую технику. В девяносто восьмом году планировал заброску людей и оборудования в Среднюю Азию. Вначале переброска по воздуху до Ташкента, оттуда колонной через Ош на Восточный Памир. Ставилась задача: расконсервировать рубины и полихромные турмалины.
Геологические результаты и объемы с последующей попутной добычи должны были использоваться в равном долевом соотношении с Таджикистаном, договоренность по этому поводу была достигнута на самом высоком уровне, с президентом Рахмоновым.
Вокруг этого большого благородного дела объединилось около десятка геологов, бывших самоцветчиков, живущих в различных местах земного шара.
Скригитиля я видел последний раз в конце девяносто седьмого года, на одной из столичных каменных ярмарок, проводившейся в павильоне ВВЦ (ВДНХ). Встретились, разумеется, случайно. Я узнал его со спины по фирменной западающей походке. Он ходил между лотками, выискивая минералогические новинки. Как всегда, на лице, отсутствие какого-нибудь удивления, ни единой эмоции – будто вчера виделись в последний раз. Крепко пожал руку. Держался бодро, ну, и, как обычно в таких случаях: «Как, да чего?» Но я с доброй внутренней улыбкой отметил, что он как школьник похвалился, приобретенным только что оригинальным кристаллом, точно не припомню, возможно, аксинита.
Ну, а в марте девяносто восьмого года я получил от него приглашение на должность геолога в СП, этому снова способствовал Юра Степовской, который с нетерпением ждал команду на месте – в Душанбе, готовил «почву» по мере возможности.
Да! Такие дела. От меня снова повеяло авантюризмом. Татьянка от жизненной дальнейшей перспективы была в шоке. До того момента пока я случайно не повстречал Геру Морозова и Толю Рыбальченко, в конце того же месяца марта. Мужики с интересом расспрашивали о моих делах. Я обрисовал свои планы. Толик как всегда по дружески «тепло» пошутил:
– Поедешь зарабатывать на памятник себе!
Рассказав о переменах, произошедших за последние годы в конторе, они позвали меня в «Геокарту» на поиски алмазов, которую я вынужденно покинул в 1992-м году, проработав в ней два сезона последовавших за Таджикистаном. Обрисовали интересную перспективу. Толик подогрел этот интерес фразой:
– Прыгай в вагон, пока паровоз не тронулся.
Гера добавил:
– Два дня тебе на обдумывание и в четверг у меня в кабинете. Закроемся и обо всем «поговорим».
Татьянка, радостная от этих известий, к четвергу пожарила курицу, собрала огурчиков, грибочков и с большой надеждой, отправила меня в «Геокарту».
Разговор в кабинете состоялся, как водится, на троих. С Рыбальченко. Поисковые работы более близки мне по духу, тем более на камень, который по природе своей не самый «плохонький», да, что там говорить – царь камней. Долго не раздумывая, я согласился на «синицу» в руках.
Итак! Вторая реальная попытка ощутить и на себе испытать вольный Кукуртский ветер, окончилась не то, что бы неудачей, не состоялась… осталась мечтой. Мечтой погулять по приподнятой земле, хоть краешком глаза увидеть кладовые, в которых Создатель щедро просыпал драгоценные камни, приоткрыв ящик Пандоры.
А что же у Скригитиля? У Скригитиля все шло, казалось бы, по плану, да только жизнь все перекроила по-своему. Если бы не падение «Руслана» в Иркутске. По стране сняли с полетов все самолеты этого типа. Началось долгое и тягомотное переоформление груза и полетных документов. И вот тут то, на Михалыча наехали солнцевские бандиты с предложением продать камни. Разумеется, что он отказался от такого «заманчивого» предложения. Для него – ГЕОЛОГА с большой буквы, камни были как дети, разве мог он отказаться от своих детей?!
Бандиты не отступились. Через какое то время, в доме нашли жену, прикованную наручником к кровати, в бессознательном состоянии. Михалыч и большая часть дорогих камней из коллекции исчезли. И вот уже больше пяти лет судьба Анатолия Михайловича Скригитиля не известна. Элла Семеновна беспокоясь за судьбу сыновей, и, возможно, горя желанием, хоть как-то «закрыться» после случившейся трагедии, оформила выезд в Канаду на постоянное место жительства. Увезла с собою Мишку с Антошкой. Так на корню, отморозками, было загублено великое и благородное дело. По всей видимости, без всякого сожаления, была загублена и жизнь известного геолога. Должно быть, было и громкое расследование, поскольку, даже Юру таскала душанбинская уголовка, да что толку!
Прошли годы после гражданской войны в Таджикистане. В настоящее время обстановка в республике, в том числе и на Памире нормализовалась. Думаю, что у ребят все могло вполне бы получиться. Что ни говори, а была у Скригитиля реальная возможность «расконсервировать» Восточный Памир и сказать о нем еще не мало хорошего, а теперь когда? И кто?! Возврат на десятки лет в прошлое, и, повторюсь, особенно обидно, что подонки сгубили жизнь мужественного человека и яркого самобытного ГЕОЛОГА!
Когда были живы «Самоцветы», когда Михалыч был рядом, он казался обыкновенным обыденным человеком. То, что он делал и как он это делал, выглядело абсолютно нормальным. Теперь же, возвращаясь к прошлому и пытаясь переосмыслить его, вдруг ловлю себя на мысли, понимая насколько должно быть трудно человеку, чтобы выглядеть таким обыденным и даже, в каком-то смысле незаметным. Какое мужество он прилагал, чтобы делать то, что делал. Имея огромный, творческий потенциал и не имея ног, сумел не растерять, а приумножить талант, блистательно пронес его по жизни, украсив свою дорогу драгоценными камнями. В буквальном смысле!
Большинство ювелирных камней таят в себе загадки, которые совершенно нельзя объяснить с точки зрения науки. Весь опыт истории человечества указывает на одну особенность дорогих самоцветов – способность конденсировать и аккумулировать самые низменные свойства человеческой натуры: алчность, жестокость, лживость, предательство.
Жестокий мир камней не сделал исключения для Скригитиля…
Дикая и несправедливая превратность судьбы.
РАЗОРВАННЫЙ ПОЛЕТ. 12-е ФЕВРАЛЯ!
Познай, где свет – поймешь, где тьма.
Пускай же все пройдет неспешно,
Что в мире свято, что в нем грешно,
Cквозь зной души, сквозь хлад ума.
Александр Блок.
Нас всех испытывает жизнь! Не важно, в какой момент – сегодня или завтра. Кому-то не много, а кому-то отмерено испить полную чашу.
Жизнь коварная штука.
До какой-то ее черты время проходит в замедленном режиме. Словно тихо крадется. Вроде бы все в порядке: семья, работа, друзья, дом. Утром с удовольствием на работу, на работу которая интересна, всепоглощающая и всепожирающая, – забирает тебя всего, без остатка, не оставляет ни одной секунды на посторонние раздумья. А вечером, домой, там, где тебя ждут. Хорошо когда твое настроение зависит только от погоды. Все ясно, все понятно. И вдруг неожиданный рубеж! Разбитое корыто…
А далее, все как в полете, с нарастающей скоростью. С одной стороны только, что-то поправишь, уже с другой не ладится. Пока пытаешься сориентироваться, как-то под нее подладится, что-то организовать, в спину новый удар, какой-нибудь дефолт, начинаешь опять выгребать... Пока выгребаешь, становится очевидным, что молодость явление временное. Легкомысленное мальчишество с годами становится умеренным. Кому-то не повезет, если оно совсем исчезнет. Поскольку если быть только мудрым и рассудительным, значит выглядеть элементарным занудой, мешать жить другим, наводить скуку вокруг себя. Иногда жизнь закручивает такие кренделя, от которых либо тошнит, либо дух захватывает. От обиды. Однажды один пермский коллега «проехался по душе» грязными словами.
– Вы расплатились за свою, слишком хорошую жизнь в Таджикистане.
Не думаю, что уместно искать какие-либо слова в свое оправдание. Пусть эта фраза останется на его совести. Ну, а то, что жизнь необратима и быстротечна, от этого никуда не уйти. И принимать ее надо такой, какова она есть. Сейчас это острей понимается. Стараешься бережнее относиться друг к другу, начинаешь ценить каждый прожитый день. И, что очень важно, это не потерять радость от жизни.
Тяжело порой, но что поделаешь, как только это начинает происходить, самой жизни ты уже не интересен. Это ее логика. Неплохо выразился по этому поводу Михаил Шолохов, мой знаменитый земляк: «Конечно же, совсем не обязательно жизнь должна стоять к тебе лицом. Она может расположиться и бочком и задом, а ты живи и радуйся…»
Есть в записной книжке строки одной цитаты, к сожалению, без авторства, смысл которых близок к выше обозначенным словам: «С годами лицо покрывается морщинами, но если жить без энтузиазма, морщинами покрывается душа».
Кроме этого важно суметь сохранить мечту. Продолжать верить в реальность ее исполнения. Мечта, как и вера, должна быть у каждого человека. Если ее нет, значит, в душе не все в порядке. Не зря про такого человека могут сказать: «Да у него и мечты нет!»
Бросаешь взгляд назад, а прошло уже более тринадцати лет. Вроде жили. Но скорее показалось! Настало не наше время. Хотя еще не все…
Двенадцатого февраля 1990 года жизнь поделилась на ДО, и ПОСЛЕ… О себе заявила смена эпохи! Все началось после обеда, около пятнадцати часов. В камералку зашел Митрофаныч с хмурым лицом и сообщил:
– Ребята началось! На площади, у республиканского правительства, огромная толпа сметает все на своем пути.
