Константин Паустовский. Четверо


Константин Паустовский
Четверо
Всех нас было четверо.
В глуши, в старинной дедовской усадьбе собралось на лето большое общество.
Был там липовый парк, и леса, и вековое безмятежное спокойствие.
Города остались далеко, и между ними и нами лежали сотни верст.
Было нас четверо: два студента, гимназист и молодой, начинающий художник.
Утомленные городом, бессильные, отравленные отрицанием и насмешкой, мы томились и не знали, что делать.
И вот созрел наш план «великого ухода».
Решено было уйти и поселиться на все лето в далекой лесной караулке, у сторожа Андрона. И жить замкнуто, никого не видя, ни с кем не общаясь.
Художник сказал нам: «Всю нашу хандру, и усталость, и пессимизм – побоку. Пора кончать. Неужели все вы, молодые, умные, не знаете ничего лучшего, нежели ныть и смотреть на жизнь с высоты своего презрения. И лучшее время убить на это, не пытаясь найти исход! Подумайте, как это скучно и мучительно. Все дело в том, что вы – тряпки. Так не годится!»
И мы ушли.
Андрон нам удивился. После нашего объяснения он немного подумал и ответил: «Что ж, ребята, дело ладное!»
Вечером, когда в лесу стояла сонная ночная тишина и восходили созвездья на севере, художник сказал нам:
«Здесь, в одиночестве, я хочу взять с вас клятву. Забыть прошлое, забыть суету, тоску и будни, всю эту слизь, что накопилась на душе, отдаться одиночеству и своему духу. Будем творить себя, выпрямлять свою душу, согнутую и приниженную. Будем искать и думать, станем глядеть на мир пытливо и чутко. Надо прислушаться к самому себе. Надо понять и полюбить всю невыразимую стройность мира и бога и ту сказку, которая живет глубоко и скрыта в каждом из нас. Больше радости, больше вдумчивости, мужества думать. Это трудно, очень трудно, но найдем самих себя. У нас есть счастье столь доступное всем, но всеми забытое – путь к совершенствованью, если хотите, к утонченью, высшей одухотворенности. Забудем о книгах, о газетах, о тех, кого мы оставили. Не надо этого. Мы все вместе, мы будем помогать друг другу. Для этого мы достаточно знаем и любим один другого».
Мы поняли, хотя он волновался и говорил смутно, немного неясно, и светлая тихая радость заволновалась у всех на душе.
Словно мы этого долго ждали.
Все дни мы бродили в этих бесконечных и диких лесах, по заросшим дорогам и без дорог, ночевали у быстрых рек и светлых вод, зажигали костры в полях, под небом, где пахло теплой созревающей рожью. Сгорали зори, звонкими шумами проходили серебряные дожди, прорастали сонные травы. Вошла в нас жизнь глубокая и чистая, как вода у истоков, охватила светлым покоем, тихой, святой радостью. Была эта радость во всем: и в забытых часовнях, и в кроткой ромашке у дорог, и в бледном ласковом небе.
По вечерам мы собирались и говорили о том, что передумали.
Нежданно, как чудо, раскрывались наши усталые, замкнутые души глубокими прозрениями, красочной сказкой, спокойной верой, легкими примиренными печалями. Невыразимо много открылось на душе, и что-то новое, неведомо-светлое родилось в ней, и жило, и уже не могло умереть. Каждый стал друг другу дорог, как брат. Вместе страдали, радовались и бродили по тяжелым путям и просто, ясно и открыто смотрели друг другу в глаза.
Художник писал. Были его наброски – вихри красок и света – чем-то буйным, словно опьянел он от близости земли. А когда пришла осень, раскинулась она по его полотнам золотым кружевом, успокоенной прелестью, мглистыми, блеклыми далями.
Гимназист искал. Он долго думал об одном и том же, вынашивал его бережно и трудно. Каждый миг, что ушел, – нереальность, каждое мгновенье, что придет, как призрак, и наша действительность, жизнь казались ему тоненькой пленкой между двух бездн небытия, сновидением, так легко ускользающим маревом. Страданье, как сон, и жизнь, и любовь. Углублялись его глаза, он верил и часто уходил к древним церквушкам на синие озера и смотрел по часам в глаза кротких, изможденных угодников божьих. Было в нем много детского, но уже назревала глубина.
Я жил в полях. Я уходил за десятки верст к старым, екатерининским усадьбам, в большие села. Бродил по проселкам со слепцами и жадно слушал их песни. Думал о красивой жизни, что ушла из белых домов с колоннами, из дворянских заброшенных гнезд. Отстаивал долгие службы в деревенских церквах.
Толкался по ярмаркам, слушал гомон и взвизгивания гармоники и ярые песни. И новая, красочная, глубокая, полная вековечного горя, Христа и кротости встала передо мной жизнь. Новые думы заволновались во мне, новые песни.
Студент говорил нам о многом, но больше всего о любви. Она едина, невыразимо чиста, и, может быть, один из тысяч чувствует ее божественную сущность. Он говорил о том, как люди развенчали ее и как тем возвеличили в его глазах. Она – творчество, она – смысл земли.
Каждый день подымались новые вопросы и зрели новые решения. Мы были искренни, искренни до конца, и дико показалось бы нам говорить ради одних слов.
Уходили дни. Много прошло юного и бродящего в наших думах. Но уже была в нас жажда высшего, порыв к красоте и томленье мысли.
Были дня смеха, веселья и шумной радости. Немесячными ночами мы буйно пели по лесными дорогам разбойничьи песни или, сидя в избе с Андроном, смешили его до слез и сами смеялись, как безумные. Бывало, сговорившись, уходили с вечера и шли до зари по незнакомым тропам наугад, без цели.
Нашу просьбу исполняли. Никто не приходил к нам, ничего не присылали, даже писем.
Скоро кончилось лето. Бледным, матовым золотом оделись березовые рощи, звонко стало в лесу, почернели синие воды. Носилась по ветру, под нежгучим солнцем пряжа богородицы – паутина, покрывались поляны белыми, лиловыми цветами.
По ночам горько пахло тлеющей листвой и лихорадочно-ярко сгорали осенние звезды.
Мы разошлись, как братья. Полное боли было наше прощанье. Спокойные пришли мы обратно, уже иные, способные принять жизнь и возвыситься над буднями. Ожила душа. И дома нас не узнавали.
Теперь в каменном, угрюмом и тусклом городе в минуты усталости я вспоминаю, как сон, эти два месяца в лесной караулке, два месяца, что были, быть может, оправданием жизни.
1913

Приложенные файлы

  • docx 8620760
    Размер файла: 19 kB Загрузок: 0

Добавить комментарий