Журнал «Православный христианин» 1944-№ 1/2


Журнал «Православный христианин» № 1/2(18/19). Январь-февраль 1944 г.
ПРЕПОДОБНЫЙ СЕРАФИМ САРОВСКИЙ.

В Византии после появления, так называемых, ареопагитских писаний (конец 6-го века) медленно, но с возростающей силой, развивается мистическое богословие. К 10-му веку оно представлено Симеоном Новым Богословом, в 14-ом веке его поднимает на небывалую высоту в своей религиозной метафизике Света, Тишины и Радости Григорий Палама, Митрополит Фессалонитский, и с этого времени оно становится известным и чтимым на всем Востоке: с ним считается и схоластический Запад, наименовав его «Исихазмом». «Исихия» — молчание, тишина, внутренняя радость, духовная, молитвенная сосредоточенность, внутреннее созерцание, приводящее к созерцанию божественного мира, соприкосновению с ним, как реальностью — была канонизирована церковью, посвятившею Григорию Паламе вторую неделю Великого Поста.

Можно думать, что это реалистическое богословское течение через Афон и славянские земли проникло к нам в Россию. Уже с начала 14-го века на Руси начинается тяга к пустынническому, скитскому подвижничеству, которое неизбежно связано с созерцательной молитвой и внутренними подвигами. Преп.Сергий принимал у себя греческого Епископа и получал грамоты от Константинопольского Патриарха; одним из его учеников был Сергий Нуромский, пришлец с Афонской горы, другого его ученика Афанасия, Серпуховского Игумена, есть основание отождествлять с Афанасием Русином, который списал на Афоне в 1431 году «Под крилием св.Григория Паламы» сборник житий для Троицы - Сергия. Тогда же были списаны и сочинения св.Симеона Нового Богослова. Все это делает понятным характер благочестия и видений Света св.Сергия Радонежского, оказавшего большое влияние на раз­витие последующего русского монашества.

Сейчас же после смерти Преподобного, начинается расслоение двух типов монастырей: киновийных (общежительных) и скитских (пустынножительских), которые резко различаются между собою по характеру своей благочестивой жизни, по отношению к вопросу о монастырской собственности и по отношению к великокняжеской, а в последствии царской власти. Одни подвижники уходили к северу от Москвы, в Заволжье, пробиваясь в непроходимые леса и болота, ища уединения и внутреннего делания. Они не­охотно принимали учеников, старались уклоняться от управления возникавшими около них монастырями, требовали нестяжательности и были далеки от политики, хотя, не сознавая этого, самым своим обликом, своими трудами и благочестием возникших око­ло них монастырей способствовали проникновению русской культуры далеко на север, до Соловецких островов, до Ледовитого океана. Они были проповедниками любви и кротости, противились жестоким мерам борьбы с еретиками и раскольниками.

Совершенно другой облик носили учени­ки преподобного Сергия, образовавшие южный поток Троицкой Лавры, давший на­чало монастырям в Московской области. Ученики Преп.Сергия, основатели этих монастырей, ставили своей задачей осуществить идеал совершенного общежития. Строгость монастырской дисциплины, суровый аске­тизм, заботы о росте монастырских богатств, как источника для питания нищих и для ши­рокой помощи населению в голодные го­ды и, наконец, перерастеиие этой социаль­ной работы монастыря в националаьное слу­жение зарождающемуся Московскому цар­ству, характеризуют это течение монашества. Иосиф Волоколамский (1439—1515), один из наиболее ярких представителей этого южного потока учеников преп.Сергия, на­ложил отпечаток на весь стиль Московской религиозности и Московского царства. Его склонность к строгой дисциплине нашла удо­влетворение в идее самодержавия. На соборе 1503 г. он решительно отстаивал против «заволжан» неприкосновенность монастырского землевладения; в последние годы Ивана III-го он лично склонил добродушного царя к кру­тым и жестоким мерам по отношению к еретикам. Уставное благочестие и «обрядо­вое исповедничество» монастырей этого типа было прямым путем к старообрядчеству.

Так образовались в Росси два монашеских течения: заволжцев—пустынников и иоси­флян—киновийцев. Этот раскол не случаен, он глубоко заложен в природе русского на­рода. Он же стал источником трагедии рус­ской церкви. С начала 16-го века эти тече­ния резко столкнулись между собою. Близ­кие к царской власти иосифляне начали же­стокое преследование заволжцев сначала на почве борьбы по вопросу о монастырских владениях, а в 50-ых годах того же столетия — из-за еретиков: заволжцы, противники на­силий над еретиками, давали убежище в сво­их монастырях всем гонимым и на этой почве были обвинены иосифлянами в еретичестве. Их скиты разгонялись, скитские монахи за­точались в тюрьмы. Это был настоящий раз­гром целого духовного направления, надолго заглохшего после этого. Восторжествовали иосифляне, давшие свое направление последующей русской церковной жизни. Легкость их победы объясняется созвучием их напра­вления всей тогдашней политике Москвы с ее суровой дисциплиной, напряжением и за­крепощением всех общественных сил, с одной стороны, и кажущейся антигосударственно­стью заволжцев, — с другой. Заволжане укло­нялись от близости к правительственным кру­гам. И они выходили из далеких скитов и пустынь на общественное служение, но шли не в Москву и не в княжеские дворцы, а по­добно Геннадию (ум. 1565 г.), строителю Костромского и Любимоградского монасты­рей, любили беседовать с крестьянами в по­лях и ночевали в их избах, не переставая по­учать нх. Заволжане создали ту невидимую святую Русь, которая внутренне, в христиан­ской любви, в исканьи Божьей правды, святого града Китежа, спаяла все разнообраз­ное население тогдашней России и заложила начало высочайшей русской культуры с ее изумительной архитектурой, с радосто - ликующей иконною живописью Новгорода и ран­ней Москвы 15-го века. Они создали душу того зарождавшегося русского государства, над созданием тела которого сурово труди­лись московские князья и цари, поддерживае­мые иосифлянами. Разгром этого течения на­долго приостановил развитие глубоко скры­той души русского народа и положил начало последующей его трагедии: антицерковная деятельность Петра Первого, жестокое гоне­ние на монастыри и монашество императри­цы Анны Иоаиновны, заключавшей в тюрь­мы, ссылавшей на далекий север и казнив­шей духовенство; закрытие по указу 1764 г. императрицей Екатериной Второй 4/5 всех русских монастырей; темная и тяжелая доля русской церкви первой половины 19-го века, сломившая почти окончательно волю цер­ковной администрации.

Но святая Русь не умерла; она скрылась от всех этих беззаконий на дно народной души, как град Китеж — на дно озера Светлояра. Звон колоколов утонувшего города время от времени улавливается жадно прислушива­ющимися подойниками, и Святая Русь время от времени вдруг начинала сиять в отдельных светочах из народа, напоминая ему о себе и призывая к себе.

Таким светочем из рода невидимой Свя­той Руси был преп.Серафим Саровский. Он — питомец заволжцев, ученик Симеона Ново­го Богослова, св.Григория Паламы, преп.Сергия Радонежского, преп.Нила Соргского и всего того течения христианского подвиж­ничества и реалистического богословия, для которого Бог и святые, лучи Его света, ре­ально присутствуют в мире и могут быть ощутимы, для которого смысл жизни чело­века и истории всего человечества — «стяжание Духа Святого». Преподобный Серафим, в миру Прохор, родился 19-го июня 1759 г. в городе Курске, в купеческой семье Мошниных. Жизнь его родителей прошла под знаком храмостроения. Отец его умер, не закончив постройку в Курске Казанско-Богородицкого Собора, когда Прохору исполнилось только три го­да. Его мать с двумя детьми на руках (Про­хор и его старший брат Алексей), закончила работу своего мужа. С 10-ти лет Прохор на­чал обучаться грамоте. Ученье давалось маль­чику легко и быстро, его недюжинные спо­собности проявились очень рано. Параллель­но с ними также быстро шло и его внутреннее моральное возрастание. Маленьким маль­чиком, во время своей болезни, он видел во сне Пресвятую Деву, обещавшую ему выздо­ровление. Находясь в миру, он уже в эти годы не был мирским. На 18-ом году он ре­шил вступить на путь иночества. Мать сочув­ствовала ему в его благочестивом намерении и отпустила, благословив тем самым медным Распятием, которое он носил всю свою жизнь поверх одежды на груди. 20-го нояб­ря 1779 г., вечером, накануне прездника Вве­дения во храм Пресвятой Богородицы, он вступил в Саровскую обитель, на реке Сарове; среди дремучего соснового бора, в Темниковском уезде, б.Тамбовской губ. Обитель как бы скрыта бором от мирской суеты. Верую­щая Русь называет ее Саровской пустынью.