Словно гигантской волной океанского цунами была смыта спокойная и размеренная жизнь. За три дня рухнул весь житейский уклад. Под умело организованные знамена смуты, встало огромное количество «бойцов». Местная национальная молодежь в одно мгновение приобрела характерный, воинственный настрой, с налетом исламизма. До этих событий, она как-то держалась в рамках приличия, основанных на уважении к старшему поколению. Но, начиная с двенадцатого февраля, в «обдолбанном» состоянии, попробовав первой крови, она порушила все устои, державшие Республику.
Милиция практически бездействовала, войска не вмешивались, исключение составили несколько танков, только «разогревшие» ситуацию. В городе и окраинам творилось, что-то невообразимое. И вот тогда-то в Душанбе и его окрестностях, родились наши отряды самообороны, дружно вставшие на охрану семей и домов. Очагов!
Днем, что-то делали на работе, на которую ходили пешком. Общественный транспорт не работал. Ночью, с собой прихватывали, у кого, что было: от монтировок до двустволок. Собиралось до пятидесяти человек. Никаких графиков, никто ни кого не уговаривал, все понимали: «Если не мы сами, то уже никто!»
Иногда перед нами находилась стена, до двух сотен этих молодцов. До рукопашной не доходило. Они ведь, зачастую, семеро одного не боятся, прекрасно понимали, что русских стоит только разозлить, и тогда в их этнических разборках начнутся не плановые проблемы. А помародерствовать по нашим домам у них было желание велико. Несколько суток, были практически, лишены сна. Пришло понимание, какая это изощренная пытка для организма. Спать приходилось урывками, по полтора-два часа. Такого экстрима даже во время срочной службы не испытывал. Собирался в одну из ночей в отряд, Татьяна складывала в рюкзак нехитрые припасы, и вдруг оба застыли! Маленький сын произнес:
– Папа на войну собирается!
По спине пробежал колючий холодок от слов ребенка. Чем все это закончится? Когда? Что ждет впереди?! Дети моментально впитывали в себя происходящее, вертолеты на бреющем, с сиренами и прожекторами в ночном небе, частые автоматные очереди по городу, тревогу в глазах родителей.
В «Самоцветах» на проходной усилена охрана. Выданы карабины и боекомплекты к ним. Геологи с утра получали наганы, сдавали вечером, после работы, вместе с чемоданами.
На четвертые сутки в Москве провернулись какие-то винтики в замороженном организме генералитета, и в Душанбе бросили Болградский полк ВДВ. Воздушное крыло брюхатых ИЛов шло несколькими «эшелонами». Над Таджикской депрессией распределились кругом. Приземлялись один за другим с интервалом в несколько минут. Рампы распахивались при работающих двигателях. Под их рев, из самолетов выкатывались БМДэшки, на летном поле порта оперативно строились в колонны и с крылатой пехотой на броне, уходили в намеченные районы Душанбе. По улицам проносились со скоростью семьдесят километров в час. Десант шел ва-банк. И это было единственно правильное решение. Операцию планировала умная головушка, десантники заняли город в течение часа. По радио и телевидению каждую минуту транслировалась одна-единственная фраза, наводившая жуть на все население Республики: «Внимание! Из домов не выходить. В городе десант!»
Вот тут-то это зверье и присмирело. На какое-то время. Но мы уже понимали, что наша безмятежная жизнь закончилась. Пора в Россию!
Одной из причин в разжигании беспорядков, «вожди» использовали армянский фактор. Предтечей этих событий стала трагедия в Спитаке. Прошло совсем немного времени после землетрясения. Республика, естественно приняла участие в оказании помощи Армении. На толпу выплескивалась информация о том, что в Душанбе выделяются десятки квартир пострадавшим семьям, в то время, когда многие многодетные семьи Таджикистана испытывают недостаток в жилье, то, что в Душанбе летят самолеты с армянами из Спитака. Это была первая охота на «ведьм», геноциду подвергались армянские семьи, десятками лет прожившие в Средней Азии. Многие порядочные коренные жители, рискуя жизнью, укрывали армян, женщин, стариков, детей.
Наш друг Абдулхай две недели прятал на чердаке шашлычника – армянина из Дангары. Жизнь расставляла свои приоритеты, давала элементарную возможность людям, оставаться людьми или превращаться в скотов.
Когда, через два года начнется гражданская война, воюющее коренное население поделится на проправительственное и оппозиционное. Первые в республике будут называться юрчиками, вторые – вовчиками, держащие, как правило, нейтралитет русскоязычные жители – шуриками.
Вначале Душанбе захватит оппозиция, среди которой будут воевать гармцы, памирцы. Начнут устанавливаться новые порядки и законы, на уровне вахаббизма. Религиозная экспансия ускоренными темпами раскручивала маховик, замаячила реальная угроза Исламского государства. Потом «юрчики», со стороны Курган-Тюбе и Гиссара, при помощи сопредельного Узбекистана, пойдут на штурм столицы. По городу велась артподготовка. В квартиру Каталовых, проживавших в микрорайоне Зеравшан на юго-западной окраине Душанбе, залетел снаряд и, взорвавшись, разворотил лоджию и часть квартиры.
Битва за город будет проходить по полной программе, с затяжными уличными боями. Многие их уцелевших жителей Душанбе, получат травму на всю оставшуюся жизнь, как внутреннею, душевную, так и внешнею. Людмиле Каталовой приходится теперь периодически красить голову…
«Вовчиков» выдавят в Рамитское ущелье и Гармское Припамирье. В столице и ее окрестностях начнется резня и истребление гармцев и памирцев. И снова «под раздачу» попадет ни в чем не повинное мирное население. Кто еще мог, семьями и поодиночке уходили, уезжали, улетали на Памир. Бои велись под Тавильдарой, с применением бронетехники и авиации. Выходы и проезды были перекрыты, поэтому вырваться смогли немногие. Геноцид в отношение Памирцев велся на государственном уровне, был практически узаконен.
Наш сосед по первой квартире, водитель Ислом родом из Рушана, погрузил свою семью и семью гидрогеолога Юсуфа Акдодова, в экспедиционный КРАЗ, каким то чудом переехал бурный Кафирниган, прямо от поселковой вертолетной площадки и рванул через Файзабад на Родину предов. Детей в кузове было не менее пятнадцати. Кто видел переправу, говорят, что вода захлестывала двигатель. Отчаянное стремление для спасения детей надо было иметь, чтобы решиться на такую авантюру. Альтернативы не было, только два пути – утопить ребятишек, либо дожидаться карателей президента. Дожидаться Ислом не стал, но реку переехал, должно быть, Аллах помогал. Смог увезти семью и водитель Миша Мизробов.
И Юсуф, и Миша родом из Нишуспа. Не далеко от шпинели. Если прорвались через Дарваз, то должны жить там.
Те, же, кто оставались, рисковали жизнью. Когда в Разведчик вошли «юрчики», они стали выдергивать оставшихся по конкретным адресам.
На первом этаже нашего дома жил муаллим Исмаил с многодетной семьей. Тихий добрый памирец. Когда за ним пришли, он стал обувать кроссовки.
– Оставь, не пригодятся! – Сказали ему.
Обреченного босоногого учителя, с поникшей головой, провели на глазах у всего поселка к столовой. Простучала автоматная очередь. В спину! Человека не стало. Весь ужас заключается в том, что казнили учителя не за преступление, а в назидание другим, причастным к этой драке, людям. Затем пришли в кабинет к Валере Кубасову и с угрозами для жизни, запретили убирать труп. Исмаил пролежал два дня. На третью ночь, не выдержав, Валера с мужиками забрали и похоронили Исмаила. Осталось шестеро детишек, их с женой хоть не тронули.
Леша Иборатшоев и Ашур Икрамбеков (второй – бывший чернобылец, орденоносец) два месяца просидели опломбированные в спецчасти Экспедиции. За это время в конторе, «юрчики» провели несколько обысков. Но в фонды они не полезли ни разу, «секреты» внушали все же некое табу. Валерьяныч, как начальник Экспедиции и «спецдама» Маргарита Малых рисковали, как минимум своей головой, тех, кто способствовал укрывательству, расстреливали также безжалостно.
Мужикам по ночам, втихушу приносили продукты, воду.
Лешика за пределы Республики вывозили в диване. В диване его и загружали в вагон, который с мебелью Жора Каталов сопровождал лично. Короткий отрезок пути по Таджикистану состав тащился целую неделю. Проверки на стоянках проводились в вагоне по несколько раз в день. Обнаружить Лешку могли в любой момент.
За Регаром состав произвел очередную остановку, Жорик позвал из дивана Иборатшоева на обед. Только Лешка вылез, как неожиданно появились автоматчики в камуфляжах. Жора, человек большой, за сто килограмм весом. Среагировав, он просто-напросто прикрыл своим телом Лешку. Воины, просмотрев Жорины документы, сделали попытку подняться в вагон для осмотра. Жора, стараясь пресечь это, стал подавать им канистру с вином. Один сказал, что за запах от алкоголя их наказывают и конкретно, произнес:
– Деньги давай!
У Жоры лежали в кармане пятьсот рублей, большие на то время деньги, отдал не задумываясь. Лешка все это время стоял за спиной. Как только дверь задвинулась, он снова прошмыгнул в диван и до самого Термеза, мужики больше уже не рисковали.
Лида Смольнякова – Лешкина жена, с Родиком и Руслашкой, по подложным документам на детей, вылетали из Душанбе на самолете. Лида страха натерпелись за детей на целую жизнь вперед. Практически с каждого рейса, кого-то выводили из самолета и расстреливали у трапа, жизнь человеческая гроша ломаного не стоила.
Такое лицо приобретала президентская республика.
До моего призыва на срочную службу, я встречался однажды с Жорой Каталовым в отрогах Туркестанского хребта. Там, недалеко от Ура-Тюбе находилась его база. Жорик работал долгое время в Северной Экспедиции, вел государственную гидрогеологическую двухсотку по Туркестану. Проездом в Чоре, мы с Артыковым, моим вышестоящим начальником завернули к ним по какой-то надобности.
