Фурсов А.И. Восточный феодализм и история Запад..


ФУРСОВ А.И.
ВОСТОЧНЫЙ ФЕОДАЛИЗМ И ИСТОРИЯ ЗАПАДА:
КРИТИКА ОДНОЙ ИНТЕРПРИТАЦИИ
(Народы Азии и Африки. – 1987. - № 4. – С.93-109).Статья Л. Б. Алаева — явление симптоматичное для эволюции концепции «восточного феодализма» (ВФ), это — определенная веха. Поэтому, прежде чем анализировать рассуждения автора, необходимо хотя бы вкратце остановиться на логике развития самой концепции, что позволит лучше понять как причины появления статьи, так и ее место среди «восточно-феодальных интерпретаций».
Концепция ВФ сформировалась к концу 30-х годов, когда после окончания дискуссий об азиатском способе производства (АСП) у нее практически не осталось конкурентов и противников. Однако самым опасным противником этой концепции оказалась она сама — в отношениях как с фактами, так и с собственной логикой. Если в 30—40-е годы уровень развития Востока в период средневековья и вплоть до XVIII в. не только приравнивался к западноевропейскому, но и нередко оценивался как более высокий (по развитию торгово-ростовщического капитала, товарно-денежных отношений и т. д.), то начиная с 50-х годов наметилась тенденция к занижению уровня развития феодализма на Востоке, а само понятие «феодализм» применительно к Востоку стало обрастать спасительными определениями «полу» и «патриархально». В результате начали возникать такие концептуальные мутанты, как «патриархальный феодализм», «полуфеодальные отношения» и даже «полупатриархальные — полуфеодальные», с помощью которых пытались объяснить эмпирически фиксируемое отличие Востока от Запада, а также отсутствие спонтанного развития капитализма в афро-азиатских обществах. С течением времени становилось все более очевидным, что ни товарно-денежные отношения, ни торгово-ростовщический капитал на Востоке нельзя рассматривать как капитал в его формационном значении, что колонизаторы, несмотря на ущерб, причиненный ими колониально-зависимым народам, не прерывали капиталистического развития, ибо оно отсутствовало. Символом этого отсутствия был генезис капитализма в Западной Европе из недр западноевропейского феодализма. Он довлел над всеми рассуждениями на тему «восточного феодализма» и заставлял его обрастать допущениями аd hос (особая роль религии, специфика восточного города, завоевания кочевников и т. д.). Все это наряду с другими факторами привело к возобновлению в середине 60-х годов дискуссий о формационной специфике доколониального Востока. В ходе этих дискуссий благодаря критикам рабовладельческо-феодальной интерпретации истории Востока, а в еще большей степени благодаря уязвимости и алогичности построений ее сторонников несостоятельность этой интерпретации выявилась со всей очевидностью.
Середина 60-х годов знаменует, на мой взгляд, окончание определенной фазы в развитии концепции ВФ и, поскольку эта концепция была доминирующей, определенной фазы в теоретическом осмыслении общественной эволюции афро - азиатского мира в доколониальную и колониальную эпохи (С. 93-94). Ее итогом стала эмпирическая я логическая констатация несоответствия феодальной интерпретации социально-экономической реальности доколониального Востока. Однако в ходе дискуссий не была решена объективно возникшая задача: наполнить эту эмпирическую констатацию теоретическим содержанием и дать укладно-формационную интерпретацию указанного несоответствия. Единственным конкурентом ВФ укладно-формационного порядка был АСП, однако представленные его сторонниками версии были столь упрощенными, что компрометировали саму концепцию АСП. Поскольку старая теория, сколь бы ошибочной и внутренне противоречивой она ни была, отмирает лишь в случае возникновения жизнеспособной альтернативы, а новая концепция (теория) нередко далека от совершенства и, наконец, в силу инвариантности эмпирического факта (вне теории нет научных фактов), концепция ВФ уцелела. Этому способствовало и то, что ВФ не только концепция, но и парадигма, т. е. не просто комплекс теоретических посылок и методологических установок, совокупность ценностей и средств исследования, но и научное сообщество, разделяющее эти установки и реализующее их в своих публикациях. Поскольку сообщество востоковедов-историков складывалось в условиях господства концепции ВФ, то даже при равном соотношении плюсов и минусов концепций ВФ и АСП первенство сохранилось бы за первой.
Дискуссии середины 60-х годов зафиксировали начало второй фазы развития парадигмы ВФ. Состояние этой концепции стало отличаться от периода 30— 50-х годов. Стало очевидно, что ВФ существует как бы по инерции и главным образом потому, что не имеет альтернативы. Даже с формальной точки зрения эта концепция уже не господствовала единолично в качестве определения восточных и вообще неевропейских обществ, к которым явно не подходит характеристика рабовладельческих». Наряду с концепцией ВФ появились и другие трактовки - типа «раннеклассового общества» и «древнего общества», представляющие собой определения, возведенные (не от хорошей жизни) в ранг концепции. Они суть реакция на то, что в ходе дискуссий 60-х годов скомпрометированными оказались не только концепции ВФ и АСП, но в какой-то степени и сама укладно-формационная проблематика. Начались поиски иных средств и понятий, для того чтобы устранить неадекватность конкретному материалу и логическую уязвимость существующих конструкций и хоть как-то зафиксировать стадиальную близость социально-экономических структур, традиционно относящихся к разным формациям (к рабовладению и феодализму) Древнего Востока, Тропической Африки («города-государства» йоруба) и доколумбовой Америки (майя, инки). Укладно-формационная фиксация этого — сложная теоретическая задача, так как теоретическая четкость требует отнести все эти общества к одной формации (к рабовладельческой, феодальной или к какой-то иной) (С. 94-95). В этой ситуации для многих более удобным оказывается прибегнуть к необязательному в формационном смысле термину «раннеклассовый». Однако стремление уйти от укладно-формационной проблематики оборачивается уходом от теоретической проблематики. «Раннеклассовое общество» как самостоятельное понятие бессодержательно, оно указывает лишь на раннюю стадию какой-то классовости, не объясняя, какой именно, приобретая тем самым характеристику улыбки Чеширского Кота. «Раннеклассового» вообще общества быть не может, возможно лишь раннерабовладельческое, раннефеодальное или другое формационно четко определенное классовое общество на его ранней стадии. Не может спасти и ссылка на якобы невозможность определить, к какому классовому типу будет эволюционировать данное общество — к рабовладельческому или феодальному: любое классовое общество даже на самой ранней стадии своего развития уже имеет вполне определенную формационную характеристику. Если все же принять логику определения «раннеклассовое общество», то получится, что оно одновременно и доклассовое и классовое, т. е. в понятии стираются различия между классовой и доклассовой стадиями.
