миф и антимиф


Полные тексты сообщений
Republic.ru, Москва, 22 ноября 2017
МИФ И АНТИМИФ. ПОЧЕМУ РЕЧЬ УРЕНГОЙСКОГО ШКОЛЬНИКА ПРОЗВУЧАЛА ТАК ГРОМКОАвтор: Кашин Олег
Взгляд на прошлое - лишь частный случай большого общественного раскола
В коллизии с "кающимся мальчиком" Николаем Десятниченко самая бесспорная величина - те, кто негодуют и проклинают мальчика. Вот по их поводу никаких сомнений, кажется, и быть не может; о них даже не скажешь, что они неправы, там нет такой категории, как правота или неправота, вместо нее там мертвечина казенной идеологии, поддерживаемой только государственным ресурсом. С некоторых пор существует слово "победобесие", но и оно не вполне адекватно, потому что, если риторика и поведение бесноватых на протяжении долгого времени полностью совпадает с официальной генеральной линией, есть большие сомнения в том, что перед нами бесноватые - скорее симулянты, которые играют в победобесие, пока это выгодно, модно, положено, а когда генеральная линия сменится, закончится и игра.
Религиозное следование государственному историческому канону - это в любом случае навязанная модель поведения, и претензии здесь логичнее предъявлять тем, кто такую модель навязал, но они-то как раз либо молчат, либо даже, как Дмитрий Песков, выступают с примиренческих позиций, делая ситуацию еще более абсурдной, поэтому спорить о мальчике в любом случае не с кем и незачем - кажется очевидным, что люди, затягивающие традиционную шарманку о попранных святынях, либо неискренни, либо не уполномочены вести дискуссии, потому что должны оставаться в заданных ранее рамках. В любом случае позиция "давайте напишем на него в ФСБ, давайте проверим его учителей, давайте проверим мэрию Нового Уренгоя" - безнравственна, отвратительна и не заслуживает оправданий.
Здесь логика подсказывает, что если мальчика ругают циники и обманщики, то мальчик должен быть заведомо хорошим - но это как раз уже спорная территория хотя бы с той точки зрения, что душа тинейджера всегда потемки, и к тому же тинейджеры, как и дети вообще, как и молодежь, лучше многих умеют произносить то, что положено, и то, чего от них ждут; нет более талантливых конформистов, чем дети и подростки, и даже когда мальчик говорит то, что вам нравится, не спешите к нему с умильными объятиями - вы и ему сделаете только хуже, и себе обеспечите последующее разочарование. Устами тинейджеров истина не глаголет, и разумнее было бы разделить личность оратора и содержание его речи. Личность - не трогать, содержание - обсуждать так, как если бы это была анонимная рукопись, найденная в бундестаге.
Без "человеческого" переосмысления ⁠войны в противовес ⁠"государственному" непредставима вся ⁠европейская, и русская в том числе, ⁠культура ⁠последних ста лет (а если брать Толстого - то и ста пятидесяти), но торжество одного дискурса над другим, вероятно, просто невозможно - всегда будут те, для кого свят сапог, и те, для кого бесценна человеческая жизнь, а все важное, что есть в общественной мысли каждого конкретного исторического момента, всегда будет существовать в зазоре между этими двумя партиями. В наших условиях, когда тему Второй мировой войны взялось использовать государство для своих часто реваншистских и практически всегда бесчеловечных нужд, поиск альтернативы оказывается, может быть, даже слишком простым - если государство навязчиво подсовывает тебе эпопею "Освобождение", логичнее всего будет отбиваться от него томиком "Прокляты и убиты". "Человеческий" дискурс сам собой превращается в оппозиционный - конечно, тот, кто недоволен Путиным, будет недоволен и его версией военной истории, и любой спор на эту тему всегда будет максимально предсказуем - власть скажет, что спасли мир, оппонент ответит, что забросали трупами; власть скажет, что освободили Европу, оппонент ответит, что погрузили половину Европы в тоталитарный мрак; власть вспомнит о героизме и самопожертвовании, оппонент - о заградотрядах и штрафбатах. Общий язык здесь не предусмотрен, взгляд на прошлое оказывается всего лишь частным случаем большого общественного раскола, настолько давнего и безвыходного, что он давно превратился в наше естественное состояние.