У съемщиков был теплый камеральный день, и они с голым пузом гоняли чаи под чинарой. Нам поставили по пиале. Прозвучал традиционный вопрос: «Чой мехури?»
Тогда в испанской бороде Каталова отсутствовали седины.
А после тяжелейшего Кайраккумского землетрясения Каталовы перебрались в ЮГГЭ, а в скором времени Жору назначили главным гидрогеологом Управления Геологии Таджикистана. После кончины Саржана.
Часто при общении, похлопывая меня по плечу, Жорик с гордостью поговаривал о том, что мы же «северяне» с тобой. Любил песню о бороде…
Возвращаюсь в 1990-й год. Через две недели заработала контейнерная станция. Началось великое переселение. На семейном совете постановили: отправляем в Пермь мебель, жена берет отпуск с последующим увольнением и с Максюхой перебирается на Урал. А мне предстояло прожить еще год, поскольку оставался один год учебы в Университете. По возможности неплохо бы и квартиру пристроить. Конечно, решение о моей задержке на год принимать пришлось мне. Кто-то же должен брать на себя ответственность, когда это необходимо. Татьяна, как нормальная жена, была категорически против этого. Пришлось жестко настоять на этом не популярном, но необходимом решении.
Третьего марта грузили Леню Цяпу. Когда их провожали, Леня произнес слова, которые на всю жизнь врезались в память:
– Мужики, когда, отработав десять лет, я уезжал с Дальнего Востока, то оставил там кусок своего сердца. Проработав десять лет в Таджикистане, оставляю здесь вторую половину. В груди становится совсем пусто!
Даже в сложных боевых условиях, Ленька умудрился сохранить несколько двадцатилитровок с вином. И нахально руководил погрузкой их в контейнер. Напрасно мы делали настойчивые намеки, о его «непристойном» поведении. Устоял все-таки против всех покушений на благородный напиток. И увез! Хохол!
Восьмого марта мы с ребенком поехали на базар, за цветами, для мамы. Прогулялись по городу. У республиканского банка стояла техника, рядом с которой покуривали вооруженные десантники. Разрешили сфотографировать Максима на броне. Потом пустили в башню БМД, через люк. Ребенок радовался, правда, немного перепачкался, за, что мы и получили внушение от мамочки. Но, что нам какое-то внушение, можно пережить.
Нашу мебель грузили десятого марта. Втолкали в два контейнера, удивительным казался объем нажитого добра. А двенадцатого марта отмечали Татьянкин день рождения в пустой квартире. Довольно грустным получился тот праздник. В связи с вынужденным переселением в душе поселилось чувство некой гонимости. Оно до сих пор так и живет внутри нас, всех «азиатов», с кем бы я ни общался при встрече.
И так, мы взяли с Танюхой по отпуску. Я очередной, жена – последний. Наступал Навруз – таджикский Новый Год. Местное население готовилось к празднику. А мои родственники уезжали. Насовсем! Мы были уже чужими на этом празднике.
Перед вылетом в Пермь, погуляли по «зеленому» базару, купили на угощение южных фруктов. Вылетаем. Регистрацию прошли нормально. На посадке дама с погонами, просматривая билеты, отвлеклась и не отметила нас в посадочной ведомости. Разумеется, и мы на это внимания не обратили.
Места в первом салоне, в последнем ряду. Устроились. Подходят два упитанных раиса и говорят, что это их места. Мы их послали подальше. Подошла стюардесса, проверив билеты, удивленно констатировала:
– Вас в самолете не должно быть!
– Но мы есть, а все остальное, это ваши проблемы. – Ответил я ей.
Разве предполагали мы, чем обернется разгильдяйство той «вороны» на посадке. Они перед взлетом успели снять наши вещи. Все! Постарались, коль уж мы в самолет «не сели».
Аэропорт Кольцово. Напрасно мы стояли и ждали вещи в зале для получения багажа. Но мы ведь об этом еще не знали. Проехали по кругу и были разобраны все чемоданы. Мы в недоумении! Предъявили бирки работникам багажного отделения. Началась разборка. Выяснилось, что наши вещи сняты в Душанбе. Вот так «обрадовали!»
У Татьяны случилась «легкая» истерика. Теплые вещи все остались в багаже. Конец марта. Урал! А мы в легкой одеженке, но зато с фруктами в руках. Как идиоты с урюком, с далекого базара. Так и полетели в Пермь. Намерзлись.
Вещи прилетели в Пермь через неделю. В чемоданах было все перерыто. Как будто в душе покопались! Исчезла нитка аметистовых бус, которую я выписал через бухгалтерию в конторе, на подарок матери к пятидесяти пятилетию. Спецзаказ – камушки мастер подобрал на удивление, удачно. Вдвойне обидно! В порту Перми предъявлять претензии было бесполезно. Исчезнувшие вещи вес багажа не уменьшили.
Так проводила Татьяну с Максимом «благодарная» южная Республика.
Находясь в отпуске, попробовал выяснить перспективу трудоустройства на будущее. Приехали с Татьяной на Пушкина-66. Пермская Геолого-Разведочная Экспедиция. Кабинет главного геолога. Владимир Леонтьевич Леонов-Вендровский, ныне покойный, живо и интересно обрисовал рудную картину западного склона Северного Урала. Сделал акцент, что на Урале отмечается кадровый «голод» на поисках и разведке алмазов, в городе Красновишерске. Пока я с любопытством переваривал эту информацию, он задал конкретный вопрос:
– Поедете работать в Красновишерск?
Я и рта открыть не успел, как Татьяна категорично отрезала:
– Нет! У нас есть, где жить в Перми.
– Ну что же – без тени сожаления, сказал Владимир Леонтьевич – тогда добро пожаловать в ЦГСП, на улицу Геологов, 29.
Трудно было представить, что судьба все-таки приведет меня к вишерским алмазам. Конечно не сразу, и тем не менее. А в 1998 году мы с Толей Рыбальченко, Игорем Тетериным, Серегой Петуховым, ныне ушедшими Колобяниным Валерием Яковлевичем и Васильевым Сергеем Васильевичем будем проводить экскурсию на «Рассольной» работникам Пермьгеолкома (бывшего ранее ПГРЭ). В том смысле, что ходили по знакомому объекту, сопровождая передвижение рабочей дискуссией и идеологическими спорами вокруг коренного происхождения уральских алмазов. Более чем полвека стояла проблема перед геологами – алмазниками.
В настоящее время приходит устойчивое понимание закономерностей размещения и происхождения благородного камня. В большей степени благодаря Толе Рыбальченко, который столкнул это дело с мертвой точки в 1995 году. Когда термины такие как: туффизиты, интрузивные пирокластиты, эксплозии только, только находили свое место в познании природы алмазов Урала, как махонький родничок, пробивали себе дорогу. Ну, а знаменитое обозначение – туффизиты, поделило на два больших, «враждебных» лагеря всех причастных к алмазной теме, и тех – немногих, мечущихся от одного лагеря к другому.
Для немногих, туффизиты стали состоянием души.
Забавно то, что Владимир Леонтьевич, не зная брода, смело побрел по разрезу через глинистую лакшу, из которой едва выбрался, лишившись одного сапога. Игорь Тетерин подкладывая под себя бревно, с трудом, но смог вызволить злосчастный сапог.
Через пару дней, уже один, я поехал на «Нагорный». Центральная Геолого-Съемочная Партия. Вновь кабинет главного геолога. Меня встретил Курбацкий Алексей Михайлович, к сожалению, тоже ныне покойный. Мое первое впечатление: человек – глыба!
Неплохо был принят. Разговор проходил без «подводных течений». Курбацкий живо интересовался возрастными формациями самоцветов, структурными позициями месторождений молодых памирских гор. Договорились о том, что буду принят через год.
Никто не мог предположить, что Курбацкого не станет уже через три с половиной года. Не всякое сердце выдерживало, при виде того, что стало твориться в стране. Смерть Курбацкого стала своеобразной точкой отсчета в шеренге пермских геологов, в том государственном рэкете в отношении уже Российской геологии. Этот рэкет, выразившийся в виде диких реформенных преобразований, более десяти лет «косил» и патриархов отрасли и простых геологов. Профессионалов – слуг государевых! Людей лишенных иммунитета от масштабной подлости.
Так вот, Курбацкий вызвал начальника Шудьинской ГСП. Напоминаю, шел 1990-й год. В кабинет вошел геолог с веселыми глазами с бородой и густой копной черных волос, едва тронутых сединой. Для меня, человека с юга, Толя выглядел явно по пижонски: белый свитер толстой вязки, на ногах унты. Поговорили втроем. Толик конкретно озабоченный чем-то своим, от меня не отмахнулся. Повел в «Шудью» знакомить с народом. Первое, что бросилось в глаза в их камералке: ящиков двадцать с водкой, составленной в два ряда. Эффектная картинка. На мой немой вопрос Рыбальченко отшутился, что-то типа:
Не обращай внимания – «питание» на сезон.
Я бы сказал так – чтоб было чем сбивать вертолеты… (Об этой истории будет рассказано во второй книге).
А дело было просто перед днем геолога. ОРСовская система распределения. Это праздничная водка, разгруженная в Шудье на всю ЦГСП. В Союзе ведь господствовала талонная система. К слову сказать, система эта в южных республиках не прижилась и для нас, там живущих, в России она казалась диковатой.
