Виноватых.net Пьеса Марьи Зелинской


Марья Зелинская
Виноватых.net
пьеса
Глава 1.
Из-за запаха
Яна. Когда мой кот, ну, помнишь, я тебе рассказывала, любимый мой, который суперумный был еще, умер, тогда было… Он тогда подошел ко мне, а я его оттолкнула: уйди от меня. Просто после того, как он упал с третьего этажа, у него стало пахнуть изо рта, неприятный запах такой… И вот он подошел, и этот запах, и… я его оттолкнула. А потом уехала сюда на учебу и через неделю он умер. Мне сказали, что он умер. И я думаю теперь, я могла ведь его приласкать – да? – но не приласкала. Оттолкнула из-за этого запаха. А он умер.
Я такая привязанная
Оксана. Котики у меня умирали, тоже было очень плохо. Потому что я к кошкам так привязываюсь. И сейчас я такая привязанная. У нас котик был Макс - классный вообще. Он у нас 4 года вообще прожил, мы его еще котенком взяли. У меня есть такая шкурка – настоящая шкурка какая-то. Я его все время на кровать клала возле подушки, и он на ней засыпал, присасывался к этой шкурке и засыпал. И так он вот это вот, даже когда 4 года было ему – уже здоровый котяра, причмакивался так к этой шкурке, вот… А у нас, получается, квартира на первом этаже была. И он, получается, в форточку легко выскакивал и обратно забирался. И, получается, как-то летом я поехала в Первомайку – к дедушке с бабушкой, где-то целый месяц у них была, а потом уже, когда приехала… Потом уже мама сообщила, ну, что за недели две до моего приезда кота сбили. Блин, я себя винила! Я так себя винила за то, что я поехала и дома не осталась. Потому что я думала, что если бы я осталась, то ничего бы с ним не случилось. Если бы я была бы дома, я могла бы его удержать. Чтобы он так на улицу не пошел или еще что-то. Мы обычно с ним в огороде бесились, я практически всегда рядом с ним была. Я себя так страшно в этом винила! Кошмар! Мама говорила: «Да успокойся, ты не виновата!». Я говорила: «Нет. Мама! Мне надо было не уезжать, я должна была остаться…». Вот. Такой царский кот был, такой красивый. Знаешь вот, просто как пружинка… Постоянно дрался. Один раз пришел, у него горлышко разодранное было, мы его лечили – там перекисью капали, гнойчик убирали. Потом с него ошейник антиблошиный сняли. У нас же раньше мода была котикам покупали эти ошейнички от блошек.
Черство
Оля. У меня только собаки умирали… У меня был спаниель, я с ней мало гуляла, плохо воспитывала и всё такое. Просто мне было лет десять тогда, мне её на день рождения подарили. И в общем её сбила машина. Тогда у меня реальный шок был, и чувство вины, да. Потому что я мало её любила… А потом я стала черствым человеком и ни разу не заплакала, когда у меня умирали животные. А ещё я не езжу на похороны.
Но чувство вины - это плохо. Оно изнутри человека ломает. Нужно от этого как-то избавляться. Я вот думаю, что с людьми ничего плохого не происходит, когда они умирают. Это нам плохо, но это от эгоизма где-то...
По-разному можно смотреть
Ксюша. Смерть – штука странная. В одном случае ее воспринимаешь как должное, а в другом случае просто проклинаешь ее... Как должное - когда понимаешь, что так должно случиться. Ну там если человек очень старый или болел серьезно. А иногда понимаешь: так не должно было случиться!
Например, у нас там прошлой весной, по моему, или позапрошлой, парень из-за девушки застрелился. Неизвестно где-то он пистолет раздобыл и там по «синей волне»… что-то там компания еще на пятачке в парке была. Вот он такой выхватил пистолет, сказал: «Сейчас будет шоу» и такой – пиу! При всех! Такие дела. У девушки чувство вины на всю жизнь. Прикинь, из-за тебя застрелился. Это вообще ад. Совесть будет грызть, мучить.
А вот если убить человека самому, собственными руками – вот этого я не знаю, не пробовала. (смеется) Хотя меня всегда интересовало, как себя чувствуют девочки, которые сделали аборт, потому что фактически они просто убили ребенка собственными руками. Взяли и убили. Как они с этим живут вообще? Вообще как с этим вообще жить можно?
Так что, по-разному можно смотреть на смерть… Зверушки – курочки, уточки эти – это да. Но есть-то хочется тоже с другой стороны. Ничего, нормально. Некоторых мясо даже полезное. Например, перепела – у них мясо очень полезное. Говорят, вообще универсальные птицы – вот у них мясо полезное и яйца полезные... Они сами вообще, вот если крупные перепелки, они где-то вот такие (показывает две ладошки) А есть вообще вот такие маленькие, а яйца у них где-то вот такие вот… Но они хищные, заразы! Вообще ужас! Я когда их кормила, у меня все руки были исцарапанные и исклеванные почти до крови! Они вообще какие-то чудовища маленькие. И когда их кормят, обычно в подкормку… Ну вот у нас как было – когда козу зарезали, кровь там взяли с кормом просто смешали и вот эту кашу им давали. И они вот это вот кушают, наоборот, здоровее становятся и полезно им это. Курицы, они… Ну, курочки, уточки они больше любят там рыбью чешую, требушку рыбью. Они от этого фанатеют!
У меня это абсолютно спокойно. Когда они маленькие: уси-пуси, какие миленькие, какие хорошенькие – там покормила их, потискала, там почесала их. А потом выросли – иди ко мне, моя радость – и хрясь топориком и все! Естественно, они чувствуют все. Они начинают громко кричать и вырываться… С крупными животными я не связываюсь. Только смотрю, как их забивают. Они тоже и визжат, и кричат – коровы, свиньи. И козы тоже блеют громко-громко очень. Ну, кролики – они чё, они просто дрыгаются. Но кроликам не глотку перерезают, а по башке – тюк – просто вырубили. Молоточком. Можно обычным. Можно деревянным.
Я с 5-6 лет с этим вожусь. Лет в 6 рыбу чистить научилась. Она дрыгается, мне смешно, я ржу, ее чищу, а она дрыгается. Не знаю, нету такого ничего. Чтобы прямо вины какой-то…
А вот когда в первый то ли во второй класс ходила, тетя Анжела умерла… Ну, мамина подружка и чья-то племянница там, короче – какие-то родственные связи там дальние были. Ну у нее точнее… Она получается… Она с Миркой, с дочкой – дочка Альмира – они вместе в квартире, вот, а бабушка – в другом конце села. И получается, Альмира в ту ночь у бабушки ночевала, и как бы до сих пор все рады, что она ночевала у бабушки, а тетя Анжела как бы одна в ту ночь осталась и ее короче застрелили. Вот, Мирка, она младше меня, наверное, года на два. Вот это она вообще маленькая была.