19-ти лет Прохор стал послушником и проходил послушание в хлебне, просфорне и столярне. Одаренность его сказалась и здесь, особенно в столярном искусстве. Его долго называли «Прохором-столяром». Усер­дный в работе, он особенно выделялся своим молитвенным рвением и углублением в свя­щенные книги и святоотеческую литературу. Его чтение было необычайное. Оно было молитвенным внедрением в читаемое. Он чи­тал, стоя перед образом, медленно, стараясь проникнуть в глубину смысла каждого сло­ва и фразы. Не даром впоследствии каждая мысль его беседы не только была рождена евангельским и святоотеческим духом, но и была обвита, как растение плющем, цитатами из святых и священных книг. Тогда же, ис­просив благословение у своего старца-ру­ководителя, он стал удаляться в лес для совершения молитвенного правила святого Пахомия Великого. Его пустынножительство началось, таким образом, с ранней юности, в период послушничества.

В 1780 г. он заболел тяжелым недугом, му­чившим его около трех лет. Отклонив пред­ложение пригласить врача, он просил толь­ко молитв о себе. В начале 1783-го гола ему явилась Пресвятая Дева, сказавшая сопро­вождавшему Ее ап.Иоанну: «Этот — нашего рода». Коснувшись рукою его головы, а жез­лом бока, она исцелила больного. В августе 1786 г. Прохор, инок в послушании, получил и видимые знаки «равноангельского чина» с с наречением ему имени Серафима, что зна­чит — пламенный, зажигающий, а по толкованию Дионисия Ареопагита — согрева­ющий. Это имя стало символом всей его внутренней жизни и всего его отношения к окружающим. Зимою того же года 27-летний инок-подвижник был рукоположен в иеро­диаконы. С этого времени началось его не­прерывное молитвенное горение. Он уходил из храма только для короткого ночного от­дыха. «Воссия в тебе, новый Боговидец, Мои­сею подобный, Серафиме Блаженне: непорочно бо служение Алтарю Господню совер­шая, сподобился еси зрети Христа, со бес­плотными силами грядуща». Это ослепительное и сладостное видение, так захватив­шее молодого иеродиакона, что он долго не мог притти в себя и говорить, имело место в том же 1786 г. во время литургии в Страст­ной Четверг.

2-го сентября 1793 г. преп.Серафим прибыл в Тамбов, где, 34-х лет, был рукоположен в иеромонаха. Год продолжалось его служение в этом сане при монастыре. После смерти Пахомия, его руководителя, произведшей на преп.Серафима сильное впечатление, он удалился для пустынножительства в дрему­чий, вековой сосновый бор, который давно уже влек его к уединению, углублению в самого себя, к ничем не прерываемой и не развлекаемой службе Богу. Он поселился в 5-ти верстах от Саровской обители, в лесной глу­ши, где была построена небольшая келья-хижина, так называемая «Дальняя Пустынька». В 1827 г. ему была построена маленькая келья без окон в двух верстах от обители, так называемая «Ближняя Пустынька». Вбли­зи последней находится источник, который преподобный сам очищал и обкладывал кам­нями и который называется теперь «Серафимовым». Различные места кругом его кельи были названы им именами городов и мест святой земли: Иерусалим, Назарет, Вифлеем, Фавор, Голгофа и т.д. Молясь здесь, он вспо­минал соответствующие события из жизни нашего Спасителя. Далекая по расстоянию святая земля делалась близкой по духу, освя­щая своим внепространственным и вневре­менным бытием чащу дремучего северного леса. Он жил в лесу трудами рук своих, рабо­тая на маленьком огороде возле кельи, пре­кратив вскоре после переселения в пустыньку, брать хлеб из обители. В его кельи не было никакой мебели, кроме стола, обрубка дерева для сидения, и мешков с песком и ка­меньями, служивших постелью для кратко­временного отдыха святого. На столе стояла икона «Умиления Божией Матери», «Радость радостей», как называл ее Преподобный, с одною горевшей перед нею лампадкой. Около печки лежала одна и та же вязанка дров, так как печка никогда не топилась.

Период пустынножительства был тяже­лым подвигом для святого. Одиночество в безлюдной лесной трущобе, ночной страх в длинные осенние и зимние ночи вызывали в нем думы сомнений, чувство Богооставленности, с которыми он напряженно боролся. Он никогда никому не говорил об этих боре­ниях с диаволом. Он никогда не останавли­вался на темном, всегда пробиваясь к свету и радости. Здесь он принял на себя столпнический подвиг, молясь в течение тысячи дней на коленях, с поднятыми к небу руками, днем на камне близ Пустыньки, а ночью — на дру­гом, в самой гуще леса. Здесь Преподобный перенес и тяжелое мученичество: он подвер­гся нападению двух злодеев во время своей работы в лесу. В ответ на требование денег и угрозы он опустил топор на землю, сло­жил крестообразно руки на груди и сказал: «я ни от кого не беру денег. Делайте, что вам нужно». Началась расправа; его били по голове обухом его же топора; связали и били лежащего ногами, поленом, затем оста­вили окровавленного в безсознательном со­стоянии и перерыли все в его кельи в поисках денег. Это было 12-го сентября 1804 года на сорок шестом году жизни Преподобного. Очнувшись перед рассветом, помолившись за злодеев, он с трудом развязал веревки и едва добрался до обители. Пригашенный врач признал его ранения смертельными. После недели жестоких физических страданий его снова посетила Божия Матерь в сопровож­дении апостолов Петра и Иоанна и с теми же словами: «этот — нашего рода». После видения он быстро выздоровел, а через пять месяцев снова вернулся в свою Пустыньку. Знаком этого мученичества навсегда оста­лась сгорбленность и сутулость Преподобно­го.

В 1810 году 8 мая по приказу Преосвящен­ного он перешел в обитель, где ему была отведена келья, и с 9-го мая затворился в ней, продолжая последний свой подвиг молчальничества, начатый еще в Пустыньке. Так продолжалось до 25-го ноября 1825 года, когда по особому повелению снова явившей­ся Божией Матери, он окончательно прекра­тил свой затвор, продолжавшийся пятнадцать лет и стал принимать всех приходивших к нему за помощью и советом. С этого вре­мени началось его старчество, как проявле­ние его деятельной любви к ближним. Любовь к Богу и любовь к ближнему, по слову Спа­сителя, неразрывно связаны между собою. Кто совершил длительный подвижнический и мученический путь, чтобы принять в себя божественную любовь, тот должен излить переполнявшую его любовь на все окружающее. Весь пройденный путь был подгото­влением к этой любви. Просветленная природа Преподобного утончила и углубила его чув­ства. Его взор и слух не скользили по повер­хности явлений, а углубляясь, воспринимали в них дух - лагосы вещей и человеческих личностей и сообщили ему изумительный дар прозорливости. Долголетнее самоуглубление в напряженном молчании раскрыло ему тайну роста душевных переживаний и научило предвидеть пути их развития, сообщив ему пророческий дар. Его воля, укрепленная бо­жественною благодатью, дала ему власть над животным миром и над физиологической стороною человеческой природы. Медведь, оставаясь диким, добровольно приходил к хи­жине Преподобного и повиновался его ука­заниям. Болезненные процессы в человечес­ком теле по молитве святого исчезали, про­являя его чудотворную исцеляющую силу. Просветленный, он стал источником излива­ющейся из него божественной благодати.