Познакомился с главным геологом Шудьинской партии Клименко Борисом Владимировичем, пообщались. Толик из приличия немного посидел и куда-то свинтил. В камералке стоял гомон шудьинской молодежи и не очень. Мороз, Слава Никитин, Серега Семёнов, Мишаня Ушков, Рая Кузовлева, Лена Сепелева. Совсем недавно ушедший из жизни Коля Борисов. ЕРОНЫЧ! На задорный смех Коли Борисова и Светки Мороз, я сразу обратил внимание. Причем с улицы, выйдя из конторы. «Визитная карточка» Шудьинской партии – далеко слышно!
Вернулся из отпуска. В Душанбе относительно спокойно. Тепло. В конце мая, в расположении конторы произошел случай, заставивший пощекотать нервы Славе Маркарянцу и всей конторе сто четырнадцатой Экспедиции.
В кабинет к Макару, я обычно заходил без всяких церемоний. Так дело происходило и на этот раз. Открываю дверь. Передо мной портретный сюжет достойный пера батального живописца: по простиранию от двери сидит Исаич с нездоровым видом на лице, у стены, по правую руку от него стоит Леха проходчик, а по левую – вальяжно сидит эдакий супермен, направивший «ствол» на Леху. Причем, что было странно, «ствол» ретроспективный – револьвер системы «Наган». И тишина…
Слава легонько махнул рукой, я понял, что лишний и тихонечко прикрыл дверь с другой стороны, от увиденной картины в голове шевелилось недоумение. Однако события на этом не закончились. Меня вызвали на проходную к телефону. Звонила Танюха из Перми.
Стоя рядом с окном, держу трубку, разговариваю. В процессе разговора смотрю в окошко. Подъезжает желтый «Икарус», из него вылетает группа закамуфлированных мужиков с автоматами. Первый вышибает ногой дверь проходной, едва меня не накрыв ею.
По территории конторы промчались в направлении восьмой партии.
Во дворе собрались геологи, гадая в недоумении, что произошло? Через некоторое время воины возвращаются назад. Двое «квадратных» молодцов, заломив руки и низко пригнув мордой к земле, проводят Леху на выход. Погрузили в автобус. Немного спустя появилась и информация, объяснившая произошедшее. Оказалось, что Леха, работая в штольне, в течение определенного времени надергал с забоя взрывчатки и решил немного «подзаработать» на ней. Пришел к Макару в кабинет и, положив на стол две палки:
– У меня дома десяток палок лежит, если не хочешь проблем, выкладывай десять штук и тогда получишь их обратно.
Вот чудило! Горе-шантажист дал и срок на обдумывание, сказал, что за «бабками» через неделю придет. За ним уже числилась одна судимость. Не помню его фамилию, но точно помню, что он был немец по национальности. Как-то на участке я от него слышал мечтательные рассуждения о том, что неплохо было бы срубить деньжат и свалить в Германию. Ну и «срубил…»
Через неделю в наглую пришел за деньгами. Слава, понимая, что за бардак на объекте с взрывчаткой, по голове его не погладят, все-таки обратился к руководству. Да и денег таких у него не было, а если бы и были, он бы ни за что с ними не расстался. Надо было знать Макара – смесь хохла и армянина – прежде чем затевать такое предприятие.
Информация моментально ушла в органы. В КГБ. В результате чего была проведена операция по задержанию, похожая на дешевый боевик. Начальник восьмой партии, получил строгий выговор и три месяца просидел на окладе техника-геолога. Тут уж Славе припомнили и все старые грехи, на Сельбурском карьере, когда нужно гнать план, в бортах над зонами не успевали отодвигать «козырьки».
В эти моменты конечно и присылались комиссии Госгортехнадзора.
А любитель легких денег, вместо вожделенных десяти тысяч, получил совсем другую десятку. Вместо Германии, увезли горе-шантажиста куда-нибудь на восток…
Последний сезон в Таджикистане провел на Каратегине. В верховьях Лугура, выше оцениваемого участка, вернее за водоразделом, в ручье соседней долины нас поджидал приятный сюрприз. С Дроздовым, «гуляя» в очередном маршруте мы планомерно обстукивали каратегинские граниты.
Спустились перекусить к речушке. Наметанным взглядом среди речного галечника Митрофаныч отличил и поднял крупную гальку аметиста. Величиной с два кулака, темноокрашенный, хорошего качества бывший кристалл был хорошенько «умыт» водотоком – ребра уже приглажены, но еще имели неясные правильные очертания.
Митрофаныча «заколотило». Азарт на лице. Речку всю избродили, осмотрели доступные обнажения, и больше ни фига, разве, что за исключением нескольких невзрачных галек, подкрашенных бледноватым аметистовым цветом. Площадь водосбора около пяти квадратных километров, с наскока не взять, а что бы что-то «унюхать», необходимы вскрышные работы. И время! В этом сезоне, без проекта уже не поднять. А будет ли следующий сезон? Большой вопрос! Какой-то затравленный и отрешенный взгляд у Всеволода Митрофановича. Далее в подробности вдаваться не хочется. Грустно.
Полугальку-полукристалл распустили пополам – прекрасная зональность, без намека на какую-либо шестоватость. Одну часть выставили в музее конторы, вторую половину Макар с гордостью держал у себя в ящике стола. И все! Знаем только с Митрофанычем, что там находится богатейшая зона – просто обязана быть!
В течение последнего года работы не мало времени я провел в самолете, пять или шесть раз летал в Пермь. Возил родственникам сладкие таджикские лимоны, колбаску вкусную, которая в Перми отсутствовала. Ну, это ладно, как говорится дело житейское. Хочется коснуться как однажды, в свой приезд Танюху разыграл.
Из Душанбе вылетал, ей об этом не сообщил. Когда прилетел в Пермь и приехал на Гайву, позвонил жене на работу. Сказал, что прилетаю завтра. Ради любопытства спросил, какие планы на вечер? Татьянка сказала:
– Вечером с Таней Девятковой идем в театр, на балет, жалко, что тебя нет – и добавила – Вова, тебя так хорошо слышно, будто не из Душанбе звонишь.
– Звоню с республиканского телеграфа, потому связь хорошая, – подогрел я ситуацию.
В конце дня я подъехал к театру, добыл билетик на спектакль. С бутоном красной розы устроился в театральном сквере на скамеечке с обзором на улицу Коммунистическую, откуда должна появиться моя лучшая половина. Показалась, идет, о чем-то мечтает. Меня увидела, почти поравнявшись со скамейкой. От неожиданности поначалу застыла. Потом набросилась, от радости и досады за розыгрыш, стала колошматить меня своими кулачками.
Счастливая жена весь спектакль нос из розы не доставала.
Цветы! Большое значение имеют в отношениях мужчины и женщины. Особенно, если преподносятся в нужный момент. У нас был такой случай. После свадьбы прошло месяца четыре. Шла активная притирка друг к другу. Любовь любовью, а уступать, надо было еще учиться и учиться. На этой волне и разругались в воскресный день. Разругались так, что казалось – впереди развод, и ни каких разговоров, хлопнув дверью, я ушел из дома.
Ноги сами привели на базар. Проходя мимо цветочных рядов, неожиданно для себя, купил алую гвоздику. И заторопился домой. Зашел, пряча бутон за спиной, чтобы сначала увидеть, что у нее в глазах. Беспокойство! Протянул гвоздику. Глаза снова засветились живым светом…
Забавно было наблюдать, за тем, как маленький ребенок в двух – трехлетнем возрасте, старался брать пример с папы. Весною срывал и подносил маме фиолетовые фиалки, желтенькие цветочки мать-и-мачехи. Причем отрывал только головки, без стебельков. Мама радовалась!
Мы часто посещали Душанбинский ботанический сад. Там Максимка срывал одуванчики и, подбегая к маме, с недоумением разглядывал облетевший стебелек. Врубился. Восторженно ползал в одуванчиках, сдувая их десятками. Чихал и смеялся в плавающем вокруг пухе. Насколько постиг беззащитность одуванчиков, настолько же познал и сердитую оборонительную способность роз, когда попытался отделить одну от куста и укололся. Проревелся, потом долго относился к ним с опаской.
Татьяне в саду нравились мексиканские юкки. Среди них проводили много времени. В центре сада крытый павильон с огромными, какими-то особыми, теплолюбивыми пальмами. Рядом хауз с декоративными рыбами красного цвета.
Часто вспоминаем, как мы с ребенком воровали «казенные» розы для мамочки у Валеры Кубасова, которые в большом количестве были высажены за «Белым Домом» ЮГГЭ. Крошка сын не понимал тогда, что такое хорошо, что такое плохо. Проинструктированный, он стоял на шухере, а я, вооруженный ножницами, безжалостно обрезал, обнажая кусты с розами. Охапки цветов умещались супругой только в ведрах. Каюсь перед коллегами из ЮГГЭ. Грешен! Но, как говорят – за давностью «преступления» и за чистосердечное признание…
Прожив последний год в Таджикистане, в полной мере познал и на собственной шкуре я ощутил одиночество. Оценил преимущество жизни, когда рядом с тобой находятся близкие люди. Раньше, когда приезжал с поля, брошенный в угол рюкзак и разбросанные по квартире камни и вещи быстро «призывались» к порядку. Теперь приходилось, и «разбрасывать» и собирать самому, вернее, больше разбрасывать. Квартира стала походить на бичевник. И готовить для себя перестал. Не вдохновляло. Поэтому зимой девяносто первого года, когда наступил учебный двухмесячный отпуск, отведенный для дипломирования, уехал писать проект в Пермь. Что было конечно разумным в таких условиях. Ну и исключая всякое лукавство: дипломный проект не писал, а просто взял за основу рабочий проект одного из объектов своего Поискового отряда. В чем, разумеется, не вижу никакого стыда.
Проект поисково-оценочных работ на проявлении Кауфара, среди мощнейшей аметистовой зоны Лугура. По Каратегину. Составлен главным геологом восьмой партии Горбатком Виталием Трофимовичем. Именно этот проект нравился мне своим профессиональным лаконизмом.