Не помню, почему ее застрелили вообще. Только помню, как Мирку жалко было. И вина какая-то… вот тут – да. Тетя Анжела, она часто у нас бывала. И фотографии там разные, много у нас ее. Она вообще красивая очень женщина была. Такая – вау! Мы жили буквально в паре домов друг от друга, в гости часто ходили, праздники часто совместно отмечали, все такое.
Я ревела. Ревела долго и нудно. А Мирка… я не знаю, я ее после этого почти не видела, она там – ну, все у бабушки-у бабушки была. А потом в школе уже стали пересекаться местами. Мне кажется, что если дети… ну, в более раннем возрасте смерть родителей происходит, они это как-то… ну, легче адаптируются, чем вот так уже в подростковом или это… потому что сознание уже более такое… оформленное как-то. Что-то такое. Вот.
Единственное, у одноклассника, это тоже было в классе где-то в первом то ли вот втором. У него, получается, осенью мама умерла, а весной – отец повесился. Ну там получается, семья не очень так… Ну, отец бухал, мать бил по пьяни. Там что-то с позвоночником у нее случилось, какая-то травма произошла, и новообразование появилось где-то внутри. Мы, получается, там в классе на операцию деньги собирали, классная руководительница поехала там в Элисту, надо было ехать операцию делать. А когда она приехала, ну – первый класс дети – мелюзга, а все равно все как-то поняли, что уже поздно было… Она приехала, мы видим, что у нее заплаканные глаза, все так это… такие: «Марина Леонидовна! Марина Леонидовна!». И мы еще всем классом на похоронах были… Вся вот эта куча детей, родители были. А еще помню, она такая лежала в гробу, а как будто бы просто спала. И улыбка вот эта вот у нее на лице была, она всю жизнь вообще улыбалась, она в больнице массажисткой работала, вот… А он просто… Он не плакал, он просто рядом стоял и держал ее за руку. Так гладил по руке, держал ее за руку. И не плакал, ничего там – ни истерик не было. Молчал стоял.
И мать матери, бабушка, забрала его к себе, а там отец ну один жить остался, получается. Уже когда весна была, соседка дочку попросила зайти глянуть, что это там у дядь Саши дверь открытая. Она зашла, а он оказывается, там уже где-то дня три висел. Повешенный. Папа его.
Федя, открой! Повторяющийся сон пациентки N. Фрагмент 1.
Женщина средних лет, возраст определить сложно. Кажется, она моложе, чем кажется. А старческий эффект - из-за неряшливости и нервов.
Женщина подходит к двери и прислушивается. За дверью шаги. Она слушает их некоторое время, потом аккуратно стучит в дверь. Шагающий человек останавливается. Она слушает, как он слушает, и стучит снова.
- Федя… Феденька.
В комнате тишина. Она хочет уйти, но возвращается.
- Федюша, опять окно что ли открыл? По ногам дует.
Она слушает, как он слушает.
- Тебе же нельзя. Простудишься опять. И так холодно. Я уже и платок мамин повязала. Закрой окно. А, Федь?
Молчание.
- И поесть надо.
Женщина приближается губами к щелочке, в которую ничего не видно, только надежда, что звук пойдет лучше.
- Федя…
Федя опять ходит по комнате.
- Я в комнате. Я в комнате, Федя. Ты зови, если что. Хорошо?
*
А. Походила, немножко поплакала, поговорила с ней… Попросила у нее прощения. За то, что была груба. Била иногда, когда не слушалась. Ну, знаешь, с больным человеком всегда так…
Б. А она что?
А. Ну вот например, бабушка говорит мне: «Кончай в интернете сидеть, посади ее пописать». А мне такой некаеф, я говорю: «Отстань, ба». Ну, такое состояние, знаешь? А потом, короче, она в постель писает, все пеленки заделывает и мне стирать опять. Я ее когда купаю, по попе стукну, бурчу там, ругаюсь.
Б. Она тебя простила?
А. Не знаю. Вспоминаю сейчас, много случаев таких было. Это сейчас я стараюсь максимально хорошо за ней смотреть. Не сплю почти. Атмосфера у нас тут гнетущая. А бабушке все равно, спит без задних ног! Еще говорит свет потушить, чтобы я не мешала. А недавно заходит такая: «Не спит, видишь?» и начинает кудахтать. А я ей: «Ты бы меньше орала, человек бы больше спал». Но сейчас, вроде бы, глаза закрыла. Вроде бы спит… Это бабушка такая, с носорожьей кожей. А я нет, ты че! Я сижу, прислуживаюсь – дышит ли. Ну, сейчас вроде ничего, глаза закрыла. Видимо, укол подействовал.
Б. Что вы колете?
А. Димедрол… Но я по себе могу сказать, что он ни фига не помогает. Не берет меня. Я помню, когда у меня ноготь срывали - больно было пиздец как - мне его кололи и не помогал. Фу, что я сказала? Димедрол? Баралгин! Че-то я совсем туплю… Баралгин, конечно.
Б. И что делать?
А. Врач нам тоже выписал Баралгин колоть. Но мы Кеторол колем. Потому что Баралгин не помогает. Я же вижу! Она лежит без движения с открытыми глазами и не закрывает их. Видимо, такая боль везде. Сейчас вкололи Кеторол, должно стать поменьше. А вы что кололи?
Б. Трамал. Он по рецепту идет…
А. Я слышала, что онкобольным еще морфий колят, когда вообще пиздец полный. И он их сам по себе убивает, вместе с болью, да? Трамал такой?
Б. Не знаю.
А. Ну, ей в любом случае нельзя… У нее организм не потянет. Представь, она четыре года лежит уже. У нее диабет, все очень слабое. Он может ее убить. А я не хочу быть причиной ее смерти. Я лучше ее дохожу по-человечески.
Б. Она ест?
А. Какой там!
Б. Пьет?
А. Да, пьет. Видимо, пить хочет сильно. Только она странно так… Берет глоток воды, в рот набирает и не глотает. Наверное, забывает, что надо с ним делать.
Б. Не кашляет?
А. Кашляет.
Б. Может, это она не забывает, а боится, что закашляется, когда глотать будет, потому держит во рту.
А. Но я изловчилась. Я так делаю – трясу ее чуть-чуть за левое плечо, она сглатывает. Пьет чуть-чуть. А у нее же диабет, ей сахар надо поддерживать. Что ей, сладкую водичку намешать что ли?
Б. Мы уже когда совсем, ну… Мы детское питание разводили, короче, и поили. Оно такое – и не еда, и не питье. Но, короче, жить можно.
А. О! Слушай! А это идея… Если до утра доживет, пойду куплю ей это детское питание.
Б. Там оно разное есть… Посмотри.
А. Потому что кормить-то ее все равно чем-то надо.
Б. Ну да, нас только это и спасало.
А. А я, прикинь, Леше сегодня звоню, говорю, что у нее гангрена, что все, пиздец, короче. А он такой: «Я не удивлен…». Я, прости конечно, в ахуе просто. Не удивлен он! Пиздец как поддержал, спасибо!
Б. Что у вас, плохо, да?
