Бахтин мое не- алиби

Вестник Московского университета. Серия 7. Философия. №4. 2003. С. 17-25.
 
Б.Н. Попов
 
МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЙ СТАТУС ДРУГОГО В ФИЛОСОФИИ М.М. БАХТИНА
 
Для интерпретации Другого Бахтиным характерна установка, исходящая из того, что Другой был тогда, когда никакого Я еще не было. Другой предшествует всякому Я, расчищает для него поле, дает ему возможность появиться и обрести лицо. Другой наделяет нас способностью видеть, ограничивая нас, давая нам перцептивный горизонт. Если бы не было Другого, то никто ничего не увидел бы. Или есть Другой, и мы не все видим, но видим, или нет Другого, и мы ничего не видим.
Статус Другого в философии Бахтина определен идеей о возможности диалогического сопряжения частичных истин и складывания на основе этой диалогичности целостной истины. Путь к истине лежит через Другого. Контекст философии Бахтина выявить довольно сложно. Приведем одно из рассуждений Бахтина: «Высший архитектонический принцип действительности мира поступка есть конкретное, архитектонически-значимое противопоставление Я и Другого. Два принципиально различных, но соотнесенных между собой ценностных центра знает жизнь: себя и другого, и вокруг этих центров распределяются и размещаются все конкретные моменты бытия» [1]. В этом отрывке видно, что Бахтин считает противопоставление Я и Другого высшим принципом поступка. Лишь в той мере, в какой Я и Другой ценностно различны, различается и бытие. Что же такое поступок? Поступком Бахтин называет соединение двух полярных полюсов, замыкание Я и Другого. Это замыкание составляет структуру события. Напряжение противостояния Я и Другого разрешается в нравственном действии. Чем больше нивелируется отношение между Я и Другим, тем меньше возможности остается для эстетического созерцания и нравственного действия, ведь эстетически созерцать это, говорил Бахтин, «относить предмет в ценностный план Другого» [2].
Разрешение полярной оппозиции между Я и Другим не оставляет места для участного сознания, т.е. для личной, единственной в Космосе бытия ответственности. Деструктивное отношение к полярной различенности превращает действия людей в нечто стандартное, машинообразное.
Контекст философских рассуждений Бахтина задается утверждением того, что из себя мы исходим, а Другого находим. «Я единственный из себя исхожу, а всех других нахожу в этом глубокая онтологически событийная равнозначность» [3]. Следовательно, поступок не может находиться в мире утвержденного бытия Других. Там могут находиться события бытия. Но поступок нельзя поместить и в автономный мир Я, ибо в нем могут быть нравственные или эстетические переживания поступка, но не он сам.
Заметим, что ход современной цивилизации состоит в том, чтобы организовать такой порядок вещей, который не зависел бы от поступка. Более того, цивилизации не нужны поступки, и поэтому делается все, чтобы поступок деградировал в жизни людей. «Поступок, отпустивший от себя теорию, сам начинает деградировать. Все силы ответственного свершения уходят в автономную область культуры, и отрешенный от них поступок ниспадает на степень элементарной биологической и экономической мотивировки, теряет все свои идеальные моменты: это-то и есть состояние цивилизации» [4].
На этом основании мы можем сделать вывод, что противостояние жизни и культуры онтологически оправдано, ибо оно требует поступка, который возобновляет онтологическую целостность мира. Не всякая мысль является поступком, и не всякая жизнь становится поступком. Для этого мало исходить из единственного себя. Еще требуется так называемое «участное мышление».
«Участно мыслить, замечает Бахтин, значит не отделять своего поступка от его продукта, а соотносить их.....» [5]. Иными словами, «участно мыслить» значит отвечать за свою жизнь, за свои слова и дела.
Следствием существования "участного мышления» является необратимость мировых событий, онтологическая неустранимость поступка. «Великий символ активности нисхождение Христово. Мир, откуда ушел Христос, уже не будет тем миром, где его никогда не было. Он принципиально иной» [6].
Свою первую работу «К философии поступка» Бахтин начинает указанием на «принципиальный раскол» между миром жизни и миром культуры. Для Бахтина область жизни означает мир единственного, неповторимого, непосредственно переживаемого бытия конкретного субъекта, а область культуры это мир объективного единства, которое достигается с помощью объективации акта единственного бытия, вследствие чего и составляется смысловое содержание. Согласно Бахтину, в близкие ему эпохи эти два мира противостоят друг другу и обнаруживают невзаимо-проникновенность: «Акт нашей деятельности, нашего переживания, как двуликий Янус, глядит в разные стороны: в объективное единство культурной области и в неповторимую единственность переживаемой жизни, но нет единого и единственного плана, где оба лика взаимно себя определяли бы по отношению к одному-единственному единству» [7]. Таким образом, указание Бахтина на противостояние между миром единственности и миром единства не что иное, как противостояние между действительным бытием и культурной реальностью, между личностным и внеличностным началами. Каким же способом Бахтин собирается преодолеть этот принципиальный разрыв двух миров? По его мнению, для преодоления раскола необходимо обрести едино-единственный план, в котором область единой культуры и область единственной жизни могут приобщаться друг к другу и создать «единственное единство». В связи с этим Бахтин определяет свою «первую философию» как учение о «едино-единственном» «бытии-событии», в плоскости которого может упраздниться противоречие между двумя мирами, и выделяет ее из всех предшествующих попыток построить «первую философию» на основе абстрактной «культурной ценности». Но более важным представляется то, что Бахтин находит путь к такому «единственному единству» в самой единственной личности и ее действительном поступке: «Только изнутри действительного поступка... есть подход и к единому единственному бытию в его конкретной действительности, только на нем может ориентироваться первая философия» [8]. Иначе говоря, в «единственном единстве», которое преодолевает «дурную неслиянность» двух миров, центральное место занимает конкретный человек, и из этого единственного места субъекта проистекает возможность