Он всегда был сияющим и радостным. Его любовь обильно изливалась на всех и все окру­жающее, а его смирение, как результат этой любви, не знало границ. Его любимым и постоянным обращением к приходящим было - «радость моя», а себя он называл «убогий Серафим». Своим посетителям он кланялся в землю, целовал им руки, приветствовал их - «Христос воскресе». Каждого приходяще­го старался обрадовать и одарить то прос­форой, то вином с водой, то кусочками сухарика. «Веселость — не грех, матушка», гово­рил он одной послушнице Дивеевского мо­настыря; «она отгоняет усталость, а от уста­лости, ведь, уныние бывает, а хуже его — нет: оно все приводит с собою. Вот и я, как поступил в монастырь-то, на клиросе тоже бывал, и такой веселый бывал, радость моя, бывало, как ни приду на клирос-то, братья устанут, а я и веселю их, они и усталости не чувствуют. Ведь дурное что говорить ли, делать ли — не хорошо, и в храме Божием не подобает, а сказать слово ласковое, при­ветливое, да веселое, чтобы у всех перед ли­цом Господа дух всегда весел, а не уныл был, — вовсе не грешно, радость моя». Не напрасно назван он «земным Ангелом и небесным человеком». Лицо его всегда было просветленное, радостное; от него исходило сияние. Всегда поверх бедного одеяния он носил белый балахон, подпоясанный белым, чистым полотенцем. Его сгорбленная спина как бы скрывала под одеждой ангельские крылья. Пасхальная радость Преподобного — это радость «Победы, победившей мир», вечная радость — вечной жизни. Советуя некоторым обратить внимание на двенадцатый член Символа Веры, он устремлял внимание всех к последнему свершению чаяния сердца смертных. «Воскресение мертвых» и «жизнь будущего века» через Воскресение Христа, через Его Пасху дано нам вкушать еще здесь, на земле. Отсюда и постоянное приветствие святого: «Христос Воскресе». В этом — смысл его учения о «стяжании Святого Духа», ибо Дух Святой, по учению Симеона Нового Богослова, есть мертвых воскресение. Умершие не умерли в повседневном смысле этого слова, но перешли в иной мир, — иной, но слитый с нашим. Между ними и нами возможно, и не только возможно, но и постоянно имеет место общение.
«Когда меня не станет», говорил Преподобный послушницам Дивеевского монастыря, «вы ко мне на гробик приходите. Придите, да все горе с собою принесите на мой гробик! Припав к земле, как к живому все и расскажите, и услышу я вас, вся скорбь ваша отлетит и пройдет! Как вы с живым говорили, так и тут! Для вас я живой, есть и буду во веки».
В пятнадцати верстах от Саровской оби­тели исключительно стараниями Преподоб­ного возникла община, превратившаяся впо­следствии в женский Дивеевский монастырь. Ее возникновение и рост без всякой помощи от правительства есть чудо, родившееся из глубокой веры Преподобного в важность начатого им дела и беспредельной веры в него самого первых послушниц Общины. «Мои сироты» называл их Преподобный и отечески заботился о них: снабжал общину свечами, вином, просфорами, планировал единственную в России «женскую Лавру», Небесной Игуменией которой обещела быть сама Пресвятая Дева.

Наступило 1-ое января 1833 года — ка­нун кончины Святого. Отстояв раннюю Ли­тургию в больничной церкви и причастившись Святых Тайн, Преподобный удалился в свою келью, откуда до глубокой ночи до­носились Пасхальные песни. Рано утром 2-го января обеспокоенные дымом, пробивавшимся из кельи Святого Серафима, монахи сорвали дверь с крючка и увидели Преподоб­ного стоящим на коленях перед иконой Божией Матери «Умиления», с крестообразно сложенными руками и закрытыми глазами, с молитвенным выражением лица. Преподоб­ный «преставился», перешел в вечность.

Вся жизнь Святого была горением любви к Богу и людям, непрерывным «стяжанием Духа Святого». «Господь ищет сердце, преисполненное любви к Богу и ближнему — вот престол, на котором Он любит восседать и на котором Он является в полноте Своей пренебесной славы. Сыне, даждь Ми сердце твое, а все прочее Я Сам приложу тебе, ибо в сердце человеческом - царствие Божие» (из бесед с Мотовиловым). Для Преподобного так характерно: «Сыне, даждь Ми сердце твое, а все прочее Я Сам приложу тебе». Два раза ему предлагали пост настоятеля монастыря, но он решительно отклонил эти пред­ложения. Внешнее устроение жизни его не привлекало; он весь ушел в таинственную глубину своего сердца, где оно соприкасалось с глубиной Божества и откуда начинается мост к сердцу ближних. И в других он старался прежде всего пробудить внимание к «потаенному сердца человеку» (1 Петр. 3, 4). «Праздник разумной души, говорил святой Серафим, когда человек погружает ум внутрь себя и имеет делание в сердце своем. Тогда благодать Божия приосеняет его, и он бывает в мирном устроении». Прежде всего нужно «мирное устроение», а все остальное приложится; прежде всего нужно устроить внутреннего человека, возжечь свет Христов в глубине своего я, а этот Свет пробьется оттуда сквозь тьму нашей повседневной жизни и осветит и эту последнюю. Такой уход в себя не есть бегство от жизни. Преподобный Серафим болел за Русь, за ее настоящее и будущее. Он строил ту невидимую, святую Русь, которая была источником великой русской культуры и которая образовала душу великого русского государства. Море русских людей, обступавших Преподобного при жизни и его гробницу по смерти, уносили отсюда свет, тишину и радость. Огонь возжигался в их душе, и они разносили его по всей России. Не угас этот огонь в 16-ом веке, после разгрома скитского монашества, не угаснет он и теперь среди тьмы, поглотившей Россию. Иногда кажется, что он потух и на место его пробудился «зверь в человеке». Но мы верим словам Евангелия, что «Свет и во тьме светит и тьма его не объяст». За потуханием последует вспышка всеозаряющим пламенем. Ручательством этой веры являются такие светочи, как Преподобный Серафим Саровский. Народ, породивший из себя такого святого, народ, льнущий к нему, как родному идеалу, не погрузился и не может погрузиться в зверинную тьму. Он пал, но он встанет, и Свет Христов, временно померкший в его душе, вспыхнет ярким светом, подобно свету его сына Серафима Саровского.
19-го июня 1903 года состоялось торжественное открытие мощей св.Серафима Саровского, почитавшихся верующей Русью с самого дня его смерти.
БЕСЕДА ПРЕПОДОБНОГО СЕРАФИМА САРОВСОГО О СТЯЖАНИИ СВЯТОГО ДУХА
(Из рукописных воспоминаний Н.А.Мотовилова, «служки Божией Матери и Серафима»).

Это было в четверток. День был пасмурный. Снегу было на четверть на земле, а сверху порошила довольно густая снежная крупа, когда батюшка о.Серафим начал беседу со мной на ближней пажнинке своей, возле той же его ближней пустыньки, против реки Саровки, у горы, подходящей близко к берегам ее.

Поместил он меня на пне только что им срубленного дерева, а сам стал против меня на корточках.
«Должен я, убогий Серафим, объяснить, как узнать различие между действиями Духа Святого, священнотайне вселяющегося в сердца верующих в Господа Бога и Спасителя нашего Иисуса Христа, и действиями тьмы греховной, по наущению и разжению бесовскому воровски в нас действующей.. Дух Божий воспоминает нам словеса Господа нашего Иисуса Христа и действует едино с Ним, всегда тожественно, радость творя в сердцах наших и управляя стопы наши на путь мирен; а дух лестчий, бесовский, противно Христу мудрствует, и действия его в нас мятежны, стропотны и исполнены похоти плотской, похоти очес и гордости житейской. «Аминь, аминь, глаголю вам, всяк живый и веруяй в Мя не умрет во веки»: имеющий благодать Святого Духа за правую веру во Христа, если бы по немощи человеческой и умер душевно от какого-либо греха, то не умрет во веки, но будет воскрешен благодатиго Господа нашего Иисуса Христа, вземлющего грехи мира и туне дарующего благодать - возблагодать. Про эту то благодать, явленную всему миру и роду человеческому в Богочеловеке, и сказано в Евангелии: «в Том живот бе и живот бе свет человеком», и прибавлено: «и Свет во тьме светится и тьма Его не объят». Это значит, что благодать Духа Святого, даруемая при крещении во имя Отца и Сына и Святого Духа, несмотря на грехопадения человеческие, несмотря на тьму вокруг души нашей, все-таки светится в серце искони бывшим божественным светом бесценных заслуг Христовых. Этот свет Христов при нераскаянии грешника глаголет ко Отцу: Авва Отче! не до конца прогневайся на нераскаянность эту! а потом, при обращении грешника на путь покаяния, совершенно изглаживает и следы содеянных преступлений, одевая бывшего преступника снова одеждой нетления, сотканной из благодати Духа Святого.
Еще скажу вам, чтобы вы еще яснее поняли, что разуметь под благодатью Божиею и как распознать ее, и в чем особливо проявляется ее действие в людях, ею просвещенных. Благодать Духа Святого есть свет, просвещающий человека. Об этом говорит все Священное Писание. Так Богоотец Давид сказал: благодать Духа Святого, выражающаяся в законе словами заповедей Господних, есть светильник и свет мой, и если бы не эта благодать Духа Святого просвещала меня во тьме забот, сопряженных с великим званием моего царского сана, то откуда бы я взял себе хоть искру света, чтобы озарить путь свой по дороге жизни, темной от недоброжелательства недругов моих? И на самом деле, Господь неоднократно проявлял для многих свидетелей действие благодати Духа Святого на тех людях, которых Он освящал и просвещал великими наитиями Его. Вспомните про Моисея после беседы его с Богом на горе Синайской. Люди не могли смотреть на него, — так сиял он необыкновенным светом, окружавшим его лицо. Он даже принужден был являться народу не иначе, как под покрывалом. Вспомните Преображение Господне на горе Фаворе. Великий свет объял Его и «быша ризы Его, блещущие яко снег, и ученицы Его от страха падоша ниц». Когда же Моисей и Илия явились к нему в том же свете, то, чтобы скрыть сияние света Божественной благодати, ослеплявшей глаза учеников, «облак», сказано, «осени их». И таким-то образом благодать Всесвятого Духа Божия является в неизреченном свете для всех, которым Бог являет действие ее».