К термину «раннеклассовое общество» очень близко определение «древнее общество», сконструированное эквилибристически по принципу «пойди туда, не знаю куда». Означая «послепервобъпное», но «дофеодальное» и в то же время нерабовладельческое (!), оно призвано, не вступая в формационную полемику, отразить непомещающуюся в жесткие рамки догматической схемы сложную реальность высокостратифицированного доклассового либо классового общества, не похожего полностью ни на рабовладельческое, ни на феодальное. Думаю, что в качестве стадиального термина определение «древнее общество» еще хуже, чем «раннеклассовое». Если в последнем хотя бы внешне присутствует указание на стадиальность и классовость, то «древнее общество» даже формально носит хронологический характер и представляет собой, помимо прочего, терминологический обман: «древность» ассоциируется с рабовладением, тогда как под «древним обществом» нередко подразумевается нерабовладельческое общество (иначе не было бы смысла в изобретении этого определения). Еще одна серьезная ошибка логико-методологического характера, связанная с использованием обоих указанных понятий, заключается в том, что их помещают в формационный ряд наравне с понятиями «рабовладельческое общество», «феодальное общество», в результате чего упраздняется логика как формационной, так и любой другой периодизации, поскольку в одном логическом ряду с «древним обществом» могут находиться лишь «средневековое» и «новое», с «раннеклассовым» — «зрелое классовое» и «позднеклассовое». Если то или иное понятие укладно-формационного порядка не соответствует реальности, его необходимо заменить новым понятием, также относящимся к укладно-формационному ряду. Или же нужно менять ряд в целом (раннеклассовое — развитое классовое и т. д., древнее — средневековое и т. д.). Характеризуя нынешнюю ситуацию в дискуссиях о докапиталистических способах производства, венгерский ученый А. Аг заметил, что есть три выхода из лабиринта споров — один сложный, но истинный и два простых, но ложных. Истинный — творческая разработка укладно-формационной теории, ложные — либо возвращение к простой и удобной, но догматичной пятичленной формуле, либо принятие нейтральных по отношению к укладно-формационной тематике подходов (узкоэкономического, технологического, хронологического и тому подобного порядка). На уровне теории этот «нейтральный подход» объективно — только в скрытой форме и кружным путем — ведет к тому же вульгарно-догматическому варианту укладно-формационной теория.
Отношение между концепциями «древнего» и «раннеклассового» обществ и концепцией ВФ носит противоречивый характер. С одной стороны, по крайней мере внешне, они подрывают концепцию ВФ и показывают ее неадекватность изучаемому объекту, с другой — ввиду своей концептуальной необязательности и атеоретичности они сосуществуют с ВФ и соответствуют ему своей расплывчатостью (С. 95-96). Можно даже сказать, что и «раннеклассовое общество» и «древнее общество» — это в известном смысле регрессивные эмпирико-обобщающие формы теоретического бытия концепций «восточного рабовладения» и ВФ. В этом смысле, не будучи «феодалистскими», они страдают от всех огрехов ВФ, как язычник от язв христианства.
На данной (второй) фазе и сам ВФ «оброс» новыми определениями. Наиболее показательна в этом отношении концепция В. И. Павлова, рассматривающего ВФ как «ранний феодализм». Суть ее заключается в признании того факта, что «потолком» в феодальной эволюции даже наиболее передовых азиатских обществ (Китай, Индия, Иран) была раннефеодальная стадия. По достижении ее верхней границы или при попытке преодолеть ее в азиатских обществах происходило движение вспять либо из-за крестьянских восстаний, либо из-за завоеваний кочевников. В результате этого попятного движения общество задерживалось на раннефеодальной стадии, вследствие чего происходило закрепление определенных тенденций развития. Эта концепция вызывает много возражений как конкретно-исторического, так и общеметодологического порядка. Она сама требует объяснения, в частности того, что обусловливало регулярное проявление понятности. Однако сейчас для нас главное в другом — в самом принципе ее конструирования. Ранний ВФ из концепции В. II. Павлова обладает чертой, которая не имеет никакого отношения к феодализму, но является характерной особенностью всех вариантов концепции АСП — понятность, циклизм. Сохранение концепции ВФ здесь осуществляется, во-первых, посредством признания де-факто существеннейшего механизма функционирования АСП: ВФ оказывается циклическим феодализмом (содержание); во-вторых, посредством снижения уровня развития феодализма до раннего (форма). Признание понятности призвано объяснить все нефеодальные особенности азиатских обществ, а определение «ранний» — снять противоречие между признанием циклизма и его «феодальной» интерпретацией.
Концепция ВФ как «раннего феодализма» знаменует, на мой взгляд, окончание второй фазы в развитии парадигмы ВФ. Итогом ее стало низведение ВФ до самой неразвитой стадии феодализма и столь значительное устранение феодальной субстанции как формально и хронологически («ранний феодализм»), так и с точки зрения содержания («циклический феодализм»), что ВФ оказался у опасной черты самоуничтожения. Если ранее уровень зрелости ВФ в оценке исследователей постепенно, но неуклонно понижался, то в концепции ВФ как «раннего феодализма» этот процесс достиг качественного предела в увеличении допущений аи нос данного типа и вместе с этим была исчерпана вторая фаза. Определение «ранний» оказалось слишком хрупким в качестве средства примирения циклизма и феодализма. Растяжение концепции на «разрыв» должно было привести либо к признанию восточного общества с характерной для него понятностью структурой АСП, либо к отбрасыванию понятности и определения «ранний». Оказавшись в опасной зоне максимального соседства с АСП, ВФ должен был отбросить определение «ранний», что означало автоматическое повышение уровня его зрелости. Именно так сделал В. И. Павлов позднее, сменив определение «ранний» на «развитой», «зрелый». Это, по моему мнению, означало наступление третьей фазы развития парадигмы ВФ, для которой, в отличие от других фаз, характерна тенденция к повышению уровня стадиальной оценки ВФ. Типичный пример — работы Н. А. Иванова и И. М. Смилянской, согласно которым ВФ — развитой, но не достигший позднефеодальной стадии (С. 96-97). Однако признание наиболее развитых обществ доколониального Востока развитыми феодальными ставит трудноразрешимые вопросы, в частности о причинах отсутствия «элементов капитализма». В конце 70-х годов советские востоковеды со всей определенностью высказались о невозможности квалифицировать товарно-денежные отношения и торгово-ростовщический капитал на Востоке как раннекапиталистические или даже предкапиталистические формы. Избежать вопросов к этой стадии феодализма можно было лишь переместившись в другую стадию, повысив уровень зрелости ВФ.