примирения двух миров. И здесь ключевую роль играет понятие «ответственность». Как уже отмечалось, момент, который может связать культуру и жизнь, находится в самой личности, но эта связь может быть и внешней. То, что гарантирует внутреннюю связь и не разрешает ей стать механической, существует в горизонте «ответственности». Ответственность же тесно связана с понятием «не-алиби в бытии». В философии Бахтина человек, занимающий центр в единственном единстве «события бытия», является не абстрактным «человеком», а конкретным лицом, которое занимает единственное место в единственное время. Он живет своей жизнью, которую никто не может заменить. По выражению Бахтина, «в данной единственной точке, в которой я теперь нахожусь, никто другой в единственном времени и единственном пространстве единственного бытия не находился» [9]. И эта «единственность наличного бытия» не что иное, как «факт моего не-алиби в бытии». Поэтому в философии Бахтина «нет человека вообще, есть Я, есть определенный конкретный Другой: мой близкий, мой современник» [10]. И эта моя единственность и мое «не-алиби в бытии» вызывают различия между переживанием себя и переживанием Другого, поскольку они находятся в своих единственных, незаменимых Другим позициях. То, что я вижу с моего единственного места, не совпадает с тем, что Другой видит с его единственного места. То, что я вижу, могу видеть лишь я, потому что именно это видение возможно только с того единственного места, которым я один обладаю. Бахтин считает такую разнозначность «онтологическим корнем для человечества», разнозначность, обусловленную самим бытием и тесно сопряженную с сущностью архитектоники действительного мира поступка. Архитектоника действительного мира поступка имеет три общих момента: я-для-себя, другой-для-меня и я-для-другого. Все ценностные отношения жизни и культуры упорядочиваются вокруг этих трех архитектонических точек. Суть архитектоники мира поступка лежит в том, что видение и переживание себя и Другого принципиально различны, поэтому я-для-себя, другой-для-меня и я-для-другого ценностно по-разному выглядят, и «весь содержательно-единый мир, соотнесенный со мной или с Другим, проникнут совершенно иным эмоционально волевым тоном, по-разному ценностно значит в своем самом живом, самом существенном смысле» [11]. Таким образом, понятие «Другой» впервые вводится в теорию Бахтина, для того чтобы показать «принципиальную онтологическую разнозначность моей единственности и единственности всякого другого [то есть не-я]». То есть Бахтин не ищет логической или экзистенциальной зависимости между Я и Другим. Он постулирует их онтологическую эквивалентность каким-то внешним образом, какой-то предустановленной гармонией. Бахтин определяет различие видения между Я и Другим как «ценностное противопоставление Я и Другого». Как мы видим, мое «не-алиби в бытии» сочетается с категорией «ответственность» как моим долженствованием и моя единственность как данность преодолевается активной «ответственной причастностью: моя утвержденная причастность бытию не только пассивна [радость бытия], но прежде всего активно должна реализовать мое единственное место» [12].
Итак, моя единственность и мое «не-алиби в бытии» мне онтологически даны, и поэтому они имеют принудительный и обязательный характер. А это значит, что никто не может отказаться от своей единственности в пользу Другого. Если никто не может заменить мою единственность, я должен ее осуществить, приобщаясь к другой единственности. То есть нужно такое признание: «То, что я с единственного в бытии места вижу... и знаю Другого... это только я могу для него сделать» [13]. Долженствование впервые возможно там, где я «принимаю ответствен
·ность за свою единственность, за свое бытие».
Итак, путь к единственному единству существует изнутри поступка, и только в нем можно найти возможность примирения двух миров и двух моментов. Эта мысль четко выражена в следующем высказывании Бахтина: «Оба эти момента, и смысловой и индивидуально-исторический [фактический] едины и нераздельны в оценке ее [жизни] как моего ответственного поступка» [14].
В связи с этим Бахтин находит первичную причину «дурной неслиянности двух миров» прежде всего в недостатках теоретизирования. По его мнению, основной виной теоретизма является его отвлечение от единственного места в бытии: «Теоретический мир получен в принципиальном отвлечении от факта моего единственного бытия и нравственного смысла этого факта, как если бы меня не было... в нем я не нужен, в нем меня принципиально нет» [15]. Таким образом, в теоретизме содержательно-смысловая сторона оторвана от единственной ответственной жизни, поэтому там отсутствуют момент долженствования и причастность. Теоретизмом, по Бахтину, проникнуты не только сферы науки и познания, но и сфера этики, которая непосредственно относится к поступку и составляет область «практической философии». В этом аспекте она ничем не отличается от науки, Нормы этики взяты не изнутри конкретного субъекта, а извне нисходят на него, но, по мнению Бахтина, «нет определенных и в себе значимых нравственных норм, но есть нравственный субъект с определенной структурой» [16]. В отличие от норм этики мое долженствование и моя «поступающая причастность» начинаются изнутри меня, т.е. с моего конкретного места, потому они не знают общих понятий и общих критериев, независимых от индивидуального субъекта. Поэтому по сравнению с моим долженствованием все нормы являются второстепенными, так как они исходят извне.
Благодаря моей «ответственной причастности», которая проистекает из активного признания моего «не-алиби в бытии», мое бытие всегда включает в себя ценностное отношение к бытию Другого, вследствие чего «эмоционально-волевой тон неотъемлемый момент поступка» [17].