- Каким же образом, — спросил я батюшку о.Серафима, — узнать мне, что я нахожусь в благодати Духа Святого?

- Это, ваше Боголюбие, очень просто! — отвечал он мне, — поэтому то и Господь говорит: «вся проста суть обретающим разум»... Да беда-то вся наша в том, что сами то мы не ищем этого разума Божественного, который не кричит, ибо не от мира сего есть. Разум этот, исполненный любовью к Богу и ближнему, созидает всякого человека во спасение Ему. Про этот разум Господь сказал: «Бог хощет всем спастися и в разум истины прийти». Опять же про этот разум в Евангелии говорится про апостолов, что «отверз им тогда Господь разум разумети Писания». Находясь в этом разуме, и апостолы всегда видели, пребывает ли Дух Божий в них, или нет, и проникнутые им и видя сопребывание с ними Духа Божия, утвердительно говорили, что дело их свято и вполне угодливо Господу Богу. Этим и объясняется, почему они в посланиях своих писали: «изволися Духу Святому и нам»: и только на этих основаниях и предлагали свои послания, как истину непреложную, на пользу всем верным, — так св.апостолы ощутительно сознавали в себе присутствие Духа Божия... Так вот, ваше Боголюбие, видите ли, как это просто?»

Я отвечал:
— Все-таки я не понимаю, почему я могу быть твердо уверенным, что я в Духе Божием. Как мне самому в себе распознавать истинное Его явление?

Тогда о.Серафим взял меня весьма крепко за плечо и сказал мне:
— Мы оба теперь, батюшка, в Духе Божием с тобою!.. Что же ты не смотришь на меня?

Я отвечал:
— Не могу, батюшка, смотреть, потому что из глаз ваших молнии сыпятся. Лицо чаше сделалось светлее солнца, и у меня глаза ломит от боли!..

О.Серафим сказал:
— Не устрашайтесь, ваше Боголюбие! и вы теперь сами так же светлы стали, как и я сам. Вы сами теперь в полноте Духа Божьего, иначе вам нельзя было бы и меня таким видеть.

И приклонив ко мне свою голову, он тихонько на ухо сказал мне:
— Благодарите же Господа Бога за неизреченную к вам милость Его. Вы видели,что я и не перекрестился даже, а только в сердце моем мысленно помолился Господу Богу и внутри себя сказал: Господи! удостой его ясно и телесными глазами видеть то сошествие Духа Твоего, которым Ты удостоиваешь рабов Своих, когда благоволишь являться во свете великолепной славы Твоей! И вот, батюшка, Господь и исполнил мгновенно смиренную просьбу убогого Серафима... Как же нам не благодарить Его за этот Его неизреченный дар нам обоим! Этак, батюшка, не всегда и великим пустынникам являет Господь Бог милость Свою. Эта благодать Божия благоволила утешить сокрушенное сердце ваше, как мать чадолюбия, по предстательству Самой Матери Божией...
— Что ж, батюшка, не смотрите мне в глаза? Смотрите просто и не убойтесь — Господь с нами!
Я взглянул после этих слов в лицо его, и напал на меня еще больший благоговейный ужас. Представьте себе, в середине солнца, в самой блистательной яркости его полуденных лучей, лицо человека, с вами разговаривающего. Вы видите движение уст его, меняющееся выражение его глаз, слышите его голос, чувствуете, что кто-то вас руками держит за плечи, но не только рук этих не видите, не видите ни самих себя, ни фигуры его, а только один свет ослепительный простирающийся далеко, на несколько сажен кругом, и озаряющий ярким блеском своим и снежную крупу, осыпающую сверху и меня, и великого старца. Возможно ли представить себе то положение, в котором я находился тогда?
— Что же чувствуете вы теперь? — спросил меня о.Серафим.

— Необыкновенно хорошо! — сказал я.

— Да как же хорошо? Что именно?

Я отвечал:
— Чувствую я такую тишину и мир в душе моей, что никакими словами выразить не могу!

— Что же еще вы чувствуете?

— Необыкновенную радость во всем моем сердце!

И батюшка о.Серафим продолжал:
— Когда Дух Божий снисходит к человеку и осеняет его полнотою Своего наития, тогда душа человеческая преисполняется неизреченною радостию, ибо Дух Божий радостотворит все, к чему бы Он ни прикоснулся. Это та самая радость, про которую Господь говорит в Евангелии Своем: «жена, егда рождает, скорбь имать, яко прииде год ея; егда же родит отроча, к тому не помнит скорби за радость, яко человек родися в мир. В мире скорбни будете, но егда узрю вы, возрадуется сердце ваше, и радости вашея никтоже возмет от вас».

— Что же еще вы чувствуете, ваше Боголюбие?

Я отвечал:
— Теплоту необыкновенную!

— Как, батюшка, теплоту? Да ведь мы в лесу сидим. Теперь зима на дворе, и под ногами снег, и на вас более вершка снегу, и сверху крупа падает. Стало быть теплота эта не в воздухе, а в нас самих. Она то и есть та самая теплота, про которую Дух Святый словами молитвы заставляет нас вопиять к Господу: «теплотою Духа Святого согрей мя!» Ею то согреваемые пустынники и пустынницы не боялись земного мраза, будучи одеваемы, как в теплые шубы, в благодатную одежду, от Святого Духа истканную. Так ведь и должно быть на самом деле, потому что благодать Божия должна обитать внутри нас, в сердце нашем, ибо Господь сказал: «царствие Божие внутрь вас есть». Под царствием же Божиим Господь разумел благодать Духа Святого. Вот это царствие Божие теперь внутрь нас и находится, а благодать Духа Святого и отвне осиявает и согревает нас и, преисполняя многоразличным благоуханием окружающий нас воздух, услаждает наши чувства пренебесным услаждением, напояя сердца наши радостию неизглаголанною.
Что же касается до того, батюшка, что я монах, а вы мирской человек, то об этом думать нечего: у Бога взыскуется правая вера в Него и Сына Его Единородного. За это и подается обильно свыше благодать Духа Святого. Господь ищет сердца, преисполненного любовью к Богу и ближнему — вот престол, на котором он любит восседать и на котором Он является в полноте своей пренебесной славы. «Сыне, даждь Ми сердце твое!» говорит Он: а все прочее Я Сам приложу тебе», ибо в сердце человеческом может вмещаться царствие Божие. Господь заповедует ученикам своим: «ищите прежде царствия Божия и правды Его, и сия вся приложатся вам. Весть бо Отец наш небесный, яко всех сих требует». Не укоряет Господь Бог за пользование благами земными, ибо и Сам говорит, что по положению нашему в жизни земной, мы всех сих требуем, т.е. всего, что успокаивает на земле нашу человеческую жизнь и делает удобным и более легким путь наш к отечеству небесному. И церковь святая молится о том, чтобы это было нам даровано Господом Богом; и хотя прискорбия, несчастия и разнообразные нужды и неразлучны с нашей жизнью на земле, однако-же Господь Бог не хотел и не хочет, чтобы мы были только в однех скорбях и напастях, почему и заповедует нам через апостолов носить тягости друг друга и тем исполнять закон Христов. Господь Иисус лично дает нам заповедь, чтобы мы любили друг друга и, соутешаясь этой взаимной любовью, облегчали себе прискорбный и тесный путь нашего шествования к отечеству небесному. Для чего же Он и с небес сошел к нам, как не для того, чтобы, восприяв на себя нашу нищету, обогатить нас богатством благости Своей и Своих неизреченных щедрот. Ведь пришел Он не для того, чтобы послужили Ему, но да послужит Сам другим и да даст душу Свою за избавление многих. «Близ Господь всем призывающим Его во истине, и нет у Него зрения на лица. Отец бо любит Сына и все дает в руце Его», лишь бы только мы сами любили Его, Отца нашего небесного, истинно по сыновнему. Господь равно слушает и монаха, и мирянина, простого христианина, лишь бы оба любили Бога из глубины душ своих, и оба имели в него веру, хотя бы «яко зерно горушно», и оба сдвинут горы.