Этот шаг и был сделан авторами работы «Эволюция восточных обществ». Их объяснение того, почему капитализм не возник на Востоке, предполагало повышение уровня восточного феодализма до позднего и даже переразвитого, в котором степень развития товарно-денежных отношений и торгово-ростовщического капитала была столь высока, а их связь с феодализмом столь тесна, что для капитализма просто не оставалось места. В отличие от этого Западная Европа с ее менее развитым сельским хозяйством не смогла адаптироваться к быстрому развитию товарно-денежных отношений. Отсюда — кризис феодализма и генезис капитализма.
Трактовка восточных обществ как позднефеодальных вернула осмысление развития афро-азиатских обществ к трактовкам конца 30—40-х годов. Отрицая АСП с его циклизмом, концепция ВФ сама совершила полный цикл: от позднего феодализма к раннему и от раннего опять к позднему (хотя как в развитии общества не бывает абсолютного циклизма, так нет его и в развитии научных концепций: ВФ в «Эволюции восточных обществ» — и «переразвитый» и «недоразвитый» одновременно). Третья фаза завершилась.
По-видимому, в случае сохранения феодальной интерпретации доколониального Востока ВФ обречен на постоянное циклическое движение: от раннего — к развитому, от развитого — к позднему, от позднего — вновь к развитому или, еще вероятнее, через ступеньку — к раннему. Создается впечатление, что, для того чтобы существовать, парадигма «феодализм на Востоке» должна постоянно менять стадиальную форму (благо реальность позволяет это — быть может, именно потому, что не является на самом деле феодальной?). Только постоянно меняя стадиальную оценку феодализма на Востоке и свое положение на шкале «ранний развитой — поздний», концепция ВФ может снимать те противоречия, которые возникают из признания Востока относящимся к той или иной стадии. Подобно королеве из «Алисы в стране чудес», концепция ВФ должна бежать (во времени), чтобы стоять на месте. Причем в ходе этого «общепримиряющего бега» она неизбежно будет обрастать новыми положениями аd hос.
Нынешнее положение концепции ВФ очень напоминает состояние геоцентрической системы Птолемея в XV в. В то время астрономы начали фиксировать нарастающее число расхождений между наблюдаемыми путями планет и их теоретически предсказываемыми с точки зрения геоцентрической схемы орбитами: движения планет оказывались зигзагообразными и хаотичными. Чтобы согласовать геоцентрическую схему с фактическим материалом, было произвольно предположено, что помимо обращения вокруг Земли планеты обращаются еще и по некоему малому кругу (эпициклу) вокруг некоторой точки, которая, в свою очередь, движется по большому кругу (деференту) вокруг Земли.
Однако скоро и это допущение оказалось недостаточным, и к имеющемуся эпициклу добавили второй, потом третий, пятый, а затем перешли на десятки. Эти ухищрения (позднее они, а равно и геоцентрическая система, были устранены гелиоцентрической схемой Коперника), делавшие систему громоздкой и сверхсложной, имели своей целью ее спасение хотя бы путем нарушения одного из фундаментальных научных принципов — принципа простоты, известного под названием правила «бритвы Оккама» (С.97-98). Это правило гласит: «Еntia nоn sunt multiplicanda cine necessitate» — «Сущностей не следует умножать сверх необходимости», т. е. необходимо, исходя из сравнительно немногих оснований и не прибегая к произвольным допущениям, объяснять возможно более широкий круг явлений.
Введение в ту или иную концептуальную систему допущений аd hос свидетельствует о ее беспомощности в объяснении изучаемого. Если под этим углом зрения взглянуть на эволюцию (и инволюцию) концепции ВФ, то приходится констатировать нарастание такой беспомощности. Сложность и несостыкованность исторического бытия в «восточно-феодальном мире» не может не беспокоить. Однако с обращением к «переразвитому феодализму» все возможности модификации ВФ в его рамках как эпистемы, научной программы оказались исчерпанными. В то же время «проклятые» вопросы, которые ставит перед этой концепцией исторический опыт средневековой Западной Европы, трактуемый не просто как феодальный, а как феодальная норма (правильность ее подтверждает генезис капитализма), обрекают ВФ на необходимость новых модификаций. Среди этих вопросов и динамика феодализма, и феодальный город, и генезис феодализма. Но самый сложный из них — спонтанный генезис капитализма в Западной Европе. Это воистину камень преткновения для сторонников ВФ. Вот если бы всех этих вопросов не было, тогда. . . Ясно, что придание пм исторически случайного характера («а был ли мальчик?»), признание западного феодализма отклонением от универсальной (сиречь восточной) феодальной нормы сразу же снимает многие противоречия в концепции ВФ.
Эту задачу облегчения восточно-феодальных мук и взял на себя Л. Б. Алаев. Главная идея его статьи заключается в том, что феодальная норма — это Восток, а Запад — это отклонение. «Для обоснования европоцентристского подхода к выработке социологического понятия феодализма, — пишет он, — нередко используют соображение о том, что именно европейский феодализм породил отношения, приведшие к торжеству следующей формации, капитализма. Однако этот факт следует толковать, по нашему мнению, обратным образом». Строго говоря, другого выхода у ВФ нет, поскольку внутренние резервы исчерпаны и единственным средством остается экспансия в западном направлении и «передача» деферентов и эпициклов уже феодализму в Западной Европе. Перестав бежать во времени, ВФ, чтобы стоять на месте, начал бег в пространстве.
Можно ли считать, что с публикацией статьи Л. Б. Алаева ВФ, ломая восточные рамки, вступает в новую, «транснациональную» стадию? А может быть, это последняя фаза агонии или, перефразируя Б. Мура (который писал о предсмертном реве класса, который должна уничтожить волна прогресса, это стон концепции, изнемогающей от собственной немощи? Ответ на эти вопросы зависит от степени убедительности рассуждений Л. Б. Алаева. Строго говоря, мысль о том, что Восток — норма, а Запад — отклонение, не нова. Еще в начале 70- х годов ее высказывали некоторые китайские ученые. Один из их основных аргументов заключался в том, что в демографическом отношении Восток намного превосходил Запад, следовательно, восточным путем прошла большая часть человечества (С. 98-99). Однако с точки зрения прогресса количественный показатель — фактор не решающий, биомасса простейших организмов и растений намного превосходит биомассу высших животных.