Исходя из своих единственных, незаменимых другим мест, переживания Я и Другого разнозначны. И это составляет архитектоническую двуплановость мира поступка. Но это не значит, что эти переживания находятся в абсолютно противоречивом и недоступном друг другу разделении. Благодаря «ответственной причастности» они соотнесены между собой. Но вместе с тем это не значит, что видения и переживания себя и Другого должны полностью совпадать друг с другом. Для Бахтина противопоставление Я и Другого не является нуждающимся в преодолении. Он убежден, что должна учитываться продуктивность различия и со-бытийности этого противопоставления как сосуществования планов данности и заданности. То есть архитектонические моменты поступка (Я и Другой) пребывают в нераздельности, но одновременно в неслиянном состоянии (в «нераздельно-неслиянном состоянии»). В работе «К философии поступка» Бахтин подчеркивает не полное слияние и упразднение противопоставления Я и Другого, которые достигаются с помощью ответственной причастности, а сохраняющее онтологически событийную разнозначность приобщение друг к другу, поэтому можно сказать, что существуют два ценностных центра жизни (Я и Другой), «соотнесенных между собой», но одновременно «принципиально различных» [18].
Подобное подчеркивание Бахтиным разнозначности Я и Другого связано с его акцентом на единственность и индивидуальное начало бытия, так как эта разнозначность проистекает из единственного места конкретного человека. В связи с этим некоторые исследователи определяют его «первую философию» как «человекоцентризм» или «персонификацию всякого смысла» и утверждают, что он «поворачивает внимание первой философии к конкретности бытия» [19].
Как сам Бахтин утверждает, я-для-себя центр исхождения поступка и активности. Очевидно, категория Я центр исхождения работы «К философии поступка». Необходимо заметить, что статус поступка приобретает только то действие или событие, которое завершается в слове, в том, что может быть сообщено Другому. Понятие Другого вводится Бахтиным, для того чтобы показать «принципиальную онтологическую разнозначность моей единственной единственности и единственности Другого». В работе «К философии поступка» понятие «Другой» имеет значение только в отношении «Я» в качестве «не-Я». Другой выступает лишь в качестве еще одного Я, которое как Я имеет свою единственность, но пока не рассматривается роль, которую может играть только Другой.
В связи с этим можно предположить, что хотя Бахтин и не упускает из виду роль единства, но все-таки для преодоления «раскола двух миров» ему более важна роль единственного места и противопоставления Я и Другого. Это тесно связано с представлением о том, что создание единства всегда требует в какой-то мере «обобщения» единственных мест и единственных точек зрения, в процессе чего может возникнуть какое-то «ущемление» или игнорирование единственности. На этом представлении и основывается критика теоретизма Бахтиным.
Некоторые исследователи утверждают, что в «К философии поступка» «диалог разворачивается фактически из одного сознания и подчеркивается не такая функция Другого, как введение в сознание "Я" чего-то нового, недоступного сознанию "Я", а то, что "Другой" выступает в моем сознании в качестве той инстанции, которая конституирует мои представления о себе» [20]. Как утверждает Н.Бонецкая, хотя Бахтин и хочет примирить мир единственности (субъективного начала) и мир единства (объективного начала), он все-таки отдает предпочтение субъекту, и в связи с этим можно сказать, что Бахтину «жизнь дороже культуры». Подобные суждения подтверждаются высказыванием самого Бахтина. Он говорит, что «само единство лишь момент конкретной единственности» [21].
В связи с этим Бахтин отрицает значение обычного субъективного единства и предлагает нам особую «правду». Когда ученый подчеркивает неповторимую единственность индивида, он не упускает из виду вопрос о том, что «...сколько индивидуальных центров ответственности, единственных участках субъектов, и их бесконечное множество, столько разных миров события: если лик события определяется с единственного места участного, то столько разных ликов, сколько разных единственных мест, но где же один единственный и единый лик?» [22] Суть дела состоит в том, что позиции, занятые на каждом единственном месте, могут противоречить друг другу, поэтому бесконечное множество единственных мест в состоянии разрушить истину и определенное единство.
Бахтин отвечает, что «между ценностными картинами мира каждого участника нет и не должно быть противоречия и... правда события не есть торжественно себе равная содержательная истина, а правая единственная позиция каждого участника, правда его действительного конкретного долженствования» [23]. Таким образом, сопоставляя равную себе истину, слагающуюся из общих моментов, с «правдой», определяемой единственным местом, Бахтин разграничивает «отвлеченное единство и единственное единство», которое прочно укоренено в конкретной действительности. И в этом «единственном единстве» «каждый прав на своем месте и не субъективно, а ответственно прав» [24]. Далее он делает вывод, что «себе равной, общезначимой признанной ценности нет, ибо ее признанная значимость обусловлена не содержанием, отвлеченно взятым, а в соотношении его с единственным местом участни-
ка» [25].
Итак, несмотря на то что Бахтин хочет примирить два мира в их соединении, все-таки ему кажется, что само единство «является лишь моментом единственности», и в работе «К философии поступка» обнаруживается то, что для своего философского проекта мыслитель считает более важными единственную жизнь и мир Я в своей неповторимой уникальности.
Методологический статус Другого определен для Бахтина потребностью в создании так называемого онтологического эллипса, некоего замкнутого бытийного отношения, имеющего два относительных центра. Частным случаем реализации этого бытия является отношение между Я и Другим. Другой Бахтина понятие эстетическое. В нем человеческая реальность принимает свой окончательный вид, свое лицо. Другой это лицо внешнего мира. Бахтин запрещает помещать в центр мира Я. В центре мира находится Другой. Он выступает как то, что возвращает тебя тебе. Диалог всегда возникает в предположении Другого и частичной истины. В диалоге из части частных истин складывается целое. На наш взгляд, Бахтин создавал дискурс советской интеллигенции. Советский дискурс это такой способ построения мысли, который не зависит ни от традиции, ни от религиозной веры. В нем истина предстает как истина вне зависимости от того, что думалось до тебя и будет мыслиться после тебя, но она зависит от того, что думает Другой. На стороне каждого человека есть частица истины и ответственность за эту частицу. И хотя может показаться, что складывание частей истины дает только часть истины, Бахтин уверен в обратном: складывание частных истин незаместимого Я и Другого дает полную истину.
 