А. Он в принципе никого поддерживать не умеет. Не только меня, родных там, себя… У него комплексов еще куча, он замкнулся на них. У него папа, короче, рано лысеть начал. Он это знает и переживает. А сам видит, что у висков… ну, височная доля где, поняла? Он тоже начал. Нормально это, в 22 года лысеть начать?
Б. Ну, это не самое страшное…
А. Вот и я ему тоже! А он – ни в какую! Я говорю, что он мне и лысый нравится, и корявый – любой. Что дело не в этом. А он злится.
Б. Так, ты не говори, что он лысый. Не говори даже это слово. Просто не замечай…
А. Ну и короче, вот так бездарно поговорили. Мы уже давно не виделись, недели две он не приезжал и не созваниваемся толком. Меня эта вся ситуация выматывает, ни с кем говорить не хочется. И с ним тоже… Хочется пойти куда-то, вырваться из этой обстановки. Тяжело.
Б. А как ее зовут?
А. Инесса.
Б. Инесса?
А. Инесса Александровна.
Б. Красивое имя такое…
А. А ее сестру родители хотели Шарлоттой назвать, прикинь? Но назвали Светланой. А то была бы Шарлотта…
Б. А как выяснилось вообще про эту гангрену?
А. Ну, короче… Ты вообще знаешь, что такое гангрена?
Б. Знаю, что из-за нее конечности отпиливают.
А. Ну да, это когда ткани сами начинают распадаться и постепенно убивать весь организм, отравлять его. Короче, недавно… А она как, в носочках же лежит все время на таких завязочках. У нее грибок, короче, поэтому носочки. И на выходных я смотрю, а у нее нога вся синяя. Даже не синяя, а такая фиолетовая, пиздец, короче! Мы перепугались, ба давай в скорую звонить. А скорая у нас, как обычно. Там, видимо, в выходные много вызовов было, они, короче, приехали, посмотрели. Ничего, говорят, синячок, мажьте Троксевазином. Они даже носочек не сняли… А мы в понедельник уже хирурга нашего вызвали, в субботу и воскресенье же выходные были, его в поликлинике не было. Он пришел, посмотрел, снимайте, говорит, носочек. Мы сняли, а там нога, короче, черная, поняла? Он такой: «Гангрена…». Пиздец, конечно, зрелище не для слабонервных. Я за эти дни тут такого понасмотрелась, что мне теперь уже ничего не страшно. Что теперь уже глаза закрываешь и видишь это все. А я еще думаю, вот врачи молодцы, прикинь, они же это каждый день видят! И к этому ведь не привыкнешь, к этому просто нельзя привыкнуть. Молодцы они. Ну он видит, что мне поплохело, захотел меня типа поддержать и чтобы не говорить, что все, короче, выписал мазь для приличия. Надо в аптеке купить и мазать ее ногу. Чтобы как-то занять меня… А отпиливать что-то смысла нету, ее организм даже наркоза не выдержит. Она заснет и не проснется просто… Я тебя еще не утомила? Присела на уши, тебе больно надо это слушать.
Б. Нет, ты чего…
А. А с кем я еще поговорю, представь…
Б. Так, а что в итоге?
А. Ну, укололи Кеторол недавно, тетя приезжала, я сама уколы делать не умею. Ба тоже боится.
Б. Если что, мне звони. Я не так чтобы спец, но укол сделать могу.
А. Да не, днем, если что, соседка приходит, ба ее просит, а вечером тетя приезжает. К тому же, долго это не продлится. Поскорее бы уже, я же вижу, как ей больно. Сейчас хорошо хоть глаза закрыла. Ну а ты прикинь, какая там боль, если вся нога фиолетовая. Она распадается, яд постепенно доходит до всех органов, они замедляют свою работу, а потом перестают работать. Хорошо еще, если сердце. Чтобы сразу все кончилось… Бедная, конечно. А я сегодня когда села к ней, говорю, плачу, руку ее взяла. А потом, такая поплакала, хочу руку обратно класть, а она сжала ее и не отпускает.
Б. Да ты что! Ей так лучше, да? Когда с тобой…
А. Не отпускает, представляешь… Больно так сильно, наверное.
Б. А как вы понимаете, что больно?
А. Она когда больно еще начинает такие беспорядочные движения руками делать, какие-то тихие-тихие звуки издавать. А сегодня, видимо, вообще разболелась – лежит целый день, не шелохнется, со стеклянными глазами. Смотрит сосредоточенно в одну точку. Наверное, вся в боль ушла. Только руку мою держит…
Б. Видишь как… Ей страшно еще, наверное.
А. Ты мне так и не рассказала, как твоя мама умерла?
Б. А что тут рассказывать… Ну, три дня последних она не совсем тут была.
А. Без сознания?
Б. Не знаю, наверное.
А. Если без сознания, это хорошо. Там же тоже все распадается и яды постепенно убивают все это…
Б. Она, знаешь, пить просила. И странные вещи иногда говорила, когда просыпалась.
А. В бреду типа?
Б. Ну, не совсем чтобы в бреду.
А. Если без сознания – это хорошо. Это значит, она не чувствовала всю эту боль.
Б. Не, в сознании.
А. А у меня мама в агонии умирала. Я не видела так прямо, но стояла за занавеской и подглядывала. Она типа только с Катей захотела попрощаться, меня даже не позвала. Мы с ней типа ругались сильно. Даже проститься не захотела…
Б. В агонии это как?
А. Это плохо. Она кричала очень сильно. Боли были… Я за занавеской стояла и слышала все.
Глава 2.
Жизнь сложная штука
Настя. Нет, ну да… Да, так оно и… Ой, прости, я тебя перебила. Говори. А, закончила уже? Тогда хорошо. Я вообще считаю, что чувство вины перманентно и продиктовано нашей цивилизацией. Потому что жить в нашем мире и не чувствовать вины… Я не знаю ни одного такого человека.
У меня мама вообще не употребляет слово умер, все время подбирает какие-то всевозможные синонимы! Ты тоже? А, ну да… Прости, бедная моя.
Мы вообще с мамой так близко чтобы никогда не общались, а тут я заболела, пришлось вместе шастать по врачам и проводить много времени вместе. Она мне тут рассказала, что всю жизнь мучается из-за того, что ее подруга юности, самая лучшая и самая близкая, покончила жизнь самоубийством из-за несчастной неразделенной любви, кажется. Как? Я не знаю, как. Она толком и не объяснила. Я про отца своего всю жизнь пыталась выпытать, узнаю что-то только через третьих людей, а ты спрашиваешь «как?». Не знаю. Не говорит.
У меня – да. Впервые в 11 классе. У меня тогда был очень трудный год, тяжелый такой – сразу две смерти. Дедушка и учительница. Она оч хорошая была просто! Причем – вот же люди, я не знаю! – позвонили мне тогда такие: «Настя, ты поступила. И твоя преподавательница умерла».
Ничего не сказали нам, а она-то знала! У меня шок был, меня реально всю трясло.