Л. Б. Алаев основывает свою точку зрения, с одной стороны, на определенных представлениях о развитии Западной Европы с античности и до генезиса капитализма, с другой — на предлагаемой им модели феодализма. Это две крупные проблемы, поэтому в данной статье я ограничусь анализом степени соответствия реальности представлениям Л. Б. Алаева об истории античности, феодализма и о генезисе капитализма, а также степени адекватности теоретико-методологических установок и посылок, лежащих в основе этих представлений.
Согласно Л. Б. Алаеву, успешное развитие отношений, отрицающих господствующие, возможно лишь в условиях, когда господствующая система имеет некий изъян и является слабым звеном. Какие же изъяны и слабости, способствовавшие возникновению капитализма, имела феодальная система Западной Европы? Она не смогла полностью «подавить наследие античных отношений, которые во многом предвосхитили буржуазные и остались „несистемными" элементами в западноевропейском феодальном обществе». Особую антифеодальную роль Л. Б. Алаев отводит частному римскому праву и христианству, которое, как он пишет (со ссылкой на М. А. Барга и Е. Б. Черняка), было религией, более подходящей для общества товаропроизводителей, чем для феодализма. Перед нами, нужно прямо сказать, новая концепция истории Запада, ошибочная, по-моему мнению, как с теоретической, так и с конкретно-исторической точки зрения.
Начну с «несистемных» элементов античных отношений при феодализме, способствовавших генезису капитализма (их отсутствием фактически объясняется отсутствие генезиса капитализма на Востоке). Эта точка зрения не только имеет распространение, но и, похоже, становится популярной у части востоковедов. Поэтому вопросу об «античном изъяне» феодализма следует уделить особое внимание. Прежде всего, вряд ли корректно объяснять развитие того или иного общества особенностями развития стадиально предшествующего ему общества. Такой вариант уже «проигрывался» востоковедами для интерпретации развития восточных обществ. М. А. Коростовцев, например, пытался объяснить периодические распады и объединения Древнего Египта борьбой доклассового, первобытнообщинного и классового, рабовладельческого укладов. Объединения знаменовали победу классового, распады — доклассового начала. Получалось, что в течение тысячелетий после установления в Древнем Египте классового общества доклассовый строп был так силен, что в значительной степени определял собой его развитие. На мой взгляд, такое объяснение как минимум само требует объяснения. Л. Б. Алаев перенес эту логику «выстрела из прошлого» с Востока на Запад и расширил ее значение до уровня общества в целом. Поскольку особой ролью «несистемных» античных элементов объясняется не только развитие феодальной, но и генезис капиталистической формации, то практически «элементы античных отношений» наделяются волшебной силой, способной определять формационную судьбу нескольких стадиально различных обществ. Если к этому добавить, что античные отношения как системные относительно своего общества определяли и его развитие, то получается поражающая воображение картина: античность выступает неким «воспоминанием о будущем» (капиталистическом) и даже в своем социальном «реликтовом излучении» так или иначе определяет развитие всего европейского формационного ряда классовых обществ. Если быть последовательным, то необходимо доказать или хотя бы обосновать причины такого поразительного явления и перевести фокус исследования и сравнения «Восток — Запад» на античность, по крайней мере что касается Запада. Однако автор обсуждаемой статьи этого не делает, предпочитая разрабатывать общую модель феодализма, вынося таким образом за скобки вопрос об отличиях развития Запада и Востока в целом. Вопрос этот для подхода Л. Б. Алаева, действительно, очень неудобный (С.99).
Ведь если капитализм возникает в результате изъяна феодализма, а именно его античного «первородного греха», то отсутствие генезиса капитализма — следствие «непорочного зачатия» ВФ, отсутствия в нем «античных элементов»: либо их не было, либо они полностью подавлены. В любом случае возникают вопросы. Если элементы подавлены, то чем это объяснить? Если их не было, то почему? Учитывая другие работы Л. Б. Алаева, можно с уверенностью предположить, что в его подходе к социально-экономическому строю доколониального Востока антично-рабовладельческим отношениям нет места. Еще в 1973 г. он однозначно высказался о единой формационной природе изучаемой им Индии в доколониальный период, об отсутствии четких различий между социальным строем «древнего» и «средневекового» периодов. Тем самым признание индийской «древности» «рабовладельческой» автоматически предполагает то же для «средневековья», а характеристика последнего как «феодального» автоматически «феодализирует» «древность». Учитывая также, что Л. Б. Алаев исходит из признания Индии (и Востока в целом) феодальной, следует исключить антично-рабовладельческий способ производства из истории Востока, что до крайности обостряет ситуацию. Возникает необходимость объяснить отсутствие антично-рабовладельческого уклада в истории Востока. От этого вопроса Л. Б. Алаев уходит формально-хронологически: он занимается феодализмом. Однако если в истории Востока не было антично-рабовладельческого способа производства, то это означает, что первым классовым обществом был феодализм. Не говоря о том, что перед нами возникает старый знакомец — «вечный феодализм», вся проблема сравнения западного и восточного вариантов развития сразу же выходит за феодальные рамки. С одной стороны, перед нами неизменный и цикличный ВФ, с другой — нечто странное, окрашенное в три разных формационных тона, среди которых ведущую роль играет антично-рабовладельческий. Из этого противостояния следует еще один забавный вывод. Логически из схемы Л. Б. Алаева вытекает, что на Востоке феодализм возникает раньше, и намного, чем на Западе, где он появляется не только позже, но и дважды! Дело в том. что и логика подхода к феодализму в западной истории (как антитезы античности), и само определение у Л. Б. Алаева феодализма позволяют с полным основанием отнести к последнему и крито-микенскую Грецию, и гомеровскую, а также в значительной степени и те области древней Греции, где не получили развития так называемые классические (модель - Афины и Коринф V в. до н. э.) «античные отношения» — Фессалия, Беотия, Крит. Таким образом, западная история вплоть до XVII в. приобретает уже «феодализированный» характер с двумя вкраплениями — античным и буржуазным. Но как такую устойчивость феодализма совместить с идеей о роли «несистемных элементов античных отношений»?