ПРИМЕЧАНИЯ:
 
[1]   Бахтин М.М. Философия поступка. М., 1996. С. 159.
[2]   Там же. С. 160.
[3]   Там же. С. 159.
[4]   Там же. С. 128.
[5]   Там же. С. 67.
[6]   Там же. С.63.
[7]   Бахтин М.М. Работы 1920-х годов. Киев, 1994. С. 12.
[8]   Там же. С. 32.
[9]   Там же. С. 41.
[10] Там же. С. 47.
[11] Там же. С. 67.
[12] Там же. С. 56.
[13] Там же. С. 42.
[14] Там же. С. 12.
[15] Там же. С. 17.
[16] Там же. С. 14.
[17] Там же. С. 35.
[18] Там же. С. 66.
[19] См.: Осовский О.Е Диалог в большом времени. Саранск, 1997. С. 45.
[20] Бонецкая Н. «Диалогическая философия», взгляды Бахтина и онтологическое учение о человеке // Немецко-русский философский диалог. Вып. 1. М., 1993. С. 108.
[21] Бахтин М.М. Работы 1920-х годов. С. 65.
[22] Там же. С. 45.
[23] Там же. С. 46.
[24] Там же.
[25] Там же. С. 65.
 

15

Приложенные файлы

  • doc 2023519
    Размер файла: 64 kB Загрузок: 0

Добавить комментарий