ДЕРЕВЕНСКИЙ ДИСПУТ.

Во время своего, к счастью, кратковременного у нас перебывания, большевики с ненавистью смотрели на повышенное проявление населением религиозности, чувствуя в этом безмолвный протест против своего непрошенного нашествия. Поэтому, при каждом удобном и неудобном случае они старались, по их выражению, «разрушить религиозные предрассудки, штурмовать небо».

Как-то приехав в наше село в воскресный день и видя, что стар и млад идут в церковь, политруки созвали сходку, причем людей вызывали даже из храма. Старший из приехавших сказал: «Много нам здесь предстоит работы. Надо просвещать темную массу. Здорово у вас попы напустили туману»...

Наш сельский староста, имевший обыкновение не возражать начальству, не выдаржал и вступился «за общество»: «При чем тут попы? Каждый мужик хорошо сам знает, что есть Бог и что по праздникам надо ходить в церковь молиться Богу».

Большевики подняли его на-смех: «Товарищ, наука доказала, что Бога нет»... Староста был человек развитой, дети его учились в гимназии, сам он читал книжки и кое что слышал от детей и потому не хотел сдаваться. Завязался спор.

«Какая наука доказала, что Бога нет? Арифметика, география или геоматрия?.. Ведь наука-то ваша имеет дело с миром видимым, а Бог невидим»...

«Товарищ староста, кроме арифметики и географии есть много других наук: астрономия, физика, химия и др. Эти науки убеждают нас в том, что все в мире происходит само собой, без всякого участия Бога».

«Как само собой?», даже привскочил с места староста: «каждый семилетний школьник знает, что мир сотверен Богом из ничего».

«Ишь какой поп выискался», — засмеялись большевики: «Наука доказала, что мир со всем его разнообразием образовался сам собой из материи, которая существовала вечно».

Тут пришла очередь смеяться старосте, засмеялись и мужики. «Вот так штука! То вы, товарищи, не признаете чудес, а тут рассказываете про чудо. Только кто это чудо видал? Шестой десяток лет доживаю, но никогда те видал, чтобы что-нибудь сотворилось само собой. Такое чудо возможно только во сне, после сытного ужина. Даже вот в сказках само собой ничего не делается, а по щучьему веленью»...

Большевики ответили: «Темный ты человек, ни в чем не разбираешься»...

В это время мимо сходки проходил наш приходской священник, возвращавшийся из церкви после обедни. Позвали его на сход. Избегавший встречи с большевиками священник чувствовал себя далеко не по себе. Один из приехавших товарищей обратился к нему со словами: «Мы тут ведем антирелигиозный диспут. Если вы сочувствуете власти трудящихся, то должны и сами отказаться от религиозного дурману и других убедить. Мы здесь говорили о Боге. Как человек образованный вы должны согласиться с нами, что Бога нет. И никакого сотворения мира не было, потому что материя вечна. Вы, вероятно, знаете физический закон сохранения материи»... Сказал и победоносным взором окинул публику.

После некоторого, довольно продолжительного молчания, священник сказал: «Зачем ставите в связь власть трудящихся с вопросом о религии. Власть сама по себе, а религия сама по себе. Что касается вашего закона о сохранении материи, то он, извините, был, да весь вышел. Вам, как людям много-ученным, должно быть, небезызвестно, что ученые давно добиваются разложения атома. Атом — мельчайшая частица материи, конечный элемент ея. До сего времени он не поддавался делению никакими искусственными или естественными средствами. Но в 1920 году ученый Розфорд выбил из атома электроны, т.е. заряды энергии. Значит, вы с законом сохранения материи опоздали: материя превращается в энергию. Это превращение называется сонизацией. На солнце разложение атомов и сонизация происходят непрерывно в неподдающихся исчислению размерах. Не миллиарды, а биллионы тонн атомов ежедневно переходят в энергию. Если бы материя существовала вечно, ее уже давно бы не было. Вся она превратилась бы в энергию»...

Оторопев от удивления, большевики слушали речь священника и вынуждены были согласиться, что «служитель культа», как они именовали священника, говорит научно: «Мы не отрицаем превращения материи в энергию, но если не вечна материя, то вечна энергия. Это все одно и то же».

С затаенным дыханием следили крестьяне за словами своего батюшки, который спокойно продолжал: «Вы также ошибаетесь, что энергия вечна. Вы не будете отрицать, что энергия имеет свойство распространяться от более насыщенного ею тела к менее насыщенному. При наступлении равенства процесс этот прекращается. В науке состояние это называется энтропией. Запасы энергии во вселенной не могут быть безконечны, потому что сама вселенная конечна. За пределами же вселенной абсолютная пустота. Науке известны и размеры вселенной: 170 миллионов световых лет. Значит, неизбежно время, когда наступит энтропия вселенной»...

«Ха-ха-ха», — засмеялись большевики: что же по вашему и конец света будет, со страшным судом, чертями и горячей сковородой»...

«Да, все, что имело начало, будет иметь и конец. Так говорит наука, на которую вы так часто ссылаетесь. А Страшный Суд и прочее опять таки это дело особое».

С большим напряжением ума и воли слушали крестьяне объяснения своего батюшки и усердно поддерживали его своим сочувствием и поддакиваниями.

Большевикам, видимо, было не по себе. Они пытались сгладить произведенное впечатление грубым зубоскальством: «прошло время баб стращать концом света, не те времена: коммунизм уничтожит все предрассудки. Никаких концов — вселенная вечна». Не обращая внимания на насмешки и издевательства, священник просил разрешения закончить свое объяснение. Ему позволили. «Я уже говорил, что не вечна материя, не вечна энергия, точно также не вечна и вселенная. Из астрономии известно, что солнце с планетами и все звезды движутся к созвездию Геркулеса. В то же время и вся вселенная и созвездие Геркулеса и все туманности летят, удаляясь друг от друга. Профессор Лувенского Университета Лемарк высчитал, что находящиеся на самом краю нашего млечного пути звезды и все туманности удаляются со скоростью 100 километров в секунду. Таким образом, вселенная разширяется.

Через 1300 миллионов лет, по вычислению Эддингстона, вселенная увеличится вдвое. Если бы такое разширсние продолжалось вечно, то давно вся материя бы рассеялось, и мы бы не видели над собою звезд. Если же с этими вычислениями мы обратимся к прошлому, то приходим к следующим выводам. 15 миллиардов лет тому назад, вся материя мира, со всеми солнцами, звездами, и туманностями были бы сконцентрированными на пространстве нескольких кубических миллиметров»...

«Да, есть Бот вечный, который сотворил мир из ничего и это говорит наука, на которую ссылались наши милые товарищи», неожиданно выразил общее мнение староста.

Священник закончил: «Еще в середине века английский ученный Бэкон сказал: «Истинная наука приводьт людей к Богу, только полунаука, полузнание отвращает от Него».

Ничего серьезного большевики возразить не могли, но как и в начале, говорили о поповском тумане, обещали в следующий раз привезти такого ученого «орателя», который все знает и все может объяснить в точности.

Очень довольный объяснениями своего священника, народ расходился со сходки и в следующее воскресенье еще в большем количестве повалил в церковь.

Православный слушатель.

РУССКИЕ ЭВАКУИРОВАННЫЕ В ОСТЛАНДЕ.

Сейчас в Остланде живет не мало русских людей, эвакуированных из восточных обла­стей. Эвакуация русского населения производилась германскими военными властями по заранее продуманному плану, систиматически и постепенно. Первые эшелоны прибыли сю­да уже свыше года тому назад, и многие здесь уже хорошо устроились, обжились и свы­клись с условиями жизни на новом месте. Однако, более широкая эвакуация была про­изведена в последнее полугодие.

Разумеется, столь широко задуманная и проводимая мера потребовала не только строго продуманной планомерности, но и большой доли доброй воли и организован­ности как со стороны местного населения, принимающего у себя на родине эвакуированных, так и со стороны приезжающих.