Предполагаемый «античный изъян» в средневековом западноевропейском обществе вносит теоретический изъян и в определение формационной природы этого общества. Если в последнем имеются «несистемные» элементы, то это значит, что эти элементы не только не «перемолоты» системой, но и во многом не подчинены ей. Иначе говоря, мы имеем дело с укладом — да-да, ни много ни мало, с несистемным, т. е. нефеодальным, укладом в феодальном обществе. Какой же это уклад? Рабовладельческий? Явно нет. Буржуазный? Тоже нет. Античный? А что это значит, если не рабовладельческий? Таким образом, мы попадаем в круг теоретико-методологических проблем, из которого нет выхода. В еще более затруднительное положение логику «выстрела из прошлого» ставят реальные факты исторической эволюции западноевропейского общества.
Признание роли «несистемных» элементов в генезисе как феодализма, так и капитализма предполагает наличие преемственности между структурами и городами позднего феодализма и капитализма. В соответствии с этой логикой и феодализм и капитализм должны полнее всего быть представлены там, где сохранилось больше элементов античности, т. е. где существует структурная и урбанистическая связь «античность — феодализм — капитализм» (С. 100-101). Однако историческая реальность словно намеренно демонстрирует диаметрально противоположное.
Первый парадокс: «Городская жизнь средневековья расцветает с особой силой именно там, где римские традиции или предгородские („эмбриональные") тенденции не существовали или были относительно слабыми. Старые традиции. . . оказываются тормозом развития, принуждая либо к перемещению городской жизни в какое-то новое, близлежащее место. . . либо же к относительному затуханию городской жизни. Это сковывающее воздействие традиции приводит, в частности, к закату цветущих городов Лангедока и объясняет, почему в Италии подлинный расцвет переживают такие города, как Флоренция, Венеция или Генуя, в которых античные традиции были относительно незначительными. . .». Города средневековья возникают в ходе революционных хозяйственных сдвигов в послеантнчную эпоху. Сначала это произошло в VII в. как элемент охватившего север Европы и Австралию хозяйственного подъема, в котором значительную роль сыграло распространение плуга с вертикальным ножом, запряженного восьмеркой волов и обеспечивающего глубокую вспашку. Затем, в еще большей степени, в ходе и в результате значительного роста народонаселения и подъема сельскохозяйственного производства в Европе X—XI вв. Если сдвиг VII в. лишь выводил поздневарварские общества на производственно-технологический уровень, необходимый для «феодального рывка», то производственные изменения X—XI вв. были уже собственно феодальным достижением, превысившим уровень достижений античности, «феодальной сельскохозяйственной и промышленной революцией» X—XII вв. Действительно, то, что произошло в Западной Европе в X—XII вв., иначе, как производственной революцией, не назовешь. В этот период Западная Европа испытала беспрецедентный технологический бум. Резко вырос энергетический потенциал общества (многократно увеличилась, например, численность водяных и ветряных мельниц), повысился удельный вес городов, высокого развития достигла архитектура (именно в это время был построен Страсбургский собор высотой 140 м, непревзойденный в течение" целых шести столетий). Дж. Джимпел связывает технологические сдвиги в городе и промышленности с технологическими изменениями в сельском хозяйстве (трехпольная система, жесткая упряжь, позволявшая лошади перевозить груз в 10 раз больший, чем во времена Рима). Все это говорит о том, что доренессансная Европа была весьма динамичным в технологическом отношении обществом, причем эта динамика и в узкотехнологическом и в социальном отношениях превосходила и античную и восточную.
Таким образом, рост городов средневековья в VII—XI вв. был обусловлен прежде всего не античным городским наследием, а, как подчеркивают медиевисты, развитием самих варварских (предфеодальных) и феодальных обществ, причем их сельскохозяйственного, а не городского сектора. Вовсе не античные элементы определяли динамику феодального общества, она была саusa sui. Между антично-рабовладельческим обществом и феодальным — разрыв во времени, хроноклазм. Этот разрыв очевиден, если говорить не только об угнетенном, но и о господствующем классе: «Правящий класс феодального средневековья не состоит с магнатами поздней Римской империи ни в каких прямых отношениях преемства. Нет ни малейшей возможности утверждать, будто сословие феодалов зрелого средневековья и есть сословие позднеримских honesteriores в новой фазе своего существования». Это не так даже для Византии, которая в отличие от Западной Европы сохранила преемственность государственности и цивилизации. Как показывают исследования А. П. Каждана, Г. Л. Курбатова, 3. В. Удальовой, и в Ромейской империи нет преемства между господствующим классом и институтами XII в., типологически близкими к вассально-ленной системе Западной Европы, и институтами и господствующим классом III—IV вв (С. 101 – 102).
Отсутствие преемственности в социальной структуре и городской жизни античности и средневековья — явление закономерное. Е. М. Штаерман показала, что развитие в позднеимперскую эпоху тех социально-экономических отношений, которые напоминают феодальные (сословная собственность, разделенная собственность, эксплуатация сограждан и соплеменников), было несовместимо с античным обществом, его формами собственности, социальной организации и требовало их ликвидации. Эволюционный переход от античности к феодализму посредством превращения основной массы рабов в квазиколонов теоретически крайне маловероятен, не говоря уже о том, что он не осуществился практически.Специфика системы производственных отношений в целом (т. е. античной социальной системы и системы собственности в широком смысле слова) не позволяла преодолеть кризис и реализовать потенциал новых форм эксплуатации: «В рамках античной формы собственности феодальным отношениям не могло быть места».Зародиться они могли там, где античные отношения либо вовсе отсутствовали, либо не охватывали все слои населения (в большей степени это было характерно для провинций). К. Маркс не случайно говорил о социальном тупике, в который зашел древний (античный) мир и из которого его не могли вывести ни верхи, ни низы общества, так как большая часть и тех и других была заинтересована в его сохранении. Задачей социальной революции в таком обществе объективно было не свержение власти рабовладельцев и установление власти рабов, а уничтожение этого строя до основания, чтобы на «пустом» (относительно античности) социальном поле, содержание которого либо было позднеродовым, поздневарварским, либо функционально соответствовало ему, началось поступательное развитие. Поэтому развитие от античности к феодализму шло не по восходящей прямой, «а как бы возвращаясь назад к эпохе, предшествовавшей окончательному генезису античной формы собственности и античного государства», т. е. к социальному генотипу гомеровской Греции. Иными словами, переход от антично-рабовладельческого строя к феодализму объективно предполагал в значительной степени уничтожение античного «социального вещества» и стирание античной «социальной информации» (по крайней мере, в их формационно определенном качестве).