Вина – потому что она с нами до конца занималась, все силы в нас вкладывала. А не в выздоровление. У нее рак крови был. И с этой страшной болезнью она с нами занималась, я представляю, какие у нее были боли… Но, знаешь, она не была похожа на смертельно больного человека! Мы даже не догадывались!
Причем, я после ее занятий каждый раз реально рыдала. Но она с нами занималась прям, только благодаря ей я выучила язык. Я в школе лучше всех по немецкому была, а к ней пришла и она сказала, что я знаю язык на троечку. Доводила. Нет, мы чтобы так явно не скандалили, но я реально переживала все это сильно очень. Злилась. Ненавидела даже… А она в нас все вкладывала. А мы не знали.
Причем, помню у меня насморк вечный был… Она мне вручила Биопарокс, а сама вечно Нурофен была. Всегда коробочка красненькая где-то лежала. От боли. Во время занятий иногда пила. Я только сейчас понимаю, почему. Тогда не придавала этому значения… да…
А дедушка… Ну, что больше времени можно было проводить с ним, больше разговаривать. Он от сердца умер. Инфаркт. Ну, не мудрено – он же всю жизнь с бабушкой жил, а она – водолей. У них сложный очень, взрывной характер. Я поняла, что мне с водолеями оч сложно! А дедушка был единственным адекватным в нашей сумасшедшей семейке…
А чувство вины – да… А с другой стороны, бабушка сейчас одна. И к ней тоже надо часто ездить. Но у нее такой сложный характер. И не получается. Я не могу. Не могу я. А потом буду мучиться. Жизнь – она такая вот сложная. Такая сложная штука.
Федя, открой! Повторяющийся сон пациентки N. Фрагмент 2.
Женщина под дверью.
- Федя, я так больше не могу. Я не могу больше, слышишь? Думаешь, мне хорошо? Думаешь, мне легко? Не легко! Даже тяжелее, чем тебе. Конечно, ты-то не виноват! Ты-то у нас ничего не делал. Это же я все. Да, Федя?
Молчание.
- Конечно… Меньше всего грехов знаешь у кого? У бездельников.
Молчание.
- Прости, Федя. Я… я не хотела. Открой мне.
Молчание.
- Федя, ну открой мне. Или я умру здесь. Под твоей дверью. Прямо сейчас. Хочешь? И тебе придется выйти оттуда. Хотя бы чтобы меня похоронить. Ты этого хочешь, Федя?
Молчание.
- Молчание – знак согласия?
Молчание.
- Раньше ты говорил: «Молчание – знак молчания». Видишь, я уже за тебя разговариваю. Выйди ко мне! Федя! Выйди ко мне. Или закрой хотя бы окно. Зима же! Я духовку включила – все равно не помогает. А ты там голый, небось, как обычно…
Женщина прислушивается.
*
А. Знаешь, я всегда завидую историям про 85-летних старичков, которые ничем не болеют, ложатся спать и умирают во сне. Ни от чего. Просто от старости, потому что организм износился. Мне кажется, это так здорово.
Б. Ну да…
А. Я бы вообще так не смогла, как твоя мама, например. Одно дело же, когда ты без сознания почти и не знаешь… Вот она, думаешь, слышала, что у нее гангрена, что все – ей только умирать нужно? Она когда с открытыми глазами лежит, думаешь, она знает, что она сейчас лежит и умирает?
Б. Не знаю.
А. А мама твоя… Она короче сразу все знала. И сколько там, три года, да?
Б. Да.
А. Я бы так не смогла. Я бы себе пулю в лоб сразу пустила. От одной мысли, что все. И что дальше будет только хуже. Она почему держалась?
Б. Потому что верила, что грех. А так говорила часто, что, если бы не вера, давно бы выпила лекарств и не проснулась.
А. Ну да… Хотя, это же легко так говорить, рассуждать. А как там было бы на самом деле – никто не знает. Как бы я себя повела. А вы таблетки какие-то пили от депрессии?
Б. Нет.
А. Я слышала, что дают им… Потому что это же сума сойти можно, зная, что тебе уже ничего не светит, кроме еще худшего. Мне, короче, подруга, Наташа, я тебе о ней говорила, которая с Западного, поняла? Ну вот, она, короче, рассказывала, что ей выписывали, когда она после операции была. Там, короче, колеса такие, что если тебя в подворотне отхуярят по самое не хочу, ты, блядь, встанешь и кровью улыбаться будешь, так тебе жить хорошо будет. Если, блядь, деньги последние украдут, квартиру спалят и всех домашних убьют, все равно – ни слезинки, ни тоски не будет. Прикинь?
Б. Да уж…
А. Хотела бы?
Б. Не. Боюсь я всего этого.
А. Я тоже… Хотя мне бы сейчас не помешало. Когда человек болеет долго, ну, ты сама знаешь, какая атмосфера…Энергетика такая, что мне тоже сразу плохо. Я же впечатлительная по этому делу. Я ей ногу когда мазью растираю, меня саму аж трусит, чувствую, как лимфоузлы воспаляются, голова начинает болеть. Короче, все, что обычно болит, обостряется со страшной силой. Я еще и крестик сняла.
Б. Зачем?
А. Ну, так…
Б. Как?
А. Мне с ним хуже.
Б. Что значит «хуже»?
А. Если сняла, значит хуже. Я же не просто так взяла его и сняла! Ба тоже разоралась. Она прочитала где-то, что золото – это типа оберег. Поэтому врачи молодые, там, разные, у них очень много золота – браслеты, цепочки. Рядом с больными тяжелая энергетика, а золото защищает. Серебро не так… Только ба говорит, нужно как домой пришел, типа снять это все и в соленую водичку положить.
Б. Так, что значит, что тебе хуже с ним?
А. Я с ним сплю плохо. И чувствую себя тоже. Я же в нем была, когда мама умирала, когда на меня напали, когда в академ уходила, нервничала много. Сейчас вот тоже.
Б. Купи новый.
А. Да не… Надо его пойти и заново осветить просто.
Б. Он не освящен что ли?
А. Да освящен, просто заново надо, говорю же!
Глава 3.
Это полезно
Вика. Всегда есть чувство вины, когда кого-то теряешь. Начинаются эти: не смог, не удержал, не помог, не сделал. И понятно, что далеко не всегда ты вообще мог что-то сделать...
Я думаю, не стоит даже пытаться преодолеть чувство вины. Во-первых, потому что, как это ни парадоксально, вина все равно отчасти есть. Во-вторых, это, что называется "полезно": вернуть уже невозможно, но можно как-то исправить себя и этим воскресить как бы память потерянного человека. А в-третьих, вина - это чувство. От чувств не избавляются. Они либо сами проходят, либо забиваются нами и уходят в подсознание как комплексы...
*
А. А у нас тут еще за стенкой сосед умер. Сосед по тамбуру… Ну, у нас тамбур, где две двери, поняла? Вот он как умер в пятницу, его как хоронили, я сразу поняла, что что-то, короче, будет нехорошее. Он там два дня еще пролежал за стеной. И бабушка, тоже еще пиздец нашелся, говорит, что слышала шаги ночью. Я говорю: «Слышала - милицию вызывай, вдруг кто-то в квартиру залез… Раз шаги слышишь». А она – нет, типа, эта шаги совсем иного толка…
Б. Тебе страшно было?