Германские власти издали целый ряд рас­поряжений, определяющих правовое поло­жение эвакуированных. Основным положе­нием является полное приравнение эвакуиро­ванных в правах к местному населению. Зна­чительно сложнее вопросы организационно­го характера. Условия военного времени, призыв местного населения в армию и свя­занное с этим сокращение числа местных ра­бочих на производстве и в сельском хозяй­стве, на место которых становятся эвакуи­рованные, ставит германские и местные вла­сти перед сложной задачей переорганизации рабочих кадров. Задача эта сейчас разреша­ется, и Русский Комитет в Латвийской Гене­ральной области делает все возможное для того, чтобы каждому эвакуированному была предоставлена работа по специальности. Ра­зумеется, этого нельзя сделать в 24 часа, и эвакуированные должны запастись некото­рой долей терпения. Нужно сказать, что во­обще терпеть русский народ умеет. И если сейчас волей судьбы русскому человеку суж­дено еще претерпеть, если обстоятельства заставили его покинуть родину, то это не должно вносить в его сердце горечи.

Именно сейчас, оказавшись на чужбине, мы должны доказать своей дисциплиниро­ванностью и организованностью свою несокрушимую волю остаться русским народом и твердо, непоколебимо помнить, что настанет день, когда все мы снова вернемся на нашу, освобожденную от большевиков, родину. Для того, чтобы сейчас в минуту великого испытания сохранить свои силы, чтобы не превратиться в толпу, а остаться народом, нужно, прежде всего, не падать духом. Увы, есть среди нас люди, дух которых нужда­ется в ежедневной поддержке. Этого не должно быть. Всякое сомнение в великом буду­щем свободной России — измена ей.

Приезд в Остланд русских людей из очи­щаемых областей России налагает также серьезные обязательства на русских людей, проживающих здесь. К нам приезжают люди, прожившие 25 лет под большевицким влады­чеством. Часть их последние два года жили в прифронтовой полосе, ежедневно рискуя своей жизнью. Эти люди сейчас оказались на чужбине. Наш долг встретить их здесь так, чтобы они не чувствовали себя среди чужих, а нашли бы в нас, русских людях, чутких и добрых друзей.
БЛАГОРОЗУМНОЕ И БЕЗРАССУДНОЕ СТРОИТЕЛЬСТВО.
(Мф. 7, 24—29).
«Сами, как живые камни, устрояйте из себя дом духовный».

«Устрояйте из себя дом духовный!»
И устрояется этот дом духовный, Церковь Божия!
А какова красота этого чудного здания! Осмотрите его!
Взгляните на стены: ведь веками слагались они. И как драгоценен материал его. С этих стен на вас смотрят бесчисленные сонмы живых, духовною красотою сияющих камней, — то сонмы Апостолов, равноапостольных мужей и жен, мучеников и мучениц, исповедников, вселенских отцов и учителей, преподобных отцов и матерей, подвижников и подвижниц, и всех в правоверии и надежде воскресения скончавшихся.

Посмотрите на основание этого дома духовного: там прочно, непоколебимо лежит
«Камень краеугольный, избранный, драгоценный». (I II. 2, 7)
Удивительно крепок, неподвижен, несокрушим этот исторический Божественный фундамент Церкви.

Крепки, несокрушимы и стены Церкви. Не только враждебные силы земные, но и силы адовы должны разбиться об это основание, об эти стены, как неоднократно и разбивались. И в самом деле, разве может быть такая стихийная сила, которая сокрушила бы эти стены? Не спаяны ли они Кровию Богочеловека? Не скреплены ли они неисчислимыми муками и страданиями Его последователей?

Сильные землетрясения разрушают самые прочные постройки и в груды развалин обращают целые города. Но не может быть таких потрясений в человеческом роде, чтобы поколебалось основание, или чтобы пали стены Церкви Христовой.

Вы слышали о тех страшных гонениях, какие выдержала Церковь Христова на протяжении всех минувших веков. Вы очевидцы тех страданий, каким подверглась Церковь в последние два десятка с лишним лет. И вы знаете, что ни власть языческая, ни языческая ученость и мудрость, ни еретическое волнение, ни натиск сатанинских сил через современный коммунизм (большевизм), безбожие и неверие, — ничто не в состоянии было не только сокрушить, но и в малой степени поколебать стен Св.Православной Церкви.
«Сия вера апостольская, сия вера кафолическая, сия вера вселенную утверди».
Какие же ветры человеческих заблуждений, какие бури человеческих страстей в состоянии были бы сокрушить то, что созидается Духом Святым!?

Таково строительство Божие.

Счастливы и блаженны мы, если пребываем в надежных стенах этого здания, если укрываемся от бурь под нерушимым кровом Матери Церкви Православной.

Но, вот, посмотрим теперь на другое строительство в духовном деле, строительство не Божие, а человеческое. Это строительство наблюдалось и прежде во все века. Его мы видим теперь. Всматриваемся мы в него и видим поразительное сходство с строительством Вавилонской башни. То жалкие попытки гордого человеческого ума создать свое самоизмышленное учение о спасении и благоденствии. Это — безумное стремление итти к благоденствию, счастию и спасению не тем путем, какой указан Самим Господом Богом, а самоизмышленными тропинками.

Кто же эти строители? — Это всякие еретики, а также безбожники атеисты. Во все века они появлялись, с древнейших времен до наших дней. Строительство Божие они отвергают. И невольно мысль наша переносится на Евангельскую притчу Господню об этих строителях. И уподобились они
«человеку безразсудному, который построил дом свой на песке. И пошел дождь, разлились реки, и подули ветры, и налегли на дом тот, и он упал, и было падение его великое». (Мф. 7, 26—27)
Не правда ли? Не о них ли говорит Господь? Оглянитесь назад: сколько ересей, ложных учений возникло за время жизни Церкви Христовой. Но где они? Где Арии, Нестории, Македонии, Евтихии и пр. и пр.? Где их здания, которые они строили, укрепляли, в которые завлекали слабоверных и малодушных?

Их нет. А когда-то величались они, красовались своим внешним блеском. Почему же они погибли? — У них не было прочного основания, не было и годного материала.

Да разве строительство душевного спасения может быть безпочвечным? Разве спасение души можно основывать на текучем, неустойчивом песке человеческих самоизмышлений? Они должны были погибнуть. Как пожелтевшие листья деревьев осеннею порою, все они развеяны, все они истлели. Та же участь ожидает и самозванных строителей нашего времени, всех современных лжеучителей и сектантов, какими бы красивыми именами они себя ни называли, какие бы призывные речи ни произносили, какие бы легкие пути спасения ни указывали. Отвергая священные исторические предания, отвергая прочный фундамент векового вселенского сознания, они уже наперед обрекли и себя и свое дело на погибель. По слову пророка Иеремии:
«они высекли себе водоемы разбитые, которые не могут удержать воды»... (Иер. 2, 13).
Они не желают черпать светоносную истину из тех источников, которые указаны Господом.

Сокрушится и погибнет и строительство современного атеизма, безбожия, как строительство человеческое, или вернее сказать — сатанинское.

Все обстоятельства пережитого времени призывают нас к осмотрительности и бодрствованию, чтобы не увлечься строительством человеческим. Постройки, возведенные людьми без Божьего соизволения, не выдержат и временного натиска. Они падут и несомненно, падение их будет великое.

Стремитесь быть «живыми камнями» того великого «духовного дома», имя которому — «Церковь Православная», в стены которого легли неисчислимые во все века «живые камни» —угодники Божии. Ибо Церкви Православной сказано Самим Господом, что она сохранится несокрушимою и что и сами «врата адовы» не одолеют Ея.

Максимилан Волошин.
ГОТОВНОСТЬ

Я не сам ли выбрал час рожденья,
Век и царство, область и народ,
Чтоб пройти сквозь муки и крещенье
Совести, огня и вод?

Апокалиптическому зверю
Вверженный в зияющую пасть,
Павший глубже, чем возможно пасть,
В скрежете и в смраде — верю.

Верю в правоту верховных сил,
Расковавших древние стихии,
И из недр обугленной России
Говорю: «Ты прав, что так судил».