Защитники Николая Десятниченко строго следуют всем нормам этого раскола, оказываясь такими же заложниками идеологии, как и те, кто мальчика ругает. "Человеческий" нарратив, в котором жертвами войны будут солдаты по обе линии фронта, а сама война - столкновением одинаково отвратительных тоталитарных режимов, существует, как и "путинская" версия войны, не первый день и не первый год. Все ужасы давно пересказаны, секреты раскрыты, слезы выплаканы, проклятия произнесены, и это тоже уже часть нашего культурного кода, когда рядом с официальным "деды воевали" находится альтернативное "будь проклята война". Если бы России удалось выскользнуть из всех постсоветских ловушек хотя бы так же, как это случилось с восточноевропейскими странами, этот нарратив стал бы официальным государственным мифом, зафиксированным в школьных учебниках и речах первых лиц. Но этого не случилось, и, как костюм, который так и не пришлось надеть, "восточноевропейская" версия нашей истории так и осталась частью, причем не самой значительной, общего набора оппозиционных взглядов, и если какие-то базовые политические вещи еще пригождаются на митингах или выборах, то непригодившяся история так и пропадает в малотиражных книгах и малотиражной газетной публицистике, с годами приобретая тот печальный налет ненужности, который был свойственен, например, антибольшевистской эмигрантской мемуаристике к середине ХХ века. Еще в 2007 году, на заре эпохи георгиевских ленточек и бутафорских гимнастерок можно было спорить с официальным мифом, теперь же, когда миф закостенел, и каждый, кто хотел высказаться, уже высказался много раз, тема для спора ушла, а миф и антимиф стали одинаково неживыми и неподвижными, и в пространстве антимифа тоже хватает и лицемеров, и конформистов, и лжецов.
Но, вероятно, именно поэтому речь уренгойского школьника в бундестаге оказалась такой громкой - она отягощена не столько семидесятилетним грузом послевоенной травмы, сколько реальными и выдуманными (как выдумана присказка про баварское пиво, которое мы пили бы, если бы победили немцы - людей, которые восторженно говорили бы об этом пиве, скорее всего, никогда и не было, они существуют только в патриотической публицистике) впечатлениями о девяностых как о времени ниспровержения всего святого, и - также реальными или выдуманными, - представлениями о том, как смотрят на войну и победу те, кто не разделяет нынешний официальный набор ценностей. Это речь не о войне, а о современном общественном расколе, и чем невыносимее раскол, тем неприятнее слушать эту речь, потому что она напоминает, что мириться поздно, общего языка нет и не будет, миф и антимиф одинаково мертвы, а то, что может прийти им на смену - неважно что, но что-то, что пока непредставимо, - станет результатом какого-нибудь большого катаклизма, будь то новая война, большой политический кризис или что-то еще нехорошее, что обнулит все нынешние установки и расстановки и заставит формулировать национальную мифологию заново на новом, несуществующем пока языке. Это не прогноз, это указание на единственный выход - разумеется, он не неизбежен, и существовать в нынешнем расколотом и деморализованном состоянии российское общество сможет, вероятно, еще очень долго.
Олег Кашин
Журналист
×
Ваши друзья смогут прочитать этот материал бесплатно и без пейволла, если вы поделитесь ссылкой при помощи кнопок любой из социальных сетей. Делитесь информацией без ограничений!
Пленные немецкие солдаты и офицеры, 1945 год. Фото: Владимир Гребнев / РИА Новости
https://republic.ru/posts/87872

Приложенные файлы

  • docx 1324510
    Размер файла: 19 kB Загрузок: 0

Добавить комментарий