Виталий Трофимович талантливый интереснейший геолог, обладающий тонким юмором и отменным житейским чутьем на людей. Он не мало лет проработал в восьмой партии, хотя давно уже находился на пенсии. На пенсию вышел рано, отработав достаточное для нее время, в знаменитой «Краснохолмке» и в Спецревизионной партии, главным геологом. В Управлении геологии Таджикистана.
Надо отметить, что наш Всеволод Митрофанович являлся большим поклонником и сторонником Генсека Горбачёва. Это вдохновляло Трофимыча на постоянную иронию и подколы. Каждый день камеральное утро в восьмой партии начиналось примерно по одинаковому сценарию. Появлялся Митрофаныч, как правило – со словами:
– Доброе утро, коллеги!
Горбаток ехидно посмеиваясь и поглаживая седую окладистую бороду, произносил:
– Да-а-а! (просто потрясающе, как много оттенков имеет эта короткая фраза, употребляемая многими знакомыми геологами) А Горбач вчера опять учудил…
Митрофаныч как кипяток, сразу заводился, грудью вставая на защиту уважаемого Михаила Сергеевича. Начинался политический спор. Отвернувшись в угол, тихонечко смеялась Таня Гайдаренко, геолог восьмой партии. После ранней психологической разгрузки рабочий день продолжался, как ни в чем не бывало.
Когда в восьмую партию «Самоцветов» из ПГРЭ перевелся Виктор До, Горбаток, посмеиваясь в усы сообщил, что «До» – фамилия еще длинная по корейским меркам.
– А, что есть еще короче – изумленно спросила Гайдаренко.
– Да-а-а! Есть фамилия «О», есть – «У».
Начало девяностых годов полной мерой было помечено повышенным интересом к депутатам страны первого созыва. В кабинете Виталия Трофимыча стоял постоянно работающий телевизор небольшого размера, который не мало привлекал внимание к себе. Из коридора в распахнутую дверь заглядывали геологи, прислушиваясь к дебатам в государственной думе. В связи, с чем разговоры на политические темы преобладали над профессиональными диспутами, что было несколько непривычно.
Дроздовых в настоящее время жизнь забросила в далекую Карелию. Какое-то время жили на Валааме, а потом, говорят, перебрались на материк. В Сартавалу.
Володя Дроздов, сын Митрофаныча – историк по образованию, а геолог, по сути, на острове преподавал историю в школе. Воин – интернационалист, орденоносец и человек страстно влюбленный в агаты. Вся их квартира была завалена ими. Относился к ним как к аквариумным рыбкам. Так иронично характеризовала это увлечение его жена Татьяна.
Кстати, по жизни я отметил удивительную вещь: у большинства геологов жен зовут Татьянами. Процентов у пятидесяти, так это точно. Если хотите, можете со мной поспорить.
Володя с Татьяной жили рядом с аэропортом. В нередкие ночные вылеты в Россию и прилеты домой, мы ночевали у Дроздовых. Ночевали, это громко сказано, просто коротали время за общением, поскольку в условиях ночного рева садящихся и взлетающих реактивных лайнеров, спать было невозможно. А они к этому были настолько привычны…
– Если ночуем у отца в гостях, не можем заснуть в тишине, – говорил Володя.
Володя вывез семью в тревожной волне первых месяцев, а Митрофаныч еще два года упирался и переехал с супругой к сыну через два года, когда грянула гражданская война.
В который раз мне «повезло», руководителем моей дипломной работы был назначен доцент кафедры геохимии Маматвафоев Мохабатшо Маматвафоевич. Закончившим геологический факультет Душанбинского Университета, этот человек очень хорошо известен. Если сказать, что это сложный, своеобразный человек, значит, ничего не сказать. Поэтому говорить ничего и не буду. Чтобы облегчить процедурные вопросы, пришлось таскать аметистовые друзы. От работников самоцветной конторы принимались образцы высшего качества. А самоцветчики, в свою очередь, высоко держали планку в этом смысле.
Юрка Степовской без тени сожаления передал геологическому факультету идеального качества кристалл дипирамидального пьезокварца (кристалл десять сантимеров по длинной оси) внутри которого находилась камера – трехсантиметровая капсула с переливающимся в ней пузырьком газово-жидкого включения – остаток рудогенерирующего раствора, «запечатанного» в кристалле. Отдал так же кристалл бесцветного топаза с кулак величиной, «пронзенный» турмалином рубинового цвета. Вершины ювелирного рубеллита выходили из топаза по обеим сторонам сантиметра по полтора.
Преподаватель Искандаров Фарух Шейхович, обожавший (в хорошем смысле) минералы, просто одуревал от таких беспрецедентных по своей уникальности камней. Фарух в воспоминаниях вызывает добрые чувства. Тамара Георгиевна Парфёнова и Фарух – они больше всех, без устали «нянчились» с нами, не только отдавая, но и вдалбливая в нас знания. Их отличало уважительное – на равных, отношение к заочникам. Как профессионалов к профессионалам, а не как иногда бывало в нарочито показных отношениях превосходства преподавателей по отношению к студентам. Байство здесь уже не искоренить никогда…
Ну и мне, разумеется, пришлось распроститься с лучшими каменными «друзьями», которые имелись в наличии.
На защите дипломного проекта, регламентом отводилось по двадцать минут на «нос». Председатель приемной комиссии Алихан Бепбаевич Дзайнуков – главный геолог Управления Таджикгеологии. Чем-то я ему не понравился, он остановил доклад на семнадцатой минуте. Потом, когда я отвечал на вопросы, сделал мне замечание касательно производственной части проекта. Я ляпнул в ответ на это замечание:
– Если бы меня не прервали на три минуты раньше, это замечание по докладу делать не пришлось бы.
Язык мой, враг мой! Этим высказыванием я подписал себе приговор и за дипломную работу получил только «хорошо». Защищался я после Коли Козыря и Маркарянца. Антоныч с Макаром отстрелялись на «отлично». Юра Степовской, после меня, тоже на «отлично». А я из «обоймы» вылетел. А впрочем, повода для расстройства не было. Вот только Митрофаныч расстроился. И за «плохую» отметку и за то, что не мог присутствовать на защите. Он находился на объекте.
Вечером, на улице Шестопалова – в Юриной квартире, состоялся банкет. Наташка приготовила огромный торт, посвященный успешному завершению шестилетней «школьной» эпопеи. Сверху, над тортом, ярко светились шесть свечек. Прекрасные годы, да вот, только праздничный торт с «горчинкой» оказался…
О ГОРАХ И ГЕОЛОГАХ ЛЮБИВШИХ ГОРЫ!
ВМЕСТО ЭПИЛОГА.
История встает во весь свой рост,
И смотрит в окна ваших светлых комнат!
Павел Антокольский.
Сразу и навсегда, покорила нас эта горная страна и, влюбившись в нее однажды, как драгоценный теплый и чистый камень, несем свою любовь в груди, ни сколько не опасаясь за ее сохранность, поскольку теперь с нами будет она до окончания дней, а посему ни расплескать, ни растерять ее не представляется возможным. Можно назвать это болезнью и, больны мы ею по собственному желанию. Ведь без всякого сожаления мы отдавали свои лучшие годы горам, а впрочем, возможно, что это горы отдавали нам наши лучшие годы. Дарили на память!
Как говорит наш современник – классик словесности Михал Михалыч Жванецкий: «Не могу сказать, что счастливое было время, могу сказать, что, просто мы были счастливы!»
Возможно, что выше обозначенное название заключительной главы покажется обобщенным, условным, так и мне поначалу виделось, но все-таки и здесь речь пойдет о конкретных людях.
На правах организатора совместного эпохального проекта, составленного в жанре художественной хроники, хочу отметить, что страницы воспоминаний Фоменко Владимира Дмитриевича, (Фомы – так между собой называли его в отряде – чего уж теперь греха таить) которые, предваряют сказанное мною, сделали полнее и ярче путешествие в прошлое, легкость повествования и многие, с моей точки зрения, удивительные литературные находки, явились бесценным украшением книги.
Ну, хотя бы взять его встречу с розовым конем! Вы понимаете, о чем я говорю, если уже познакомились с творчеством Владимира Дмитриевича. Не остается ни каких сомнений, что Фоменко законченный и безнадежный романтик. Думаю, что с моим мнением легко согласятся, те, кому посчастливилось видеть закаты на Фортамбеке, восхищаться масштабами Сарезского озера, изумленно застыв, любоваться Дарвазом с плеча Кала-и-Хумбского перевала, вдыхать пронзительный соленый ветер в Маркан-Суйской долине или слышать неповторимые запахи альпийских лугов с эдельвейсами, юнонами, эремурусами.
Дмитрич заново открыл для меня Памир и тот, который я познал ранее, и тот, что так и остался для меня неизведанным. Конечно, на бумагу легла только малая часть из всего того, что он поведал в своих рассказах при нашем общении, ну, так оно, видимо и водится. Самое главное это то, что Дмитричу без особого труда, в силу своего богатого производственного опыта, удалось профессионально отразить специфику, значимость и острую необходимость таких служб как гидрогеология и инженерная геология применительно к Средней Азии.
Отдельную благодарность хочется выразить главному геологу Памирской ГРЭ Аверьянову Геннадию Сергеевичу за теплый отзыв (рецензию) одной из первой версий этого труда. Рукопись случайно попала к Тиманову Александру Степановичу, служившему в свое время главным геологом Южно-Таджикской ГРЭ, ныне проживающему в Кирове, а он незамедлительно направил ее Аверьянову.
А познакомились мы с Геннадием Сергеевичем по почте, и в силу сложившихся обстоятельств, встретиться пока не смогли, но, думаю, что это только вопрос времени. Город Александров, не так уж это и далеко, но дело не в этом. Небольшая ремарка относительно знакомства:
– Мою жену, кстати, зовут Тамара Андреевна, – с неким сарказмом сказал при первом телефонном разговоре Геннадий Сергеевич.