Надо до алмазного закала
Прокалить всю толщу бытия.
Если-ж дров в плавильной печи мало —
Господи! — вот плоть моя.
ПОЕЗДКА В САРОВСКУЮ ПУСТЫНЬ.
(Из книги Сергея Нилуса: «Великое в малом»)

Не сладка, вообще, теперь жизнь человека. Сын своего времени — и я не почивал на розах. Организм мой был надорван в житейской борьбе, которую я пытался было вести, полагаясь на одни только собственные силы. Тело просило исцеления, а наука была бессильна. Лет восемнадцать или двадцать тому назад я впервые почувствовал приступы двух болезней, в последнее время разросшихся до степени застарелых мучительных недугов. Виденное во сне явление отца Серафима в моем доме, дало мне некоторое указание по вере моей, что и я могу дерзать ему молиться об исцелении моих недугов. Бог, думалось мне, бесконечно велик, как в бесконечно малом, так и в бесконечно большом: и мал я, и убог, но и до меня, как до последней песчинки дна морского, может достичь божественный свет Божественного Духовного Солнца — Самого Бога, в одном из лучей Его — святом подвижнике и угоднике Божием.
— Вот увидите, говорил я своим домашним, — съезжу в Саров и выздоровлю!
В ночь с 18 на 19 июня, под самое утро, я вижу сон: будто в дом ко мне приносят две иконы. В одной из них я узнал чудотворный образ Балыкинского явления Божией Матери. Другая икона, тоже Божией Матери, мне показалась незнакомой; но какой то, точно тайный, голос поведал мне во сне, что эта неведомая мне икона с этого времени станет мне особенно дорогой и близкой. Я стал усердно перед ними молиться, и с молитвой проснулся. Под впечатлением этого сна, необыкновенно живо сохранившегося в воспоминании, рассказывая о нем своим домашним, я и говорю:
— Не ехать-ли мне сегодня к отцу Серафиму? Эти две иконы, молитва перед ними — точно напутственный мне молебен и благословение свыше на путь мой в Саров!?
К удивлению моему, со стороны моих домашних я не встретил никаких противоречий:
— Что - ж — с Богом! Докуда ж тебе собираться!
Хоть и стояло начало рабочей поры — у нас начали косить рожь, — но, как нарочно, по благословению Божьему, все остальные мои хозяйственные и, главным образом, финансовые дела к этому дню устроились так, что я мог беспрепятственно отлучиться из дому недели на две, а то и более.

Благословение Божие моему паломничеству, действительно, как будто, почивало на всем моем пути в Саровскую и Дивеевскую обители. Мой одинокий путь до Сарова был вполне благополучен. В девятом часу вечера того же дня, проехав более ста верст, я уже ехал лесом, на многие тысячи десятин окружающим Саровскую пустынь.

И что это за лес!.. Стройные мачтовые сосны, как чистая, благоуханная молитва, возносятся высоко, высоко, к голубому, в вечернем сумраке потемневшему небу. Глядишь на них вверх — шапка валится. Кругом тишина, безлюдие!.. Колеса тарантаса бесшумно врезываются в мягкие, осыпающиеся колеи глубокого песка краснолесья, изредка натыкаясь и подпрыгивая на корнях вековых деревьев, видевших уже первых пустынников Саровских.

Вот они места «убогого Серафима!» — так любил себя называть этот, смирением великий, светоч Православия. Здесь ходил он в своей задумчивости, в непрестанно молитвенной, исполненной дивных видений и откровений горнего мира, в беседе с Вечно-Сущим. Боже, до чего они хороши! до чего они благодатны!.. Никакое описание не даст представления об этих дивных местах молитвенного благоухания и созерцательного безмолвия. Кто не любил, поймет ли тот волну любви, когда она, вздымаясь из потаенной глубины человеческого сердца и разливаясь по всем тайникам сердечным, грозит своим трепетно-сладостным потоком залить жаждущую ответной ласки человеческую душу? Чье не страдало сердце, ответит ли оно на крик сердечной муки ближнего, и может ли оно понять чужое горе? Кто не молился ото всей души, с любовью, с верою, с самоотвержением, тот не поймет молитвы веры. Кто не был в Сарове, с верой в Серафима, тот не дышал напоенным его молитвой Саровским воздухом, тот не поймет и не оценит Сарова, хотя бы описанного и гениальными словами, хотя бы изображенного и гениальною кистью..

С Темниковской большой дороги путь на Саровскую пустынь круто, под прямым углом сворачивает в сторону. На распутьи водружено Распятие, и от него в конце длинной просеки, все в том же мачтовом лесу, смотришь — высится к далекому небу своей белой колокольней и позлащенными соборными главами благоговейный храм неугасающей молитвы к Богу. Это — Саров.

Лениво, еле передвигая больные, усталые ноги, дотащила меня заезжанная тройка «вольных» к большому двух - этажному корпусу монастырской гостиницы. Вышел келейник, забрал мои вещи и отвел меня во второй этаж, в довольно просторную и чистую комнату.

Расписался я в книге приезжающих богомольцев, поужинал от монастырской трапезы, попросил побудить себя к обедне и... погрузился в монастырское келейное одиночество.

На другой день, после литургии, вместо трапезы в гостиннице, я пошел в келью о.Серафима. Все разошлись обедать — народу в келье не было ни души, кроме старика-монаха, кроткого и благодушного. Я застал его за исполнением своего послушания — посетителей не ожидалось, и старичок оправлял лампадки и свечи, во множестве теплящиеся в последнем земном жилище батюшки.
— Можно мне будет здесь помолиться одному?

— Помолись, родимый, помолись — Бог благословит! — разрешил мне доброжелательный старичек, вышел из кельи и даже дверь за собой притворил... Какая благодатная душевная чуткость!.. Я помолился, как умел, как может молиться душа человека, издалека стремившегося в вожделенный дом молитвы...
Из кельи я пошел к источнику о.Серафима, этой русской Вифезде, целительная сила которой дана свыше по молитвам о.Серафима, и от которой я и себе ждал чудесного исцеления. Путь к этому источнику лежит по берегу прозрачной тихой речки, — вернее — ручья, окаймленного все тем же чудным Саровским лесом. Я верил, что только здесь, или уже нигде в этом мире, Господь исцелит меня. Я верил и все время молился, а ноги мои, безо всякого с моей стороны усилия, точно несли меня, как на крыльях. Полдневное солнце пекло невыносимо. Я буквально обливался потом, но не чувствовал ни малейшей усталости. От монастыря до источника версты три или четыре. Я, последнее время дома еле таскавший ноги, прошел это расстояние без малейшего признака утомления. Уж это было чудо. В устроенную у самого источника над вытекающим из него ручейком купальню я вошел, — платье, бывшее на мне, хоть выжми. Не дав себе времени остыть, весь как был, разгоряченный быстрой ходьбой и палящим зноем, я разделся, спустился под кран, из которого серебристой струйкой текла ледяная вода источника, перекрестился: верую, Господи! и троекратно дал этой воде облить всего себя и больные члены... Первое мгновение я совсем было задохнулся: ледяная вода меня обожгла, — дух захватило. Но какое дивное чувство наступило по выходе из купальни! Точно новая струя новой жизни была влита во все мои жилы — далекая юность, казалось вернулась вновь. Что будет потом? стал ли я здоров по вере моей? — я не задавался такими вопросами. Я просто радовался и любил отца Серафима, как любят врача, которому удается мгновенно утолить нестерпимую, жгучую боль, в ту минуту, когда эта боль прекращается. Эта пламенная любовь, которою внезапно загорелось мое сердце, эта радость любви по вере, не были ли они моим духовным окончательным выздоровлением, которое без всякого сравнения важнее всякого телесного исцеления!..

Иду из кельи да думаю: непременно завтра пойду пешком в Дивеево, — что то мне сдается, что там, в Дивееве именно, с особенною силой действует дух батюшки. Смотрю: впереди идут пять монашенок... Не из Дивеева ли?
— Сестрицы! не Дивеевские вы?

— Да, батюшка! Дивеевские.

— Надолго ли пришли?

— Да, вот, пришли к празднику Пантелеймона Целителя, а завтра домой. Завтра у нас всенощная под великий наш праздник. 28 июля у нас положено чествовать батюшки Серафима чудотворную икону Умиления Божией Матери, перед которой наш батюшка всю жизнь молился и жизнь свою кончил... Да вы, небось, сами знаете!
Я был поражен. Ехать за тридевять земель, не справляясь со святцами (да еще обозначен ли в святцах этот праздник?), собираться итти пешком из Сарова в Дивеево двенадцать, а то и все пятнадцать верст и угодить к такому празднику отца Серафима, на чествование его святыни — правда, было чему удивиться... Батюшка, родной! Да неужели же ты сам незримо руководишь моими путями, неужели ты это влек и теперь еще продолжаешь влечь меня к своей святыне?!..
— Сестрицы! очень люблю я вашего батюшку — не возьмете ли меня с собой? Завтра я все равно к вам было собирался.

— Просим милости! Мы рады, кто нашего батюшку любит. Завтра зайдем за вами в гостиницу, и — с Господом! А то вы за нами зайдите. Спросите, где свещницы Дивеевские — вам покажут. Мы стоим в другом гостиничном корпусе. Евгению Ивановну спросите... А то нет — лучше мы сами за вами так — часика в два — зайдем: ко всенощной к нам тогда поспеем...
На том и порешили.