Какая-то часть античного «социального вещества» и «социальной информации» сохранилась и была унаследована феодализмом. Какая? В каком виде? Посредством чего и, главное, в какой степени? Это имеет немаловажное значение, ибо на преувеличении ее значения и на неадекватном понимании специфики усвоения Западной Европой античного наследия и роли последнего в развитии средневекового Запада основаны представления о сохранении «несистемных» античных элементов при феодализме и их роли в возникновении капитализма. Эти представления, отраженные и в статье Л. Б. Алаева, и в работах других востоковедов, основываются на некритическом восприятии концепции «феодального синтеза». Эта концепция не свободна от теоретико-методологических и эмпирических погрешностей и поэтому не должна рассматриваться в качестве абсолютной теории генезиса феодализма.
Синтез — не любое взаимодействие различных систем (элементов), явлений, а такое, в результате которого снимается противоречие взаимодействующих систем и появляется нечто качественно новое, отличное от взаимодействующих систем. Иначе говоря, при нестрогом определении синтеза это — любые формы взаимодействия: смешение, симбиоз, в результате чего исчезает качественная специфика этого понятия и оно становится ненужным (С.102-103).
То, что предлагается в виде «феодального синтеза», лишь с большой натяжкой можно подвести под философское определение синтеза, так как речь идет не о взаимодействии антично-рабовладельческого и варварского, доклассового начал, а о «синтезе» «элементов феодализма, вызревающих внутри рабовладельческой формации, с элементами феодальных отношений, прорастающими на последней стадии развития общинного строя варваров». Оставляя в стороне правомерность и корректность определения каких-то отношений («феодальных») как элементов той или иной системы, если этой системы («феодальной») еще не существует, отмечу, что если с обеих сторон взаимодействуют не различные (относительно друг друга) системы, а идентичные элементы (феодализма) в рабовладельческой и варварской системах, то о каком противоречии и, следовательно, синтезе может идти речь? Перед нами совпадение, соединение, переплетение. Кроме того, если допустить, что «элементы феодализма» уже появились и в позднеантичном и в варварском обществе, то ни в каком синтезе нет необходимости, речь должна идти о совершившемся, параллельном и бессинтезном вариантах возникновения «феодализмов»; синтез тогда — лишняя и ненужная гипотеза. Решающую роль в этом случае играют варварские завоевания, уничтожившие «античную скорлупу», которую иначе «элементы феодализма» никогда не пробили бы.
Далее, что особенно важно в контексте тематики данной статьи, имеется не менее существенное ограничение концепции «феодального синтеза» и с эмпирической точки зрения: «Процесс феодализации в Европе нередко градуируют в соответствии с наличием или отсутствием синтеза римских и германских отношений и его интенсивностью. Выделяют так называемый „пропорциональный" или „уравновешенный" синтез, а также синтез, в котором преобладающую роль играл один из компонентов рассматриваемого взаимодействия — варварские элементы в одних случаях, позднеантичные — в других. При этом варварское королевство иногда рассматривают как своеобразное сочетание двух обществ — варварского и позднеримского. Изучение истории варварских королевств позволяет сделать вывод, что подобная формулировка неточна: на территории варварских королевств существовало одно общество, которое было неоднородным по характеру своей социальной структуры<…> При всей обособленности той или другой части населения в правовом, религиозном и политическом отношениях они были также и связаны хозяйственными, правовыми и политическими узами. Эти части населения не могут поэтому рассматриваться как два различных общества. Иногда, как уже отмечалось выше, делаются попытки „взвесить" те или иные компоненты синтеза в различных регионах Европы. О Галлии, например, пишут как о стране, в которой стороны, участвовавшие в синтезе, были представлены „равномерно", где действовали примерно равнозначные компоненты этого процесса.
Следует отметить, что критерий для подобных оценок еще не выработан. Вряд ли можно подкрепить убедительными фактами положение о „равнозначности" германского и римского элемента в Галлии или другой стране. Данные, которыми мы располагаем, позволяют нам говорить лишь об относительно большей или меньшей роли тех или иных римских и германских элементов в изучаемых регионах» .Таким образом, само наличие «феодального синтеза» необходимо доказывать теоретически и обосновывать эмпирически, но и в этом случае он оказывается лишь частной и не очень распространенной формой генезиса феодализма, реализация которой требует комплекса необходимых и достаточных условий. Не процесс генезиса феодализма должен рассматриваться сквозь призму синтеза и измеряться относительно синтеза («уравновешенный синтез», «бессинтезный» вариант и т. д.), а сам «феодальный синтез» должен занять подобающее ему скромное место частного «синтезного» варианта генезиса феодализма (С. 103-14).
Наконец, обоснование концепции «феодального синтеза» должно включать в себя и доказательство того, что королевства Западной Европы V—-VII вв. в социально-экономическом отношении представляли собой не только качественно иные по сравнению с позднеантичными и с поздневарварскими образования, но и более высокие по уровню развития. Если первое — сомнительно (сами королевства называются варварскими), то второе просто не соответствует конкретной исторической реальности. Все это заставляет лишний раз подумать о правомерности постановки вопроса о формационном синтезе и усомниться относительно сохранности «античных элементов» хотя бы в «синтезированном виде» (не говоря уже о том, что в результате синтеза они должны утратить своп античные характеристики). Быть может, лучше дело обстоит со связью античных элементов и генезисом капитализма?
К сожалению, и здесь логику «выстрела из прошлого» ожидает разочарование. Согласно логике Л. Б. Алаева, самый ранний и полноценный «прорыв» к капитализму должен был бы осуществиться в Византии — концентрация там большей части античного наследия сомнений не вызывает. Однако именно византийский феодализм оказался самым слаборазвитым в Европе. Устойчивая и затянувшаяся (благодаря именно «античному наследию» — позднеантпчному государству, которое в своих целях укрепило общину до такой степени, что она длительное время успешно сопротивлялась феодализации) раннефеодальная фаза наложила свой отпечаток на все последующее развитие уже сложившегося византийского феодализма. «Слаборазвитая» феодальная Византия стала аграрно-сырьевым придатком итальянских городов. Но, быть может, в Европе дело обстояло иначе? Нет. «Капиталистический рывок» произошел именно там, где практически не было античного наследия и где не получили классического выражения средневековые городские традиции. Не Фландрия, а Голландия стала средоточием раннекапиталистического развития, не итальянские города XIV в. а английские города, не игравшие заметной роли в европейской экономике и политике. Не из свободных и развитых городов (Италия, Германия, Фландрия) вырос капитализм, а из городов, более зависимых от короля и королевской власть Англия). Прямая связь между городом феодальным и капиталистическим отсутствует, здесь тоже разрыв, причем феодальный город приходит в упадок именно по мере развития капиталистического города и капитализма. Показательно, что это в первую очередь относится к тем городам, по поводу которых можно говорить о той или иной опосредованной степени античного влияния и которые можно было бы со значительной долей искажения исторической истины подвести под характеристику «античных элементов». Показательно также и то, что по мере развития капиталистических городов, капиталистической товарности и промышленности «протоиндустриализация» и товаризация юга Европы сменяются натурализацией и «рефеодализацией», а на место Ренессанса органично приходит контрреформация, которая начинает культурно-идеологическую борьбу с Реформацией, возникающей буржуазной идеологией (С. 104-105).