А. Ой, я уже и не знаю, столько всего понасмотрелась. Мне кажется, я уже слишком устала, чтобы еще и бояться. Мы не спим уже, ну, не мы, а я – бабушке то по фигу, который день… Не люблю я все эти дела. А на поминках тоже… Не люблю я, блядь, поминки все эти. Обязательно кто-то нажрется и забудет, зачем сюда пришел вообще. Ну обязательно… Ни одних поминок нормальных не было еще! Я еще не хотела идти, но ба сказала, что надо. Алканавты со всего района пришли. Наш сосед был первым алкашом, на деревне, блядь. Я там скушала немного этой херни, ну с рисом…
Б. Я поняла…
А. И с изюмом, поминальной этой…
Б. Кутья.
А. Да… И супчика чуть-чуть поела. Сказала, что я вообще мало ем, что вообще ничего не ем почти.
Б. Так оно и есть. Ты как дети Освенцима уже.
А. Ага, блядь, а целлюлит?
Б. Это не от количества еды!
А. Нет, ну что за несправедливость жизни, почему у мужиков не бывает целлюлита? Короче, пришли эти алконавты, а я только и думаю, чтобы домой пойти. Ну, посидели чуть-чуть, и я как чувствовала, что что-то случится… А к вечеру у нее вот нога посинела. И началось.
Б. А этот сосед, он один что ли был?
А. Нет, у него мама еще… 92 года, каждое утро вокруг дома круги наяривает, такая живая, подвижная – все нипочем ей! Вот молодец женщина! Вот так и надо… Ничего у нее не болит! И не болело никогда в жизни. Даже и сына похоронила вот… Ну, ничего, она справится. Она сильная. Это видно… Она поплакала немножко. Ее родственники к себе заберут на время, чтобы как-то хоть сменить обстановку, а то представь… ну ты сама знаешь, как это бывает.
Б. Ну да…
А. Вообще это, конечно, нехорошо, когда родители детей хоронят.
Б. Да, это самое страшное.
А. Но она справится. Там первое время у родственников, а потом – очухается… И вернется. И бабушке не будут больше шаги в пустой квартире мерещится.
Б. Тебе нужна помощь?
А. Да не, что тебя просить, ты сама все это видела. Справимся. Просто нужно подождать. Умрет, полегче будет. А то представь, как она мучается.
Глава 4.
Начинаешь просчитывать
Инна. Есть преступления, они оговорены в Уголовном Кодексе, в частности статья 124 и другие есть, ну, о том, там: если врач поступает так-то, то он виноват. И наверно у него, как у любого человека, будет чувство вины. Хотя это уже преступник, да?
А если более частые ситуации… Просто, врачи - не Боги. И бывают ситуации когда больной умирает и ты ничего не можешь сделать, тут медицина бессильна… Вот например, в мире умирают ежегодно тысячи детей от пневмонии. И если умер ребенок, родителям будет казаться, что все кругом виноваты. Но тут же нельзя было ничего сделать! Врач не виноват тоже. Просто обычные люди не всегда могут объективно все оценить.
Если работать по совести, никаких таких чувств не будет.
Хотя, наверно, есть что-то похожее в определенных ситуациях…
Хотя, опять же, тут больше боль и обида, что не вышло, что эту схватку со смертью ты проиграл. Ты садишься и в голове мысли-мысли-мысли. И начинаешь просчитывать десятки ситуаций, вариантов, как можно было еще поступить, а если так, а если вот так... Это тоже очень сильные чувства, правда. И разрушающие.
*
А. Когда все закончится, на море поеду. А – нет! Сначала не на море. Я тебе рассказывала о моем гениальном плане про то, как бросить курить?
Б. Нет.
А. Он всем вообще нравится. Короче, я же когда бросила курить на несколько месяцев, поправилась на 6 килограмм. Есть начала больше.
Б. Тебе эти шесть кг не повредят, ты как анорексичная уже. Тебе якорь носить надо.
А. Ну и короче. А теперь, чтобы не поправляться, я в бассейн запишусь. Я плавать не умею, но научусь, возьму себе инструктора, буду много плавать. А там при плавании задействованы все группы мышц, будут калории сжигаться лишние. Крутой план?
Б. Ну да.
А. А потом поеду на море… Может, с тобой поедем. Поедешь со мной на море?
Б. Ну да.
А. Только надо, чтобы это все кончилось. Я уже не могу больше. А ей каково вообще, представь. Это бабушка у меня, ей все равно – спит себе, как миленькая! Как ей это удается? Мы с ней сегодня посидели, поплакали, вспомнили всех наших покойников. Мне еще дедушка недавно приснился, я за ним бежала, прощения просила. Если учитывать, что у нас и при жизни отношения были так себе… Я считала своим долгом все время с ним спорить, перечить ему, что бы кто ни говорил. Ненавидели друг друга. А чувство вины все равно есть.
Б. Когда человек умирает, всегда так. И так всегда будет. И чувство вины тоже будет всегда, от него никуда уже не уйдешь.
Глава 5.
Собака поломалась
Катя. Думаю, оно есть у каждого. Другое дело, что не каждый может
понять, что это и признать свою вину. Ну, если она была, конечно… Думаю, вина есть у всех. Даже у кошечек с собачками. Ну да! А что? Если они укусят тебя, всегда же ластятся, извиняться приходят.
У меня тоже. У меня тоже есть. Я виновата в том, что моя собака поломалась. Хотя понимаю, что не виновата. Виновата и не виновата.
С тех пор я не люблю собак. Сейчас у меня в доме живет пес, но я его ненавижу, мне на него вообще похрену. Я его даже в комнату не пускаю, он идиот. Я больше не буду любить собак.
А тогда как получилось. Мы вышли погулять с Джойсом, а из-за угла ротвейлерша громадная выскочила. Я даже понять ничего не успела. Она его пополам перегрызла. Перекусила там что-то важное. И он умер у меня на руках. Вывела на прогулку живую собаку, а вернулась … А тело было такое, знаете, обмякшее, будто без костей.
И я все думаю: я тогда хотела фильм досмотреть, а потом пойти. А он просился. И вот если бы вдруг сразу пошла, не досмотрев, мы бы зашли за этот угол и там бы не было просто этой ротвейлерши.
Я виновата. И не виновата. И виновата.
Скорее, да, чувство вины есть у каждого. Просто иногда люди себя прощают. Плюс со временем оно притупляется… Но я никогда не буду любить. Собаку больше ни одну не буду.
*
А. Мне бабушка сегодня рассказала про маму ее мамы, короче, про прабабушку мою. Говорят, я в нее пошла. Она такая была хорошая, добренькая… с окружающими, милая вся такая. А домой приходила и тираном становилась. С самыми близкими жесткая была. Я тоже такая.