На другой день ровно в три часа мы двинулись в путь.. Солнышко, еще высоко стоявшее на небе, заслонилось небольшим облачком, и облачко это стало росить на нас мелким, мелким, как сквозь тончайшее сито, дождичком. Одежды не смачивал он, а — так, точно освежающей росой обдавал.

Предположение мое о том, что я плохой ходок, на этот раз оказалось лишенным основания. Вперед ушли я да старшая сестра, Евгения Ивановна, остальные, замешкавшись в Сарове со сборами, далеко от нас отстали. Шли мы с Евгенией Ивановной рядом параллельными тропинками, извивающимися около дороги в Дивеев. Евгения Ивановна молчала, и мне не говорилось. Вековой бор плохо располагал к словоохотливости, да и не шла она как то к моему молчаливому настроению: душа насторожилась в ожидании... Прошли мы лес, вошли в открытое поле, засеянное гречихой; солнышко выглянуло из-за набежавших тучек, но уже не пекло, как в Сарове — был пятый час вечера. Ударило оно по серебру гречихи и точно бриллиантиками рассыпалось в росинках просеявшейся на гречиху тучки. Какая то большая деревня встретилась на пути. Вскоре перед нами, верстах в пяти, поднялась к небу высокая колокольня; за ней показался громадный Дивеевский собор... Будущая женская лавра, по предсказанию отца Серафима, четвертый и последний жребий на земле Царицы Небесной.

Оставалось до Дивеева не более трех верст. Все мои спутницы подтянулись, собрались вместе... Внезапная усталость, которой я не очущал все время пути, точно сварила меня. В спине точно кол встал.
— Не отдохнуть ли нам, сестрицы?

— А что ж? Хорошо будет — наши то ведь тоже к ходьбе не очень привычны: по нашей работе все больше стоять да сидеть приходится. И мы приуморились.
Не успел я опуститься на землю, как буквально был облеплен муравьями. Откуда они взялись? Но одежда, руки, ноги так и закишели этими надоедливыми насекомыми. Я тут же вскочил, как ужаленный, стряхнулся: муравьи как-то сразу с меня осыпались, а сестры и говорят:
— Нет, батюшка, Царице Небесной, видно, не угодно, чтобы вы садились на пути в Ее обитель: надо итти.
Усталости моей как не бывало! Да! видно «взявшись за плуг, не следует оглядываться назад!»... Царица Небесной не угодно! Да, где же это я в самом деле? Какие это я по нашему, по мирскому, «дикие» слова слышу, да еще произносимые с такой силой убеждения, которая исключает всякую возможность какого-либо сомнения!

Зазвонили ко всенощной, когда мы были уже на полях только что сжатой Дивеевской ржи. Вошли в ограду монастыря. В собор я вошел к самому величанию Божией Матери. Народу из мирских было немного. Когда отошла всенощная, ко мне подошла какая-то монахиня:
— Матушка игумения вас просит завтра после обедни пожаловать к ней.
Опять пришли мне на память пророческие слова отца Серафима:
«Тогда, радость моя, и монастырь у вас устроится, когда игуменией будет у вас Мария, Ушакова родом». Эта самая игумения Мария, Ушакова родом, и звала меня теперь к себе.
На другой день, после литургии, я попросил отслужить молебен перед чудотворной иконой «Умиления» или вернее, «Радости всех радостей», как ее называл и повелевал всем называть сам отец Серафим. Когда кончился молебен, я стал подниматься на ступеньки возвышения, на котором стоит икона, и вижу, и глазам своим, просто, не верю: батюшкина икона, это та, та самая, которую я видел во сне перед отъездом в Саров! Та самая, никогда мною до этого времени нигде не виданная, изображающая Богоматерь в момент произнесения Ею слов к Архангелу Гавриилу —
«се раба Господня, да будет Мне по глаголу твоему».
Кроткий лик дивной Девушки, почти Ребенка, опущенные вежды, сложенные крестообразно на груди руки... Можно ли словами передать тот благоговейный трепет, который всколыхнул всю мою душу при этом неожиданном явлении?! Пораженный таким чудесным открытием, не смея даже приложиться к самому чуду, я со слезами на глазах перекрестился и поцеловал маленькую икону, копию, поставленную в ее угол. Только я приложился и хотел было уходить, не отрывая все еще глаз от дивного Лика, как меня подозвала к себе игумения.
— Меня сильно поразило ваше у нас появление. Я узнала в подробности, как вы к нам пришли. Необыкновенное совпадение вашего прихода с нашим праздником заставило меня усмотреть в этом водительство самого отца Серафима по изволению Самой Матушки Святой нашей Игумении. Я велела освятить для вас иконочку, точную копню с чудотворной иконы: извольте ее взять в благословение от нашей обители, как бы от самого Серафима. Вот она, освященная, стоит в уголке чудотворной иконы!
Я передаю все знаменательные и удивительные события, со мною совершившиеся, как летописец. Я не могу, не смею умолчать о них даже перед самою страшною боязнью присвоить себе, недостойному, значение, которого я не заслуживаю, не имею и заслужить никогда не буду в состоянии. Самый даже страх, привитый чуть не в колыбели, перед ядовитою и злою насмешкой мира, не может меня остановить в рассказе о том, чего я не смею утаить, как дела явно Божиего.
«О глубина богатства, и премудрости и ведения Божия! Как непостижимы судьбы Его и неисследимы пути Его! Ибо кто познал ум Господень? Или кто был советником Ему?.. Все из Него, Им и к Нему. Ему слава во веки, аминь».

ПАСТЫРСКО_БОГОСЛОВСКИЕ КУРСЫ В г.ВИЛЬНЕ.

Закрытие всех духовно-учебных заведений в СССР почти с первых лет большевизма, ссылки и расстрелы духовенства повели к тому, что в освобожденных от большевизма областях оказался большой недостаток в священно- и церковно-служителях для открываемых с разрешения германских властей церквей.

Для подготовки священнослужителей в январе 1943 г. при Виленском Свято-Духовом монастыре Владыкой Митрополитом Сергием открыты годичные трехсеместровые пастырско-богословские курсы.

Курсы занимают два средней величины монастырских корпуса, которые потребовали значительного ремонта для приведения их в состояние, соответствующее их новому назначению. Ремонт неизбежно поглотил значительные денежные средства.

В настоящее время на курсах состоит 58 учащихся и два вольнослушателя. Из них 30 — на старшем и 28 — на младшем курсе. Все учащиеся проживают в интернате, проходя специальный строго-церковный жизненный режим, определяемый задачами пастырской школы. В интернате все пользуются готовым помещением с отоплением и освещением, готовым столом, учебными пособиями и проч.

Курсы в финансовом отношении находятся под общим попечением всех епархиальных управлений Экзархата, которыми установлены по всем епархиям для финансирования курсов особые периодичные тарелочные сборы по церквам. С самого начала этих средств было недостаточно, но в последнее время финансовое положение курсов ухудшилось еще больше в результате эвакуации Пскова и прилегающих к нему районов. Приток средств на содержание курсов значительно сократился.

Ощущается большой недостаток в книгах и учебных пособиях, особенно в письменных принадлежностях. Между тем, учащиеся для подготовки к урокам вынуждены довольствоваться записями объяснений преподавателей. Покупка книг новых и подержанных, бумаги, перьев и т.п. также требует значительных средств.

Подготовка образованных пастырей, которые могли бы овладеть начавшимся религиозным подъемом русского народа и которые были бы достаточно вооружены для борьбы с атеизмом, возникающим сектантским движением и с пропагандой иноверцев, должно быть делом всего народа, любящего Церковь и Россию. Ко всему православному народу, к его представителям в приходских советах обращается Экзархат с просьбой оказать материальную помощь пастырско-богословским курсам в Вильне — усилением пожертвований при кружечном сборе в церквах, отчислением в пользу курсов из освободившихся после ремонта храмов и лежащих без движения денежных сумм. Желательна была бы помощь пожертвованием книг богословского, религиозно-нравственного, научного и художественного содержания.

Питомцы этих курсов — будущие руководители в нашей религиозной и нравственной жизни, представители нашей православной церкви пред лицом всего мира, будущие борцы за православную христианскую веру. Их деятельность — основа для возрождения Новой России. Мы должны помочь содержанию богословских курсов. Дело подготовки достойных пастырей — дело всего русского народа!

Присылайте в нашу газету свои отклики, статьи и сообщения.
Задавайте вопросы и высказывайте свои пожелания.
ПРОЧТИ И ДАЙ ПРОЧЕСТЬ ДРУГОМУ!

Приложенные файлы

  • docx 8549782
    Размер файла: 66 kB Загрузок: 0

Добавить комментарий