Ну, вот! И Аверьянов легко попался на мою юмористическую уловку, как мне кажется удачную уловку. Не он один, но в данном случае стало немного стыдно. Это я про жен геологов, Татьян.
Ну, так вот. Информация переписки с главным геологом стала критической, она не могла оставаться в стороне, поэтому и ложится эпистолярным жанром в основу этой главы-экспромта. С молчаливого согласия Аверьянова. Геннадий Сергеевич отдал Памиру тридцать девять лет своей жизни, из них с 1969 по 1992 год прослужил в должности главного геолога.
Некоторую часть первого письма, думаю, уместно будет показать без какой-либо правки и искажений, поскольку эти добрые слова направлены не только мне, а всем нам – геологам Средней Азии, которые без труда поймут, о чем идет речь. И не только Ср. Азии.
«…Недавно мне геолог из города Кирова (тоже бывший таджикистанец) прислал рукопись вашей работы. Несколько вечеров мы с женой (она тоже бывший геолог Памирской ГРЭ) вслух читали написанное. Дело в том, что для нас это не просто описание каких-то мест и событий. Это часть нашей жизни.
Я совершенно отчетливо представляю себе все те края, объекты, участки, о которых вы пишите. А с большинством ваших коллег я лично знаком. Правда, это касается больше геологов старшего поколения – Дроздова, Парфёнова, Гуревича, Горбатка и других.
Поэтому наше чтение прерывалось разговорами, воспоминаниями.
Это были чудесные вечера. Ведь о нашей профессии, к сожалению, теперь не очень уважаемой, так незаслуженно мало написано. По-моему, это единичные, штучные произведения: «Территория», «Геологическая поэма», «Геологи Чукотки». И вероятно, все!
Есть книги гляциологов, геоботаников, альпинистов, а вот геологов – мало. И вы, в какой-то мере, восполняете этот пробел. Отрадно, что она написана не журналистом, а профессионалом и, поэтому, лишена обычных в таких случаях «ляп». Правда, в ней тоже есть кое-какие неточности, но это мелочь.
Наконец-то я узнал о судьбе Анатолия Скригитиля. Мы были хорошо знакомы. Я много раз бывал на Кукурте, еще в 1959 году, работая на хребте Тура-Кулома, я в осыпи нашел красный корунд, а дистеновые (кианитовые) сланцы пытался оценивать как потенциальное сырье на алюминий, шерлы пегматитов Кукурта – на бор.
В свое время я находился в комиссии по передаче месторождения Кух-и-Лал, нам удалось доказать, что оно не полностью отработано в древности…».
Надо сказать, что именно геологами Памирской Геолого-Разведочной Экспедиции месторождение благородной шпинели обрело свое второе рождение, а быть может и не второе. И здесь, в 1970 году при бурении в керне был извлечен кристалл ювелирного лала. Чтобы доказать не выработанный еще промышленный потенциал, конечно геологам пришлось не мало потрудиться. Добытые отборные кристаллы шпинели и клиногумита, а также ограненные из них камни, в куваевском стиле, в свое время были высыпаны на стол в кабинете министра Геологии СССР Сидоренко. Благодаря этому на мировой рынок вновь вышли бадашанские лалы.
Обжившись и осмотревшись в Средней Азии, Скригитиль попытался устроиться на работу в Памирскую ГРЭ. В то время памирские геологи вели поиски серебра в широкой полосе – от Рушана на западе до Ранг-Куля на востоке. Скригитиль стремился попасть на эти поиски и именно на Бартангский участок. Туда, где высоко, поближе к своим вершинам. Они несколько раз беседовали с Аверьяновым по вопросу трудоустройства, и, когда ему медики не дали «добро» на работу в Экспедиции главный геолог был огорчен.
«А затем все годы я поддерживал с ним хорошие профессиональные отношения – неоднократно бывая на Кукурте, лазали с ним по штольне, телам пегматитов и другим перспективным участкам.
Ситуация, конечно, была не совсем хорошей, так как я находился в тесных взаимоотношениях с Дмитриевым. Нас связывала многолетняя, если не дружба, то уж наверняка более чем товарищеские отношения. На базе и моих материалов он сделал диссертацию, я иногда подолгу жил в его отряде, собирая кое-что, для своей.
Эдуард натолкнул меня на мысль поискать алмазы на Памире.
Я пробил это в высших инстанциях, мы с ним составили проект и начали эти работы. Но через год (из трех планировавшихся) по известным событиям, работы были прекращены, и мне пришлось самому писать отчет по незавершенным исследованиям. Уже здесь, в России, мы с ним переписывались, Дмитриев проживал в Анапе и преподавал геологические дисциплины в филиале какого-то института. Но, увы, недавно его не стало…»
В письме к Аверьянову я высказал предположение о том, что сумей, тогда Скригитиль «пробиться» сквозь медицинский заслон и устроиться в Памирскую ГРЭ, судьба его как геолога могла бы стать другой, не такой яркой, пройдя мимо удивительных камней, но, по крайней мере, не с трагичным финалом. Геннадий Сергеевич полностью согласился с этой мыслью. Да, только, что теперь размышлять об этом, нет человека!
Если коснуться подробнее, то тема попытки поисков алмазов на Памире выглядела следующим образом. Однажды в конце восьмидесятых годов, к Аверьянову пришел Дмитриев, он уже тогда работал в Институте геологии Таджикистана, и предложил поискать этот камень на Восточном Памире.
Памирским геологоразведчикам были известны несколько трубок взрыва, датированных неогеном на Восточном Памире, в приграничной с Китаем полосе. Восточный фланг зоны Рушанско-Пшартского разлома, по правому борту реки Баагын. Имея линейное расположение в терригенных толщах пермь-триасового возраста в плане, эти тела неплохо читались на АФС, и имели слабое выражение в рельефе. Аверьянов когда-то изучал их в связи с другими, далекими от алмазов проблемами, а Дмитриев позже посвятил им свою диссертацию.
Идея поначалу показалась Аверьянову абсурдной, так как в голове прочно «сидела» система: платформа – кимберлитовая трубка – алмаз. А в данном случае все было не так, походило на профессиональный бред. Однако Дмитриев подсунул главному геологу, уже заготовленную литературную подборку материалов, в которых описывались находки алмазов в иных геологических ситуациях – на Урале (разумеется, что о туффизитах, они не имели тогда ни какого представления, да и никто не имел…), на Камчатке, в Северной Африке, Бразилии и других регионах. Камни там находили, а первые два члена «триады» отсутствовали. Более того, в Казахстане, в районе Кокчетава изучалось месторождение алмазов в метаморфических породах типа амфиболитов. Позднее оно было проведено через ГКЗ, а породы, согласно петрокодекса приобрели название лампроитов.
Материалы убедили Аверьянова, и он вышел с предложением о постановке поисковых работ на Памире. Руководство Объединения «Таджикгеология» идеей не прониклось, инициативу не поддержало, и не санкционировало эти исследования.
Безнадежно отравленные идеей, геологи летом облазили тела и взяли пробу гранатовых эклогитов, весом в двести килограмм. Под каким-то «соусом» отправили они ее на изучение в Тулу, в филиал ЦНИГРИ. Весной, когда изучение еще не было завершено, Дмитриев сообщил Аверьянову, что в ЦНИГРИ собирается закрытое совещание по алмазам, и ему не вредно там побывать. Успев только «подпоясаться», Геннадий Сергеевич срочно вылетел в Москву.
Совещание вел Ваганов Валерий Иванович. Речь шла о том, что по очень скудной информации стало известно об открытии в Австралии крупного месторождения алмазов не кимберлитового типа. Знаменитый Аргайл.
Участникам совещания предлагалось, с учетом этих сведений, оценить перспективы своих территорий. И здесь оказалось, что таджикские разведчики уже «впереди планеты всей». Ими не только были найдены калиевые щелочные базальтоиды, похожие на австралийские, но они уже изучаются в этом направлении. На совещании, словно «рояль в кустах», присутствовали обогатители из Тулы. Изучив в достаточной степени пробу с Восточного Памира, они считали ее очень интересной, были извлечены спутники алмаза альмандин (пироп-альмандин?), муассанит, что и было озвучено.
Аверьянову, после его выступления, предложили изложить информацию на бумаге и оставить ее в ЦНИГРИ. Он так и поступил. А через некоторое время в МИНГЕО СССР была принята программа «Лампроит», в которой одной из потенциально алмазоносных территорий был назван Таджикистан с выделением ассигнований на изучение данной проблемы.
Далее так. Аверьянов составил проект на три года на изучение трубок и даек с амфиболитами и отправил геологов в командировку в Казахстан. Потом начались полевые работы. Они продолжались всего один год, вернее полевой сезон. Дмитриев создал в Институте термохимическую лабораторию для разложения проб в едких щелочах. В лаборатории Памирской ГРЭ наладили установку рентгено-структурного анализа для изучения навесок после их разложения в щелочах.
Но – грянули события! Ответственный исполнитель работ Полынова Лариса уехала сразу, а руководству Экспедиции предложили составить и сдать в фонды отчеты по всем объектам, по состоянию изученности на тот период. Отчет по алмазной теме пришлось составлять лично главному геологу.
Параллельно были начаты такие же работы и в Центральном Таджикистане. Появились публикации о находках алмазов на юге Узбекистана. Ну, а дальше, как у всех: миграция, новые районы и так далее. Вернутся ли когда-нибудь в Республике к этой проблеме? Это уже их дело.
А Геннадий Сергеевич успешно занимается теперь Русской платформой.