Б. Да ну…
А. Серьезно. Сейчас, погоди, посмотрю пойду, спит? Спит. Дышит. Завтра надо будет чулки там купить, платье какое-то подготовить. Собрать ее. Не люблю я все эти дела…
Б. Ты молодец, что попрощалась, простилась. Я вот ни с мамой, ни с тетей не простилась. Это как предательство. Ничего не сказала им. Только утром, когда все вышли, а мама мертвая уже была, и я одна с ней осталась, я ей сказала, что люблю ее. И то – шепотом. И то – как-то неудобно было. А хотелось тоже поговорить с ней, утешить, если ей страшно. Все равно легче, когда кто-то живой рядом.
А. Да…
Б. А с тетей вообще… Я за неделю ее видела, она мне еще сказала, приходи, в следующий раз буду тебя музыкально просвещать, расскажу тебе о Жаке Бреле. Она мне в этот вечер ставила его песню «Не покидай». Нё мо ки тэ па… А потом – все. И я даже рядом не была в последние дни.
А. Тебе тяжело было. Ты же еще от мамы не отошла.
Б. В таких случаях не о себе думают… А дядя рассказывал, что дня за три до… ну… плохо так было, у нее еще непроходимость кишечника была, они ничего есть не могла последние недели, ее тошнило сразу. Только пила. А есть знаешь как хотелось! Очень хотелось, она запахи слышала и хотелось, сама говорила. А еще сказала, что хочет август и арбузы чтобы. Если доживет до арбузов, сказала, то выкарабкается. Вот так почему-то сказала. Я потом на арбузы смотрела в августе и так странно было. Ее-то уже не было. А арбузы эти дурацкие были… И мне так стыдно теперь, что в последние дни меня с ней рядом не было. Понимаешь?
А. Понимаю.
Б. Так вот… Скорую даже вызывали по этой непроходимости, еще болело там же все. Думали, что спайка болит, увезли на скорой делать рентген. Только силы забрали, проездив туда-сюда. Ничего не выяснили, к тому же, с онкологическими никто дела иметь не хочет – все равно умрут, думают, чё их лечить, чё им помогать.А. Пиздец, прости, конечно. С гонгреной этой тоже так. Они видят, старая, с диабетом, лежит четыре года. На хуй ее лечить, блядь. Скажем, что синяк…
Б. Ну и вот… А потом приехали домой, а у нее от этих всех путешествий все разболелось. Уколы и таблетки уже не помогали. Она попросила ванну теплую сделать и отнести ее туда. Ну, дядя, короче, набрал, отнес ее. И за полотенцем пошел, искал там чистое, значит, все дела… Приходит, а она в ванной лежит без сознания. Он ее на руки схватил, вытащил из ванной – весь мокрый сам, на кафель вода льется, поскользнулся, короче, упал вместе с ней…
А. Пиздец, блядь. Прости…
Б. Упал, по щекам ее бьет, обнимает. Только не сейчас, только не сейчас, - говорит. – Только не сейчас… Говорит, думал, сам умрет в тот момент.
А. А потом?
Б. А потом она в себя пришла. Ну и еще три дня продержалась… И я себя так корю, что меня рядом не было. Что они были, а меня не было. Мне так стыдно, что я сейчас даже перестала к ним в гости приезжать. Не могу ни брата, ни дядю видеть. Потому что стыдно.
А. Да ну…
Б. Да, знаешь, у меня в ту неделю как раз обострение с желудком было, я сама лежала. Но это не отговорка. Точнее, это отговорка. Я должна была быть там, понимаешь? Пусть бы даже я ничего не изменила, я просто обязана была быть там!
А. Мне кажется, ей даже лучше, что тебя там не было… Ты же сама говорила, ты ей как дочка, зачем тебе это все смотреть…
Б. «Как дочка» должна была быть рядом. Я хотела быть рядом. Я так ее любила, всем сердцем, ты даже представить себе не можешь! И самое страшное, это даже никому и не объяснишь, что это такое – какая ужасная эта вторая смерть. Все слышат, что тетя и, мол, нормально. Тетя – это как будто бы так далеко, как будто бы даже и неважно… Как придаток какой-то, как десятиюродный брат пятиюродной сестры. А у нас это не так было! Она для меня второй в жизни по-важности человек была… Мама и она. Больше близких, ну, настолько близких у меня не было.
А. Да, я всегда немножечко завидовала твоим отношениям с мамой, с тетей, я бы тоже так хотела.
Б. Вот. И никому не объяснишь…
А. Плюс еще ты без папы. И без бабушки с дедушкой. Поэтому еще…
Б. Ну да… И, может я говорю бред, но последний год, когда мама ушла, мне казалось, что мы с тетей стали единым целым. Как две половинки яблока. Я душой с ней связалась, переплелась так. И тепло такое чувствовала только рядом с ней, бежала к ней, летела.
А. Она же еще родная сестра мамы, они всю жизнь вместе …
Б. Ну да…
А. И похоронили их вместе. Вы же подхоранивали?
Б. Ну да… Еще говорили: «Две сестрички. В жизни были вместе и теперь вместе».
А. В новом крыле, да? Там еще поле перед этим.
Б. Да, и подсолнухи с другой стороны.
А. Поняла…
Б. Короче, мне кажется, я ее понимала… Ну, мужики-мужиками, они все делали, заботились, но женщина женщину всегда же поймет. Особенно родная. И она же такая сильная всегда была, такая первая, такая всем пример. Но я же знаю, как это. Как это страшно, и трудно, и… Короче, она в конце делала вид, что ей не страшно и еще мужиков своих пыталась утешать. А если бы я была, я бы ее утешила. Хоть как-то. Ну хоть как-нибудь. Понимаешь?
А. Понимаю.
Б. Прости, я тебя уже достала наверное?
А. Нет, ну что ты…
Б. Она спит?
А. Глаза закрыты. Наверное, ей получше от укола.
Федя, открой! Повторяющийся сон пациентки N. Фрагмент 3.
Она стоит под дверью. Дергает ее. Бьется в нее.
- Если ты не откроешь мне дверь, я соседей позову. Коля из 52-й легко ее выбьет. Но зачем нам позориться на весь подъезд, Федя? Это же наши с тобой отношения. Зачем нам Коли какие-то.
Молчание.
- Ты там спишь, Федя?
Молчание.
- Заснул опять с окном открытым? Продует, спина болеть будет.
Молчание.
- Федя…
Молчание.
- Я иду к Коле.
Молчание.
- Федя, открой, а?
Молчание.
- Твоей вины нету, Федя. Это все я! Федя! Открой мне! Сейчас же! Я иду за Колей.
Она уходит.
*
Б. А в предпоследний день дядя звонит такой, как ты? А у меня живот страшно болит – лежу, говорю. Он посоветовал мне там ромашку заварить, все дела. И такой, знаешь, как будто не договаривает чего – ну, лежи, поправляйся, ты нам здоровенькая нужна. Я спросила, как тетя, он сказал, что плохо, но держимся. И я поняла, что что-то не так уже тогда. Вот почему я не встала и не приехала?