Историческая специфика капитализма заключается в том, что он возникает не в рамках одной страны, как это можно было бы предположить исходя из логики «античного изъяна» (т. е. в стране, где было больше непреодоленных античных элементов), а как результат взаимодействия нескольких европейских обществ: «Различные моменты первоначального накопления распределяются исторически более или менее последовательно, между различными странами. . .», и окончательно накопление превращается в капиталистическое там, где античное наследие было минимальным, — в Англии. Это — системно-европейское явление, продиктованное не отклонением от логики феодализма и изъянами в нем, а логикой европейской феодальной системы в целом. Здесь следует подчеркнуть такую особенность средневекового европейского общества, как прогрессирующая дифференциация различных общественных сфер (экономика — политика, религия — политика и т. д.), которая по принципу обратной связи ускоряла динамику социально-экономических процессов. Так, многогосударственная система вела к войнам, а войны способствовали в ряде стран (Англия, Франция XIV—XVI вв.) дальнейшей социальной дифференциации, усилению роли тех элементов, которые с разложением феодализма сформировали между собой капиталистические связи. Это лишний раз свидетельствует о том, что движение в направлении капитализма носило в Западной Европе общесистемный характер, а вовсе не определялось спецификой отдельных «несистемных» элементов.
Говоря о частном римском праве как факторе, взламывающем феодальную систему, Л. Б. Алаев ссылается на Ф. Энгельса. Однако на той же странице Ф. Энгельс пишет и о том, что частное римское право способствовало угнетению крестьянства, консервации феодализма. «Некоторые историки полагают, — пишет Э. Соловьев, — будто активное внедрение римского права в курсы поздне-средневековых немецких университетов отвечало развитию буржуазного хозяйственного уклада. . .(С. 105-106). Суждение это справедливо, но односторонне. Интерес к римскому праву в его Юстиниановом варианте был связан и с феодально-крепостническими вожделениями, подстегнутыми развитием немецкого рынка». В кодексе Юстиниана (V в, н. э.) были как статьи, появившиеся еще в республиканском Риме (в частности, о гражданских и частновладельческих правах), так и статьи более позднего происхождения, сложившиеся в императорскую эпоху. Среди последних можно было обнаружить хорошо разработанные рекомендации, как закрепощать свободных крестьян с помощью кабальных займов, как опротестовывать привилегии, ранее предоставленные городским и сельским общинам, и т. п. Именно это, позднейшее, содержание римского права привлекало внимание немецких князей и титулованных ими юристов.Вызывает возражения также трактовка христианства как несистемного антифеодального фактора по той причине, что эта религиябольше подходит «для общества товаропроизводителей», чем для феодализма. На мой взгляд, это крайне односторонняя оценка, нуждающаяся в оговорках. Если христианство — религия, подходящая для общества товаропроизводителей, то почему его распространение пришлось не на самый разгар и расцвет товарности античного типа, а на период натурализации хозяйства Римской империи и, по сути, находится в обратном историческом отношении к развитию товарного хозяйства в Римской империи? Почему христианство не прекратило своего существования вместе с античным миром, более того, чем объяснить тысячелетие его существования именно в феодальном обществе — вовсе не похожем на общество товаропроизводителей? Почему по мере товаризации феодализма христианство стало приходить в упадок, началась протестантская Реформация, которая означала освобождение не только от католицизма, но и в значительной степени от самого христианства? Если христианство так подходит для общества товаропроизводителей, то почему, несмотря на высокий уровень развития товарного хозяйства в различных районах мира (арабское Средиземноморье, южное побережье Китая в XVI в., Япония во второй половине XIX в.), христианство там не получило значительного распространения?Наконец, в признании христианства наряду с элементами античных отношений в качестве фактора, подрывающего феодализм, кроется серьезное противоречие. Христианство формировалось как религиозно-идеологическая система, отрицающая античное общество с его рабством и товарностью; оно было снятием противоречий античного общества в идеальной сфере — так же как феодализм исторически снял эти противоречия в реальности. Отсюда соответствие христианства феодализму и несоответствие античности.
Не утверждая, что христианство было лишь негативным слепком с античной культуры, отмечу, однако, что в значительной степени оно формировалось как система отрицания античной культуры, которая делала упор на «безударный» элемент культурной оппозиции, характерной для античной культуры: не общество, а личность; не тело, а душа; не конечное, а бесконечное. Как могло христианство — отрицание античных отношений, «предвосхитивших буржуазные», — быть в то же время отрицанием феодализма и религией товаропроизводителей?
Генезису капитализма христианство способствовало не потому, что было религией товаропроизводителей, а потому, что заключало в своих ранних основах революционный потенциал. Будучи религией индивидуального субъекта, оно предполагало противостояние личности обстоятельствам, иерархии, организации и идеологии, даже церковно-христианским. Последним всегда мог быть противопоставлен аформалистический христианский миф, зафиксировавший идеи раннего христианства и отраженный в Писании. Причем противопоставить себя в христианстве миру или любой организации мог социально ничтожный индивид (С. 106). Это обусловлено как потенциалом недоверия к авторитетам, содержащимся в Писании (фарисеи не спасутся, а раскаявшийся разбойник спасется), так и уникальной спецификой статуса и функции Иисуса Христа. Насколько его теологический статус выше статуса основателя любой другой религии (Будда, Конфуций, Магомет, Моисей), настолько его «земной» статус ниже их, не говоря о позорной смерти на кресте. Максимальные и не встречающиеся в других религиях оппозиция и разведение божественного и человеческого, внутреннего и внешнего, религиозного и мирского, религиозного и государственного и т. д. заставляют христианство прибегать для интеграции этих элементов к крайним средствам, которые не нужны другим религиям. Например, папа может стать Антихристом (невозможно представить халифа в качестве Анти-Магомета). Таким образом, в самом христианстве содержатся потенции внутренней секуляризации, атеизма.