Победили на конкурсе и получили право на выполнение прогнозно-поисковых работ в течение трех лет при помощи Геохимических методов. Да здесь другая беда – Российская, представители старшего поколения геологов дожили до тех дней, когда вынуждены отказываться от объектов в виду отсутствия или недостатка специалистов.
Что же касается алмазной тематики: во второй половине прошедшего века, как я уже отметил, активно проводилось изучение экзотических пород и в Центральном Таджикистане. В начале шестидесятых годов было обращено внимание на их брекчиевидность и содержание достаточно многочисленных мелких включений «полнокристаллических пород типа габбро, тералитов и пироксенитов», то есть ксенолитов коровых интрузий.
Первые типичные диатремы сложенные эруптивными брекчиями и туфобрекчиями пикритовых порфиритов были обнаружены на приводораздельных частях Каратегинского хребта в 1961 году. Петрографическая идентификация пород трубок была произведена геологами В.М.Брейвинской и И.В.Мушкиным.
Раннемезозойские щелочно-базальтоидные трубки взрыва прорывают карбонатно-терригенные толщи нижнего и среднего палеозоя и гранитоиды среднего карбона. В настоящее время в различных субпровинциях Южного Тянь-Шаня известно более девяноста трубок взрыва, в 2004 году доктором ГМН Хасановым А.Х. они были систематизированы, получили характеристику по закономерностям размещения, геодинамике и возможной алмазоносности. Однако на данном этапе времени изучение их носит скорее прикладной характер.
Имея неплохие наработки в этом вопросе, Коля Козарь в 2003 году встречался с руководителем геологией Таджикистана Азизом Иброхимом, изложил свои соображения, предлагал показать на местности взрывные формы в аффилитовом поясе в зоне сочленения Срединного и Южного Тянь-Шаня (Ура-Тюбинский район) и другие, известные ему, тела на Туркестанском хребте. Информация была принята к сведению и только. Багаж знаний и ценная информация, которой Коля обладает, должным образом не заинтересовали. Вот и вся политика!
Под руководством Аверьянова была проведена поэтапная разведка бора на Ак-Архаре, длившаяся более двух десятков лет и запасы успешно были приняты на баланс в свое время. Проводились работы на россыпное и рудное золото. Основной упор, был сделан на поиски и разведку россыпей на Дарвазе, Ранг-Куле. Наращивалась сырьевая база дарвазского месторождения и артели старателей «Памир».
Рудное золото изучалось в разных районах – на Сауксае, Пшарте, Хуфе (рудопроявление «Икар»). Серьезных находок, однако, сделано не было. На взгляд главного геолога, более интересными были работы на рудное серебро и в геологическом и в историко-археологическом плане. Геологи открыли и достаточно хорошо изучили древнее городище на центральном Памире, жители которого отрабатывали месторождение серебра.
Кстати, что касается артели «Памир». В 1994 году, когда я находился на «вольных хлебах», мы посетили месторождение Ольховка с цитринами, на предмет извлечения камня. Приобщился к уральской хите. А, что делать, если нищета заставляла!?
Месторождение на севере Пермской области, на западном склоне Уральского хребта. В свое время оно было заброшено уральскими самоцветчиками, хотя и имело еще не малый потенциал. Но дело не в этом. Выбирались мы не на юг – на Вишеру, а на восток – в верховья Вёлса и, далее, Полуночку, Ивдель. Так вот, когда мы забрели на Прииск «Сибирёвский» попросить соли и хлеба, я к своему приятному удивлению обнаружил, что добычей золота на месторождении занимается артель «Таджикзолото». В бывшем артель «Памир». Я там даже знакомого из Ордженикидзеабада встретил. Встреча редкостная, впечатления незабываемые.
Нас накормили, приютили и на следующий день отправили до Полуночки, выделив специально для этого грузовик. Учитывая, что восемьдесят километров таежной дороги это не «до поворота подбросить…», могу только сказать, что гостеприимство и благородство среди «азиатов» вещь вполне реальная. Не подвластная течению времени!
Смешно было видеть, как молодой местный водитель отказывался от нашей фляги с НЗ, поскольку мой знакомый из Ордженикидзеабада, пригрозил ему кулаком перед отъездом, если что не так. А спирт мы все-таки уговорили его взять.
Аверьянов контактировал очень плотно со старателями «Памир». Геологи разведывали, старатели добывали. После ухода артели на Урал, Геннадий Сергеевич не терял связи с ними и на Урале. А затем у артели начались проблемы с местным Прииском «Уралалмаз». Последним удалось все же их «скушать». Артель ушла в Монголию, а далее их след потерялся. Вот так все судьбы переплелись в нашей жизни.
В 1955 году Геннадий Сергеевич открыл олово на знаменитом Трезубце. Рудное тело месторождения представлено кварц-кассетеритовыми жилами, иногда с присутствием вольфрамита. По комплексному оруденению месторождение Трезубец, аналог месторождения Иультин на Чукотке. Название месторождения связано с пиком Трезубец – 5880 метров, на склоне которого оно и располагалось.
Правда, судьба месторождения стала проблемной и спорной. В 1956 году предполагалось серьезно изучить его, но в «верхах», было принять решение о поставках металла (вольфрама) из Китая, и все работы были резко сокращены, а на Памире – остановлены. В конце семидесятых годов поиски возобновились, были открыты новые жилы Станиславом Терноруцким и геологами его партии. К объекту провели автодорогу и прошли штольню на отметке 4925 метров. Результаты оказались не совсем теми, что ожидались, а после проходки второй штольни и группы скважин, Аверьянов предложил работы на объекте прекратить. После долгих споров, такое решение и было принято. Объект мелкий по масштабам, хотя экономические показатели были благоприятными.
Геннадий Сергеевич набросал в письме план-схемку расположения объекта на массиве Северо-Аличурского хребта. Как я и предполагал, месторождение находится по соседству с бором Ак-Архара. Но дело не в этом. Каждое письмо Геннадия Сергеевича – это маленькое законченное геологическое произведение, ну, а в дополнение со схемой – так еще и иллюстрированное произведение.
У Дмитрича сразу зародилась мысль, предложить Аверьянову, принять участие в написании воспоминаний. Решившись не сразу, я все-таки написал ему, что историческая информация по Памиру, без всякого сомнения, бесценна по определению, но!.. выглядит она в виде «справки», порционно, в этом, на мой взгляд, ее беда. А, что если положить это богатейшее достояние на бумагу!? Тематика беспредельна, важен взгляд, трактовка.
Ответ был дан отрицательный, впрочем, интуитивно я именно такого ответа и ожидал. Но, опять же, дело не в этом. Геннадий Сергеевич, думаю, лукавил, когда писал, что у него нет для этого необходимых «писательских» данных. Он говорит, что написал в своей жизни – и это не удивительно – много отчетов, статей, а вот текстов такого рода – ни одного, хотя ему и приходилось рецензировать книгу по археологии. Но, добавил он: «Если понадобится моя помощь в чем-то другом – пожалуйста».
На желание Фоменко отыскать, в свое время, китайские иероглифы на мазарах Яшилькуля, Аверьянов рассказал вот что: «…Надпись китайскими иероглифами была не на мазаре, а на камне, который назывался Сурме-Таш. Я его видел, когда работал там, в 1961 году. Это обработанная глыба диорита, на которой с одной стороны изображение луны?, с другой – солнца?. В верхней части – паз, в который, судя по рассказам археологов, вставлялась каменная плита с текстом.
Когда мы поссорились с Китаем, и они стали претендовать на часть Памира, эту плиту местные власти сняли и где-то закопали. Где? Я пытался узнать, но безуспешно.
А мазары – это, скорее не мазары, а рабаты, те помещения для ночевки путников.
Ведь одна из ветвей великого шелкового пути шла по долине рек Аличур – Гунт. А озера Яшилькуля тогда еще не было. Это очень интересное и загадочное место, с древними выработками (X – XI век?), захоронениями, непонятными сооружениями. Я водил туда археологов, но они сосредоточили свои работы на открытом, нашими геологами, городище, жители которого отрабатывали месторождение серебра».
Геннадий Сергеевич выяснил и прислал Киевский адрес Димарова Анатолия Андреевича. Теперь остается только узнать, жив ли писатель. Поскольку он фронтовик и прошел всю войну с первого дня и до последнего, вопрос этот, в достаточной степени актуален. Еще в семидесятые годы его мучили сильнейшие головные боли от полученной контузии на полях сражений. Мы не властны над временем, но хотелось бы надеяться.
В 1995 году, когда Геннадий Сергеевич с Тамарой Андреевной, покидали Республику, он подарил свою библиотеку из четырехсот томов литературы геологического содержания «Памиркварцсамоцветам», и принимал ее Горбаток Виталий Трофимович, находящийся к тому времени на должности главного геолога Объединения.
Что любопытно, Геннадий Сергеевич пишет о том, что они с Виталием Трофимовичем были большими друзьями и, при расставании Горбаток сказал: «…из Таджикистана, он «ни ногой!» А недавно Наташка по телефону рассказала, что Виталия Трофимовича дети все-таки увезли в Россию, в Новгородские леса. Горбаток жив-здоров, да только сильно скучает от одиночества и «безработицы».
«Мир тесен! Жаль только, что нас геологов-памирцев, жизнь разбросала по миру, как ветер сухие листья». – Фраза, произнесенная Аверьяновым Геннадием Сергеевичем в одном из писем, без всяких сомнений подписываюсь под этими словами.
Рядом с грустью, пронизывающей бумагу, с пера старшего поколения, исходит глубокая мудрость, мудрость человеческая, наполненная праведным гневом за весь этот вселенский бардак. Таковая оценка дана главным геологом книге «Территория Бога» известного Пермского журналиста Юрия Асланьяна:
«… Еще раз нам показали, что делали с россиянами, как они выживали в этот сложный период (а когда они были не сложными?). Особенно хороши описания природы, которые не могут оставить никого равнодушным. Я даже думаю, что может быть хорошо, что все «копательные» дела на Мойве, а теперь и, частично на Вишере, остановлены.