А. Хватит уже думать об этом. Суть в том, что на нас там никто не обижается. Это мы тут себя истязаем, блядь, до последнего. Театр одного актера.
Б. Думаешь?
А. Да. Никто там на нас не обижается.
Б. Хорошо бы.
А. Да так и есть!
Б. Ты не вини себя. Ты вообще молодец. Делала все, что могла, я же знаю.
А. Да, блядь, не все.
Б. В данной ситуации все. Ты же тоже не робот!... Знаешь, когда с мамой вот это все выяснилось только, ну диагноз поставили когда, тетя Ира тогда как раз после операции была, ей там все по-женски вырезали. Облучили ее, химию бахнули. Короче, ей очень тяжело было, а тут еще известие, что это маме предстоит. Она приходила, но не могла видеть, как химию делают. Ее от одного запаха этого воротило, там, знаешь, есть такое лекарство красненькое, оно пахнет так сладко. Ну, организам ее, видимо, протестовал, помнил же. И когда маме делали первую химию, она к нам не приходила, хотя раньше каждый день почти была – мама тогда не ходила уже. И, короче, она пропала тогда. А потом уехала в Обнинск, там тоже хорошо лечат, думали, хоть там что-то сделают. А из Обнинска в Москву. Вот как раз когда они в Москве были, мама и ушла. И я знаю, что у нее было чувство вины из-за этого, как и у меня, что ее не было рядом в тот момент, что попрощаться не успела. Я пыталась ей объяснить, что вины ее нет, что она очень многое делала для нас, очень нам помогала. Какая тут вина может быть? И вот у нас даже чувства одинаковые. Ну, у нее тогда и у меня сейчас. А в глаза брату и дяде смотреть не могу, хотя и понимаю, что очень похоже все это… И вот у тебя уже начинается это чувство. Не вини себя. Пожалуйста. Хоть ты. Ты правда делала все, что могла.
А. Ладно, спать уже пора.
Б. Ты заснешь?
А. Постараюсь.
Б. Поспи, пожалуйста, тебе надо отдохнуть.
А. Да, я напилась всяких корвалолов, валерианок, нормально. Я тебе завтра позвоню тогда, хорошо? И скажу, как тут.
Б. Давай.
А. Спасибо, что выслушала… Я же ни с кем не могу поговорить, они не понимают.
Б. Нам нужно с тобой закрытый клуб организовать. Там будут все, у кого чувство вины перед умершими. И там типа будет такой узкий круг и все будут говорить только на одну тему – о тех, кого они потеряли и рассказывать все-все, что они не сделали или сделали не так. Типа: «Привет, я - Алла». А все ей: «Привет, Алла».
А. Как клуб анонимных алкоголиков.
Б. Потому что, вот ты правильно сказала про не все понимают… Конечно, хорошо, что есть люди, у которых никто никогда не умирал или которые не заморачиваются, отпускают с легким сердцем… Но… у меня не так.
А. Да, особо об этом и не поговоришь. Обычно люди, как узнают, сколько я похоронила, так сразу… ну, в шоке немного. Как будто со мной что-то не так. Сторонятся сразу. Как будто я, блядь, всех своих взяла и топором зарубила.
Б. Потому что примерять не хотят. Боятся. Даже представлять… И вот в этом клубе все будут друг друга поддерживать. И если ты помнишь ушедшего, это не значит, что ты псих. И что живешь только прошлым. И все, для кого ушедший не исчез, кто думает, что он как будто бы вышел просто и скоро вернется, будут считаться нормальными. Мы будем плакать вместе, вспоминать и все время говорить: «Ты не виноват. Ты не виноват…Ты не виноват».
Б. Ты не виновата.
А. И ты не виновата.
Глава 6.
Раздать пряники
Сати. Да, конечно… Есть чувство… чувство недосказанного. Конечно. От этого никуда не деться. Это неизбежно.
Завтра у дедушки 40 дней, папа в больнице до сих пор с давлением.
С тех пор, как дедушка умер, мне сны снятся. Вижу его часто. Он задувает свечи, которые я зажигаю. Или…снится, как будто мне говорят разные ужасные вещи: то у тебя папы нету, то у тебя мамы нету. Сегодня во сне брат звонит и говорит: «Мамы больше нету…». Я от страха просыпаюсь, и надо звонить кому-то, чтобы в себя прийти.
Когда я приехала, дедушка был в реанимации. Я плакала, чтобы меня туда пустили.
Он спал. Выражение лица было, как будто он спал. К нему просто смерть пришла. К нему просто старость пришла.
Я хочу на работу принести пирог. Или пряники раздать. И сказать, что вот так вот… Моя коллега недавно потеряла родителей. Причем, с промежутком в полгода. Сперва - папу, потом маму, месяц назад. Она говорит, что помогает, если раздавать вот так еду. И нужно милостыню давать. И не один раз. И в церковь нужно: поставить свечки, постоять просто, подумать…
А вчера, представляешь, в метро увидела дедушку, похожего на моего. И я расплакалась, знаешь... Захотелось, чтобы он обернулся и… ну, мой дедушка. Ладно… Давай не будем о грустном? Лучше расскажи, как ты.
*
А. Она умерла в час ночи. И я сидела до утра в трансе. Не стану же я ночью обзванивать всех, кто мне дорог, чтобы сказать, что она умерла. Что вы сделаете? Ничего. А потом в одиннадцать приехала сестра, мне хоть как-то стало полегче… Вообще атмосфера эта угнетает, в доме тяжело находиться. Еще, блядь, эти все зеркала завешаны. Компьютер там, телевизор… Лучше бы просто все было, не было этого. А то все эти тряпки только напоминают. Лучше бы без них. Не выпрыгнет же, блядь, она на меня из зеркала! Думаю, ничего страшного не случится, если я компьютер включу. Мне шпоры в телефон закачать нужно, в три часа у меня зачет.
Б. Я тоже компьютер сразу включила…
А. Не собираюсь же я, блядь, фильмы смотреть какие-то. Да и не до этого сейчас. Слушай, хотела спросить, у тебя собака себя нормально вела, когда мама ушла?
Б. Она месяц до этого и полмесяца после жила у брата, так что…
А. А то у меня кошка в неадеквате.
Б. Что она делает?
А. Ну, она какая-то странная ходит. Я же знаю свою кошку, знаю, как она себя ведет обычно!
Б. Что именно она делает?
А. Ну, не выходит из той комнаты, сидит там, где она лежала… Это ей вообще не свойственно.
Б. Она тоже переживает. Думаю, это нормально. Отойдет.
А. Животные, они чувствуют все это, да?
Федя, открой! Повторяющийся сон пациентки N. Фрагмент 4.
Двое рослых мужчин выбивают дверь. С ними рядом еще один, маленький, с небольшим саквояжиком. Она подходит к последнему близко-близко, как будто это заставит его лучше понять ее, говорит прямо в лицо.
- Здесь?