Узкая связь между христианством и товарным производством не могла быть непосредственно реализована в буржуазных революциях хотя бы потому, что, как писал К. Маркс, поднимающийся на борьбу класс (буржуазия) должен был представить свой частный интерес в качестве интереса общества в целом, а себя в качестве всеобщего представителя. Во всех социальных революциях на первый план, как правило, выходят общечеловеческие чувства, требования и лозунги, лишь после победы революции — и то не сразу — «съеживающиеся» до узкоклассового содержания. Это общечеловеческое содержание в XVI в. получило, как показал Ф. Энгельс, религиозно-христианское выражение.
До сих пор обсуждался вопрос о наличии «несистемных» античных элементов, теперь — о другом: действительно ли античные отношения во многом предвосхитили «буржуазные» или же это поверхностная аналогия? В свою очередь, этот вопрос распадается на два: 1) так ли тесно связано рабовладельческое хозяйство с товарными отношениями? 2) предвосхищает ли античная товарность капиталистическую?
Отмечая значительное распространение как на Западе, так и у нас точки зрения о взаимосвязи развития товарно-денежных отношений и рабства, Е. М. Штаерман подчеркивает, что положение это слишком общее и нуждается в существенном ограничении, что подъем рабовладельческого и развитие товарного хозяйства в Риме параллельны и взаимообусловлены лишь до известного предела 55. Товарное хозяйство было связано с определенной частью рабского хозяйства и в определенный период истории рабовладельческого общества. Над многими историками довлеет картина крупных античных плантаций и латифундий, работающих на рынок и связанных с товарно-денежными отношениями. Однако подобная ситуация соответствовала началу нового времени, а не античности. Вопреки ранее широко распространенному мнению, не латифундии, а средние земледельческие хозяйства были сильнее всего связаны с рынком и рабством. Что же касается латифундий, то они были более автаркичны, среди работавших в них был особенно велик процент трудящихся нерабского статуса.
Само состояние рынка определялось не только и не столько товарными факторами, сколько общесоциальными. Характерно и отношение к деньгам в античном обществе — поношение (а не восхваление, как при капитализме), и даже в период расцвета товарных отношений идеалом оставалась автаркия (С.107).
Еще один вопрос: можно ли сравнивать античную товарность с буржуазной, а крупное плантационное хозяйство — с капиталистическим в качестве отдельных сравниваемых элементов без учета той социальной системы, неотделимыми элементами которой они являются? Думается, нет, и это устраняет системную, функциональную основу правомерности вывода о «предвосхищении». Античная товарность не только не пережила хронологически античное общество и не «проросла» в средневековье (лишь это могло бы позволить говорить о «несистемных» античных элементах при феодализме), но и была подавлена натурализацией за несколько столетий до конца античного общества.
Трактовать товарность при феодализме как «продолжение» товарности античной глубоко ошибочно, помимо прочего, и потому, что между ними разрыв, занятый античной и феодальной «натуральностью». Античная товарность не была ни системообразующим, ни базовым элементом рабовладельческого общества. Начать с того, что в ее основе лежало натуральное хозяйство и натуральное присвоение человеческой воли (личности, рабочей силы); в отличие от капиталистического общества, господствовало внеэкономическое производственное присвоение рабочей силы; политическая и экономическая сферы вследствие этого, в отличие от капитализма, не были значительно дифференцированы.
Рассуждая на тему сходства и различий между рабовладельческим и капиталистическим сельским хозяйством, К. Маркс писал, что «даже в тех земледельческих хозяйствах древнего мира, в которых обнаруживается наибольшая аналогия с капиталистическим сельским хозяйством, в Карфагене и Риме, больше сходства с плантаторским хозяйством, чем с формой, соответствующей действительно капиталистическому способу эксплуатации».
Дело не только в том, что товарность античного типа генетически, системно и функционально отличается от капиталистической. Суть капитализма не в товарности, а посему существование последней не есть еще предвосхищение капитализма. (Товарные отношения становятся тотальными благодаря капитализму, а не наоборот.) Она — в особой организации производительных сил, в которой исторически созданные производительные силы господствуют над природными, овеществленный труд — над живым; в решающем значении собственности на накопленный труд — капитал; в наличии массового слоя свободных рабочих, лишенных гарантий существования и могущих существовать лишь за счет продажи своей рабочей силы. В антично-рабовладельческом обществе мы видим этому полную противоположность.
Гегель различал аналогию поверхностную и аналогию основательную. Подчеркивая эмпирический характер обеих, он считал, что они суть следствия недостатков индукции (ее неспособности исчерпать все единичные подробности), индуктивно-эмпирического способа мышления, тесно связанного с обыденным, донаучным мышлением и практически неотличимым от него. Лишь неглубокое проникновение в суть предметов обнаруживает в них сходство. Неопределенность аналогии можно прояснить лишь теоретическим анализом, лишь посредством перехода от мышления по аналогии к причинному, которое и должно установить правомерность аналогии и превратить ее из поверхностной в основательную. Верным, хотя и вспомогательным инструментом исследования аналогия может стать, если ее отбор, определение и классификация проведены предварительно на основе четкого и обоснованного научного анализа. В статье Л. Б. Алаева, напротив, аналогия не обоснована теоретическим анализом, а выступает его условием, в результате чего сама концепция в своем «западно-феодальном» элементе оказывается, по сути дела, необоснованной. Это существенный недостаток, так как именно обоснованность делает знание упорядоченным, закономерным и научным. Именно обоснованность 108 еще со времен Платона отличает знание от мнения и чувственного восприятия, а науку — от иных форм сознания, в частности от мифологии (как обычной, так и научной).
Версия ВФ, представленная в статье Л. Б. Алаева, по моему мнению, строится на неадекватных представлениях об истории Запада, а также на нарушении ряда фундаментальных научных принципов. Кроме того, факт, что западный феодализм — «неправильный», а восточное общество нормально функционирует в течение тысячелетий без формационных прорывов к греческому или капиталистическому «чуду», вовсе не означает, что это общество — феодальное. В равной степени это может быть общество АСП. Феодальный характер восточного общества следует доказывать не «западным изъяном» (даже если бы это было верно), а в ходе анализа самого восточного общества. Л. Б. Алаев решает эту проблему иначе — путем разработки такой модели феодализма, которая, как мне кажется, уже заранее приспособлена для того, чтобы стать нормальным ложем для восточного и прокрустовым для западноевропейского феодализма (С. 109).

Приложенные файлы

  • docx 4116120
    Размер файла: 66 kB Загрузок: 0

Добавить комментарий