Жаль губить такую красоту! Даже если бы результаты этих работ были бы «офигенными, то, что дальше?! Появились бы еще один-два миллионера. А остальные – ?!! Искатели, первооткрыватели?
Как-то мне попалась статья, где описывается, что вдова Хабардина (трубка Айхал) обратилась в наше Министерство за помощью в связи с финансовыми затруднениями… И ей вежливо отказали. Какова участь геологов, открывавших месторождения? О них ничего практически не известно. Откуда взялись Абрамовичи, Дерипаски и др., не причастные к поискам и разведкам. Если бы с каждой тонны, кубометра, грамма, карата причастным к этому делу людям что-то «капало», тогда другое дело.
Мне как-то пришлось читать популярную лекцию по геологии в нашем городе. Меня спросили, а сейчас геологи что-нибудь находят? Я ответил, что «да», но очень мало. И это, на мой взгляд, хорошо, возможно, хоть что-то останется внукам-правнукам от распродаж! Уже работая здесь, я выделил территорию, перспективную в отношении одного дефицитного полезного ископаемого. Писал по этому поводу в МПР. В ответ – молчание. А когда попытался заинтересовать руководство области, услашал в ответ, что вы геологи, все здесь раскопаете, разрушите, а у нас здесь – чернозем! Возможно, они и правы. Но это мое персональное видение ситуации. Раньше пели про нас: «…найдет-отыщет, подарок Родине отдаст…» А сейчас кому мы все это отдаем или хотим отдать?»
В связи с этим, хочется отметить, что Аверьянов, живя в России, продолжает не только дело всей своей жизни, но и по мере сил создает вокруг себя творческое пространство, поддерживает тесную связь со многими коллегами, радуется тому, что «таджикистанцы» помнят о Памире и показывают его в своих стихах и воспоминаниях.
Выдержка из письма: «…Днями мне позвонили из Москвы. Там был Владимир Буданов, геолог Памирской ГРЭ, живет и работает сейчас в Академгородке Новосибирска. Привез рукопись своих воспоминаний на диске, когда ее распечатают, обещают экземпляр передать мне. Так что в перспективе моя библиотека «сигнальных» экземпляров произведений коллег пополнится».
Я же позволю себе один из стихов Буданова трогающего душу:
СТАРОМУ ПАМИРЦУ
Это сколько ж тебе старина?
Как мы долго живем на планете!
Тем не менее, выпьем до дна
Что в стакане у нас на примете.
За серебряный наш терескен
Я имею в виду – за седины,
За памирский пожизненный плен
И хрустальные наши вершины.
За ревущий в щели Сауксай
И зеленый сверкающий глетчер,
За нутро обжигающий чай
И за крепкие некогда плечи.
Выпьем снова за ясность ума,
Отгоняя тоску и склерозы,
За рубцы, что набила сума,
И заоблачных высей морозы.
В третий раз, наливая стакан,
Выпьем за полевые архивы –
За коней ослепительных гривы,
Обогнавшие наш караван.
Ну, а после, как в кайфе хмельном,
Пусть пригрезятся нам на рассвете
Снова горы суровые эти
И палатка – пустынный наш дом…
Что же касается рецензии. Думаю, что оценка геологом Аверьяновым была своевременна, поскольку не малым образом способствовала оперативности в приобретении формы и законченности произведения. Подводя черту под вышесказанным, тешу надеждой себя, что и вам мы доставили не мало приятных минут при общении с книгой.
Остается добавить, что геологическая школа в Таджикистане держала планку на соответствующей высоте. И теоретическая и практическая. В первую очередь, конечно людьми. Талантливыми людьми! Как и везде, все решали кадры. Во вторую очередь, своей уникальной обнаженностью, поражала сама геология. Таких аналогов региональной обнаженности в СССР, пожалуй, больше и не было.
Грустно было расставаться с местами, к которым прикипел душой. С друзьями и коллегами, с которыми, в большей степени по настоящему сближало не застолье, а вместе пережитые опасности, трудности, общая работа – все не однажды были проверены полем…
За спиной оставался не малый кусочек жизни с устало бредущими по тропе потными лошадьми, зачерствелым хлебом в рюкзаке, подгоревшими кашами у костра, ранними холодными подъемами, лентами «серпантинов» на перевалах, проплывающими под винтами бесконечными хребтами с изумрудными озерами, белыми высотными ледниками и долинами, с монотонно крутящимся ротором бурового станка с ожиданием воды, запахом горелой селитры на забоях штолен с самоцветами дивной красоты.
Поднимаясь по трапу самолета в аэропорту Душанбе, подумал вдруг о том, что, было, начало недели – понедельник. Случайное совпадение? Вряд ли! А впрочем, какая разница – совпадение это или нет. В начале века на месте современного Душанбе располагалось три небольших кишлака. Один из них назывался Душанбе, что в переводе с таджикского означает понедельник – именно в этот день в кишлаке был базарный день.
Сверху, брошен последний взгляд на привычный смог, похожий на дымовую завесу, висевший над Таджикской депрессией.
Улетая насовсем из Таджикистана седьмого июня 1991-го года, я поразился вдруг грандиозности происходящего переселения. Великого исторического переселения. В самолете пассажиры в основном из отъезжающих. Незнакомые люди общались между собой как старые знакомые, рассказывая, друг другу о наболевшем.
В голове одна мысль: «Что же ждет впереди, на новом месте?»
03. 10. 2003 – 15. 08. 2006гг.
Ряды геологов, к сожалению безвозвратно убывают.
Уходит старшее поколение, уходят ровесники: Сердюк Ярослав Яковлевич, Дьяков Юрий Андреевич, Шайдуров Юрий Федорович, Каталов Жора, Аминов Альберт Узилыч, Побегаева Людмила Павловна, Макеев Анатолий, Буданаев Ахрор, Ивашкин Виктор Ефимович, Дьяченко Юрий Павлович, Горбаток Виталий Трофимович, Деникаев Шавкат Шавкиевич и многие другие, далекие и в то же время, такие близкие имена! Хотелось бы сказать, что геологи не просто умирают, они погибают, погибают от тоски, отсутствия любимого дела, а самое страшное – от забвения. Печальна судьба некоторых, но вместе с тем их уход показателен.
Многие геологи в конце пути словно стараются прийти к своим горам, в тайгу или в тундру. Туда, где, с определенной точностью, они обретают покой. Этих случаев немало, всей геологической общественности России известна кончина Богатых Игоря Яковлевича в 2004 году. Я же приведу только единичный пример. Азиатский! Гибель памирского геолога Дронова Виктора Ивановича в 2005 году никого не может оставить равнодушным. В то лето он поднялся на Сарезское озеро, просто ушел от мирской суеты в монастырь памирских высот. Ушел в свой последний высотный сезон! А нашел его в «памирке» местный пастух, он так и лежал в палатке в спальном мешке. Была вызвана милиция из Рушана, при Дронове были все документы, дорожные тетради с записями. К сожалению, неизвестно, сколько пролежал усопший и, так как он уже разлагался, его так и похоронили в спальном мешке на Сарезском озере. Вполне возможно, что он и не желал бы по-другому…Есть версия, что Виктор Иванович похоронен в устье Бартанга, вблизи бывшей паромной переправы. Но это уже не суть как важно. Это был человек, влюбленный в Памир. Там он и остался. А его труд «Геология и полезные ископаемые Афганистана» - достойный след в геологии Средней Азии, который вряд-ли когда-нибудь потеряет свое значение.
К большой радости отозвался Димаров Анатолий Андреевич, разрешил печатать в сборнике «Вершины», порадовался тому, что помним о Памире, неровным почерком подписался: «Пока живой! Димаров!»
Повесть писателя, несомненно, придает большую масштабность нашему проекту, раздвигает его рамки и раскрывает читателю полное представление о Скригитиле как о геологе и человеке. В скупых строках писатель горько отметил о том, что всего за семь дней перед наездом бандитов Анатолий Михалыч побывал у него в гостях. В Киеве.

С северного полярного круга, из Якутии, с производственной практики пишет светлые, полные романтики, поэзии и оптимизма письма, Максим. Парень становится, вполне самодостаточным специалистом. Где-то, в глубине, в недрах лежит и ждет сына его «алмаз». Остается все-таки хрупкая надежда, что наши дети и внуки старшего поколения подхватят флаги, смогут удержать их, приподнимут геологию с колен. А иначе как же?!
Все-таки раньше жили с ощущением полноты своей значимости и необходимости, теперь создается впечатление, что нам делают одолжение в сопричастности. Обидно и грустно, что геологи стали людьми третьего сорта, и даже в профессиональный праздник в СМИ ни слова. Забыты!..
Но мы живы, – мы есть!
Утром проснулся с ощущением радости, опять снились горы…
До встречи друзья! Не все дела сделаны, а посему когда-нибудь и мы вернемся к нашим берегам. Выбравшись из пучины мракобесия, цинизма и лжи, уставшие, но не утратившие духа, вместе с рюкзаками сбросим с плеч накопившийся груз житейских забот. Приведем в порядок свой внутренний мир, из НЗ-шного пакетика извлечем сухие спички и разведем костер на Земле. Обжигаясь, будем пить крепкий чай и с надеждой наблюдать, как пространство с готовностью открывает перед нами свой безбрежный зеленый океан!
А пока, дорогие геологи, дай нам Бог не сломаться и не потерять свои берега!..
Пусть восьмая «ветка» нам снова махнет удачей!..

Приложенные файлы

  • docx 5022497
    Размер файла: 151 kB Загрузок: 0

Добавить комментарий