- Здесь. Только вы поймите, что с ним все хорошо, просто у него шок. Он не болен. Вы его не забирайте, хорошо?
- Разберемся.
- Его нельзя забирать. Просто откройте дверь, чтобы я посмотрела, что он жив. Мы его покормим, и вы обратно уезжайте.
- Отойдите. Мешаете…
- Его нельзя забирать. У него мать недавно умерла, отец на этой почве разнервничался, стал на людей с ножом кидаться.
- Вот сюда станьте…
- Вот и пришлось…Я его на лечение положила. Федя меня винит. Говорит, что его папа никому ничего плохого не делал. Он всегда с домом боялся расставаться. Такая особенность была… Даже на сад всегда на чуть-чуть уезжал, ему все надо было дома, знаете? А тут такая ситуация…
- Отойдите.
- Федя меня винит. Потому что мы квартиру сдали… но не потому, что думали, что он не вернется, нет! Когда бы он поправился, я бы сразу всех выгнала… А Федя не верит.
- Вот здесь стойте. Да. Спасибо… Что с папой было?
- С папой? А папа умер в больнице. На второй день. На утро. Следующее. И Федя закрылся.
- Болел чем, спрашиваю?
- С… (бьет себя по голове указательным пальцем) Ну, с нервами что-то… на нервной почве, говорю же, на людей с ножом кидался. Но Федя не такой! Вы его не забирайте.
- Разберемся.
Дверь выбивают.
Окно открыто.
Никого нет.
- Федя!
*
Б. Хочешь, я к тебе приеду? Или в городе встретимся?
А. Давай лучше созвонимся вечером. Я же бабушку одну не брошу, а тебе тут особо находится тоже, думаю, не нужно. Я не знаю, как ты такие вещи переносишь.
Б. Ладно. Чего кашляешь?
А. Простудилась по ходу на этом кладбище.
Б. Одевайся теплее.
А. Еще тапочки эти... С притоптанным задником… Ты с вещами что делала?
А. Ничего не делала. Не трогала. И до сих пор тоже. Только кровать и матрац выбросили. Ну, и пакет с лекарствами тоже. Некоторые вещи отдала. Ну, не так – она умерла, вещи остались, поэтому берите. А так… когда кто-то приходил, например, в пальто осеннем, а уже морозы, зима, я его переодевала. Знала, что по размеру подходит. И как бы мама тоже была бы не против, мне кажется. А так – все на месте.
А. А в комнату ту заходить не боялась?
Б. Не помню, полтора года прошло…
А. А я впечатлительная по этому делу. С бабушкой ютимся на тоненькой кроватке, я там боюсь.
Б. Леша не приезжал?
А. Звонил. Точнее, я ему звонила. Мы сейчас редко общаемся. Он сам там болеет лежит.
Б. А на праздники приедет?
А. Какие у нас праздники?
Б. Я имела в виду, три дня выходных же, может приехать...
А. Не, не приедет. Ты так говоришь, как будто Леша у нас когда-то был мистер инициатива. Когда он чесался вообще? К тому же, тут еще это… Плюс, где ночевать? Я там спать не буду. И его одного тоже не положу. Хоть он и не боится, ничего, но все равно… А втроем в одной комнате с бабушкой - стремно…
Глава 7.
Недопиленные фигурки
Яна. Это как пронизывающий ветер. Без дождя или снега. Просто ветер. Но пронизывающий, неприятный. Не хочется вспоминать. Раньше, когда дядя только умер, я говорила себе: «Надо думать, надо думать о нем… Думай!». Хотя было плохо. Ругала себя: «Что ты за человек такой, если не думаешь!». А теперь поняла, что думать как-то специально, когда больно еще, не надо. Это все равно в нас, даже если не думаешь. Оно никуда не уходит.
У меня дядя и тетя такие хорошие были… А потом стало известно, что у тети рак. Причем, раньше ей делали какую-то операцию, что-то там вырезали… Но тогда не заметили. А через четыре года сразу сказали, что у нее последняя стадия и она умирает. А у нее муж и трое детей.
Когда она в хосписе уже лежала, дочка пришла домой, а он, ну папа ее, дядя мой, на полу лежит мертвый. У него цирроз печени был, он раньше много пил, а потом бросил, но болезнь осталась. И мы так и не поняли, то ли дядя от удара умер, то ли от приступа. Хотели вскрытие делать, чтобы установить причину смерти, но мы сказали не надо.
И…мы ведь все видели, как на наших глазах затухал человек. Но никто ничего не делал! Последнее время мы общались, звонили только тете. У них еще тогда трудности в отношениях были. Мы его критиковали за все. Знали, что он с тремя детьми останется, ругали, что он с тещей не ладит… И не видели, как он тух на наших глазах. А он очень переживал безумно, любил тетю. Ему, как ее в хоспис забрали, становилось все хуже и хуже. Мы могли бы… Одно слово сказанное, один вопрос, какая-то поддержка, понимаешь, могли бы оставить его в живых. Но мы тогда думали только о тете, что ей плохо, что она умирает. Наше зрение было сфокусировано только на ней. Так всегда, когда фокус направлен на кого-то, другие выпадают из этого фокуса и… как бы не существуют, мы их не замечаем.
Чувство вины очень визуально… Дядя был очень разносторонним. Он был художник. Ну, не по профессии, так-то он был директором или речпорта или морпорта, не помню точно, а так, любил что-то неординарное делать. И сейчас он уже долгое время не живет в том доме, но дом его помнит. Стол с росписью… то и дело попадаются какие-то недопиленные фигурки. Тогда и вина возникает. Больно.
С этим надо жить. Чувство вины не проходит, просто со временем становится меньше. Не потому, что уменьшается, а потому что появляется много-много всего другого, и оно в этом во всем как бы теряется. Но не исчезает. Нет.
Голоса. Перебивают друг друга. Говорят одновременно, повторяясь. Что-то ищут, спотыкаются обо все. Неуместные такие, стыдные и нелепые, болезненные.
- 25 марта Кости не стало. Сегодня я первый день одна. Очень больно.
- 14 июля Света ушла. Не верю.
- 27 января. Лешик. Муж. Похороны сегодня, а я беременная.
- 1 марта. Инесса Александровна. Бабушка.
- 3 июля. Полгода как Иры нет. Комната ее закрыта, туда никто не ходит.
- 13 ноября. Арамиса сбила машина. Когда закапывали, тело затвердело, даже хвост. А я держала его на руках и говорила: «Очнись!».
- 8 марта. Дорогу переходили. Я выжила, мама – нет. Анна. Ей 41 всего было.
- 9 июня… 9 июня – день, когда… Нет, я не могу. Простите…
- 12 мая…
- 8 декабря!
- Рождество.
- Первый день лета.
- Новый год.
- День всех влюбленных.
- День его рождения – 28-е. Январь.
- Один день до весны не дожила. А она так хотела весны.
Март 2011

Приложенные файлы

  • docx 3688215
    Размер файла: 66 kB Загрузок: 0

Добавить комментарий